Кэролайн Ли

Стеклянная женщина

THE GLASS WOMAN by CAROLINE LEA

COPYRIGHT © 2019 by CAROLINE LEA

© Анна Гайденко, перевод, 2021

© «Фантом Пресс», оформление, издание, 2021

Словарь исландских слов и выражений

baðstofa (бадстова) – общая комната, которая также служит спальней, обычно с кроватями вдоль стен

Bless (блесс) – приветствие, менее формальное, чем

Komdu sæll og blessaður bóndi (боунди) – глава селения

brennivín (бреннивин) – прозрачный алкогольный напиток, приготовляемый из перебродившего зерна или картофельного сусла

dagverður (дагвердюр) – обед

draugur (драугур), множ. число

draugar (драугар) – нечисть, восставший мертвец

elskan (эльскан) – ласковое обращение, «дорогой» или «дорогая»

ginfaxi (гинвахси) – рунический символ, дарующий победу в бою

huldufólk (хюльдювоульк) – «скрытый народец», или аульвы

hlóðir (хлоудир) – сложенный из больших камней открытый очаг, на котором готовят пищу

Komdu sælar og blessaðar (комдю сайдлар о блессадар) – формальное приветствие, обращенное к нескольким женщинам

Komdu sæll og blessaður (комдю сайдл о блессадюр) – формальное приветствие, обращенное к мужчине

lifrarpylsa (ливрарпильса) – колбаса из мелко нарезанной печени

moldbylur (мольдбилюр) – очень густой снег, из-за которого ничего не видно

nattverður (наттвердюр) – ужин

seiðr (сейдр) – колдовство, которое карается смертной казнью

skyr (скир) – ферментированный йогурт с высоким содержанием белка

prestur (престюр) – сельский пастор

vegvísir (вегвизир) – рунический символ защиты, помогающий отыскать дорогу

Пролог

Стиккисхоульмюр, Исландия, ноябрь 1686 года

В день, когда ворочается земля, чрево скованного льдом моря исторгает на поверхность труп. Пальцы цвета слоновой кости шевелятся, как живые.

Мужчины и женщины Стиккисхоульмюра выскакивают на мороз, спотыкаясь и проклиная подземные толчки, которые осыпают их кусками дерна с крыш. Но при виде руки, призывающей их в ледяную пучину, они осекаются на полуслове, замирают с открытыми ртами.

Мужчины пробираются вперед, карабкаясь по морщинистым наростам застывшей воды. Идти тяжело. Он с трудом ковыляет вместе с ними, зажимая нарывающую рану в боку. Всякий раз, как его ноги в башмаках из тюленьей кожи ступают на лед, он прерывисто втягивает в себя воздух.

Позади него, на промерзшем и заснеженном надежном берегу, сгрудилась наблюдающая толпа. Он чувствует, как они следят за каждым его шагом в надежде, что лед не выдержит.

Он вспоминает, как тащил укутанное в саван и обложенное камнями отяжелевшее тело, как ныла рана, когда они пробирались сквозь сугробы и длинными палками разбивали лед, чтобы столкнуть сверток в воду. Море поглотило его в один миг, белое пятно растворилось во тьме. Но память о теле осталась, как кровавые сцены в сагах – старых как мир и полных страстей легендах, из которых каждый исландец с самого рождения узнает, что такое жестокость.

Шесть дней тому назад он вполголоса прочел молитву над черной водой, и они побрели обратно в дом. Полынью затянуло льдом еще до захода луны, и когда на небо просочились бледные лучи зимнего солнца, под снегом уже ничего не было видно. Природа укрывает множество грехов.

Но земля в Исландии всегда неспокойна. Должно быть, из-за рокочущих содроганий ее недр или из-за водоворотов камни вывалились из савана, и тело всплыло на поверхность из-под растрескавшегося льда. Вот оно виднеется. Манит к себе.

Он поскальзывается и грузно падает, слабо застонав, когда осколок льда впивается в бок. Но нужно идти дальше. Кряхтя от боли, он заставляет себя подняться. Лед трещит под ногами. Позади чавкает бездонная алчная глотка черной воды. Он делает осторожный шаг вперед.

Тихо. Тихо.

Земля снова вздрагивает – так встряхивается мокрый пес, но и этого достаточно, чтобы он упал на колени. Мир съеживается до скрежещущих, движущихся ледяных пластов. Он лежит ничком, тяжело дыша, и ждет нового треска, эхо которого покажется ему хрустом ломающихся костей. Это будет последнее, что он услышит, прежде чем море поглотит его.

Льдины застывают. Мир перестает содрогаться. Наступает тишина.

Он встает на колени, и двое его спутников делают то же самое.

Они обмениваются вопросительными взглядами, и он кивает. Лед стонет. Внизу струятся потаенные темные воды.

– Быстрее! – кричит кто-то с берега. – Еще раз тряхнет – и вы погибли!

Он со вздохом запускает пальцы в волосы.

– Лучше покуда его не трогать, – говорит один из мужчин, высокий и черноглазый, словно вытесанный из той же подвижной вулканической породы, что и сама земля.

Второй, белокожий и рыжеволосый, как кельт, согласно кивает.

– До весны. Света будет больше, и лед растает.

Почесав бороду, он качает головой.

– Мы должны… я должен вытащить его сейчас.

Высокий хмурится, и глаза его от этого чернеют еще больше.

– Возвращайтесь, – говорит он. – Опасная это затея.

Но теперь качают головой оба его спутника.

– Мы идем с тобой, – тихо говорит высокий.

С берега за ними по-прежнему наблюдают – всего-то десять человек, но они так взволнованно перешептываются, что кажутся целой толпой. Они сгрудились тесными кучками, бормочут что-то друг другу, прикрывая рты рукавицами. Их слова поднимаются в морозный воздух серыми облачками звуков, сгустками ядовитых испарений.

Трое мужчин почти уже добрались до открытой воды, лед хрустит у них под подошвами. Он поднимает руку. Все замирают.

Он ложится на живот и подползает к краю. От чавкающей внизу черной глотки моря его отделяет слой льда не толще ладони. Впереди на волнах покачивается обернутая белым саваном фигура. Застывшие пальцы призывно машут ему.

Лед скрежещет зубами.

Он с размаху всаживает в саван косу и торжествует: лезвие зацепилось за ткань. Он тянет. Труп подплывает ближе, бледные пальцы колышутся перед самым его лицом. Он вздрагивает. Материя трещит, и коса срывается. Труп ускользает.

– Брось это, – шипит черноволосый.

Он снова замахивается. Окоченевшие мышцы ломит, рука дрожит от усилий. Он с силой выбрасывает косу вперед, и ее острие насквозь пропарывает саван. Он морщится, будто холодный металл пронзил его самого, закрывает глаза, делает глубокий вдох и наносит еще удар. Лезвие погружается в плоть.

Оба спутника держат его, пока он вытаскивает из воды тело. Что-то темное медленно выходит на поверхность и плюхается на лед.

– Прости, – хрипит он.

Они тащат тяжелую ношу по замерзшему морю обратно на сушу.

Он старается не смотреть вниз, не видеть волочащуюся по льду и шуге мертвую руку – так дети загребают пальчиками снег, чтобы метнуть в кого-нибудь снежок. Дым из соседских труб расчерчивает морозный воздух черными каракулями, и облачка дыхания взволнованных сельчан белеют на фоне мрачных рунических письмен.

Когда трое мужчин приближаются к берегу, толпа бросается им навстречу и окружает их, словно алчные стервятники, что оттесняют своих сородичей, стремясь первыми наброситься на нежданное угощение.

Часть первая

Долго надо испытывать человека, прежде чем судить о нем.

Исландская пословица из «Саги о Греттире»[1]

Роуса

Скаульхольт, август 1686 года

Роуса сидит в baðstofa дома, который отныне принадлежит им с матерью. Колючие порывы ветра проникают в щели меж дерновой стеной и крохотным окошком, в которое вставлена белая овечья кожа, очищенная от шерсти и растянутая так сильно, что сделалась тоньше и прозрачней дорогой бумаги из Дании.

Ветер треплет платье Роусы, и она ежится от холода, но все равно придвигается ближе к щели, чтобы поймать угасающий свет, и накидывает на плечи платок.

Она окунает перо в драгоценную чернильницу.

Привет тебе, Йоун Эйрихссон.

Муж мой, я прошу твоего снисхождения и надеюсь, что ты поймешь меня. Сегодня прибыл твой помощник, Пьетюр; он передал мне три шерстяных платья, щедрый подарок от тебя, и наказал мне отправиться в Стиккисхоульмюр. Я хочу стать тебе послушной женой, но, увы, не могу приехать

Роуса останавливается, закусывает губу и плотнее кутается в платок. Затем она вычеркивает не могу приехать и пишет не приеду. Она так сильно нажимает на перо дрожащей рукой, что оно ломается, и брызги чернил разлетаются по всему листу.

Глаза щиплет. Роуса вздыхает с досадой, комкает бумагу и швыряет на пол.

– А ну-ка подними, – хриплым голосом велит ей мать, лежащая в постели напротив. – Разве мы богаче Ньёрда[2], чтобы попусту тратить хорошую бумагу и чернила? – Грудь ее сотрясает приступ хриплого кашля.

– Прости, мама. – Роуса стискивает зубы и улыбается, потом подбирает бумагу и разглаживает ее на коленях. – Я не могу придумать… – Губы ее морщатся, и она прикусывает щеку изнутри.

Мать улыбается.

– Ты волнуешься, оно и понятно. И муж твой об этом догадается, что бы ты ни написала. Помню, когда я выходила за твоего отца…

Роуса молча кивает, чувствуя комок в горле.

Улыбка Сигридюр гаснет. Она похлопывает по кровати рядом с собой.

– Ты на себя не похожа. Садись-ка. Вот так. Что стряслось?

Роуса открывает рот, но не находит в себе сил объяснить, какой панический ужас испытывает при мысли о том, что придется уехать из родного села и жить с этим чужаком, которого она теперь должна называть мужем. Она даже не может представить его лицо, одни лишь руки – сильные, загорелые. Она представляет, как эти руки налегают на весла или сворачивают куриную шею.

Вдруг Сигридюр стискивает пальцы Роусы.

– А ну прекрати!

На мгновение Роуса теряется, недоумевая, как мать сумела прочесть ее мысли. Потом она опускает взгляд на собственные руки и понимает, что, сама того не сознавая, чертила на ладони vegvísir.

– Никаких рун! – шипит Сигридюр.

Роуса кивает и сжимает кулаки.

– Знаю.

– Знает она! Запомни хорошенько. Твой муж не таков, как твой пабби[3]. Он не станет притворяться, будто не замечает, что творится у него под носом. Ты должна читать ему только строчки из Библии да псалмы. Никаких рун. Никаких саг. Понимаешь?

– Я не дурочка, мама, – шепчет Роуса.

Лицо Сигридюр смягчается, и она гладит Роусу по щеке.

– Не тревожься. Если его молитвы тебе наскучат, дождись, покуда он уснет, потом огрей его по голове Библией и выволоки на мороз, а сама запрись в доме.

Роуса невольно улыбается.

Сигридюр фыркает и прибавляет:

– То-то будет угощение для huldufólk.

Роуса возводит глаза к потолку.

– Прошу тебя, мама. Даже шутить так нельзя – ты сама говорила.

– Полно. Никто не слышит. – Сигридюр ненадолго умолкает, и глаза ее вспыхивают. – К тому же huldufólk больше любит есть детей.

– Мама!

Сигридюр покорно поднимает руки.

– Это смех сквозь слезы, душенька моя. Ты теперь мужняя жена. – Губы ее кривятся. – И муж твой живет так далеко.

Роуса подавляет вновь накатившую волну ужаса.

– Подумай, мама. Новый дерн на крышу, большая печь. Торф для растопки – он горит куда лучше сухого навоза. А как придут корабли из Копенгагена, Йоун купит тебе древесины. Только представь – стены, обшитые деревом. Меха вместо домотканого сукна. Зимой ты не будешь мерзнуть. И хворь мало-помалу отступит.

– Спору нет, пабби научил тебя говорить складно. И все для того, чтобы ты стала женой рыбака. Ты себя губишь.

– Он не просто рыбак.

– Да, он bóndi – не то положение, чтобы сетовать на судьбу. Я знаю, что он выращивает ячмень и с датчанами торговлю ведет. Я, как и ты, слыхала его слова. Картину он нарисовал – просто загляденье. Но люди толкуют…

– Это слухи, мама, и мы не станем им верить.

– Говорят, первая жена Йоуна…

– Бабьи сплетни. – Роуса и сама слышит, что отвечает слишком резко, но это отвлекает ее от покалывания в ладонях и ступнях, которое начинается всякий раз, стоит ей представить себя наедине с этим человеком. Три ночи назад ей приснилось, что на нее навалился новоиспеченный муж, только с головой и лапами белого медведя. Он потянулся поцеловать ее, но вместо этого разинул пасть и заревел. Ее так замутило от гнилостного смрада его дыхания, что она проснулась. Она испугалась, что это дурное предзнаменование, и раз за разом пыталась написать Йоуну и отложить время своего отъезда в Стиккисхоульмюр. Но теперь, вслушиваясь в хрипы матери, она понимает, что поступила правильно. Иногда, закрывая глаза, она видит лицо не Йоуна, а другого мужчины – лицо, знакомое ей лучше собственного. Рука тянется убрать волосы с ее лба. Но она отгоняет и это воспоминание и продолжает: – Мы не станем больше говорить о первой жене Йоуна. Это завистники запугать меня хотят. Ты сама так сказала.

Сигридюр медленно кивает, глядя на посиневшие от холода ладони.

– Но Стиккисхоульмюр в четырех днях езды отсюда. Земли там суровые, особенно после прошлогодней лютой зимы. Говорят, есть в море такие льдины, что не тают уже целый год. И почему он на тебя-то польстился?

– Хорошо же ты обо мне думаешь, мама. Перестань, а не то я так раздуюсь от самодовольства, что в дверь не пройду.

– Будет тебе! – улыбается Сигридюр. – Для меня ты лучше всех, но… Почему он не выбрал девушку из своей деревни?

Роуса и сама с беспокойством думала об этом, но сейчас она тянется к матери и сжимает ее холодные пальцы.

– Передо мной невозможно устоять.

Сигридюр печально улыбается.

– Твой пабби знал бы, что делать.

– Мне тоже его не хватает.

Роуса обнимает ее, закрывает глаза и вдыхает кислый запах шерсти и пота, который напоминает ей детство.

Отец Роусы, Магнус, епископ Скаульхольта, умер почти два месяца тому назад. Все началось с резей в животе, но уже через месяц его так разнесло, словно он носил под сердцем ребенка.

В селе, разумеется, поговаривали, что это наверняка дело рук какой-нибудь ведьмы, затаившей на него злобу после того, как он наложил запрет на руны и заклинания, хотя все прежние епископы в открытую читали саги наравне с Библией. Сплетников Магнус презирал: он осудил их в одной из проповедей и пригрозил отлучением от церкви. Это заставило людей умолкнуть, но болезнь, пожирающую его тело, остановить не могло. Перед летним солнцеворотом Магнус умер, не оставив жене и дочери почти никаких средств к существованию. Роскошный дом со стеклянными окнами и обшитыми деревом стенами он давно продал, а вырученные деньги истратил на нужды церкви. Он предпочел жить, как и его паства, в маленьком и тесном дерновом домишке.

Богатства услаждают плоть, но губят душу. Лучше жить скромно, как Христос.

Пока он был жив, сельчане проявляли щедрость, и в придачу к еженедельной десятине все семейство получало столько эля и баранины, что даже создавалось впечатление достатка. Однако после смерти пабби Роуса очень быстро поняла, что они в отчаянном положении.

Вскоре ее мама начала кашлять, и при каждом вдохе в ней что-то клокотало, словно воздух, поднимающийся со дна болота. По ночам Роуса лежала в baðstofa и слушала, как в груди Сигридюр булькает жидкость. Она помнила, что рассказывал ей пабби о четырех гуморах: если легкие наполнятся водой, человек захлебнется.

Роуса видела, как мать хрипит и чахнет, как недуг иссушает ее, превращая в старуху с землистой кожей и запавшими глазами. Для себя она уже ни о чем не мечтала, и вся ее жизнь была отныне подчинена одной-единственной цели: не дать маме умереть.

В первое воскресенье июля, спустя месяц после смерти Магнуса, Роуса отправилась в церковь помолиться, чтобы Бог указал ей путь. Тем утром они с мамой доели почти все остатки skyr, но попрошайничать было ниже их достоинства.

По дороге в церковь она увидела Маргрьет, которая чертила палкой какие-то линии на земле возле дома. Заслышав шаги Роусы, она обернулась и торопливо стерла башмаком нарисованное.

– Просто строчка из Библии, – сказала она, поморщившись и сердито выпятив подбородок, и заправила выбившиеся седые пряди обратно под поношенный чепец.

– И какая же? – не удержалась Роуса. Всем было известно, что Маргрьет не знает грамоты и завидует Роусе, которая умеет читать и писать. Разумеется, она чертила руны.

– Одна из Десяти заповедей, – отрезала Маргрьет. – В картинках. Полно тебе ухмыляться, Роуса. Я видела этого твоего воздыхателя.

– Моего воздыхателя? – Роуса ощутила, как жар приливает к ее щекам.

– Не прикидывайся дурочкой. Паудль твой в воскресенье дерн ковыряет вместо того, чтоб в церковь идти. Тебе стоит держать его в узде, ежели хочешь, чтобы из него вышел хороший муж.

– Так найди девушку, которая за него замуж собирается, и выскажи все это ей. Быть может, Маргрьет, ты как раз ее отыщешь, когда отправишься в церковь вместо того, чтобы картинки рисовать у себя под дверью.

Ответа Маргрьет Роуса дожидаться не стала и поспешила дальше. По пути она озиралась по сторонам в поисках Паудля, но его не было. Не оказалось его и в числе нескольких десятков прихожан, которые сперва обернулись к ней, а потом отвели глаза, перешептываясь, когда она вошла в церковь.

Внутри было душно: поприветствовать нового епископа, Олава Гюннарссона, собралась целая толпа. Люди беспокойно заерзали, когда он заговорил.

Вдруг он произнес имя Роусы, дочери великого епископа Магнуса, поманил ее к себе, и она послушно подошла к деревянной кафедре, чувствуя, что все взгляды обратились на нее. Должно быть, оценивают, насколько она исхудала. Наконец епископ отпустил ее, и она тут же поспешила к скамье и перевела дух только после того, как две сотни глаз перестали следить за ней.

Но, подняв голову, Роуса почувствовала, что кто-то по-прежнему разглядывает ее. Она посмотрела налево и увидела незнакомца – а ведь в этом селе она знала по имени каждого.

Это был рослый и крепкий мужчина с такими мускулистыми руками, что рукава рубахи едва ли не трещали по швам. Он был смугл – по-видимому, проводил большую часть времени на солнце. Роусе не удавалось прочесть выражение его лица, частично скрытого густой бородой.

Она опустила глаза, а когда снова подняла взгляд, он все еще смотрел на нее.

Незнакомец поспешил уйти, как только кончилась служба. Роусе даже не пришлось спрашивать, кто он таков, потому что все только о нем и говорили. Это был Йоун Эйрихссон, зажиточный рыбак, торговец, хуторянин из Стиккисхоульмюра, весьма влиятельный человек, всего добившийся своим трудом. После смерти местного bóndi он взял на себя его обязанности, и поскольку церкви в этом маленьком селении не было, то различные тяжбы и церковные вопросы отныне рассматривались у него на хуторе. Он отправился на юг купить корову и остановился в селе Роусы. Его обсуждали на все лады, и церковь Скаульхольта гудела и бурлила.

Седая борода старика Снорри Скумссона подрагивала от возбуждения. Он склонился так близко к Роусе, что она могла разглядеть паутинки красных прожилок на его носу.

– Он говорит, будто пришел сюда посмотреть на нового епископа Олава и выразить ему свое почтение, но нас не проведешь. – Снорри хихикнул. – У него жена померла, вот он и подыскивает ей замену. Люди только об этом и судачат. Мы все видели, как он смотрел на тебя, Роуса. Уж теперь, после смерти твоего пабби, ты при церкви не останешься. Оно и к лучшему. Грамотная женщина – тьфу что такое!

Роуса отпрянула. Не выдает ли внутреннюю гниль этот гнусный запах из его рта? Тем не менее она выдавила из себя улыбку.

– Твои дочери куда старше меня. Быть может, тебе стоит пристроить кого-нибудь из них.

Снорри так и разинул рот, а Роуса сделала книксен, выбежала на улицу и пустилась вниз по склону прежде, чем он успел ответить. Мама бы гордилась ею. Пабби – не слишком.

Она снова окинула взглядом поля и холмы, высматривая знакомый силуэт Паудля, но его нигде не было видно. Остальные сельчане потянулись по домам. Кое-кто, проходя мимо, здоровался с Роусой и тут же, повернувшись к соседям, начинал шептаться с ними. Роуса стискивала зубы и заставляла себя поздороваться. С тех пор, как умер пабби, все эти шепотки и сплетни постоянно преследовали ее. Иногда Роусе казалось, что она стоит голая в самой гуще снегопада, дрожа от холода, и все вокруг показывают на нее пальцем.

Подошла Хеди Лофтюрдоуттир и вложила в ладони Роусе пучок мха. Она была бледна, светло-голубые глаза бегали по сторонам.

– Для твоей мамы. Поможет от кашля.

Роуса кивнула и улыбнулась. Похоже, некоторые люди по-прежнему испытывают к ней сострадание. Она открыла было рот, чтобы поблагодарить Хеди, но та уже убежала, низко опустив голову, будто Роуса могла заразить ее какой-то страшной хворью.

Небо над головой походило на широко раскрытое голубое око. Ближе к полуночи оно бледнело, и солнце уходило за край горизонта, а потом в одно мгновение выныривало снова, расплескивая слабый молочный свет.

Вдали распласталась над землей покатая вершина Геклы. Она выплевывала в небо дым и пепел, а временами извергала черные камни и лаву, погребая под ними землю и людей на мили вокруг себя. Геклу издавна называли вратами в ад. Исландцы боялись ее, и многие предпочли бы умереть, чем поселиться поблизости. Однако Роуса и представить себе не могла жизни в другом месте.

Ведь тогда она была бы вынуждена расстаться с мамой. И с Паудлем.

Роуса стиснула в пальцах горстку земли и вдохнула запах черного мертвого пепла, день за днем обещавшего, что горы останутся здесь навсегда.

Было что-то успокаивающее в этой их строптивой непреклонности. Горы прогоняли мысли о призраках и духах. Прогоняли мысли об отъезде.

Два дня спустя к ним в дверь постучали. Роуса сразу поняла, кто это: в Скаульхольте никто никогда не стучался.

Она не стала ничего рассказывать маме ни о церковной службе, ни о широкоплечем незнакомце и теперь, услышав стук, застыла на месте.

Сигридюр пошевелилась, закашлялась и окинула дверь мрачным взглядом, как будто это дверь была виновата в том, что ее разбудили.

– Святые угодники! – пробурчала она. – Открой, Роуса.

Роуса притворилась, будто так увлеклась вязанием, что не слышала просьбы. Постучали еще раз. Она по-прежнему сидела неподвижно, пока мама, все еще кашляя, не махнула рукой в сторону двери.

Роуса вздохнула, отложила работу и отворила дверь. Поток света ослепил ее, и она только и сумела различить, что высокую широкоплечую фигуру.

– Komdu sœlar og blessaðar, – сказал Йоун низким, грудным голосом.

Она заслонила глаза от света.

– Komdu sœll og blessaður.

Сигридюр из постели проворчала:

– Если это купцы, закрой дверь. Мы продали обеих коров и всех овец, которых можно было продать. Больше мне не от чего избавляться.

– Мама, это гость. Мужчина, – укоризненно прошипела Роуса. Она снова повернулась к стоящему на пороге и улыбнулась: – Извините нас. После смерти пабби мама недолюбливает чужаков. Вы Йоун Эйрихссон, bóndi Стиккисхоульмюра.

Гость неловко склонил голову, и Роуса сочла это за поклон.

– Он самый. Позволите войти?

Под темными усами блеснули белые зубы, и лицо его смягчилось.

Сердце Роусы гулко стучало, но она снова улыбнулась в ответ.

Сигридюр поджала губы и попыталась сесть на постели.

– Не обессудьте. Мой муж умер несколько месяцев назад, и…

– Соболезную вашей утрате.

Сигридюр коротко кивнула.

– Говорят, и ваша жена тоже умерла.

Он вздохнул.

– Два месяца тому назад.

– Всего лишь? Я слыхала, будто вы схоронили ее ночью, а уже наутро отправились рыбачить. Что жена померла, что собака сдохла.

– Мама! – ахнула Роуса.

– Так и есть. Только погляди на него.

Йоун сложил ладони в молитвенном жесте.

– Я похоронил ее один, это правда. Я не… – Он вздохнул, поскреб бороду. Лицо его было обветренным, в уголках рта пролегали глубокие складки, взгляд вдруг потемнел, словно захлопнули дверь. – Моей жене внезапно сделалось худо. Меня это… ошеломило. Она родом из-под Тингведлира, и в моем селении у нее было мало друзей.

Роуса вскинула руку.

– Я прошу прощения. Мама все еще скорбит, и… Боль потери остра, мы ощущаем ее каждый день.

Она указала на просевшую дерновую крышу и проломившиеся балки – древесину для починки можно было приобрести только у заезжих купцов. Из вежливости Йоун не стал откровенно разглядывать эти признаки бедности, но сочувственно кивнул.

– Вы не обязаны оправдываться, – продолжала Роуса. – Все согрешили и лишены славы Божией[4].

– Верно. – Лицо его просветлело, и голос потеплел.

Сигридюр фыркнула. Когда Магнус был жив, она вела себя сдержанней, но после его смерти перестала заботиться о том, что о ней подумают.

Однако Йоуна, казалось, это ничуть не задело. Он тяжело вздохнул.

– У меня, как и у всех, есть враги, которым только дай посплетничать. Но я оплакивал жену, поверьте. Мне горько, что я не сумел помочь ей.

Тут даже у Сигридюр хватило такта придержать язык.

Йоун повернулся к Роусе.

– Я слышал, епископ Магнус был человек добродетельный. Достойный глава достойного семейства.

Сигридюр снова нахмурилась.

– Как видите.

Повисло тяжелое молчание.

Сигридюр не сводила глаз с лица Йоуна.

– Роуса, – бросила она, – принеси-ка гостю еды и питья.

Роуса отодвинула штору из воловьей кожи и прошла в чулан. Отсюда все по-прежнему было слышно. Голос Сигридюр зазвучал так резко, что она вздрогнула.

– Вам стоило к Маргрьет наведаться. У нее и овцы, и дочери есть. Уж она-то не откажется выменять кого-нибудь из них на пару локтей домотканого сукна или на мешок сушеной рыбы весом со свой товар.

Роуса зачерпнула и плюхнула на тарелку немного skyr, налила две кружки эля и поспешила обратно в baðstofa.

Губы Сигридюр были сжаты.

– Я устала. – Она кивнула на дверь. – Спасибо, что зашли к нам. Bless.

Йоун поклонился.

– Bless. Извините за беспокойство.

Он повернулся к двери.

Роуса бросила на Сигридюр свирепый взгляд.

– Вы уже уходите? У нас есть skyr и эль…

– Благодарю, но нет. Bless.

Он склонил голову, чтобы не удариться о низкую притолоку, и исчез за дверью.

Роуса мигом обернулась к матери.

– Что это на тебя нашло?

– Ты не корова, чтоб за тебя торговаться. – Сигридюр сощурила глаза. – Тебе, упрямице, и дела нет, о чем люди толкуют, но стоит прислушаться к голосу рассудка, если хочешь дожить до преклонных лет. Говорят, он отрубил руку купцу, который его обманул. И одного из тамошних крестьян сожгли за колдовство по его приказу. А его жена…

– Его жена умерла от лихорадки, мама. Все прочее – слухи.

– Только дитя неразумное не заметит, что этот человек носит в себе тьму. – Сигридюр откинулась на постель и закашлялась. – У него это на лице написано. Не успела умереть его прежняя жена, а он уже подыскивает новую.

Внутренний голос Роусы нашептывал ей то же самое, но она опустилась на колени и взяла мамины руки в свои.

– Он достойный жених.

– Вздор. Твой ум пропадет впустую. О сочинениях своих подумай. И к тому же, – Сигридюр ухмыльнулась, – ты и сама слишком своенравна для жены.

– Я постараюсь его слушаться. И замужество не помешает мне читать и писать. – Голос Роусы дрогнул при мысли о спрятанных под тюфяком обрывках пергамента с набросками ее собственной саги, немного похожей на «Сагу о людях из Лососьей долины», но только ее героиня не станет ни убивать, ни умирать за любовь. Разумеется, муж не воспротивится, если она будет время от времени писать. Даже Магнус, презиравший все обычаи старины, поднимал на смех тех, кто считал, будто выдумывать истории или слагать стихи – все равно что ворожить. Кроме того, он считал своим долгом научить читать и писать дочь, раз уж сына у него нет, и не обращал внимания на то, как перешептываются сельчане, когда видят Роусу с пером и пергаментом.

Сигридюр погладила Роусу по волосам.

– Ох, святая простота. Гореть тебе на костре, если он увидит, что ты что-то сочиняешь. Да и притом, когда все хозяйство на тебе, успеваешь разве что поспать да поесть. И я тебя больше не увижу. Нет. Даже слышать ничего не желаю. Ты остаешься дома.

– Йоун богат…

– Одд из «Саги о Союзниках» тоже был богат, – пробормотала Сигридюр. – Вот только беда шла за ним по пятам.

Сигридюр убедила Роусу, что замужеству не бывать: Йоун слишком стар для нее, слишком странен, живет слишком далеко, да и жен меняет как плащи.

Однако в конце лета выпал ранний снег и дохнуло холодом. По вечерам мать и дочь ежились у огня, жгли драгоценные сальные свечи, чтобы согреться, и чинили одежду, которая и без того была сплошь в заплатках. Голод скребся у них в животе и рвал когтями внутренности. Зима снова обещала быть суровой.

Когда кашель Сигридюр усилился, а при каждом вдохе казалось, что в груди у нее булькает трясина, Роусе начали сниться кошмары, в которых ее мама то задыхалась среди ночи, то умирала от голода, то замерзала насмерть. Сны эти больше походили на предзнаменования.

Роуса отыскала широкий плоский камень и, начертив на нем вытащенной из очага обугленной веткой защитный символ vegvísir, сунула его под мамин соломенный тюфяк. Магия гальдрастава[5] проявлялась только в том случае, если нарисовать его кровью на лбу, но Роуса не хотела сплетен и поэтому спрятала камень, надеясь, что он убережет Сигридюр от беды.

Впрочем, Роуса прекрасно понимала, что спасти мать может только она сама: в тепле и сытости Сигридюр быстро выздоровеет.

Но стоило ей вообразить себе лицо Йоуна, и она вздрагивала.

В конце концов она решилась, и подтолкнул ее к этому пабби Паудля, Бьяртюр.

Паудль, сын маминого двоюродного брата, был закадычным другом Роусы с раннего детства. Самые первые ее воспоминания связаны с тем, как они с Паудлем затевали схватки в высокой траве и как он швырял в нее снежками. Став постарше, они растягивались бок о бок на склоне холма и лежали на животе, купаясь в солнечном свете. Его глаза, его мысли, самый его запах она знала так же хорошо, как свои собственные.

Когда им минуло по шестнадцать весен, они стали видеться чаще. Роуса убегала из дому ранним утром и возвращалась поздно. Они то и дело гуляли вдвоем за холмом, укрывшись от зорких глаз сельчан.

Магнус все суровей и суровей отчитывал Роусу за долгие прогулки с Паудлем:

– Это неподобающе. Вы больше не дети.

– Ты видишь дурное там, где его нет, – твердила Роуса, когда он не желал сменить гнев на милость.

– А ты рушишь все надежды выдать тебя за достойного человека! – бушевал Магнус. – Пустоголовая девчонка! Будто не знаешь, как люди сплетни распускают.

– Ну и пусть! Только глупец поверит, что в нашей дружбе с Паудлем есть что-то дурное. Глупец, у которого одни мерзости на уме!

Роуса буквально выплюнула ругательство, и Магнус отступил назад, развернулся и направился к двери. На пороге он остановился и, не поворачиваясь к ней, отчеканил очень тихим голосом:

– Многие отцы избили бы дочерей и за меньшее. Вспомни эти слова, когда в другой раз назовешь меня глупцом.

Всю ночь Роуса то всхлипывала, то впадала в ярость, и Сигридюр никак не могла ее успокоить.

На следующее утро она поднялась рано и, по обыкновению, выскользнула из дома, чтобы встретиться с Паудлем. Она была страшно зла на Магнуса, но все же сказала:

– Отныне мы должны видеться реже.

– Что?

– Пабби говорит, что… – Она выдернула травинку с корнем. – Мне нужно проводить больше времени в одиночестве.

– И что же ты будешь делать? – Паудль посадил кляксу на пергамент и ругнулся себе под нос. Роуса легонько пнула его носком ноги.

– Он говорит… – Она спрятала лицо в ладонях. – Говорит, что мне надлежит готовиться к замужеству.

– К замужеству? – Паудль выпрямился, недоуменно улыбаясь, будто она пошутила. – Но ведь старый Снорри Скумссон такой завидный жених, что тебе его в мужья не заполучить.

Роуса хихикнула, но смешок этот прозвучал как всхлип.

Улыбка Паудля померкла.

– Стало быть, я должен видеться с тобой реже, потому что ты замуж выходишь?

Роуса кивнула.

– За кого-нибудь из… Я даже не знаю откуда. Пабби говорит… Он считает, что я должна найти себе достойного мужа. Влиятельного.

Паудль растерянно моргнул, и у Роусы внезапно пересохло во рту.

– Ты прямо как Гудрун из «Саги о людях из Лососьей долины». Мужчины будут биться насмерть, чтобы завоевать твою любовь, – сказал он наконец и щелкнул пером, так что брызги чернил полетели ей в лицо.

Роуса вытерла их и мазнула перепачканным пальцем по его щеке.

– Не трать чернила впустую, болтун!

Паудль заулыбался.

– Я тебя рассмешил, а значит, не впустую.

Больше о замужестве они не говорили, и спустя некоторое время Роуса уснула, прикрыв лицо рукой. Проснулась она оттого, что ей щекотали живот. Она потянулась туда, чтобы смахнуть докучливое насекомое, и пальцы ее наткнулись на обнаженную кожу. Пока она спала, платье задралось, и теперь ее живот был весь испещрен буквами, которые вывел на нем Паудль.

Роуса села.

– Ты что творишь? – вскрикнула она. – И как мне, по-твоему, все это смыть?

– Я… я не знаю. – Покрасневший Паудль не решался встретиться с ней взглядом. – Твое платье завернулось, и я думал, что ты посмеешься, а потом… Ты просто… И я не мог… – Он отвернулся.

Она с улыбкой наклонилась к нему.

– Болван. Намочи рубаху в ручье, чтобы я стерла ею чернила. Вот так и поплатишься за то, что разрисовал меня: будешь ходить в холодной мокрой одежде.

Она ждала, что он засмеется, но он поднялся, не глядя на нее, и чуть погодя возвратился в мокрой рубахе.

Она сощурилась.

– И? Я ведь не могу с тебя ее сорвать.

Он сглотнул, медленно поднял руки и стянул рубаху.

Роуса уставилась на него. В последний раз она видела его без одежды прошлым летом, когда они плавали вместе, и тогда его руки, грудь и живот почти не отличались от ее собственных: гладкие, совсем детские. Теперь же он раздался в груди, а торфа накопал и перетаскал так много, что под кожей проступили твердые мускулы.

Паудль протянул ей мокрую рубаху, и она вдруг обнаружила, что не в силах взять ее.

– Держи, – пробормотал он.

Роуса мотнула головой: отмоется как-нибудь потом, а ему лучше одеться. Но он, должно быть, неправильно понял ее, потому что закрыл глаза, сделал вдох, опустился подле нее на колени и принялся вытирать ее живот рубахой.

От холодного прикосновения Роуса дернулась и ахнула.

– Больно? Мне перестать? – Он взглянул на нее. Лицо его было в высшей степени серьезно, голубые глаза – глубоки и непроницаемы.

Она покачала головой, легла на спину и закрыла глаза.

Он бережно стирал буквы с ее живота, одну за другой, за мокрой тканью тянулся леденящий след, и от холода кожа покрывалась мурашками. Наконец, когда солнце скатилось по небу вниз, а Роуса начала дрожать, Паудль остановился.

– Все, – прошептал он. И не успела она шевельнуться, как он склонился над ней и коснулся губами ее пупка. Роусу окатило жаром. Она ахнула и подпрыгнула.

Паудль вздрогнул, будто она отвесила ему пощечину.

– Извини, я не должен был…

– Нет! Я не то вовсе…

– Извини, Роуса. Пожалуйста, прости меня.

Пока она подбирала слова, чтобы объяснить ему, что не нужно просить прощения, что она хотела бы повторить все еще раз, Паудль уже вскочил на ноги и поспешил отойти подальше, словно боясь обжечься.

Весь остаток лета он дичился ее, как чужую. Он почти всегда отводил взгляд, а если она с ним заговаривала, невнятно хмыкал в ответ. Когда Сигридюр спросила, что стряслось, Роуса не знала, что ответить. Прежде видеться с Паудлем было все равно что смотреть на родные и милые сердцу горы, окружающие ее дом. Теперь же встречаться с ним глазами было все равно что заглядывать в разверстую пасть Геклы. При виде него все тело ее пылало.

От Магнуса их размолвка тоже не ускользнула. Он улыбнулся и потрепал Роусу по макушке, как ребенка.

– Умница. С ним у тебя нет будущего.

Роуса изумленно вскинула брови, и Магнус продолжал:

– Негоже епископской дочке за крестьянским сыном бегать. – Он засмеялся. – Я растил тебя для лучшей доли. Ты будешь женой какому-нибудь крепкому bóndi. Может статься, уедешь с ним на север, в Хоулар. А то и в Копенгаген.

– Я хочу остаться здесь, – не задумываясь, выпалила Роуса. – В Скаульхольте. Я хочу помогать тебе в церкви.

Магнус снова рассмеялся, но Роуса упорствовала, и в конце концов он согласился, что ей нет нужды выходить замуж и можно остаться дома.

После смерти Магнуса Паудль стал захаживать к ним чаще, робко предлагая то вяленой баранины, то сухого навоза для растопки. Мало-помалу он снова начал улыбаться Роусе и поддразнивать ее. Постепенно меж ними установились прежние дружеские отношения, и Роуса наконец могла смотреть на Паудля, как раньше, и встречаться с ним взглядом без страха.

Однажды он притащил огромную глыбу торфа, которую, должно быть, раздобыл у торговца, хоть Роуса и не могла взять в толк, как ему это удалось.

Когда она задала ему этот вопрос, он самодовольно ухмыльнулся.

– Поверь, лучше тебе не знать.

– Ты украл его? Тогда забирай.

Она толкнула было глыбу обратно к нему, но он легонько сжал ее запястья одной рукой и засмеялся:

– Он нужен твоей маме.

Она перестала сопротивляться, но рук из его хватки не вырвала.

– Я не стану топить дом краденым торфом.

– Топить будет твоя мама. И я его не крал. – Улыбаясь, он взял ее ладони в свои и стиснул их. – Этот жадный пройдоха запросил за него десять буханок хлеба. Я их принес, на том мы и поладили.

– Но… – Она пыталась не замечать собственный трепет от его прикосновения. – Где ты раздобыл столько муки, чтобы испечь десять буханок?

Паудль усмехнулся.

– Для такого человека ничего не жалко. Хлебными корками он набьет собственное брюхо, а в середине каждой буханки найдет доброго сена для своих лошадей.

– Паудль! – Она рассмеялась. Торговец наверняка получил по заслугам, а благодаря торфу воздух в доме станет суше, и мамин кашель пройдет.

Паудль продолжал носить им еду и торф. Мало-помалу Роуса начала надеяться, что будущее у них с Паудлем все-таки есть. Может статься, они вдвоем помогут маме пережить зиму, а потом, с приходом весеннего тепла, она выздоровеет.

По ночам, когда темнота укутывала дом, Роуса лежала в постели и снова и снова вспоминала прикосновение губ Паудля, близость их тел, его тепло.

Однажды, собирая на холме голубику, она услышала за спиной хлюпающие шаги. Она сказала, не оборачиваясь:

– Ягод мало, Паудль. Возвращайся домой и помоги своему пабби. Он разозлится, когда узнает, что ты от работы отлыниваешь.

– Я уже давным-давно злюсь, только сыну до этого и дела нет.

Роуса так и ахнула.

– Бьяртюр! Bless.

Она склонила голову в знак приветствия, надеясь, что он пойдет дальше, однако он остался стоять на месте, сложив руки на груди.

– Ослепнешь, если будешь так смотреть, – сказала наконец Роуса.

Бьяртюр нахмурился.

– Прикуси язык, Роуса. И оставь моего сына в покое.

– Доброго дня, Бьяртюр. Вот бы и дальше стояла такая же хорошая погода.

Уголки его губ приподнялись.

– Заносчива, как всегда. Ты губишь Паудля.

– Я ему скажу…

– Ты скажешь ему, чтобы он держался от тебя подальше.

– Он взрослый мужчина и волен сам распоряжаться собой.

– Увы, это не так. Им распоряжаешься ты. Скажи ему держаться от тебя подальше.

– Ты не можешь приказать мне…

– Могу и прикажу. Ты строптива и себялюбива, и тебе слишком долго позволяли творить все, что заблагорассудится. Уже и слухи по всему селу ходят, что ты моего сына приворожила. Я могу подтвердить, что это сущая правда. Пускай люди твой дом обыщут, авось найдут руны и прочие сочинения.

Роуса заставила себя посмотреть в глаза Бьяртюру, который не сводил с нее свирепого взгляда.

– Ты не посмеешь… – Однако голос ее дрогнул.

Бьяртюр шагнул ей навстречу. Все в ней кипело, но она держалась стойко.

– Ты хоть видела, как Паудль нынче выглядит? – прорычал он. – Видела?

Роуса удивленно уставилась на него.

– Ты хочешь…

– Мальчишка совсем иссох. Отощал, как древко метлы.

– Я… – Роуса опустила глаза. – Я не заметила.

– Куда там, – ехидно процедил Бьяртюр. – Ты была слишком занята собой и даже не заподозрила, что мой сын голодает, чтобы ты могла набить себе брюхо.

– Я… Я скажу ему, что он должен есть и отдыхать.

– Скажи ему, что он должен держаться от тебя подальше. Ты его погубишь.

Роуса заклинала небо, чтобы Бьяртюр ушел, но он приблизился еще на шаг. От него несло горьким дерном и кислым потом.

– Bóndi из Стиккисхоульмюра подыскивает себе жену. Ему и строй глазки.

Роуса раскрыла рот от изумления.

Бьяртюр воздел руки к небу.

– Он богат. Он будет слать твоим родичам деньги и провизию.

Превозмогая дрожь в ногах, Роуса выпрямилась.

– Я не глупа, дядюшка. Твой корыстный расчет…

– Ты могла бы всем нам помочь, Роуса. Зима будет суровой, и многие умрут. – Он прочистил горло и сплюнул на землю. – Подумай об этом.

Он развернулся и побрел вниз по холму. В его сутулых плечах и хромающей походке Роусе почудился призрак Паудля – того, каким он может стать. Если выживет.

Йоун провел в Скаульхольте около трех недель – торговал кое-где в окрестностях, присматривался. Присматривался он ко всему. Многие сельчане – большей частью те, у кого были дочери на выданье, – зазывали его к себе на постой, однако он отказал им и, несмотря на ночной холод, расположился прямо на улице, на склоне холма.

Каждый день, спускаясь к речке за водой, Роуса проходила мимо него. Она не улыбалась, не махала ему рукой и не хихикала, как прочие девушки, а шла с опущенной головой. Под его взглядом по ее коже пробегал холодок.

Снова и снова она припоминала предостережение Бьяртюра. Возможно, он был прав. Возможно, ей надо выйти за этого богача, и так будет лучше для всех. Ну нет! С какой стати ей идти за чужака? С какой стати расставаться со всем, что ей дорого?

Как-то ночью Сигридюр зашлась в таком страшном приступе кашля, что ее платок окрасили алые брызги, и тогда Роуса поняла: все решилось само собой.

Наутро, увидев Йоуна, бредущего к церкви через поля, она сделала глубокий вдох, окликнула его и ускорила шаг, чтобы поравняться с ним.

Йоун остановился и повернулся к ней.

– Зима снова обещает быть лютой.

Она поглядела на траву. Под ледяным взглядом его голубых глаз все внутри нее сжималось. Не то чтобы это был страх – и все же она беспокойно переминалась с ноги на ногу.

– Ты, должно быть, скучаешь по пабби. Он был добрым человеком.

– Благодарю вас. Это правда. Вы знали его?

– Мне довелось однажды повстречать его на альтинге. Он был очень набожен и радел о своей пастве. Епископы бывают жадные, но твой пабби был скромен.

Роуса кивнула.

– Полагаю, он гордился бы своей дочерью.

Она пересилила себя и ничего не ответила. Женщинам надлежит молчать и повиноваться мужчинам.

Он улыбнулся и, сощурившись, посмотрел на нее.

– Ты сама смиренность, Роуса Магнусдоуттир.

Она кожей чувствовала его взгляд. Роуса поймала себя на том, что рассматривает его руки: толстые веревки вен, сильные пальцы. Она вздрогнула и стиснула шерстяную юбку.

– Нравится ли тебе быть покорной? – тихим голосом спросил Йоун.

Она тщательно взвесила каждое слово:

– Гордыня – это грех. Господь сказал: не гордись[6].

Он сделал шаг ей навстречу.

– Ты славная женщина.

Тело его источало жар, и Роуса поежилась, но превозмогла себя и с улыбкой взглянула ему в глаза. Они двинулись дальше, и по дороге Йоун так красноречиво описывал красоты Стиккисхоульмюра, что под конец на губах у нее почти ощущался привкус соли, а в ушах раздавались крики тупиков. Время от времени она учтиво выражала восхищение. Мама говорила, что мужчины нуждаются в обожании.

Он держался с ней все более непринужденно и с улыбкой перечислял свои богатства: белье у него изо льна, хлеба и мяса в избытке, а кухня и baðstofa целыми днями щедро отапливаются торфом.

– У меня есть все, о чем только можно мечтать, – сказал он. – И все бы хорошо, только мне одиноко. В Библии сказано, что женщина была создана для мужчины, кость от костей моих и плоть от плоти моей[7].

Синева его глаз была непроницаема. Его ладонь скользнула по щеке Роусы, потом легла ей на плечо, горячая и тяжелая.

У Роусы перехватило дыхание.

Йоун спрятал ее руку в своих ладонях, посмотрел на ее запястье.

– До чего хрупкие косточки. Словно у птички. – Он переплел ее пальцы со своими. – Я окружу тебя заботой, Роуса. Слышишь меня?

Глядя на него широко раскрытыми глазами, она кивнула.

– Я стану посылать съестные припасы твоим родичам в Скаульхольт. – Он стиснул ее ладонь. Она невольно охнула. Он склонился к ее уху и прошептал: – Соглашайся.

Она вздохнула и закрыла глаза. Тьма внутри нее широко распахнула пасть, но Роуса решила не думать об этом и растянула губы в улыбке.

Сигридюр, разумеется, пришла в ярость.

– Пабби выпестовал твой ум, выучил тебя чтению. И теперь ты пустишь его труды по ветру и проведешь всю жизнь в тяжких хлопотах? Станешь поддерживать огонь в очаге и выколачивать белье, покуда не надорвешься? Уж коли тебе непременно хочется замуж, так выходи за епископа.

Роуса вздернула подбородок.

– Так будет лучше. У тебя будет мясо и…

Сигридюр вздохнула с присвистом.

– Ты уедешь слишком далеко. И жених твой холоден.

– Будет тебе, мама. Он хороший человек. – Чем чаще Роуса повторяла это, тем больше сама в это верила.

– Выбери себе кого-нибудь помоложе. Из Скаульхольта.

Роуса невольно подумала об улыбке Паудля и о поцелуе, от которого все ее тело вспыхнуло огнем. Внезапно ей вспомнилось, как он двенадцатилетним мальчиком бегал за ней вдогонку. Она тогда споткнулась, и он тоже грохнулся наземь, хохоча. Она повернулась к нему, и ей показалось, что ее собственный смех вырывается из его груди, а его – слетает с ее губ. Теперь это воспоминание пронзило ее, и на мгновение у нее перехватило дух.

Но разве может камень в бурной реке противиться несущему его потоку?

В следующий раз, завидев Йоуна, Роуса опустила глаза и кротко улыбнулась. Разговор меж ними шел о Писании, а когда он сказал, что женщинам надлежит молчать в церкви, она кивнула. То и дело она осыпала его похвалами.

Они сидели на берегу реки, и он приобнимал ее за плечи. Должно быть, он чувствовал, как колотится ее сердце, – так сильно сотрясалось все ее тело. Когда они поднялись, Роуса бросила взгляд на свое отражение в воде: рядом с исполинской фигурой Йоуна она казалась тоньше тени и была бледна, как привидение. Водная гладь сморщилась, и очертания Роусы исчезли, будто что-то поглотило ее.

Понадобилась целая неделя молчаливых свирепых переглядываний и урчания в животе, да еще очаг, который затухал каждую ночь за недостатком торфа для растопки, чтобы Сигридюр нехотя дала согласие на брак. Когда Роуса просила ее благословения, в глазах у нее щипало и колени дрожали.

Явился Йоун, чтобы поблагодарить Сигридюр и сообщить, что после свадьбы он намеревается отправиться на запад, в Стиккисхоульмюр. В сентябре в реках полным-полно сельди, пришла пора заготавливать сено, и к тому же ему надо возвращаться к своим обязанностям bóndi: кормить сельчан и разрешать их споры.

– Извини меня, Роуса. Хозяйство и люди требуют моего присутствия. – Губы его сжались в тонкую черточку, и он стиснул пальцы Роусы.

Она сглотнула.

– Разумеется. Вы большой человек.

Лицо Йоуна разгладилось.

– Я пришлю за тобой своего помощника. Он позаботится о тебе в путешествии. – И он ласково провел пальцем по ее ладони.

Ей пришлось собрать все силы, чтобы не отдернуть руку. Вот ее будущее – непреклонный человек-гора с суровым лицом, с руками, которые могут стереть в порошок. Она кивнула, не в силах даже вдохнуть: в груди словно застрял зазубренный камень.

Роуса застала Паудля за работой: он укладывал кирпичики дерна на крыше. Она попробовала взглянуть на него так, будто видит впервые, и отметила, что, несмотря на худобу и изможденный вид парня, плечи его раздались, а руки бугрятся мускулами.

Она закрыла глаза и медленно выдохнула.

Паудль обернулся, когда Роуса его окликнула, но не стал спускаться.

– Слыхал, ты замуж выходишь, – бесцветным голосом сказал он, хмуро глядя на нее. – Желаю счастья.

– Я хотела тебе рассказать…

– Это не мое дело. Выходи, коли хочется.

Он повернулся к ней спиной и яростно рассек кусок дерна, чтобы придать ему нужную форму. Волосы его блестели на солнце, золотясь рыжиной. Когда у него только начинала отрастать борода, она дергала рыжеватые волоски и называла его Vestmaður – ирландец. Он смеялся, обдавая ее руку теплом своего дыхания.

– Ты не спустишься?

– Мне нужно с крышей закончить.

– Я… Я все объясню.

– Нечего тут объяснять. Разве что… – На одно страшное мгновение голос Паудля дрогнул, и он стиснул зубы. Потом откашлялся и сухо договорил: – Я-то думал, ты собиралась при церкви остаться. Здесь.

– Я… – Она вздохнула. – Извини, я…

– Довольно. – Когда их взгляды встретились, глаза его были все равно что два голубых ледника зимой.

Повисло долгое молчание, и наконец она развернулась и пошла прочь.

Вслед ей донеслось напряженное кряхтение Паудля, который перетаскивал пласты дернины.

Свадьба состоялась в первый день сентября, в желтушном предвечернем свете. В темной церкви столпилась большая часть жителей Скаульхольта. Они вытягивали шеи и переговаривались вполголоса.

Роуса ежилась под гнетом их суровых взглядов и тихих слов и глубже зарывала руки в складки платья, которое подарил ей Йоун: белый лен, расшитый нитью красного шелка. Когда солнечные лучи падали на шелковые узоры, Роуса вся пламенела. В правый карман мама положила ей деревянный крестик, некогда принадлежавший Магнусу; в левом же лежал камень, который она вложила в руку дочери с утра.

Увидев начертанный на нем символ, Роуса нахмурилась.

– Ginfaxi?

– Отвага в бою, – улыбнулась Сигридюр. – И победа в схватке.

Теперь, чувствуя на себе взгляды сельчан, Роуса сжимала крест и камень с такой силой, что болели пальцы. В ушах стучала кровь, но обрывки сплетен все равно доносились до ее слуха. Она разобрала слово «колдовство» и едва удержалась от того, чтобы не закатить глаза. Люди и сами отнюдь не брезговали рунами, но от зависти были весьма не прочь обвинить в ворожбе Роусу и Сигридюр. О Йоуне они тоже шептались. До Роусы донеслось «первая жена», а затем неодобрительное цоканье и приглушенное хихиканье.

По спине Роусы проползла капелька пота.

Если Йоун и слышал эти перешептывания, то не подавал виду. Он стоял бок о бок со своим помощником, Пьетюром, которого Роуса прежде не видела.

Пьетюр оказался тоньше и смуглее Йоуна. Кожа его была бронзовой, как бок опустевшего кошелька пабби, сшитого из оленьей шкуры. Он казался безмятежным, но в нем чувствовалось напряжение сжатой пружины, и Роусе вспомнились картинки с волками из книг о далеких землях на востоке. Глаза его были карими, но в скудном свете рыжеватых лучей, просачивающихся сквозь крохотные высокие окошки – дорогое стекло, привезенное из Дании, – блестели янтарем. Пьетюр впился взглядом в Роусу, и она затаила дыхание. Затем уголки его губ поползли вверх, и лицо смягчилось.

Сигридюр слегка толкнула дочь локтем.

– Говорят, он аульв[8].

– А еще говорят, что если женщина сочинительством занимается, то она ведьма, – прошептала в ответ Роуса.

– Ребенком его в горах нашли. Точно он из-под земли вырос. Очень даже может быть, с этими-то черными волосами и эдакими глазами.

Роуса отважилась слегка улыбнуться.

– Будь он аульвом, уже похитил бы детей и был таков.

Однако в словах матери была правда: Пьетюр с его смуглой кожей и резкими чертами столь мало походил на исландцев, которых Роусе доводилось встречать, что будто бы и впрямь был рожден из самой вулканической почвы.

Сигридюр вздохнула с присвистом.

– Аульв не аульв, но собой хорош. Вот кого стоило бы взять в мужья.

– Для замужества ты старовата, мама.

Сигридюр фыркнула.

Роуса перевела взгляд на Йоуна. Он улыбнулся ей, и глаза цвета серого сланца превратились в небесно-голубые. Она почувствовала, как слабеет железная рука, стиснувшая ей грудь.

Еще до начала церемонии, войдя в церковь, Роуса принялась высматривать светло-рыжую шевелюру Паудля. Она-то надеялась, что он ей улыбнется, но даже если и нет, даже если взглянет хмуро, само его присутствие приободрит ее. Однако он не явился вовсе, и ей показалось, что ее ударили. Она потеряла его. Потеряла навсегда.

Превозмогая боль, она прижала ладони к животу и заставила себя сделать вдох. Выпрямила спину, усилием растянула губы в вымученной улыбке. Шею ее обвивал кожаный шнурок, на котором болталась крохотная стеклянная подвеска – свадебный подарок от Йоуна, который он вручил ей с утра. Это была холодная, как лед, и безупречно исполненная фигурка женщины – миниатюрные ручки сложены, взгляд робко и задумчиво потуплен. Роуса так и ахнула: стекло считалось дорогим и редким материалом, и прежде у нее не было безделушек, единственное предназначение которых – служить украшением.

– Я ее у датского купца приобрел, – сказал Йоун. – Красивая, хрупкая, скромная. – Он легко коснулся щеки Роусы. Прикосновение обожгло ее. – Совсем как ты.

Женщина, сотворенная из стекла и покоя. Она прелестна, но ее так легко разбить.

Роуса до боли стиснула ее в кулаке. Позже она обнаружила, что стеклянная фигурка оставила на ее ладони багровый отпечаток.

Голос епископа в сумрачной духоте церкви звучал глухо, воздух был тяжелым от дыхания множества людей и от тепла их тел.

Когда новобрачных благословили, Йоун взглянул на Роусу и потянулся было к ней, словно намереваясь снова погладить ее по щеке, но остановился и опустил руку.

Роуса медленно выдохнула и только тогда поняла, что все это время стояла, затаив дыхание.

Днем он отправился обратно в Стиккисхоульмюр, отказавшись не только от свадебного пира, но даже от брачной ночи; впрочем, Роуса была только рада, что ей не придется впервые делить ложе с мужем под храп спящей напротив мамы.

Увезти Роусу в ее новую жизнь предстояло Пьетюру, вернувшемуся через три недели.

Скаульхольт, сентябрь 1686 года

Уже поздно, но еще не стемнело. Наутро они с Пьетюром будут держать путь на северо-запад; наутро Роуса станет другим человеком. Ей вспоминается «Сага об Эйрике Рыжем», героиня которой, Гудрид, тоже отправилась в чужие края и обнаружила, что всех ее спутников поразил свирепый недуг, а на ее странствиях лежит печать смерти. И тогда Гудрид отыскала прорицательницу, и они вдвоем спели вардлок[9], чтобы защитить себя.

Роуса возится в чулане, укладывая в дорогу белье, и шепчет в надежде уберечься от беды:

Солнце не ведало,

где его дом,

звезды не ведали,

где им сиять,

месяц не ведал

мощи своей[10].

Она неуклюже подхватывает кипу белья, и все падает на пол. Руки ее дрожат.

Когда она возвращается в baðstofa, Сигридюр, выпившая чересчур много brennivín, негромко похрапывает в постели. Пьетюр греет руки у огня. Он всматривается в Роусу, и глаза его в сгущающихся сумерках приобретают цвет темной бронзы. Сперва ей чудится, что он за что-то на нее сердит, но потом она замечает, что взгляд его устремлен на женщину из стекла, болтающуюся у нее на шее на кожаном шнурке. Быть может, ему не по душе трата денег на такие пустяки. Роуса прячет фигурку в вырез платья.

Пьетюр поднимает брови и отворачивается к огню.

– Видала ты когда-нибудь море? – спрашивает он.

– Нет. Как думаешь, понравится оно мне?

Его улыбка кажется насмешливой, словно что-то в Роусе его забавляет.

– Кому-то оно по душе, кому-то нет. Впрочем, как по мне, Йоун выбрал тебя вовсе не за умение работать веслами.

Смешавшись, Роуса переводит взгляд на огонь. Она не столь наивна: ей известно, чего ждут от женщин мужчины.

В наступившей тишине Роуса разглаживает юбки изо льна и шелка – еще один подарок Йоуна.

– Надо думать, семья скучает по тебе, когда ты уезжаешь торговать. – И тут она вспоминает мамин рассказ: Пьетюра ребенком нашли на склоне холма. Краска стыда разливается по ее шее. – Я хотела сказать…

– У меня нет семьи.

Она смотрит на собственные колени. Лен царапает кожу.

– Мне жаль.

– Не стоит меня жалеть, – говорит Пьетюр. – Йоун заменил мне семью.

– Ты называешь его Йоуном?

– А должен звать господином? – Он вглядывается в ее лицо; она изучает собственные руки. – Когда сражаешься с морем не на жизнь, а на смерть, одни лишь волны тебе господа.

– Ты веришь в… духов моря?

– Есть вещи, которых нам не понять.

Пьетюр кочергой ворошит торф в очаге. Рыжие всполохи пробегают по его лицу, и на мгновение оно приобретает устрашающие черты. Роуса видела недавно, как он, наклонившись к реке, ловко пронзил форель острогой.

Он склоняется к ней.

– Люди болтают, будто бы я родился среди huldufólk.

Острые скулы, темные глаза – и впрямь точь-в-точь ухмыляющийся аульв.

Он хохочет, и Роуса вздрагивает.

– Суеверия противны Богу, – отвечает она. Ее ладони мокры от пота. В кармане юбки лежит камень с гальдраставом, который дала ей мама, и она чувствует сквозь ткань его тепло.

Пьетюр насмешливо вскидывает бровь.

– До чего ты набожна, Роуса! Ты бы покорила даже моего дорогого пабби.

– Твоего дорогого пабби? – Он же сказал, что у него нет семьи.

Пьетюр склоняется ближе. От него исходит едкий, звериный запах пота.

– Я верю в то, во что верит каждый исландец, – говорит он. – Библия дает ответы на некоторые вопросы. Но не на все.

– А Йоун? – Роуса перестает дышать.

– И Йоун исландец. Однако ж правда крови не равна правде сердца. – Он впивается в Роусу взглядом, и она отводит глаза.

– А что prestur? Нравится ли ему мой муж?

– Эйидль-то? С ним лучше не знаться. Йоун тебе то же самое скажет. – Пьетюр угрюмо глядит в очаг.

Некоторое время они молчат, только потрескивает огонь да всхрапывает Сигридюр, и наконец Роуса спрашивает:

– Будет ли у меня служанка?

На миг она представляет девушку, похожую на нее саму, кареглазую, с волосами мышиного цвета.

Но Пьетюр качает головой.

– Дом не так велик, и помощь тебе не понадобится.

Образ девушки блекнет, и Роуса внезапно чувствует острое одиночество.

Пьетюр поднимает голову, и в свете огня его глаза сурово блестят.

– И вообще держись подальше от жителей Стиккисхоульмюра. Они только сплетничать и умеют.

Она открывает было рот, но наталкивается на его горящий взгляд и ничего не говорит.

Они пускаются в путь ранним утром. Небо давно уже залито бледным светом, но даже хуторяне еще спят, а коровы и овцы дремлют в полях.

Пьетюр держит стремя, пока Роуса взбирается на спину красивой каурой кобылы, до смешного лохматой из-за густой зимней шерсти. Роуса с детства не ездила верхом; она неуверенно чувствует себя в седле и крепко вцепляется в лошадиную гриву.

– Не волнуйся. – Пьетюр улыбается, видя, что она побаивается. – Это славная и выносливая кобыла. И не из пугливых. Сама увидишь, когда она перейдет на тёльт.

Замешательство Роусы, должно быть, ясно читается на ее лице, потому что Пьетюр оживляется и весело посмеивается:

– Вот, погляди.

Он легко взбирается на свою мышастую кобылу и ударяет ее пятками в бока. Лошадь трогается с места, переходит на рысь, а затем на крупный шаг, высоко выбрасывая ноги, и поступь ее столь ровна, что Пьетюр сидит в седле как влитой.

Он описывает круг и, улыбаясь, возвращается к Роусе.

– Тёльт. Лошадь может идти быстро и без устали целый день. Попробуй.

Роуса пришпоривает свою кобылу, и та пускается вперед ровным шагом, высоко вскидывая ноги. Вспомнив, как в детстве каталась на лошади торговца и тряслась в седле, словно мешок с мокрым тряпьем, Роуса смеется.

– Я будто лечу.

Пьетюр издает громкий клич – странный, нечеловеческий вопль – и бьет пятками свою лошадь, чтобы нагнать Роусу, но ее кобыла проворней. Она уже несется вверх по склону, и от ветра у всадницы наворачиваются слезы.

Из высокой травы перед нею вспархивают спугнутые птицы. Два ворона взмывают ввысь и с криками описывают круги в небе. По спине Роусы пробегает холодок: птицы-падальщики напоминают ей Хугина и Мунина, или Мысль и Память, – посланцев Одина, которые приносят ему вести от мертвых. Она гонит прочь эту мысль и понукает лошадь.

Только на вершине холма, натянув поводья, Роуса видит, что Скаульхольт раскинулся далеко внизу. Село осталось позади, а она даже не сразу это поняла. Их маленькая лачуга съежилась до размеров ногтя и превратилась в коричневую кляксу на зеленом фоне. Где-то там, в одном из рассыпавшихся по полю домишек, вот-вот проснется Паудль. Почувствует ли он, что она уехала?

Над головой кружат и каркают вороны.

Лошадь Пьетюра останавливается рядом. Ожидая, что он станет насмехаться над ней, Роуса вытирает глаза рукавом и отворачивается.

– Можешь воротиться ненадолго, если хочешь, – мягко говорит он. – Я подожду.

Роуса качает головой.

– Я уже попрощалась. – Ей представляется Паудль, понуро ссутулившийся, как во время их последней встречи, но она гонит прочь мысли о нем. – Едем. – И, повернувшись к Скаульхольту спиной, она переводит взгляд на укутанные облаками горы впереди.

Пьетюр пришпоривает свою кобылу.

– А ты сильней, чем кажешься, Роуса. Eigi deilir litr kosti.

Внешность бывает обманчива.

Она пропускает мимо ушей этот комплимент – или издевку? – и не отрываясь смотрит на серые тучи, клубящиеся в отдалении.

– Как звать мою лошадь?

– Хадльгерд. А мою – Скальм.

– Славные имена. В них есть сила.

– Имя многое говорит о том, кто его носит, Роуса.

Неужто он хочет ей польстить? Она ничуть не похожа на розу. «Пьетюр» означает «камень». Сперва ей показалось, что это имя – твердое, шершавое, неподатливое – очень идет к нему. Но ведь он только что смеялся, думает Роуса, он проявил участие к ее горю. Он прав: внешность бывает обманчива.

Она так погружена в свои мысли, что не замечает огромного камня прямо перед собой. Лошадь шарахается в сторону, чтобы не налететь на него, и сбрасывает Роусу на землю. Падать на мягкую траву не больно, но лицо обдает жаром, и Роуса поспешно поднимается на ноги.

– Ты не ушиблась? – Пьетюр отряхивает ее юбки.

– Нет, только… – Глаза щиплет от слез, и она с трудом сглатывает.

Пьетюр вытягивает запутавшийся в ее волосах стебель вереска.

– Здешние края не хотят тебя отпускать. Этот отважный стебелек пожертвовал собой, лишь бы ты не уезжала.

Она не выдерживает, смеется и утирает слезы.

– Возьми его с собой, – говорит он. – Он будет напоминать тебе, что нужно смотреть под ноги. Я всегда держу при себе нож, чтобы не забывать.

– Смотреть под ноги?

– Нет. Чтобы не забывать, что есть немало способов заткнуть рот болтливой женщине.

Сердце Роусы ухает вниз, и она пятится. Усмехнувшись, Пьетюр протягивает руку и помогает ей снова взобраться на лошадь. У него сильные ладони, и он крепко сжимает ее руку.

– Есть поверье, что упавшего ждет добрый путь.

– Ты говоришь словами из саг. Я и не… Я думала, что такому богобоязненному человеку, как Йоун, это не пришлось бы по вкусу.

Пьетюр устремляет на нее взгляд своих диковинных золотистых глаз.

– Йоун не одержим верой.

– Стало быть, он не противник обычаев старины?

– Разговоры – это одно, а колдовство – совсем другое. За такое полагается костер. – Лицо Пьетюра каменеет, он резко дергает поводья, и лошадь срывается в легкий галоп.

Глядя на растрескавшуюся глыбу, ставшую причиной ее падения, Роуса вдруг припоминает, что на этом самом месте после распри, произошедшей почти полтора века назад, были обезглавлены Йоун Арасон и двое его сыновей. Чтобы казнить Арасона, палачу потребовалось семь ударов топором. Роуса всматривается в черную землю под ногами: быть может, там, глубоко внизу, по-прежнему стучит живая кровь убитого.

Она шепчет молитву за упокой его души и сжимает лежащий в кармане камень с гальдраставом.

Через несколько дней после казни сторонники Арасона схватили палача и залили ему в глотку расплавленный свинец. Кровь за кровь.

В небе с криками кружат вороны, без устали рыскающие в поисках мертвецов.

Остаток дня перед глазами Роусы плывут и сливаются воедино травы, клонящиеся от ветра, и горы, которые, ссутулившись под тяжестью снега, упорно цепляются за горизонт и с каждым шагом лошади меняют очертания.

Когда солнце достигает зенита, впереди разворачивается широкая долина. Трава становится гуще и сочнее, горы расступаются. Лошади бредут лениво, низко склонив головы и пощипывая зеленые стебли. Луга пронизаны паутиной ручейков. К небу тянется нагой каменный хребет вдесятеро выше человеческого роста, словно земля в битве сама с собой содрала с него кожу.

Пьетюр замечает завороженный взгляд Роусы.

– Древние люди верили, что земля здесь живая. Вздрогнет она – и все вокруг меняется. Это длится и поныне. Скалы то вздыбятся, то обрушатся. В разломах целые холмы исчезают.

– Целые холмы? Но как?

Он показывает на иззубренную скалистую челюсть.

– Когда земля шевелится, появляются трещины. В открывшейся ране, как кровь, кипит расплавленная порода и бушует огонь. Потом земля засыпает, но шрамы остаются.

– Где это мы?

– В Тингведлире. Здесь проходят народные собрания.

Роуса выдыхает в восхищении.

– Альтинг?

Стало быть, именно здесь оглашают законы; именно здесь мужчин и женщин судят, отправляют на костер и обезглавливают за то, что они ворожили, или читали руны, или насылали на других болезни.

В кармане у нее, как живое сердце, подрагивает камень.

Роуса ищет глазами черную прогалину – знак того, что на этом самом месте сжигали людей, но повсюду до самого горизонта простираются только луга, ручейки да каменистые взгорья, беззастенчиво полные жизни.

Она закрывает глаза: на мгновение ей явственно чудится донесшийся издалека хриплый вопль. Нет, это всего лишь ворон, который умеет передразнивать любые голоса. Вот он – хлопает крыльями над головой, пронзительно крича, будто горящий заживо человек, а потом издает сдавленный клекот.

Роуса вдруг понимает, как она продрогла и устала.

– Может, остановимся, поедим?

Пьетюр качает головой и протягивает ей сушеную рыбу из мешка.

Роуса хочет воспротивиться: мол, у нее уже нет сил и тело ломит от долгой езды, но губы ее спутника складываются в упрямую линию, и она не решается возражать.

Когда она принимается за рыбу, на горизонте вырастает силуэт всадника на черной лошади. Пьетюр перегибается через холку своей лошади и, схватив поводья Хадльгерд, тянет ее к соседним березкам.

– У тебя усталый вид. Сюда, укроемся под деревьями.

– Укроемся от чего?

Пьетюр молчит. Сощурившись и сурово сжав губы, он вглядывается в даль.

Роуса не протестует. Ей надлежит быть кроткой и покорной.

Они едят в молчании, пока лошади щиплют траву. Роуса с изумлением разглядывает переплетающиеся над ними ветви. Березы лишь немногим выше ее.

– Я никогда прежде не видала столько деревьев.

Пьетюр прикладывает палец к ее губам и тихо шепчет:

– Йоун говорит, в других краях есть места, где растет много деревьев, и они зовутся лесами. Деревья там высоки, словно горы, и их ветви заслоняют свет. А под ними, на земле, вечная зима.

До Роусы доносится треск веток: это всадник проезжает мимо берез, за которыми они укрылись. Пьетюр выжидает, пока стук копыт не утихнет, и тогда лицо его смягчается.

– В Стиккисхоульмюре говорят, что давным-давно, когда в Исландию приплыли викинги, здесь повсюду были густые леса, но их вырубили, и плодородную почву вымыло морем. Земля так и не оправилась от этой раны и людей не простила. Нынче всякий крестьянин вынужден работать от рассвета до заката, чтобы собрать хоть скудный урожай с безжизненных полей. А если он не выкажет благодарности и за это, земля поглотит его.

Роуса ежится. Склоны гор, тянущихся ввысь черными громадами, испещрены огромными вертикальными расщелинами, будто какой-то древний исполин оставил на них следы своего топора.

Стук копыт черной лошади тает вдали.

– Мы от него прятались, – шепчет Роуса.

– Отнюдь. Я сжалился над твоей женской слабостью.

– Ты… Я тебе не верю.

– Ложь – это смертный грех. Прикуси язык и не забывай, зачем я ношу с собой нож, – сузив глаза, невозмутимо отвечает он.

Для храбрости Роуса вцепляется в густую грязную гриву Хадльгерд.

– Не смей мне угрожать! Я все Йоуну расскажу. И разве ты католик, чтобы толковать о смертных грехах? Нельзя… – Увидев выражение его лица, она осекается. – Да ты смеешься надо мной!

Он вскидывает ладонь в знак извинения.

– Нет, вовсе не над тобой. Йоун не говорил мне, что у тебя такой крутой нрав. – Он склоняет голову набок, губы растягиваются в улыбке. – Он, поди, и сам еще не знает.

С этими словами Пьетюр пришпоривает Скальм и пускает ее рысью.

Роуса бьет пятками по ребрам Хадльгерд, пока не оказывается рядом с Пьетюром, и бросает на него испепеляющий взгляд. Он снова смеется и подгоняет лошадь.

Вечереет, и тревога Роусы мало-помалу нарастает: Пьетюр явно не намерен останавливаться ни в одном из селений или хуторов, которые изредка попадаются им на пути. Более того, завидев огонек в густом сером сумраке близящейся ночи, он тут же сворачивает в сторону.

Голова Роусы свешивается на грудь, и она вздрагивает и просыпается.

– Мы что, будем спать в седле? – спрашивает она, не в силах больше превозмогать усталость, разливающуюся жгучей болью по всему телу.

– Изволь, можем остановиться.

– И ночевать на холоде?

– Нас согреют лошади, и у меня есть одеяла.

Конечно, он ее дразнит. Но лицо его в угасающем свете хранит обыкновенное суровое выражение.

– Есть ли тут неподалеку какое-нибудь селение?

Он качает головой.

– До ближайшего день езды к востоку.

Роуса делает вдох, чтобы справиться с подступающей паникой. Она не станет ночевать под открытым небом, потому что здесь водятся лисы и крысы, а мороз пронизывает до костей.

– Я хочу лечь в постель.

– Мы будем спать на улице.

Она повышает голос:

– Мне нужна постель!

Он хмурится и скупо кивает.

– Так и быть. Вон за тем холмом есть один хутор. Мы будем там до темноты.

– Что же ты раньше не сказал?

Когда они добираются до этого хутора, Пьетюр велит ей остановиться и ждать его шагах в тридцати, под молодыми березками. Он стучится в дверь. На пороге, шаркая, появляется старик. Они шепчутся о чем-то, потом хозяин кивает, и Пьетюр возвращается к Роусе.

– Мы будем спать в хлеву. Вместе с лошадьми.

– Со скотом? – звенящим голосом переспрашивает Роуса.

– Нет. Скот остается на улице, как полагалось бы и нам. В такую-то погоду.

– Ты попросил его постелить нам в доме?

– Мы спим в хлеву, Роуса. Ступай за мной.

Хозяин, наблюдавший за этой беседой, окликает какого-то Тоумаса, и Пьетюр возвращается к нему. Старик машет рукой в направлении baðstofa, но Пьетюр качает головой и показывает на хлев с просевшей дерновой крышей. В конце концов старик кивает и исчезает в доме, но тут же снова появляется в дверях с двумя шерстяными одеялами. Пьетюр идет к хлеву, отворяет покосившуюся дверь и заводит внутрь лошадей.

Роуса входит в пыльную темноту следом за ними.

– Хозяин пустил бы нас в дом. И он назвал тебя Тоумасом.

– Лошади могут спать на тюках сена. Мы ляжем у них под боком.

– Почему он назвал тебя Тоумасом? – Роуса морщит нос. – Вонь здесь нестерпимая.

– Иногда на хуторах на отшибе нет отхожего места.

– И люди ходят в хлев?

– Спи на улице, коли тебе так больше нравится.

Обе лошади, послушные воле Пьетюра, уже легли, а сам он накрылся одеялом и устроился под боком у Скальм. Повернувшись к Роусе спиной, он прячет лицо в лошадиной гриве, и голос его звучит приглушенно:

– Как развиднеется, сразу в путь, так что укладывайся где хочешь, только поторопись.

Роуса бросает на него сердитый взгляд, но он уже дышит ровно и глубоко. Она забирается под одеяло и кладет голову на теплую шею Хадльгерд. Та удовлетворенно скрипит зубами и шумно вздыхает.

Роуса напряженно лежит в темноте с открытыми глазами, и кровь стучит у нее в ушах. Пьетюр, по-видимому, уснул. Наконец она обхватывает себя руками и сворачивается калачиком. Она представляет себя камнем, комочком земли, но по-прежнему чувствует, что грудь ее вздымается и опадает с каждым вдохом, что кости ее совсем хрупки, а рядом спит лживая и злобная нечисть в человеческом обличье.

Роуса вспоминает, с какой легкостью он солгал хуторянину, как весело он смеялся.

Уже проваливаясь в вязкие глубины сна, она вспоминает кое-что еще: Анна, первая жена Йоуна, была родом из-под Тингведлира.

Под Тингведлиром, сентябрь 1686 года

Роусе снится Паудль. Он нежно дотрагивается до ее щеки. Она тянется к нему навстречу, но натыкается на пелену колышущегося воздуха. Когда она поднимает глаза, перед ней уже не Паудль, а Йоун. Его рука сжимается вокруг ее горла и то сдавливает его, то ослабляет хватку, пропуская воздух в ее легкие и тут же преграждая ему путь. Роуса тщится разжать его пальцы, но могучая фигура Йоуна вдруг превращается в ледяное изваяние, в порождение голубых ледниковых недр. Его когтистые руки онемели от холода, борода заиндевела. Он с ревом склоняется к ней, корчась в языках пламени, и голос его походит на гулкие завывания ветра. Почернелые пальцы впиваются в ее плечо, и она кричит.

– Тише, Роуса, тише! – Пьетюр встряхивает ее, схватив за плечи. – Ты напугала лошадей и сейчас разбудишь хозяина.

Она садится на полу и трет глаза. Обе кобылы боязливо забились в угол. Ноздри их раздуты, мускулы под толстыми шкурами ходят ходуном.

Роусу трясет.

– Я кричала?

– А еще билась, визжала и извивалась у меня в руках, как рыба.

Должно быть, это его пальцы сжимали ее плечо во сне. Содрогнувшись, Роуса поспешно выскальзывает на улицу. Студеный воздух обжигает руки и лицо – знак того, что надвигаются колючие зимние морозы. Она присаживается по нужде у задней стены: делать это прямо в хлеву омерзительно. Потом прислоняется головой к холодным доскам и ждет, пока не выровняется дыхание, чтобы возвратиться внутрь. Это не предзнаменование, Роуса. Это всего лишь сон.

Они продолжают путь в молчании. Голая земля щерится черными зубами, и лишь кое-где пробиваются корявые кустарники и жесткая пожелтелая трава. От неизбывной угрюмости пустошей у Роусы перехватывает дыхание. Горы нависают над горизонтом, будто грозовые тучи. Древнее поверье гласит, что в каждой горе живет дух, и, может, именно поэтому, когда вокруг вырастают скалы, по спине у Роусы пробегает холодок. На нее устремлены тысячи взглядов, проникающих под кожу и впивающихся прямо в душу. Она мысленно повторяет заклинание, оберегающее ото зла, и шепотом читает «Отче наш». Пьетюр бросает на нее быстрый взгляд; выражения его темных глаз в меркнущем свете не прочесть, и Роуса краснеет.

Ей хочется спросить, не кажется ли ему тоже, что за ним следят, но, присмотревшись к его лицу, она замечает, что игра медленно плывущих теней и желтоватого света меняет его черты: скулы заостряются, глаза западают. Он красив мрачной красотой, и слова замирают у нее на губах.

С наступлением сумерек угасающее небо приобретает оттенок потускнелой стали. Редкие березы тянутся к нему когтистыми ветвями. Если верить легенде, в корнях берез живет huldufólk, который обращает пожелтевшую листву в золото и соблазняет им алчных путешественников. Перед смертью несчастный только и успевает увидеть, как драгоценный металл снова становится ворохом листьев, а аульв тем временем, усевшись у него на груди, лакомится его душой.

Это назидание тем, кто жаден до денег. Почувствует ли она что-нибудь, думает Роуса, если существо из потустороннего мира начнет пожирать ее душу? Нет, выйти замуж за богача – это вовсе не то же самое, что продаться из жадности.

Чем больше миль пролегает между нею и Скаульхольтом, тем зыбче становится все кругом, как будто в здешних мрачных землях даже разум ее подергивается пеленой.

К вечеру она вдруг замечает, что они едут в другую сторону, на северо-восток, к укрытому снегом горному хребту.

Ущелье смыкается вокруг них, словно кулак.

– Разве Стиккисхоульмюр не на западе?

– Мы ищем ночлег.

– Спасибо.

– Я это не ради тебя делаю, а ради себя. Сил больше нет выслушивать твои жалобы на стужу. – Пьетюр подмигивает, и Роуса заливается краской. – И потом, – продолжает он, – мы прибудем в Стиккисхоульмюр уже назавтра, и ты должна выспаться. Негоже тебе усталой выглядеть. Йоуна лучше не сердить. Твоя забота – угождать ему.

Роуса отводит взгляд и смотрит на горы, а затем дотрагивается до шеи в том самом месте, где стеклянная фигурка холодит кожу. Иногда ей кажется, что кожаный шнурок душит ее.

– Это место зовется Мунодарнес. Мы будем проезжать четыре дома. – Пьетюр показывает на каменистую тропку, стелющуюся перед ними.

– Было бы… Спасибо.

Помолчав немного, он продолжает, настороженно глядя на нее:

– Лучше зови меня Тоумасом, покуда мы не доберемся до Стиккисхоульмюра. Люди здесь большие охотники до сплетен.

Будет ли у нее сегодня ночью крыша над головой или нет – зависит от ее ответа.

– Хорошо, – сухо говорит она.

Когда солнце уже готово вот-вот нырнуть за горизонт, они добираются до крохотного селения – четыре дома, притиснутые друг к дружке, будто сжатые в кулак пальцы.

Пьетюр стучится в дверь ближайшего дома. Когда им открывают, Пьетюр кланяется и спрашивает, не будет ли хозяин так любезен пустить их с молодой женой переночевать. Они направляются на запад. Никак не думали, что путь окажется настолько далек, поясняет он с улыбкой.

Ложь, словно вода, так и льется с его губ. Внутри у Роусы все сжимается от нехорошего предчувствия. Однако хозяин, молодой паренек с плоским и бесхитростным крестьянским лицом, молчит и согласно кивает. Похоже, он простофиля.

Вдруг он спрашивает:

– Как твое имя?

– Тоумас Агнарссон, – без запинки отвечает Пьетюр.

– Ой ли? – Хозяин сощуривает глаза. – А выглядишь ты совсем как Пьетюр, работник Йоуна Эйрихссона. О нем тут постоянно судачат.

У Роусы кровь стынет в жилах. Этот человек уж точно не простофиля. В уголках его рта таится жестокая улыбка.

Пьетюр и бровью не поводит.

– Мало ли на свете похожих людей.

На плоском лице парня расплывается улыбка.

– Уж на тебя-то никто не похож. Ты не такой, как мы, и даже для датчанина чересчур смугл. Huldufólk, вот чьего ты роду-племени.

Губы Пьетюра кривятся в жесткой усмешке.

– Поосторожней. Суеверия приведут тебя на костер.

– Ты найденыш. Пускай prestur и взял тебя к себе как сына, но своего настоящего пабби ты не знаешь. С Эйидлем вы вовсе не родня. На вид ты чужеземец, как есть дикарь. Все здесь о тебе наслышаны, Пьетюр, и легко узнают тебя при встрече. С чего это ты чужим именем назвался?

– Поумерь свое любопытство, – с угрозой в голосе отрезает Пьетюр.

Хозяин потирает ладони.

– Стало быть, тут замешана Анна Олавсдоуттир? Я слыхал, нехорошо с ней дело кончилось. Скверная история. – Его широкое лицо ожесточается, и ухмылка обнажает мелкие и острые, словно у крысы, зубы. – Скажешь, это болезнь ее унесла? – Он издевательски гогочет, и по окрестным холмам прокатывается эхо.

У Роусы сжимается горло.

– Заночуем в другом месте. – Пьетюр разворачивается и идет прочь.

Однако плосколицый с развязным видом следует за ним.

– Так это его новая жена? Только погляди – глазищи перепуганные, что твоя овечка. Она еще не знает, за кого замуж вышла. – И, хохотнув, он кричит Роусе: – Уноси ноги, пока не поздно!

Пьетюр хватает его за горло и швыряет спиной о стену. Парень пытается высвободиться, но Пьетюр выхватывает из-за пояса нож и неторопливо приставляет острие к прыгающему кадыку.

– Сдается мне, твое лицо не мешало бы перекроить, – рычит он. – Рот у тебя великоват, уши маловаты, а нос чересчур длинен. Немудрено, что ты суешь его не в свое дело. Ну так я тебе помогу.

Хозяин часто сглатывает, дергая кадыком.

– Не укоротить ли тебе нос? – шипит Пьетюр, поднося нож к его лицу. – А глаза тебе не мешают? – Нож застывает на волосок от его левого зрачка. – А может, тебя беспокоит горло? – Острие упирается в бьющуюся на тощей шее жилку. – Меня вот беспокоит. Слишком уж ты горласт.

– Я… Я не хотел… – Парень бросает отчаянный взгляд на остолбеневшую от ужаса Роусу. – Извините меня, госпожа. Вы, без сомнения, будете счастливы в браке. Я…

– Тихо! – стальным голосом обрывает его Пьетюр. – И заруби себе на носу: engi er allheimskr ef þegja má.

Тот еще не совсем дурак, кто умеет молчать[11].

Плосколицый нечленораздельно повторяет свои извинения. Пьетюр выпускает его, и он, спотыкаясь, кашляя и потирая шею, исчезает за дверью.

Пьетюр убирает нож обратно за пояс и хватает Роусу за руку.

– Идем. А ну как у него братья есть? И соседи, поди, все слышали.

– Но ведь темно…

– К черту! Уходим. – Он тащит ее за руку прочь от селения и силком усаживает в седло.

Лошади берут в галоп, и Роуса, оглянувшись через плечо на отблески огня в окнах домов, переводит глаза на Пьетюра, чье лицо теперь переменилось: подбородок выдается вперед, как суровые скалы Тингведлира.

Роуса вцепляется в гриву своей лошади и, щурясь, всматривается в бесконечную черную пустоту впереди. У нее такое чувство, будто она вот-вот сорвется с обрыва.

Часть вторая

Правду говорят, что никто сам себе не творец.

Исландская поговорка из «Саги о Греттире»

Роуса

Стиккисхоульмюр, сентябрь 1686 года

На следующее утро Роуса и Пьетюр добираются до Стиккисхоульмюра.

Пьетюр настоял на том, чтобы ехать всю ночь напролет, и Роуса вконец обессилела. Он отказался останавливаться на привал и не стал объяснять, что имел в виду плосколицый хозяин. Этот издевательский смех никак не шел у Роусы из головы. Анна умерла не от болезни? А Пьетюр – сын Эйидля?

В конце концов Роуса прижалась щекой к шее Хадльгерд и, убаюканная ее мерным шагом, забылась беспокойным сном. Ей снился безглазый человек с перерезанным кровоточащим горлом и овцы, которые, вытянув тонкие белые шеи, кладут головы на колоды для рубки мяса.

Ее будит дразнящий ноздри едкий запах соли.

– Где мы?

– Дома.

Они поднялись на холм, и теперь их глазам предстает крошечный далекий мир у его подножия, будто они, как древние боги, взирают на землю с небес. Позади простирается лавовое поле. Некогда раскаленные докрасна потоки застыли пузырями, почернели и густо обросли мхом, но создается впечатление, что они продолжают бурлить и зыбиться, словно земля потонула в кипящем зеленом море. Возвышающийся над полем заснеженный череп горы обращает к небу раскрытый зев, царапая зубами донышки облаков и дыша на них студеным воздухом. Из разверстых челюстей лениво струится тонкий дымок.

Пьетюр кивает в сторону горы.

– Драупюхлидарфьядль. Не бойся. Он только грозится. Иногда он дымит больше, иногда меньше, но тем все и кончается. А мы сейчас стоим на склоне Хельгафедля. О нем говорится в…

– «Саге о людях из Лососьей долины». Стало быть, Гудрун, дочь Освивра…

– Похоронена у подножия горы. Мы еще увидим ее могилу.

Роусу охватывает волнение: в детстве она с благоговейным восторгом читала об этой сильной женщине, которая выходила замуж четыре раза и побуждала мужчин убивать друг друга во имя любви к ней.

– Есть поверье, что если от могилы Гудрун подняться на Хельгафедль, ни разу не обернувшись и не проронив ни слова, то исполнятся три твоих желания.

– Но ведь prestur наверняка запрещает подобные суеверия?

Пьетюр смеряет ее взглядом своих золотых глаз.

– Prestur их не одобряет. – На слове prestur уголки его губ изгибаются. – Однако в старинных присказках что-то есть.

– Я ему об этом не скажу.

– Ты с ним вовсе разговаривать не должна.

Неужто он думает, что в крохотном селении, не насчитывающем и тридцати душ, можно не разговаривать с prestur?

– Ты его недолюбливаешь? Но тот человек из Мунодарнеса сказал…

– Что Эйидль – мой пабби? – Он сжимает губы. – Я и вправду жил в его доме, но не стал бы так его называть.

– Но если он тебя воспитывал, почему же…

– Снова пытаешься что-нибудь выведать? Любопытному дитяти пальчики обожгло.

Роуса окунает пальцы в гриву Хадльгерд. Женщинам нельзя говорить то, что у них на уме. Библия велит им быть молчаливыми, смиренными и почтительными. Она не героиня саги. Не Гудрун, дочь Освивра.

– Я… Извини меня.

Пьетюр скупо кивает и понукает свою кобылу.

– Йоун ждет нас.

Лошади начинают с осторожностью спускаться по склону, и Роуса оборачивается. Стиккисхоульмюр, окаймленный горами, будто лежит у них в горсти, и горы эти не то защищают селение, не то укрывают его от любопытных глаз. Тут и там зелень перемежается каменными проплешинами – это кости земли, выскобленные досуха годами чрезмерно рьяного возделывания полей и вырубки лесов. Это ее голый серый остов бесстыдно выступает на поверхность.

Земля плавно перетекает в узкую черную полоску прибрежного песка, а потом в изрытый морщинами морской простор, который Роуса еще не успела рассмотреть – настолько ее ослепила дикая красота пейзажа. У берега море тускло-синее, а в отдалении становится дымчато-зеркальным. Повсюду на его поверхности виднеются тысячи островов, словно какой-то взбалмошный трётль[12] бросал в воду камни.

Подъехав ближе, Роуса замечает то, на что не обратила внимания прежде: несколько зеленых холмиков вдоль побережья – по крайней мере, с десяток – оказываются крышами дерновых домов, так крепко прилепившихся к склонам, что кажется, будто они выросли из-под земли. Дома побольше размером, чем в Скаульхольте; они горбятся, ежатся и держатся поодиночке. Роуса привыкла, что в ее родном селе люди живут бок о бок, а когда не хватает досок, у соседей и вовсе бывает общая стена.

– Дома здесь разбросаны по всей долине.

Пьетюр кивает.

– Мы зарываемся поглубже в холмы. Зимой метель полностью отрезает нас друг от дружки. Каждый дом – как остров посреди моря.

Роусе становится дурно при мысли о том, что ей придется остаться наедине с Йоуном, совсем чужим человеком, и Пьетюром, который скрывает свое настоящее имя и угрожает людям приставленным к горлу ножом.

Пьетюр устремляется к самому большому дому, который стоит особняком в пятидесяти лошадиных корпусах вверх по склону. Еще в сотне шагов от него расположился просторный крытый дерном хлев, а совсем рядом – от двери камнем докинуть – виднеются несколько маленьких построек. Дом обращен к морю. За ним протекает ручеек, где Роусе предстоит стирать и набирать воду для готовки. В Скаульхольте, чтобы постирать белье, приходилось ходить к самой Хвитау или Тунге.

Когда они сворачивают на тропинку, ведущую к дому, кто-то окликает их сзади. Роуса видит человека в черном таларе[13], машущего им обеими руками. Его худощавое лицо бледно, как рыбье брюхо. Он догоняет их, широко шагая и постукивая по земле палкой.

– Стой на месте и молчи, – шепчет Пьетюр.

Роуса кивает и опускает глаза. Похожий на скелет незнакомец останавливается подле лошади Пьетюра и хватается за уздечку костлявой клешней. По его черному талару Роуса догадывается, что это prestur.

– Новая жена? – Голос его сух и скрипуч.

– Как видишь, – ровным, будто клинок, тоном отзывается Пьетюр.

Старик пристально рассматривает Роусу. Она упорно не сводит глаз с гривы Хадльгерд и зарывается в нее пальцами.

– Худая, – говорит он. – Зиму-то протянет?

– Протянет, если только ты ее ядом своим не отравишь, Эйидль.

– Попридержи язык, когда говоришь со мной, мальчишка, иначе пожалеешь…

Пьетюр заливается лающим смехом.

– Когда говорю с тобой? Да ты, никак, уже считаешь себя bóndi?

Эйидль поворачивается к Роусе. Глаза у него налиты кровью, словно он пьян, но голос при этом ясный и трезвый.

– Остерегайся, женщина. Твой муж только кажется человеком добродетельным, а на деле он сущий дьявол. А Анна была…

Но Пьетюр не дает ему договорить: его кобыла, понукаемая пинком под ребра, сбивает Эйидля с ног, и тот растягивается на земле. Пьетюр хватает поводья Роусы, и обе лошади срываются в легкий галоп. Эйидль кричит им вслед. Слов на ветру не разобрать, но понятно, что он в ярости.

Когда крики стихают вдали, Пьетюр останавливает лошадей. Он тяжело дышит, будто после бега. Сердце Роусы колотится в горле.

– Он… Он что-то говорил об Анне. Что…

Пьетюр перегибается через шею лошади, хватает Роусу за руку и притягивает так близко к себе, что она чувствует запах его пота и видит, как дико вспыхивают его глаза.

– Не спрашивай об Анне. Ни меня, ни других, ни уж тем более Йоуна. Он человек хороший, уверяю тебя. Все это досужие сплетни.

– Я… Я постараюсь.

Пьетюр стискивает ее ладонь. У Роусы перехватывает дыхание. Потом он поворачивает лошадь, и они продолжают путь к уединенному дому, беззащитно съежившемуся на вершине холма.

Йоун ждет на улице – надо думать, заметил их издалека. На нем чистая рубаха; темные волосы и борода влажно блестят от воды. Он мрачен.

– И какой же мудростью поделился с вами старик?

Бросив на Роусу предостерегающий взгляд, Пьетюр натянуто улыбается.

– Эйидль метит на место bóndi и считает тебя дьяволом.

Йоун ухмыляется.

– Отправь он меня на костер, и место bóndi будет свободно. Впрочем, раз уж я сам дьявол, сжечь меня будет нелегко.

Роуса ахает от ужаса, но Йоун смеется.

– Мы шутим, Роуса. Эйидль все пальцы себе сожжет, а на моей голове и волоска не подпалит.

Он смотрит туда, где остался Эйидль, и смех его обрывается.

– Однако ж нужно поостеречься. Когда с ним рядом Олав, он становится куда храбрей. Одному богу известно, что он тогда может наговорить. – Тут Йоун поворачивается к Роусе. – Извини меня, Роуса. Милости прошу! – Он протягивает к ней руки и делает шаг, будто собираясь снять ее с лошади, но останавливается и кланяется.

Смешавшись, она наклоняет голову в ответ.

– Спасибо.

Кто такой Олав? Спросить она не решается.

– Погляди, Пьетюр, до чего она скромна. Кроткая, что твоя пташка! Нравится ли тебе твой новый дом, Роуса? – Шея его в вырезе рубахи блестит от пота.

– Он очень… красив.

– Вот и славно. Ты будешь счастлива здесь, хоть мне и придется надолго оставлять тебя одну.

– Я… Конечно.

– И так послушна! Твой пабби хорошо тебя воспитал. Поди сюда.

Роуса спешивается, кланяется и протягивает руку. Йоун целует ее пальцы. Она подавляет желание вырваться. Его грубые лапы неприятно шершавы.

– Не слишком ли тебя утомило путешествие? Осенью, в дождь, дорога бывает трудна. – Он сжимает ее ладонь. – Надеюсь, нынешняя зима будет лучше прошлой. В том году только мой дом не пострадал от снега. Эйидль чуть не лопнул от злости. Но тебе здесь опасаться нечего.

Роусе хочется сказать ему, что она устала и мечтает вернуться домой, что Пьетюр заставил ее всю ночь провести в седле, а вчера вечером грозился вырезать человеку глаза ножом.

Однако она выдавливает из себя улыбку. От этого сводит скулы.

– Благодарю.

Взгляд Йоуна проясняется, словно напряжение наконец отпускает его. Ее рука потеет в плену его великанской ладони.

– Что твоя мама? – спрашивает он.

– Ей легче. Отвар из мха, который привез Пьетюр, помог от кашля, и теперь, когда у нее появился торф для растопки, в доме посуше стало. Мы тебе очень признательны.

Он отмахивается, будто отгоняет мух.

– Ну, полно. Теперь тебе нужно поесть. Пьетюр займется dagverður.

Пьетюр, до того молча наблюдавший за ними, приподнимает брови. Оба мужчины смотрят на Роусу и выжидающе молчат.

– Нет, – говорит она. – Я приготовлю dagverður на всех.

Йоун вжимает пальцы в ее ладонь.

– До чего ты послушна, – говорит он. – Идем.

И он зовет Роусу осмотреть дом, а Пьетюр остается на улице.

Прежде она думала, что муж введет ее в baðstofa, чтобы она исполнила свой долг – в ее воображении смутно рисуются обнаженные тела, и при мысли о неминуемой боли ее бросает в дрожь. Она внутренне замирает в ожидании поцелуя. Нет, она не отпрянет. Нужно поцеловать его в ответ.

Однако Йоун не останавливается в baðstofa. Он показывает ей четыре кровати – коротких, но довольно широких, чтобы в каждой поместились двое. Воздух густо пропитался дымной горечью от открытого очага. Все это знакомо Роусе, пускай здесь и не так тесно, как у них в Скаульхольте. Над головой, где она привыкла видеть пласты дерна с корнями, тянутся ряды плотно сколоченных досок, образуя потолок. Наверх ведет приставная лестница. Роуса кладет ладонь на ступеньку.

– Убери руки! – сурово велит Йоун. – Сюда.

Он ведет ее в просторную кухню. Роуса прежде никогда не видела кухонь. Приземистый стол, табуретка и – небывалая роскошь! – высокий каменный hlóðir для готовки вместо открытого огня. Йоун изучает ее лицо, будто выжидая чего-то, и наконец подходит ближе. На скулах у него перекатываются желваки. Он нависает над ней потной громадой.

Роуса сглатывает.

– Дом… очень хорош.

– Господь вознаграждает послушных. Я всегда полагал справедливым, что почтительность заслуживает награды, а непокорность – наказания.

У Роусы пересыхает во рту, но она не в силах удержаться от вопроса:

– Здесь есть чердак?

– Это наша с Пьетюром работа. Очень уж мне по душе пришелся заморский обычай строить дома в высоту. Как-то я отправился на торговом корабле в Данию, чтобы продать пару кречетов…

– Пару? – Кречеты ценятся дороже золота.

– За них дорого заплатили холстиной и коровами. А стоило мне увидать, какие дома строят в Дании и на Шотландских островах, я сразу понял, что мне нужен чердак. Тихое уединенное местечко.

– Могу я на него посмотреть? На чердак?

Йоун внезапно настораживается.

– Он заперт.

– Хоть одним глазком взглянуть?

Лицо его каменеет, словно в ее просьбе есть нечто непристойное.

– Там лежат мои бумаги и прочие личные вещи, которые женщине ни к чему.

– Пабби научил меня грамоте. Я могу быть тебе полезна. И я никогда не видела чердаков. – Выжидающе улыбнувшись, Роуса уже поворачивается было к лестнице.

– Стой!

Она застывает.

Он почесывает темную бороду и продолжает, уже мягче:

– Библия учит нас, что жены должны повиноваться своим мужьям[14].

– Но…

Он вскидывает ладонь.

– Говоришь, маме твоей стало лучше? И мясо, что я присылаю, пришлось ей по вкусу? Нет нужды снова меня благодарить. Нетрудно быть щедрым с такою послушною женою.

Она так и раскрывает рот. Он легонько приподнимает ее подбородок, так что зубы клацают друг о друга, и холодно улыбается.

– Сюда. – Он берет ее под руку и ведет сперва в чулан, доверху забитый бочонками со skyr, а затем в кладовую, где со стропил свисает сушеная треска. – Я научу тебя потрошить и сушить рыбу, Роуса. А покамест мы заготавливаем сено. Умеешь ты косить?

Она кивает, вспоминая, как всхлипывает трава, когда в нее врезается лезвие косы.

– Вот и славно, – говорит он. – Принесешь нам dagverður и будешь помогать.

Она снова кивает. Скулы ломит. Бесконечный перечень обязанностей вызывает дурноту: ей предстоит стирать, готовить, прибираться, чинить белье, потрошить рыбу, косить. И этот запертый чердак… Да она свалится от изнеможения.

Йоун продолжает:

– У нас есть хлев и землянка, где хранятся рыболовные снасти и всякие орудия для работы в поле. Она заперта. К ней даже не думай подходить. – Глаза Роусы округляются, и он прибавляет: – Воры таскают веревки. Да и сами орудия острые. Мы живем в отдалении, и случись тебе пораниться, твоих криков никто не услышит.

Он сжимает ее плечо тяжелой ладонью. Лицо его бесстрастно, будто он говорит о погоде.

Роуса заставляет себя кивнуть. Она кажется самой себе марионеткой, которую однажды видела на купеческой подводе, – безъязыкой игрушкой, которая только и умеет что бестолково кивать или мотать головой по велению кукловода.

Йоун выпускает ее плечо и продолжает отрывисто:

– Подметать будешь каждое утро. Приносить нам с Пьетюром dagverður будешь в полдень, а nattverður – после заката. Мы едим в поле или в лодке.

У Роусы дрожат ноги.

– Ты и сегодня не станешь есть дома?

– Меня работа ждет, но сейчас мы с тобой поедим вдвоем.

Поежившись, Роуса плотнее кутается в платок.

– Я не голодна.

– Ты поешь. Со мной. – На его скулах выступают желваки. – Завтра принесешь нам dagverður в поле, что на вершине холма. Перейдешь ручей за домом, и тропинка приведет тебя, куда нужно.

– А самой мне есть надо будет в…?

– Как пожелаешь.

Стало быть, в одиночестве. Она прерывисто вздыхает и думает о маме. О Паудле. Переплетает пальцы, чтобы руки не дрожали.

– Я хочу… угодить тебе.

– Делай, как тебе велено, и угодишь.

На мгновение Роусе кажется, что он вот-вот наклонится и поцелует ее, но он берет ее за руку и прижимается к ней горячими мокрыми губами.

Она пересиливает себя и не вырывает руки, а потом принимается нарезать черный хлеб толстыми ломтями. Йоун наблюдает за ней. Она слышит его дыхание. Сердце колотится у нее в горле.

Они едят в молчании, и Йоун провожает взглядом каждый кусочек, который Роуса отправляет в рот. Хлеб рассыпается пеплом у нее во рту и тут же просится наружу, но она через силу все-таки проглатывает его. Йоун, впиваясь в хлеб зубами и размеренно жуя, приканчивает три ломтя. Он поднимается, доедая последний кусок на ходу, вытирает ладони о рубаху и говорит:

– Я вернусь поздно. Не дожидайся меня. Ляжешь спать, как стемнеет. Тебе надлежит о себе заботиться. Теперь ты моя жена, и жизнь твоя для меня важна.

С этими словами он поворачивается и выходит вон.

Как только его шаги стихают вдали, Роуса опускает голову на низкий стол. Прикосновение к твердому дереву успокаивает. Она закрывает глаза и стискивает зубы, пытаясь сдержать слезы. Ее муж – хороший человек, все ей об этом твердят. А все-таки за косой он идет в хлев, а вовсе не в землянку, где, по его словам, хранятся острые орудия.

Роусе вдруг слышится мамин голос – так ясно, как если бы та стояла у нее за плечом. А ты чего ожидала, глупышка? Что сказал бы о ее муже Паудль? Непременно что-нибудь смешное, но Роуса не может вызвать в памяти его голос, с трудом представляет его лицо. Черты его расплываются. Он остался в прежней жизни.

Она достает из кармана прелестную стеклянную фигурку. Увидев такое украшение на другой женщине, она подумала бы, что муж любит эту счастливицу без памяти.

Роуса вздыхает и прижимает холодное стекло ко лбу. Кожа ее пылает.

Солнце спускается все ниже. Она сидит в кухне и наблюдает за тем, как удлиняются тени. Мускулы ее одеревенели, ноги затекли от неподвижности, но она почему-то не в силах пошевелиться. Ей чудится, что ее изучают тысячи глаз, что тяжесть ладони Йоуна по-прежнему давит на плечо.

Наконец в окна начинает просачиваться зернистая серая полумгла. А вдруг Йоун все-таки возвратится? А вдруг он захочет разделить с ней постель? Она стискивает юбки обеими руками и прижимает их к ногам, будто это может помешать мужу овладеть ею.

Тени постепенно окружают ее. Она слышит шаги за спиной, вздрагивает и стремительно поворачивается. Никого. Она по-прежнему одна. Ветер скребется о стены дома, в отдалении вздыхает море. Весь остальной мир словно перестал существовать. Роуса так напряженно вглядывалась в сумрак, что у нее разболелись глаза; она через силу поднимается и зажигает свечу. Пламя вынуждает темноту отступить, и на мгновение Роуса готова поклясться, что в углу белеет чье-то лицо. Она вскрикивает и чуть было не роняет свечу, но, присмотревшись, понимает, что это не лицо, а свернутое одеяло.

Роуса накидывает его на плечи. Дрожь так и не проходит.

Кутаясь в одеяло плотнее, она неожиданно натыкается пальцами на что-то сухое и хрусткое. Она подносит свечу поближе и видит, что в ткани запутался крохотный ломкий стебелек разрыв-травы, подвешенный на нитке.

Быть не может… В этом доме? Она вглядывается пристальней. И вправду разрыв-трава. Если засушить ее в темном месте, а потом повесить на шелковую ниточку и носить на шее, она отопрет любые замки. Самого существования такого ожерелья достаточно, чтобы его обладателя обвинили в колдовстве.

Роусе снова мерещатся шаги за спиной, и она вмиг заталкивает одеяло с разрыв-травой под кухонную скамью и резко оборачивается. По-прежнему никого, только ветер гуляет во мраке. Она достает одеяло, осторожно высвобождает запутавшийся стебелек и с мыслью о чердаке и землянке прячет его в карман. Но тут пальцы ее натыкаются на деревянный крестик пабби. Она снова вытаскивает разрыв-траву и, оборвав листья, бросает их вместе со стеблем в hlóðir, прямо в тлеющие угли.

Отбрасывая упавшие на лицо волосы, Роуса чувствует, что щеки ее мокры, хотя она и не заметила, когда начала плакать.

Измученная, она садится за стол и ждет возвращения мужа.

Просыпается Роуса уже наутро. Дом погружен в тишину. Поморгав, она трет глаза и тут же вскакивает на ноги. Не возвращался ли Йоун? Вдруг он обнаружил, что она уснула? Он будет в ярости.

Она бежит через кухню к двери на улицу и, поспешно поднявшись на холм, видит, что от землянки вверх по тропинке идут Пьетюр и Йоун. Она опускает взгляд и делает книксен.

Йоун берет ее за руку, и она выпрямляется.

– У тебя усталый вид, Роуса. Я велел тебе отдохнуть.

– Я… Я отдохнула, – лепечет она, не решаясь спросить, где он ночевал.

– Сегодня принесешь нам еду в поле. И о прочих своих обязанностях не позабудь.

Она кивает, вспоминая бесконечный список дел.

– Идем, Пьетюр, – говорит Йоун, и они снова спускаются к подножию холма.

Когда оба они исчезают из виду, Роуса стирает с лица натянутую улыбку и бредет обратно в дом. Щеки ее болят.

– Крепись, Роуса. – Слова ее пылинками повисают в воздухе.

Дом поскрипывает на ветру. Роуса заглядывает в темный угол baðstofa и видит верхушку лестницы, исчезающую в раскрытом зеве потолка. Тут же ей вспоминается тяжесть теплой ладони Йоуна на плече. Тряхнув головой, она возвращается в кухню.

Отхватив ножом четыре ломтя тугого плотного хлеба, она густо намазывает каждый найденным в кладовке мягким жиром – наверное, прогорклое масло, думает она, но, лизнув его, чувствует вкус рыбы.

Китовый жир.

Поморщившись, она обследует остальные полки в кладовке. Большей частью там хранится сушеная рыба и полоски вяленой баранины, но есть немного skyr и кувшин пива. Обнаруживается и копченая баранья нога. Отрезав от нее несколько толстых кусков, Роуса укладывает их на хлеб – студенисто блестящее мясо поверх слоя белого жира.

Все это отправляется в деревянное ведерко, но для двух взрослых мужчин такой ничтожной порции явно будет мало. Роуса добавляет еще хлеба и намазывает на него skyr.

Все еще мало.

Быть может, если ей удастся произвести впечатление на Йоуна, он будет с ней поласковее. Снова обшарив кладовку, она обнаруживает горшок с густым золотистым содержимым. Оно тоже похоже на масло, которое сперва растаяло, а потом затвердело. Роуса соскребает немного ножом и кладет в рот. Сладость со вкусом солнца тает на языке. С большим трудом она удерживается от того, чтобы не наброситься на лакомство. Она читала о незаконной торговле медом – покупать его разрешается лишь у датчан, – но никогда прежде его не пробовала.

Щедро намазав медом два последних куска хлеба, Роуса старательно вытирает стол и застывает в давящей тишине, рассеянно прикусывая кончик ножа. Солнце только поднимается к зениту, и время у нее еще есть. Смутно зарождающееся любопытство влечет ее в baðstofa.

Кровати здесь шире, чем в Скаульхольте, но одеяла такие же, толстые, шерстяные. Роуса прижимает одно из них к лицу и вдыхает его запах.

Может, сбежать? Увести одну из лошадей и поспешить домой, пока не выпал снег? Нет, нельзя. Возвратиться означает бессильно наблюдать за тем, как чахнет и умирает мама. Роуса впивается зубами в губу, пока не чувствует привкус крови.

Она присаживается на краешек самой большой кровати, потом ложится. Вот оно, ее брачное ложе. Снова ее охватывает желание сбежать. Она закрывает глаза и выдыхает, на миг нарушая удушливую тишину, затем поворачивается лицом к стене, гадая, не смотрела ли Анна на ту же самую обшивку. Было ли ей тоже страшно? Роуса придвигается поближе к стене, разглядывает древесные узоры, проводит пальцем по неровным линиям. Вдруг раздается какой-то шорох, будто она, пошевелившись, сдвинула нечто спрятанное под тюфяком. Она приподнимает его за угол и видит лист бумаги, на котором начерчен огромный, выписанный сложной вязью знак. Не веря своим глазам, Роуса берет листок в руки. Да, и вправду рунический символ. Крик о помощи. Она в смятении разглядывает его.

Почему?

Вдруг над ее головой поскрипывают доски, словно потревоженные чьим-то весом.

Роуса мигом вскакивает и с колотящимся сердцем прячет свою находку обратно под тюфяк.

– Кто здесь?

Доски снова скрипят. Она бросается к лестнице.

– Эй?

Темный квадратный зев, не мигая, таращится на нее.

Ничего. Никого. Тихо.

Она начинает подниматься. В ушах стучит кровь. Черная пасть поглощает ее, и она различает лишь смутные очертания. Приникнув к двери почти вплотную, Роуса видит, что к ней, словно в знак предостережения, приделан огромный железный затвор.

Роуса толкает дверь, но тщетно. Она налегает на нее плечом, наваливается всем телом, – с тем же успехом можно было пытаться сдвинуть скалу. Прижавшись к доскам ухом, она чувствует тепло, будто они по-прежнему дышат живой жизнью далеких краев, где деревья поскрипывают на легком ветру.

Но вдруг она слышит приглушенный вздох: кто-то за дверью затаил дыхание.

Роуса вмиг скатывается по лестнице вниз, оскальзывается на последних ступеньках, падает, ободрав колени и порвав чулок, но ей сейчас не до чулка. Она поспешно удирает из baðstofa в тепло кухни и только там останавливается, сгибаясь пополам и ловя ртом воздух. Постепенно бешеный стук сердца успокаивается и дыхание выравнивается, и тишина снова смыкается вокруг. Сверху не слышно ни звука.

Вот же дура, отчитывает Роуса сама себя и пытается рассмеяться, но губы дрожат и смех больше походит на всхлип.

Вдруг она замечает на грязном, усыпанном соломой полу несколько белокурых волосков, тонких, как шелковая паутина. Она подбирает их и наматывает на пальцы. Подносит к глазам – длинные, прямые, они покрыты пятнами какой-то коричневатой ржавчины, которая чешуйками осыпается ей на ладонь.

Кровь.

Роуса вздрагивает и швыряет прядку в hlóðir – туда же, куда прошлой ночью отправилась разрыв-трава. Подталкивая ее к огню железной кочергой, она снова слышит за спиной тот же звук – не то вдох, не то шепот. Кочерга со звоном падает на пол, но Роуса этого даже не замечает.

Она подхватывает ведерко с едой, выскальзывает за порог и бежит к полю, страшась обернуться. Там, в доме, шевелится и дышит какое-то существо. Быть может, крыса. Но разве бывают такие огромные крысы, чтобы под ними скрипели доски?

В небе с криками кружат морские птицы. Роуса встряхивает головой. Должно быть, эти звуки ей померещились; она устала, и воображение разыгралось на пустом месте.

Чтобы успокоиться, она стискивает в кулаке стеклянную женщину. Та холодна и бескровна.

Мало-помалу Роуса начинает дышать ровнее. Она разглядывает волнистые мускулы полей, выпирающие кости гор, пустое небесное око.

В маленьком селении у подножия холма вовсю кипит жизнь. Женщины снуют туда-сюда между домами, выкликая друг друга; двое мужчин пытаются привязать овцу, навалившись на нее каждый со своей стороны. Овца брыкается и сбивает их с ног. Наблюдающий за всем этим ребенок покатывается со смеху, а когда мужчины начинают кричать и угрожающе замахиваться для шлепка, бросается наутек. И вдруг замирает на месте, указывая пальцем на вершину холма. Прямо на Роусу. И тогда одно за другим, будто цветы, следующие за солнцем, к ней поворачиваются бледные лица.

Роуса приветственно машет рукой.

И тут все как один отводят глаза и возвращаются к своим хлопотам. Никто даже не оглядывается. Будто на холме стоит не она, а какой-нибудь горный дух.

Вдруг кто-то слева окликает ее. Роуса вздрагивает и поворачивается.

На тропинке, вскинув руки в знак приветствия, стоят две женщины. Ветер треплет их юбки. Они улыбаются, и Роуса чувствует, как отступает тянущее чувство в животе. Ей, наверное, показалось, что местные жители ведут себя странно.

У одной из женщин из-под чепца выбиваются седые пряди, и она тяжело опирается на руку своей спутницы, которая, впрочем, тоже отнюдь не молода. В волосах ее виднеется седина, однако она высока и широкоплеча, и пристальный взгляд еще не утратил блеска.

– Sœl og blessuð! – говорит она мелодичным голосом.

– Sœlar og blessaðar, – отвечает Роуса.

– Blessuð, – бормочет старуха. Лицо ее походит на мятое вязанье, а почти безгубый ввалившийся рот – на дурно заштопанный носок.

Лицо женщины помоложе расцветает.

– Я Катрин Сигурдсдоуттир, а это Гвюдрун Пьетюрсдоуттир. Ты ведь Роуса?

У Катрин бледно-голубые глаза, которые придавали бы ее лицу суровое и холодное выражение, когда бы не открытая улыбка.

– Да. Роуса Магнусдоуттир. – Она смущенно улыбается. – Я только вчера приехала.

– Трудной была дорога-то?

– Ехать далеко, и я немного устала. – Роуса тут же спохватывается, что лучше бы держаться поприветливей, и обводит рукой море и горы. – Здесь очень красиво.

Гвюдрун кричит так громко, будто Роуса стоит на другом краю поля:

– Ты совсем молода, дитя мое! И худа как щепка! – И поворачивается к Катрин: – Ее унесет первым же порывом ветра. Хотя Анна тоже худенькая была. Йоуну такие по душе, кожа да…

– Гвюдрун! – одергивает ее Катрин.

Губы Гвюдрун кривятся, и она бормочет что-то невнятное.

Роуса нарушает неловкое молчание:

– Мне двадцать пять.

– Двадцать пять? И только что замуж вышла? Да ведь ты не сказать чтобы совсем дурнушка, хотя глаза у меня уже не те. Что, Катрин, безобразная она?

Катрин сердито цокает языком.

– Вовсе нет. Извини Гвюдрун, Роуса. Она думает, что число пережитых зим извиняет ее дурные манеры.

– Я сказала вслух то, что все остальные подумают, – бурчит Гвюдрун.

– Не забывай, что мудр тот, кто держит рот на замке, – отрезает Катрин и вполголоса поясняет Роусе: – Гвюдрун любит подлить масла в огонь. Не обращай внимания, и ей быстро прискучит.

– Что ты там бормочешь, Катрин? – кричит Гвюдрун.

– А еще она глуховата. Так что, если понизить голос, можешь говорить о ней все, что вздумается.

Роуса подавляет смешок.

– Извините меня, но я должна отнести еду Йоуну.

– Ты так и не пригласишь нас в дом? – громко возмущается Гвюдрун. И добавляет вполголоса, повернувшись к Катрин: – Я-то думала, эта будет другая.

– Ради всего святого, Гвюдрун, умолкни. Мы, пожалуй, наведаемся к тебе в другой раз, когда Йоун в море уйдет.

У Роусы сжимается сердце.

– Он не любит гостей?

В глазах Катрин внезапно мелькает тревога, будто она хочет о чем-то предупредить Роусу.

– Он не любит чужих в доме.

Она легонько пожимает руку Роусы, и в этом жесте столько сочувствия и неожиданного понимания, что Роуса готова расплакаться.

Катрин разглядывает ее, сощурив глаза, и словно читает ее мысли.

– Ты прежде никогда не вела хозяйства? И присесть-то бывает некогда.

У Роусы так сжимается горло, что она не в силах говорить. Она качает головой.

Катрин улыбается.

– Приходи к нам и захвати с собой белье на починку. Мы часто вяжем вместе, покуда мужчины рыбачат или работают в поле.

– Этого Йоун тоже не одобрит, – ворчит Гвюдрун. – И разве ты не должна на сей раз держаться от его жены подальше, а, Катрин?

Катрин косится на старуху и, понизив голос, торопливо бормочет:

– Приходи ко мне, если что-то вдруг покажется тебе странным. Обещай, что придешь. Оставаясь в одиночестве, погружаешься во тьму.

Это звучит почти как угроза, и Роуса пятится.

Вдруг Катрин застывает: ее взгляд прикован к стеклянной женщине, висящей у Роусы на шее. Рот ее ошеломленно приоткрывается. Роуса прячет фигурку в вырез платья.

Гвюдрун фыркает, прерывая повисшее молчание.

– Что ж, ты хотя бы грамоте умеешь – значит, не станешь доставлять всем хлопот и рисовать закорючки на камнях, как Ан…

– Это Пьетюр тебя привез? – перебивает ее Катрин нарочито оживленным тоном.

Роуса кивает, инстинктивно стискивая камень с гальдраставом в кармане.

Гвюдрун подается к ней.

– Эйидль все сокрушается, что так и не смог приструнить Пьетюра, но я ему не раз говорила: дьявола тебе не сломить.

– Думаю, Роусе не стоит слушать…

– Этого Пьетюра, скажу я вам, осудить бы на альтинге да вздернуть. Зверь лютый, вот он кто. Никак в толк не возьму, почему Эйидль до сих пор его любит, после всего, что…

– Довольно, Гвюдрун! – Катрин потирает виски. – Роуса должна кормить Йоуна, а мы ее задерживаем. Было приятно с тобой познакомиться, Роуса. Bless.

– Bless. Взаимно.

И Катрин уводит Гвюдрун, которая по-прежнему что-то бормочет, но ветер не дает расслышать слов.

Роуса продолжает путь по тропинке, ведущей в поле, и считает шаги, чтобы успокоить мысли.

Стиккисхоульмюр, сентябрь 1686 года

Роуса торопливо шагает вдоль берега угрюмо-серого моря, наблюдая за тупиками, которые пикируют с утесов в воду и выныривают, набив клювы мелкими рыбешками. Прямо из-под ног у нее неожиданно вспархивает белая куропатка, и глухое хлопанье ее крыльев напоминает стук сердца. Собственное сердце Роусы гулко и неистово бьется в груди.

Наконец посреди луга она видит обоих мужчин. Йоун жестом подзывает ее, и она оживленно машет рукой в ответ. Сейчас она расскажет о том, что ей наговорили женщины, и о звуках, которые ей померещились. Они посмеются, и веселье Йоуна прогонит страх, затаившийся у нее в животе.

Но вдруг он поймет, что она поднималась по лестнице? Он ее муж и к тому же bóndi – может выпороть ее за непослушание.

Она идет по одной из дорожек, протоптанных в высокой траве. Стебли шуршат и цепляются за подол.

Йоун кладет наземь косу и, широко улыбаясь, обводит рукой поле.

– Славный урожай – верно, Роуса?

Он улыбается, радостные глаза искрятся на солнце – вот он, ласковый муж, о котором мечтает любая. Роуса уже готова прильнуть к нему, готова во всем сознаться. «Я слышала странные звуки. Почему чердак заперт?»

Но под его испытующим взглядом ей вдруг начинает казаться, что рот ее заткнули тряпкой. Она сглатывает.

– Ты много работаешь, – хрипло выдавливает она.

Он кивает.

– Обыкновенно люди не засеивают больших полей и оставляют их для выпаса овец, а потом всю зиму кое-как перебиваются на сушеной рыбе. Меня еще с детства от нее мутит. Сколько ни съешь, все равно остаешься голодным. Жуешь ее и жуешь, точно вымоченную в море рубаху.

Роуса улыбается. Метко сказано.

Глаза Йоуна блестят.

– В Стиккисхоульмюре всегда жили бедно, едва ли не впроголодь, и то и дело болели. Я работал в поле от рассвета до заката, а ночи проводил в море и вылавливал больше рыбы, чем все мои соседи вместе взятые. Я удобрил землю навозом, чтобы выращивать ячмень, и так откормил скот, что крупнее во всей округе не сыщешь. Да еще и кречеты – каждый стоит тридцать коров, а какая-нибудь королевская особа даст и того больше.

– Подумать только! – На сей раз в голосе Роусы звучит непритворное восхищение.

Он отмахивается, но по-мальчишески заливается краской.

– Я не допущу, чтоб сельчане голодали. Иной bóndi засечет своих людей до полусмерти и сдерет с них три шкуры. Но я не тиран, хотя кое-кто в Стиккисхоульмюре и считает меня таковым.

– Эйидль? – тихо спрашивает Роуса, припоминая фигуру в черном.

Йоун хмурится.

– А еще Олав, прихвостень его. Они называют меня злодеем.

Пьетюр фыркает.

– Эйидль по самую макушку набит навозом. Он ему глаза застит, вот все и кажется дерьмом.

Роуса невольно хихикает.

Йоун тепло улыбается ей.

– В поле пахать – дело неблагодарное. Земля здесь сплошь камни, пепел да песок. Но оно того стоит. Иначе у нас челюсти сведет от сушеной рыбы. – Он зачерпывает пригоршню сернистой земли и развеивает ее по ветру. – Нравится тебе рыба?

– В общем, да.

– Ха! Лгать грешно. – Однако лицо его сияет и кажется совсем юным. – Страшная дрянь. Хорошо, что у нас есть баранина. – Он заговорщически склоняется к ее уху. – Мальчишкой я даже крыс ловил, лишь бы не питаться рыбой. – И хихикает. – Только погляди, Пьетюр, какие у ней глаза! Да не придется тебе крыс есть, Роуса.

– Я в роскоши не жила и не слишком привередлива.

Йоун легонько трогает ее пальцы.

– Это ты еще травы не пробовала, Роуса. У нее вкус солнца. Мои коровы и овцы самые выносливые во всей округе. Датчане за них двойную цену дают. На-ка. – Он срывает золотистую метелку и кладет ей на ладонь. – Съешь.

Неужто он ждет, что она будет жевать сено, как овца? Роуса в изумлении глядит на него. Йоун, не мигая, – на нее. Она медленно засовывает стебелек в рот, жует. Словно жук царапает горло шипастыми лапками. Йоун внимательно наблюдает за ней. Она разжевывает метелку, сглатывает.

Он поднимает брови.

– И?

– На вкус как… солнце и море. – Она силится не закашляться.

Йоун хлопает в ладоши и заливается смехом, как ребенок.

– Пьетюр! Пьетюр, поди-ка сюда. Ей понравилась трава.

– Дешево же тебе обойдется жена, которая любит корм для скота.

Они смеются. Горло Роусы как будто скребли ножом.

Йоун настаивает на том, чтобы она тоже взяла косу. Он ничуть не похож на того Йоуна, который сверлил ее свирепым взглядом и запрещал подниматься на чердак. Мягко придерживая ее руку своей, он показывает, как описывать косой широкие дуги то в одну, то в другую сторону, как поймать верный ритм, чтобы лезвие входило в гущу стеблей, точно в масло. Спиной и бедрами Роуса ощущает, как он прижимается к ней, и это рождает в ней смущение и жар.

Пьетюр идет следом, собирая сено в охапки, перевязывая их длинными стеблями и прислоняя готовые снопы друг к дружке, чтобы они сохли, вызревали и пухли на солнце.

Йоун то направляет руку Роусы, то приобнимает ее за талию. Она застывает от его прикосновений, и все ее тело гудит, словно обточенная ветром ракушка. Роуса медленно выдыхает и закрывает глаза, но не может разобраться в путанице своих чувств и понять, что так кипит у нее внутри.

Йоун, кажется, даже не видит замешательства Роусы. Заглянув в ведерко с dagverður, он издает радостный возглас, но тут же говорит, что в другой раз ей следует быть побережливей.

– Этих запасов нам на всю зиму должно хватить, не то придется глодать одну сушеную рыбу.

Комок страха в груди Роусы понемногу тает. Йоун улыбается ей, и оба они с Пьетюром смеются. И все же, стоит ему потянуться к ней, чтобы убрать упавшую на лоб прядь, как смех ее тут же обрывается, и горло сдавливает.

На скулах у него набухают желваки, но он отдергивает руку и отворачивается.

Роуса лепечет извинения, но слова ее беспомощно повисают в воздухе.

Пьетюр снова берется за косу, собираясь вернуться к работе. Йоун, прищурившись, смотрит на море. Роуса отчаянно силится придумать, что же ей такого сказать, чтобы стереть эту раздраженную мрачность с лица мужа.

Неожиданно она говорит:

– По дороге сюда я встретила двух женщин.

– Кого? – Тон Йоуна резок, как хлыст.

– Гвюдрун и Катрин. – Роуса накручивает на пальцы стебелек и дергает его с такой силой, что кончики пальцев обжигает болью.

– Гвюдрун – смутьянка, да и Катрин я бы доверять не стал. – Он сжимает кулаки. – Это неподходящая компания для жены bóndi. Нечего тебе с ними знаться. Они тебе голову заморочили.

Роуса еще туже накручивает стебелек на пальцы, и они окрашиваются алым.

Йоун берет ее руку в свою и распутывает травяную петлю. Его пальцы грубы на ощупь, большие ладони подрагивают от сдерживаемой силы.

– Что такое?

– Они сказали… Они сказали…

– Что они сказали?

В его голосе металл, и она вздрагивает.

Йоун вздыхает и трет глаза.

– Роуса, меня ждет неубранное поле. Что они сказали?

– Они сказали, что… что ты никого не пускаешь к себе.

– Я не могу звать в дом каждого встречного.

Она сильно прикусывает губу, чтобы та не дрожала. Но Йоун тянется к ней и осторожно высвобождает губу большим пальцем. Роуса застывает и ждет, пока он уберет руку.

– Ты не станешь приглашать этих женщин в гости, – мягко, почти ласково произносит он, поглаживая ее по щеке. – Хорошо?

– Но с кем же мне общаться?

– Посмотри на меня, Роуса, – говорит Йоун с нотками стали в голосе.

Она отворачивается от растворяющейся в бесконечности морской глади и натыкается на его шершавый каменный взгляд.

– Я видел, как сплетни губят человека. Ты должна понять. – Он вздыхает. – Анна… Я предупреждал ее. Ей стоило меня послушать.

Роуса молчит, и Йоун склоняется к ней. Она отодвигается.

– Останься ты при церкви, Роуса, и жизнь твоя протекала бы в уединенной молитве и труде. Мне думалось, что ты будешь рада…

– Я рада. Просто…

– И в чем тогда дело?

– Ни в чем, только…

– Что? – рычит он.

– Мне… – сдавленно пищит она. – Мне что-то послышалось.

– Послышалось?

– Это было похоже на… Мне показалось, я что-то слышала.

Йоун громко сглатывает.

– Где?

– На чердаке. Но дверь была заперта, и я не…

– Ты не входила туда? Я тебе запретил, Роуса! Ты дала мне слово.

– Я не входила! Но…

– Но?

Она вздрагивает.

– Я испугалась. Я думала, что это какой-то зверь.

Внезапно он хохочет, и она пугается.

– Да крыса, наверное. Придется снова пустить их на мясо, раз их шуршание так тебя пугает. – Он наигранно смеется, сверля ее настороженным взглядом. – Ты не поднималась по лестнице?

Она молча качает головой.

Он похлопывает ее по руке. Ладонь его холодна, челюсти сжаты, улыбка не касается глаз.

– Крысы бывают свирепы. Они могли тебя укусить.

Под платьем не видно, как дрожат ноги Роусы.

Он подбирает с земли косу.

– На чердак не поднимайся. Крысы опасны. – Он отворачивается. – Я вернусь, когда стемнеет, и мы сядем за nattverður вместе. Тебе бы этого хотелось, правда? – Она чувствует на себе его взгляд, осязаемый, как прикосновение.

По-прежнему не поднимая головы, Роуса решается украдкой посмотреть на него. На лице его не осталось и следа былого мальчишеского веселья. Губы превратились в бледную ниточку. Сжав рукоятку косы так крепко, что костяшки пальцев белеют, он яростно врезается лезвием в траву.

Роуса бегом спускается обратно по склону и набирает ведро холодной воды из ручья. Весь остаток дня она рьяно прибирается в доме, и воздух наполняется звуками ее учащенного дыхания, шуршанием метлы и повизгиванием скребка. Уборку здесь делали совсем недавно, но на выскобленный деревянный стол уже лег тонкий слой пыли. Когда Роуса выколачивает одеяла, из них, точно блохи, разлетаются семена трав с полей.

Кажется, мир ее мужа преследует ее повсюду.

Она направляется в хлев, говоря себе, что нужно задать корм скоту, но перед землянкой останавливается. Пабби часто бранил ее за любопытство. Предупреждал, что оно доведет ее до беды.

Дверь землянки заперта. Роуса пытается заглянуть внутрь через щели между стеной и окном, однако в темноте ничего не видно. В затылке у нее покалывает, но, обернувшись, она убеждается, что позади никого нет. Разве что вдали, у подножия холма, раскинулось кипящее жизнью селение. Наблюдая за хлопочущими людьми, Роуса замечает, что время от времени они останавливаются и поднимают головы, заслоняя глаза от солнца. Будто тоже что-то ищут. Некоторое время Роуса глядит на сельчан, но их суета и оживленная болтовня заставляют ее еще острее ощутить собственное одиночество, и она медленно бредет обратно в дом, к недоделанной работе.

Здесь, на севере, темнота расплывается по небу раньше, по крупицам вымывая свет и окрашивая все вокруг в оттенки серого. Поглощенная отскабливанием полов, Роуса понимает, как сильно стемнело, только когда ударяется затылком о край стола. Ночь уже запускает в дом свои студеные пальцы, и Роуса, потирая ушибленное место, откладывает тряпку, зажигает сальные свечи и греет руки в густом пламени. От запаха свечей скручивает желудок: за весь день она почти ничего не ела, кроме пары кусочков хлеба, которые взяла украдкой, пока готовила мужчинам dagverður. Она отрезает тонкий ломтик, намазывает его медом и ест, повернувшись спиной к hlóðir. Теплый хлеб напоминает ей о сенокосных полях.

Она подходит к двери и выглядывает наружу. Йоуна не видно. Лишь темная пустота ночи все крепче сжимает кулак.

Роуса поспешно зажигает лучину, бежит к лестнице и неловко взбирается наверх, держась за ступени одной рукой и боясь затушить дрожащий огонек неосторожным движением. Добравшись до двери, она подносит лучину к замку и тянет за скобу. Рука дрожит, пламя трепещет, Роуса дышит шумно и сбивчиво.

Дверь не поддается. Она разглядывает замочную скважину, ощупывает ее. Может статься, если раздобыть сломанную ложку или какую-нибудь железку, она сумеет…

Вдруг до нее доносится шорох, потом звуки шагов и голоса. Роуса так и застывает, но быстро соображает, что шум доносится снизу, с улицы.

Йоун!

Роуса задувает огонек и мгновенно оказывается во мраке. Она вынуждена спускаться наощупь в кромешной тьме, сердце колотится, в ушах звенит, руки соскальзывают со ступенек – где они, эти ступеньки? – и вот она уже в baðstofa, уже бежит в кухню, а голоса все ближе, и она зажигает свечу, достает баранину, и skyr, и хлеб. Буханка падает на пол, и приходится обтирать ее от грязи, и поэтому, когда Йоун и Пьетюр наконец входят, Роуса, запыхавшаяся, глядит на них широко раскрытыми глазами и держит хлеб перед собой, будто щит.

– Больше мяса нет. Извини меня, я думала… Этого мало. Завтра я схожу в селение, быть может, кто-нибудь из женщин даст мне баранины в обмен на хлеб или рыбу.

Веки у нее подрагивают.

Йоун качает головой.

– Этого покамест хватит. – Он окидывает взглядом ее раскрасневшиеся щеки и тяжело вздымающуюся грудь. – Тебе нездоровится, Роуса? Что-то случилось?

Она яростно мотает головой.

– Я добуду мяса завтра. Может, Катрин…

– Нет!

В голосе его звенит сталь, и Роуса вздрагивает.

– Нет, – повторяет он уже мягче. – Я не позволю тебе по чужим дворам шастать и едой торговать. Ты не какой-нибудь датский матросишка. Пьетюр зарежет овцу.

– Но я то и дело вымениваю что-нибудь пригодное в доме у других женщин. И мне бы хотелось посмотреть…

– Скоро ты освоишься и поймешь, что местные любят распускать слухи. Незачем подавать им лишний повод для кривотолков. – На лице Йоуна появляется и гаснет натянутая улыбка. – У тебя есть все, что нужно. Будет и мясо, если захочешь. Ты будешь довольна.

– Но… – Она стискивает юбки и делает вдох. – Мне хотелось бы завести подруг – не для того, чтобы сплетничать, конечно, я не стану говорить с ними о тебе, а только…

– Хватит!

Взгляд его непреклонен.

– Ты будешь делать, что я велю.

Роуса кивает. Она страшно устала. На руку капает слезинка, и она сердито смахивает ее.

Йоун сжимает ее пальцы.

– Нет нужды плакать.

Он делает несколько глотков brennivín, отправляет в рот гигантский кусок хлеба и шумно жует, глядя в тарелку.

– Ты устала, Роуса, и ты сама не своя. Но я прощаю тебе твое любопытство. Оно естественно. Я понимаю. Делай, как я скажу, – и я не буду сердиться.

И в этот миг, словно удар под дых, на нее обрушивается внезапная и безотчетная тоска по тесному домику в Скаульхольте, по возможности свернуться калачиком под одеялом и прижаться к маме. Они с ней тогда еще смеялись над тем, какие ледяные у них ноги. Они были голодными, озябшими и счастливыми.

Будто прочитав ее мысли, Йоун продолжает:

– Пьетюр наутро отправляется на юг торговать. По пути он заедет в Скаульхольт, чтобы свидеться с твоей мамой и привезти ей новых съестных припасов. Можешь написать ей, что у тебя все благополучно и что ты счастлива. У меня есть бумага и чернила.

До чего странная попытка примирения. Роуса не решается спросить, можно ли ей поехать с Пьетюром. С каким удовольствием она бы согласилась проделать этот ужасный путь еще раз, лишь бы вернуться домой, к Сигридюр!

Но если она хочет, чтобы мама пережила эту зиму, придется остаться здесь, слушаться мужа и быть ему хорошей женой.

Роуса чувствует себя форелью, которую насадил на острогу Пьетюр в Скаульхольте. Как ни бейся, как ни трепыхайся, уже не вырвешься.

Она неловко встает из-за стола, моет посуду в лохани с водой из ручья, на цыпочках идет в baðstofa, снимает шерстяное платье, натягивает ночную сорочку и ныряет под вязаные одеяла.

Постель пропиталась ночной прохладой. Роуса ежится и ждет, когда придет Йоун и ляжет рядом. Она считает собственные частые вдохи, раздающиеся будто откуда-то со стороны, крутит в пальцах уголок одеяла и подавляет желание сунуть его в рот, как в детстве. В серебристом свете луны, льющемся в затянутое пергаментом крохотное окошко, все предметы в комнате обрастают резкими тенями. Во тьме, обступающей это мерцающее пятнышко, может скрываться что угодно. Зубы Роусы стучат.

С кухни доносится шум. Звучат раскаты мужского хмельного смеха.

Роуса крепко зажмуривается и натягивает одеяло почти до самой макушки. Она стискивает в кулаке стеклянную женскую фигурку, сворачивается калачиком и прижимает ее к груди, словно убаюкивая собственный беспокойно мечущийся разум.

Она проваливается в шершавое полузабытье, где весь мир состоит из сумрака и звуки похожи на дыры в шерстяном одеяле. Она – Роуса, но в то же время Гудрун из «Саги о людях из Лососьей долины», разрывающаяся между двумя возлюбленными. Йоун держит ее за одну руку, Паудль – за вторую, и она пытается вывернуться из рук Йоуна, но только притягивает его ближе. Она хочет закричать, но из раскрытого рта не выходит ни звука, а потом она начинает задыхаться и один за другим выплевывает камни, на которых начертаны руны. Она опускается на колени, чтобы собрать их и спрятать от Йоуна, но вот уже его ладонь приподнимает ее подбородок, вынуждая ее посмотреть ему в глаза, и когда их взгляды встречаются, его зубы обнажаются в злобном оскале.

«Анна!»

Роуса резко садится на постели, схватившись за горло: на шее у нее все еще смыкаются пальцы Йоуна, в ушах все еще звучит рычащее «Анна!».

Соседняя кровать холодна и пуста, полоска лунного света растаяла, и дом окутала ночь. С кухни не доносится ни звука. Мужчины куда-то ушли. Задать корм скотине?

Внезапно Роуса вспоминает о найденном листочке с руническим символом. Она засовывает руку под тюфяк, но пальцы встречают пустоту. Она садится, приподнимает край тюфяка, заглядывает под него, ощупывает раму кровати. Ничего.

Странно. Неужто собственный разум снова сыграл с ней злую шутку? В свой первый день здесь она была ужасно измотана.

Роуса вздыхает и ложится обратно, но тут сверху доносится какой-то шум. Доски потолка явственно скрипят, будто по ним ступает кто-то в башмаках с мягкой подошвой. Роуса задерживает дыхание, боясь пошевелиться. Скрип повторяется. Она прерывисто выдыхает и затыкает рот одеялом.

В замке поворачивается ключ, и кто-то спускается по лестнице.

Роуса крепко зажмуривает глаза и снова перестает дышать. Неизвестный – кем бы он ни был, если это вообще живой человек – сейчас в baðstofa. В течение пяти оглушительных ударов сердца не происходит ничего, а потом Роуса чувствует шевеление воздуха: кто-то проходит мимо ее постели. Шаги замирают рядом с ее головой, и она пытается выдохнуть, задышать размеренно, сделать вид, что спит. Несколько мгновений спустя неизвестный проходит в кухню и оттуда – на улицу, в ночь.

Роуса лежит не шевелясь и считает каждый вдох и выдох. На пятидесятом она, пошатываясь, встает, несется стремглав в кухню и выворачивает все съеденное вечером в остывающие угли hlóðir.

Она прижимается лбом к камням и стоит так, пока не восстанавливается дыхание. Потом ковыляет обратно в baðstofa, снова ложится и ждет Йоуна. Он так и не приходит, и она зажмуривается и лежит, дрожа и считая удары сердца.

Когда Роуса наконец открывает глаза, бледные лучи раннего утра просачиваются в щель между затягивающим окно пергаментом и шторой из лошадиной шкуры. По-видимому, несмотря на страх, Роуса все-таки уснула, и теперь уже поздно. Йоун будет в ярости. Он наверняка приходил домой ночью – но когда? Во рту у нее пересыхает, и она словно опять слышит шаги над головой, склонившегося над ней незнакомца и слабое шевеление воздуха, когда этот человек – или не человек – прошел мимо ее постели.

Как спросить об этом Йоуна? Она вспоминает, как он сжал кулаки, стоило ей заговорить о чердаке. А может, он посмотрит на нее с жалостью, как на малое дитя с чересчур живым воображением?

Некоторое время она сидит на постели, спрятав лицо в ладонях, но потом заставляет себя встать, перевести дух, одеться, пройти в кухню.

Йоун склонился над лоханью и плескает воду себе на лицо и на руки. Его обнаженная грудь и спина густо поросли темными волосами, как звериная шкура.

Залившись румянцем, Роуса опускает взгляд.

– Извини, – хрипло бормочет она, – я, должно быть, заспалась. Мне казалось, я слышала… – Она поднимает глаза, ища в его лице подтверждение тому, что это он ходил ночью по дому. Что это он смотрел на нее, пока она спала.

Но Йоун смотрит бесстрастно.

– Еще рано.

В его голосе ни следа былой досады. Но где он спал? Не за столом же? К облегчению – он так и не тронул ее – примешивается беспокойство: вдруг с ней что-то не так, вдруг она ему противна?

Вокруг шеи у него повязан кожаный шнурок, а на нем висит крохотная фигурка из стекла. Она похожа на стеклянную женщину, которую он подарил Роусе, только, по-видимому, изображает какого-то святого – такие медальоны носят католики. Bóndi подобные украшения надевать не пристало. Заметив, что Роуса разглядывает фигурку, Йоун с вызовом приподнимает брови. Она отводит глаза.

Он берет ее за руку, притягивает к себе и целует в уголок губ. Она задерживает дыхание и замирает. Его борода царапает ей щеку. От него пахнет мылом из бараньего жира.

– Сегодня я покончу с сенокосом. Принеси мне dagverður в полдень, и мы поедим вместе. Ты ведь этого хочешь, правда? – Он треплет ее по щеке.

Щеку покалывает.

– Правда, – шепчет она.

– На Пьетюра не готовь.

– Почему?

– Он отправился на юг еще до зари. Я дал ему в дорогу провизии для твоей мамы. Времени писать письмо уже не было, но он и так скажет ей, что ты со мной счастлива.

От этих слов у Роусы перехватывает дыхание, но она выдавливает:

– Спасибо.

Быть может, ей удастся передать письмо вместе с каким-нибудь купцом, который держит путь на юг. Тоска по дому столь сильна, что ей хочется сесть на торговую подводу и вернуться в Скаульхольт.

Двумя пальцами Йоун медленно, с силой приподнимает подбородок Роусы, вынуждая ее посмотреть ему в глаза. Заскорузлые руки земледельца и рыбака почти касаются ее горла, и есть в этом нечто до странности ласковое и в то же время собственническое. Йоун изучает лицо Роусы, скользит взглядом по всему телу, будто с нее кожу снимает, и она трясется как заяц. Вот-вот его ладонь опустится ей на грудь или сомкнется на горле. Но он судорожно вздыхает и прочерчивает обжигающую дорожку к ямочке меж ключиц, в которой лихорадочно бьется пульс.

Под этими прикосновениями мысли о побеге улетучиваются из ее головы. Он пустится в погоню, он вернет ее обратно.

Йоун улыбается, обнажая большие зубы.

– Тебе здесь все чужое. Я понимаю. Но ты будешь счастлива. В Библии говорится, что муж должен чтить жену. А что требуется от жены, Роуса?

– Послушание, – шепчет она и думает: но как же любовь?

– И ты послушна.

Она через силу кивает – едва-едва склоняет голову, и от этого пальцы его сильнее вдавливаются в ее подбородок.

– Скажи мне, что ты счастлива, Роуса. – В стальных глазах Йоуна ни тени улыбки.

– Я… счастлива, – лепечет она.

Он проводит большим пальцем по ее нижней губе и убирает руку.

– Ты будешь хорошей женой.

Дверь с грохотом захлопывается за ним, и дом погружается в задумчивую тишину.

Роуса вся дрожит. Наверняка это шаги Пьетюра она слышала прошлой ночью на чердаке – он, видимо, собирал бумаги, готовясь ехать на юг. Но зачем ему останавливаться у ее постели и смотреть на нее? Она поворачивается было к лестнице, но не может заставить себя подняться и нырнуть в разверзшуюся над головой черную пасть.

Вместо этого она берет мыло из бараньего жира и отчищает стол. Подметает полы. До блеска натирает деревянные двери и стропила ворванью. Она моет, отскребает и метет, пока в доме не остается ни пылинки. Потом приносит ржаной муки и печет хлеб. Пьетюр, судя по всему, перед отъездом зарезал ягненка: на стропилах в кладовке подвешены бараньи ноги. Они уже высохли, но на соломе – там, куда капала кровь, – засохли бурые лужицы.

Она приготовит для Йоуна lifrarpylsa. Она мелко режет печень, добавляет овсяной крупы и набивает получившейся смесью бараний желудок. Затем lifrarpylsa отправляется в кипящую воду и с бульканьем кувыркается в котелке почти до самого полудня, наполняя дом горьковатым запахом требухи. Все это время Роуса напевает без слов, чтобы заглушить прочие звуки, настоящие или порожденные ее воображением.

Йоун встречает ее стряпню изумленным восклицанием и тут же уплетает lifrarpylsa, утирая жирную бороду рукавом. Когда он улыбается ей вот так, трудно представить, что это тот же самый человек, рядом с которым она чувствует себя пленницей в железной клетке. Наверное, все его угрозы она просто выдумала; наверное, на самом деле его слова всегда были ласковы, но в ее ушах почему-то звучали пугающе.

И все же, когда она изредка поднимает глаза и замечает, что муж наблюдает за ней, в его лице мелькает нечто такое, из-за чего ей хочется обхватить себя руками.

Он до сих пор так и не возлег с ней, даже почти не прикасался к ней. По ночам он уходит из дома в хлев. Роуса лежит в темноте одна. Закрывая глаза, она представляет себя невидимкой, воображает, будто тело ее медленно становится прозрачным.

Чем больше времени она проводит наедине с этим чужим ей могучим человеком, тем более отстраненным он становится. Когда он проходит мимо, она вся сжимается, чувствуя исходящий от него звериный жар. Однажды утром он замечает это, берет ее за руку, раскрывает стиснутую в кулак ладонь и прижимается к ней губами. В этом жесте столько нежности, что у нее перехватывает дух. Он улыбается и снова уходит в поле, а она остается стоять на пороге и смотреть ему вслед. Она уже готова окликнуть его, позвать обратно, но несказанные слова умирают на губах.

На третье утро после отъезда Пьетюра Роуса дожидается, пока Йоун не уйдет в поле, и торопливо спускается вниз по склону, к селению.

Дома тут больше, чем в Скаульхольте, и наполовину вросли в холмы, будто спрятались за ними. Роуса останавливается немного поодаль, делает глубокий вдох и растягивает губы в улыбке. Здесь живут люди ее мужа. Если она понравится им, Йоун поймет, что нет нужды запрещать ей говорить с ними. Она бросает опасливый взгляд на вершину холма, на поля, но Йоуна не видно, и страх, сдавивший ей грудь, ослабевает.

Ближайший дом встречает ее тишиной и приотворенной дверью. Она заглядывает внутрь. В Скаульхольте чужаков, будь то странствующие купцы или паломники, обыкновенно принимают радушно, но здешних обычаев она не знает. Она мнется на пороге, не решаясь войти, и вдруг позади раздается оклик.

– Эй, ты!

Она резко оборачивается и видит дюжего мужчину, даже выше Йоуна ростом. У него багровые мясистые щеки и крохотные глазки-буравчики.

– Ты его новая жена, – злобно цедит он, скрещивая на широкой груди огромные руки, похожие на бараньи окорока.

– Я… – Она делает шажок назад. – Это ваш дом? Простите, я…

– Вынюхивала что-то, – резко перебивает ее здоровяк. – Как и та, прежняя. До добра это ее не довело.

– Я не хотела ничего дурного.

– Она тоже так говорила. Только вот хворь ее все одно настигла.

– Олав! Уймись. – Между ними внезапно вырастает Катрин и, подбоченившись, одаривает Олава сердитым взглядом. Тот смотрит на нее исподлобья. – Так-то любезно ты привечаешь жену bóndi? Что скажет Йоун, когда узнает, что ты ей угрожал?

– Я не угрожал, – бормочет Олав. – Она рыскала у меня под дверью, и…

– Вот как вскочат у тебя волдыри, станешь рыскать у меня под дверью и звездчатку просить, и я тебе это припомню, – огрызается Катрин. – Идем, Роуса.

Она подхватывает Роусу под руку, и та, прильнув к ней, покорно идет следом.

– Спасибо. Я…

– Йоун знает, что ты здесь? – Катрин смотрит на нее настороженно.

– Нет, он в поле. Я…

– А ну живо возвращайся к себе.

– Но я хотела…

Катрин сжимает плечи Роусы.

– Навестишь меня в другой раз. А теперь ступай.

– Но я…

– Погляди, люди уже о тебе шепчутся. Не ровен час, расскажут Йоуну, что ты сюда приходила.

За спиной Катрин уже собралась небольшая толпа. Сельчане тихо переговариваются меж собой. До Роусы доносится пронзительный смех, похожий на звон бьющегося стекла.

– Ступай же, – настойчиво повторяет Катрин. – Я с ними потолкую, авось сумею убедить их держать язык за зубами. А ты впредь будь осмотрительней. Ступай!

Катрин подталкивает Роусу, и та, спотыкаясь, бежит вверх по склону. Грудь ей сдавило, в затылке покалывает под чужими взглядами.

На полпути Роуса останавливается и сгибается пополам, сдерживая всхлипы. Она не решается оглянуться, посмотреть, не глазеют ли на нее сельчане. Она и без того хорошо представляет эти безжалостные взгляды – точно так же смотрел Олав, когда говорил о болезни Анны. Однако не ненависть читалась в этих лицах, а отвращение и страх, будто она, Роуса, казалась им ядовитой змеей.

Она через силу переставляет ноги, через силу возвращается в темный дом и останавливается в кухне, не отваживаясь пройти дальше. Дыша глубоко и прерывисто, она съеживается возле hlóðir.

На улице стонет ветер. Над головой скрипят и вздыхают доски. Роуса зажимает уши ладонями.

К приходу Йоуна она заставляет себя встать и приготовить еду. Она не решается поднять на него глаза. Вот-вот он выбранит ее за неповиновение, вот-вот скажет, что знает, что она ходила в селение. Но Катрин, по-видимому, все же убедила сельчан не выдавать ее: Йоун говорит только о сене да об овцах.

По ночам дом переводит дух. Часы проходят в безмолвии. Пять ночей подряд Йоун сперва выжидает, пока Роуса не притворится спящей, и только потом, пошатываясь и дыша кислым запахом спиртного, забирается в постель. Растерянная, напуганная, Роуса лежит в темноте не шевелясь. Засыпает она, свернувшись клубочком, и просыпается в той же позе; от неподвижности все тело ноет.

Она ему противна? Может, с ее лицом или фигурой что-то неладно? Или от нее дурно пахнет? Она боится его прикосновений, но этой необъяснимой отчужденности тоже вынести не в силах. Она ощущает себя чем-то вроде твердой и прозрачной безделушки, которая висит у нее на шее.

Быть может, он робеет перед ней? Но с чего бы это, она никак в толк не возьмет – он ведь уже был женат. Или он думает, что это она его не желает? Уж не ждет ли он от нее какого-нибудь знака? Он храпит у нее под боком, и голова ее так и гудит в темноте от этих мыслей. На пятую ночь она поворачивается к нему.

– Мама знавала одну женщину из Скаульхольта. Она вышла замуж, но так и не понесла ребенка.

– Д-да? – От выпивки у него заплетается язык.

– Да, она… – Роуса прикусывает губу. – Она считала грехом… делить ложе с мужем.

– Правда? – уже резче спрашивает Йоун с внезапным беспокойством в голосе. – Библия учит нас, что похоть – это грех.

Роуса сглатывает.

– Но разве Адам не просил Господа создать Еву, чтобы она… чтобы она стала ему подругой?

Она неуверенно кладет его ладонь на свою щеку. У него сбивается дыхание. Она прижимается губами к его руке, и та медленно соскальзывает ей сперва на плечо, потом на грудь. Роуса внутренне сжимается от этих осторожных и неприятно щекочущих прикосновений, но пересиливает себя и не отстраняется, когда его ладонь спускается ей на живот и ныряет под край сорочки.

Он целует ее. У него большой и влажный рот. Податливые вялые губы. Он дышит резким запахом алкоголя. Глаза зажмурены. Он целует ее еще раз, напористей, задирает ее сорочку, наваливается на нее и оказывается сверху. Он тяжел. Роуса упирается в его грудь руками, чтобы не задохнуться. Йоун раздвигает ее бедра коленями.

Когда он входит, ее пронзает острая боль. Она вскрикивает и сжимает зубы. Он толкается в нее резкими рывками; она закрывает глаза и начинает мысленный отсчет. Холодная стеклянная фигурка, висящая у него на шее, размеренно бьется о ее подбородок. Но вот он, постанывая, содрогается с закрытыми глазами и искаженным, словно в агонии, лицом – и все кончено. Он скатывается с нее и почти сразу засыпает.

Она лежит не шевелясь, разглядывая черные тени и серебристый поток лунного света. По внутренней стороне бедер сочится жидкость, похожая на содержимое носового платка. Роуса поворачивается на бок, и между ней и Йоуном остается этот след договора, подписанного ее кровью. Наутро она сдернет с постели простыни и пойдет к ручью замачивать и отстирывать их.

Несмотря на боль, она внутренне ликует. Быть может, теперь, когда она по-настоящему принадлежит ему, он станет к ней добрей, полюбит ее так, как должно мужу.

Ночью Роусе снится Паудль. Он лежит на ней, но она не чувствует его веса. Когда он начинает двигаться в ней, она тянется поцеловать его, но губы ее тоже онемели. Она обвивает его руками, притягивая к себе, но он исчезает, и она остается одна – пустая внутри, как яичная скорлупка.

Просыпается Роуса рано, в перламутровых предрассветных сумерках. В постели она, как обычно, одна. Она тихонько бредет в кухню, кутаясь от стужи в платок и с каждым шагом ощущая острую боль между ног. Только увидев, что в кухне пусто и Йоун уже ушел, она понимает, что кралась, затаив дыхание. Нужно напечь хлеба; нужно опалить голову ягненка, чтобы очистить ее от шерсти, и замариновать в сыворотке; нужно заштопать носки Йоуна, которые он оставил на табурете, – на пятке зияет дыра.

Она неуклюже присаживается возле hlóðir и, съежившись, льнет поближе к его теплу. Снимает с шеи совершенную стеклянную женщину – на ней ни царапинки. Крохотное прозрачное личико безупречно и хранит смиренное выражение. Изображает ли фигурка настоящую женщину или же мастер просто выдумал это прелестное создание?

Роуса со вздохом прячет украшение в карман. Она надеялась почувствовать хоть что-то. Любовь? Удовлетворение? Новую власть над собственным мужем? Но вместо этого она чувствует себя ничтожной и грязной, будто ложка, которой выскребали скользкую требуху из брюха убитой скотины.

Но ведь Йоун посылает маме и Паудлю провизию, не бьет ее и не делает ей ничего худого. Быть может, этого уже достаточно. Быть может, чтобы довольствоваться своим браком, нужно всего лишь смириться с тем, что вызывает недовольство.

Следующие ночи похожи одна на другую. Йоун напивается так, что лицо его обмякает и расплывается в благодушной улыбке, а язык начинает заплетаться. Иногда, ложась в постель, он тут же начинает храпеть. Это лучшие из ночей: во сне лицо его кажется моложе и мягче. Временами, разглядывая его в рассеянном полусвете, Роуса думает, что даже могла бы что-нибудь к нему почувствовать. Нечто вроде нежности, порожденной близостью. И тогда страх отпускает ее и она уже не прислушивается, затаив дыхание, к доносящимся с чердака звукам, а засыпает вслед за Йоуном.

Но в те ночи, когда он наваливается на нее, взгляд у него пустой и непроницаемый, как запертая комната наверху. Он всегда молчит, но, когда все заканчивается, запечатлевает поцелуй на ее щеке или груди, слезает с нее и уходит в ночь. Иногда он возвращается на рассвете и ложится у нее под боком, принося с собой стужу и запах моря и дыша кислым запахом brennivín. В такие ночи, пока его нет рядом, Роусе приходится зажимать уши подушкой, только бы не слышать звуков с чердака. Дважды ее будило движение воздуха: будто кто-то шел к дверям мимо ее постели. Как-то раз она проснулась, задыхаясь, в полной уверенности, что кто-то стоит и смотрит на нее. Она лежала не шевелясь, стиснув зубы и чувствуя, как от неизвестного, стоявшего совсем рядом, исходит тепло, как скользит чужой взгляд по ее лицу, рукам, по всему телу.

В конце концов она, по-видимому, уснула, а когда спустя некоторое время открыла глаза, в доме было темно и тихо.

Йоуну Роуса ничего не говорит. Он может прийти в ярость от ее вопросов, а может презрительно отмахнуться от ее ребяческих фантазий, и она не знает, что из этого хуже.

Даже море утратило для Роусы былую красоту и уже не манит ее горизонтами далеких земель, о которых рассказывают саги. Теперь оно смыкается вокруг нее железным кольцом.

Временами, стирая одежду в ручье, Роуса замечает вдалеке чей-то силуэт – то Гвюдрун, то Катрин, то еще кого-нибудь из сельчан, наблюдающего за ней издали. Иногда они даже подходят ближе и заговаривают с ней, но в их лицах и жестах всегда проскальзывает настороженность, а речи всегда сдержанны.

Катрин ведь и впрямь обещала что-нибудь придумать, чтобы Роуса могла прийти к ней? Или это Роусе тоже померещилось? Она все глубже и глубже погружается в водоворот собственных мыслей и уже не уверена, что может отличить действительность от выдумки. Она даже подумывает снова отправиться в селение, но потом вспоминает искаженное злобой лицо Олава и в нерешительности останавливается, до боли сжимая в кармане камень с гальдраставом.

Однажды она видит, как Йоун спускается по склону навстречу сельчанам. Кто-то замечает его, и по толпе пробегает легкая зыбь, будто ветер качает колосья пшеницы. Все как один застывают и опускают глаза в землю. Дети и те оставляют игры и цепляются за материнские юбки. И вот Йоун уже среди них. Даже издали Роуса слышит сопровождающий его приветственный гул. Временами он останавливается то потрепать по щеке ребенка, то поговорить с одной из женщин. Дети и их матери кажутся еще меньше ростом, когда к ним подходит этот широкоплечий великан с могучими руками. Роуса с волнением наблюдает за мужем: отсюда, издали, можно представлять, что он приободряет людей и ласково говорит с ними.

Потом Йоун поднимается по склону обратно, и сельчане прячутся по домам, как вспугнутые птицы.

Роуса тоже возвращается в дом, и ледяная корка одиночества сковывает ей грудь.

Спустя неделю отшельнической жизни Роуса уже готова кричать. Ей нужно увидеть хоть кого-то, хоть с кем-нибудь поговорить. Сейчас она кончит стирку и снова спустится в селение. Пускай Йоун злится. Она больше не в силах выносить это одиночество.

Роуса раскладывает белье на камнях у ручья, раздумывая над тем, что сказать в свое оправдание, если Йоун увидит ее среди сельчан, как вдруг в ее сторону направляются две женщины. Обе кажутся ее ровесницами, обе с маленькими детьми. Они перешептываются меж собой и хихикают. В десяти лошадиных корпусах от Роусы они останавливаются, и одна из женщин подталкивает вторую вперед. Та спотыкается и сердито шипит на свою подругу, которая только смеется в ответ и снова ее толкает.

Роуса здоровается с ними.

Обе вздрагивают, а один из детей прячется за юбку матери.

Роуса машет им.

– Меня зовут Роуса. Я жена… новая жена Йоуна Эйрихссона.

– Мы знаем. – Белокурая женщина сдвигает чепец на затылок и, сощурившись, с опаской смотрит на Роусу. – Я Ноура. А это Клара.

Роуса чувствует, что улыбается чересчур широко, но не может ничего с собой поделать.

– Я тут… А Йоун… Я уж думала, вы тоже убежите, как все остальные. Будто у меня потливая горячка. – Она принужденно смеется.

Женщины как-то странно переглядываются, и Клара – та, что с темными волосами – спрашивает:

– Так значит, тебе интересно людское общество?

– Перестань, Клара! – вставляет Ноура. – Вспомни…

И обе женщины глядят на Роусу расширенными глазами, готовые пуститься наутек в любое мгновение.

Губы Роусы подрагивают.

– Я была бы рада с кем-нибудь поговорить. Я не кусаюсь.

Они пропускают шутку мимо ушей.

– Ты лучше сама по себе держись, – мягко говорит Ноура. – Так оно спокойнее.

Клара толкает ее локтем и поспешно добавляет:

– У вас, поди, и еды вдоволь, и в доме тепло. Удивительно, что ты вообще выходишь со двора.

– Он не хочет, чтобы она шастала тут, как…

– Уймись, Клара!

– Сама уймись, Ноура! Мы же не можем притворяться…

– Как Анна? – Роуса старается говорить беспечно. – Это вы об Анне?

Обе женщины отводят глаза и смотрят на землю, на ручей, на плескающихся в нем детей – куда угодно, лишь бы не на Роусу.

– Вы хорошо ее знали? – не унимается Роуса. – В Скаульхольте я слышала… Торговцы говорили, что Анна от одиночества ума решилась.

Они переглядываются. Наконец Клара бормочет:

– Катрин знает…

– Прикуси язык, Клара! – обрывает ее Ноура, и в глазах ее плещется самый настоящий страх.

Клара пинает камень.

– Она переменилась. Анна. Она была… Поначалу… У Катрин спроси.

– Святые угодники, Клара, замолчи! – Ноура тянет ее за руку назад, в сторону селения. – Нам пора, – объясняет она Роусе. – Дел невпроворот. Ты же понимаешь. Идемте, дети.

Они торопливо и невнятно прощаются, Ноура дергает Клару за руку, и вот уже все четверо – дети впереди, матери следом – семенят вниз по склону. Ноура без устали ворчит себе под нос, и некоторые ее слова доносятся до Роусы; большей частью речь идет о припасах на зиму.

Быть может, тот старик, Эйидль, был прав, и ее муж заплатил сельчанам провизией за молчание. Но что такого чудовищного случилось с Анной? Роуса невольно думает о звуках сверху, и на мгновение ей приходит в голову, что Анна может оставаться там, на чердаке. Вдруг Йоун запер ее и выпускает только по ночам? Нет, это уже несомненное безумие.

Роуса вспоминает, как темнеют глаза Йоуна при упоминании Анны, а лицо становится непроницаемым, словно захлопнутая дверь.

Она закрывает лицо ладонями и начинает медленно считать, пока не выровняется дыхание. Она должна поговорить с Катрин.

На следующий день Роуса долго мешкает у ручья. Стирать в доме нечего, поэтому она нарочно выпачкала одну из рубах Йоуна. Она замечает Катрин издали, однако та, едва завидев ее, застывает на месте и порывается было идти обратно.

Роуса торопливо натягивает рубаху на большой валун и с силой дергает ее на себя. Материя застревает между камней и трещит. Йоун будет в ярости, но Роусе сейчас не до того. Она с показным усердием пытается вытащить рубаху, чертыхается себе под нос и тянет еще сильнее.

Катрин, остановившаяся у подножия холма, наблюдает за ней.

Роуса всплескивает руками и заходит прямо в воду, вымочив подол, башмаки и чулки, но рубаха застряла намертво. Как же ее вызволить, думает Роуса, если Катрин не придет на помощь?

Однако, к ее облегчению, Катрин кричит:

– Не вытаскивается?

– Нет! Застряла.

Помешкав, Катрин с трудом поднимается по склону.

– Давай помогу, – тяжело дыша, говорит она. – Ты камень поднимай, а я тащить буду.

Роуса толкает валун, а Катрин рывками тянет. Поначалу Роусе кажется, что все тщетно, но вдруг рубаха резко выдергивается. Катрин теряет равновесие, вскрикивает, размахивая руками, спотыкается и падает в ручей, промочив ноги и юбки.

– Ну, зато башмаки теперь чистые, – смеется она.

– Прости, – говорит Роуса и протягивает ей руку.

Вскоре обе они уже сидят на камне, окуная босые ноги в ручей и повизгивая от холода.

– Нравится тебе в Стиккисхоульмюре? – спрашивает Катрин.

– Я не ожидала, что меня так встретят.

– Тут все, поди, для тебя непривычно. – Катрин сочувственно улыбается. – Извини, что прогнала тебя тогда. Это было для твоего же блага. – Она умолкает, как будто о чем-то раздумывая. Потом берет Роусу за руку. – Мы с Гвюдрун, да и другие женщины тоже, хотели бы навестить тебя. Гвюдрун вовсе не так сварлива, как кажется на первый взгляд. Живущим в нищете трудно примириться с тем, что Йоун богат.

– Но на нем же все селение держится.

Катрин открывает рот, но передумывает и кивает.

Роуса теребит нитку, выбившуюся из платья. Катрин очень добра к ней, почти как мама.

– Анна тоже была одинока?

Улыбка сходит с лица Катрин.

– Анна была… не такая, как ты. Сильная она была. И из-за этого ей, ясное дело, приходилось нелегко.

– С Йоуном?

Катрин ежится.

– Ну и ветер! Зима уже на пороге.

Роуса кусает губу, припоминая, что Йоун похоронил Анну чересчур поспешно и втайне от людей.

Катрин сжимает ее ладонь.

– Есть вещи, которых лучше не знать. Коли ростки уже взошли, выполоть их трудно.

Роуса ждет продолжения, но Катрин заговаривает о другом.

– Приходи в селение, когда Йоуна нет дома. Только смотри, чтобы Олав тебя не увидал. Или Эйидль. Думаю, тогда оно полегче будет. Ноура и Клара – славные женщины. Ты говорила с ними вчера у ручья?

– Они мне понравились, и я… я хотела…

– Ну конечно. Все мы знаем, как бывает одиноко, когда мужчины дни напролет проводят в поле или на рыбалке. А Йоун бывает дома пореже прочих.

Роуса кивает. Всякий раз, стоит ей подумать о возвращении в дом, о тяжелых мыслях в тишине и о странных звуках, что-то мучительно сдавливает ей грудь. Однако она выдавливает улыбку.

– Стало быть, вы все замужем?

– Да. Но наши с Гвюдрун мужья погибли много лет назад.

– Сочувствую вашей утрате.

– Они не вернулись с рыбалки. Разыгралась буря, они налетели на камни. Временами такое случается. Море глотает людей. Тел мы так и не нашли, только обломки лодки. – Катрин переводит взгляд на усеянную островами спокойную морскую гладь, над которой кружат птицы.

Роуса уже готова сочувственно положить руку на плечо своей собеседницы, но так и не решается. У нее никогда не было подруги.

– Ты, наверное… – начинает она.

Катрин склоняет голову.

– Да. Это разбило мне сердце. – Глаза ее блестят от слез. – Но скорбеть было некогда. Наши земли не прощают праздности, а тогдашняя зима была сурова. Кабы я сидела и рыдала, мы с Доурой, моей дочерью, так и умерли бы с голоду.

– Мне все это знакомо. Пока был жив пабби, еды у нас было вдоволь, но эта зима стала бы для мамы последней, не выйди я…

Катрин натянуто улыбается.

– Ты выменяла себя на еду. Стыдиться тут нечего, я поступила бы точно так же. Зимой и здесь бывало несладко, покуда Йоун не привел к нам торговцев.

– Как же ты выжила? – спрашивает Роуса.

– Собирала шерсть. Ходила под чужими заборами и подбирала валяющиеся в снегу клочки. Пряла и вязала всю зиму напролет. Еле-еле хватало нам на еду.

– Повезло твоей дочери.

– Может быть. Только она… тоже умерла. Снег…

Губы Катрин собираются в складки, и в какое-то мгновение Роуса боится, что та вот-вот начнет всхлипывать, а сама она ляпнет что-нибудь глупое или бестактное. Она осторожно кладет руку на плечо Катрин.

Та вытирает глаза и испытующе смотрит на Роусу.

– Увидав тебя впервые, я подумала, что ты вовсе не похожа… Но есть в тебе что-то… – Она склоняет голову набок. – Интересно, заметил ли он?

Не успевает Роуса спросить, о чем речь, как Катрин встает и отряхивает юбки.

– Постой, не уходи!

Катрин предостерегающе поднимает руку.

– Мы и так проболтали слишком долго. Не будем рисковать. Тебе пора. Но… – Помолчав, она продолжает: – Исхудала ты что-то. Нельзя же… – Губы ее кривятся. – Помни, что мой дом недалеко. На рожон лезть не нужно, но я не допущу, чтобы ты плакала и голодала.

Роуса натянуто улыбается.

– Я редко плачу, – лукавит она.

– Вот и хорошо. Я боялась, что он уже сломил твой дух.

Роуса выжидает.

Катрин молчит, тщательно подбирая слова, и наконец продолжает:

– Ты так мне напоминаешь… Не повторяй судьбы Анны.

Роуса ежится.

– Но Анна ведь умерла от лихорадки?

Катрин берет ее за руку.

– Слушайся его во всем. Или хотя бы делай вид, что слушаешься. – И не успевает Роуса открыть рот, как Катрин говорит торопливо: – Мне пора.

Она подхватывает корзину с так и не стиранным бельем и спускается с холма. Роуса смотрит ей вслед, и к горлу подступает комок.

Она и без того очень осторожна – куда ж еще? Когда Катрин говорила о Йоуне, в глазах ее плескался настоящий страх. Но не только страх… У губ залегли складки – признак гнева.

Роусе кажется, что она стоит у самого жерла вулкана и старается удержать равновесие над огненной пропастью, пузырящейся лавой.

Нужно отнести мужу в поле dagverður, но ее ужасает одна лишь мысль о том, что придется сидеть подле него, улыбаться, вести беседу о сенокосе и море и притворяться, что она не замечает мрак, заполняющий паузы между словами.

Роуса поднимает свою корзину и, хотя солнце уже высоко и ей пора готовить еду для Йоуна, отправляется совсем в другую сторону. Поднимаясь по склону, она ищет среди травы крест. Вот наконец и он – маленький, деревянный. Говорят, Анна умерла летней ночью и Йоун похоронил ее еще до рассвета.

Плакал ли он, копая могилу? Роуса не спрашивала его об Анне. Она не смеет задать вслух ни один из мучающих ее вопросов.

На деревянном кресте что-то нацарапано. Роуса вглядывается пристальней. «Притч. 12:4». Наверняка там будет сказано, что жена, покорная воле мужа, – это дар Божий.

Она возвращается в дом, отыскивает в baðstofa, возле постели Йоуна, томик Библии и листает перепачканные, замусоленные страницы в поисках нужного места. Так она и думала. «Добродетельная жена – венец для мужа своего». Глаза ее скользят дальше: «…а позорная – как гниль в костях его».

Роуса захлопывает книгу, кладет ее на кровать и начинает ходить туда-сюда, из кухни в кладовку, пытаясь выровнять дыхание.

Наконец она находит перо и чернила и принимается было сочинять письмо к Сигридюр, но не знает, что ей рассказать. Прежде она никогда не лгала маме. Она перечеркивает строчку за строчкой, затем несколько раз складывает лист, испещренный кляксами и вымаранными фразами, и прячет его в щель между половицами.

Потом она замирает в тишине и напряженно прислушивается – не раздастся ли шум наверху. Ей вспоминается собственное нелепое предположение, что Анна может быть все еще жива и заперта на чердаке. Безумие, не иначе. Вдруг в ней вскипает злость на мужа, на этот дом, на эту удушающую тишину.

Роуса бросается к лестнице и карабкается наверх, ступенька за ступенькой. Она ударяет кулаком в запертую дверь чердака, и та отзывается мелодичным стоном, будто поют мертвые деревья.

– Кто там? – Ее голос эхом разносится во мраке.

Это все твои фантазии. Глупая!

Роуса уже собирается спускаться, но вдруг слышит приглушенный выдох, словно вздыхает сам дом. Ее пронизывает холод, и руки покрываются гусиной кожей. Древний животный инстинкт подсказывает ей, что надо бежать.

И все же, не обращая внимания на дрожь в коленях, Роуса дергает дверную ручку и налегает всем весом на прочные доски. Ничего. Дверь не поддается. Роуса прижимается к ней ухом и не слышит ничего, кроме собственного сбивчивого дыхания и стука крови в ушах.

Она оседает на пол и закрывает лицо руками. Никого здесь нет. Ничего и никого. Даже встреча с призраком и то лучше одиночества. Пабби пришел бы в ужас, и Роуса гонит эту мысль прочь.

Вдруг что-то хлопает, будто простыни полощутся на ветру.

Она вскакивает, кубарем слетает с лестницы и выбегает на улицу. Студеный воздух обжигает лицо. Прислонившись к стене, Роуса вжимается в нее так сильно, что камень царапает кожу острыми зубами. Боль приносит облегчение. Боль хотя бы настоящая.

Роуса трет глаза. Руки ее дрожат. Она устала, ужасно устала. Именно поэтому ей и мерещатся эти звуки. Но она же слышит их. Она могла бы поклясться, что слышит их.

Она вглядывается в рябое лицо моря – сегодня оно нахмурилось и потемнело от ветра.

Никогда, думает Роуса, она не привыкнет к его шири, никогда не устанет поражаться тому, что оно сжимает ее в ледяном кулаке и в то же время простирается в неизвестные дали, где живет бесчисленное множество других людей, и у каждого из них свои беды.

Но бежать некуда. С каждым толчком сердца опутывающая Роусу веревка стягивается все туже, привязывая ее к этому телу и к этому дому.

Она даже не может написать маме. Что она ей скажет? Что муж холоден и чуждается ее? Что в доме, по-видимому, живут призраки? Что ей даже хочется, чтобы эти призраки оказались настоящими, потому что иначе, получается, она сходит с ума?

Когда Роуса приносит Йоуну dagverður, в глубине души ей хочется обвить руками его шею и прильнуть к нему, потому что он весь в поту, он осязаемый, он настоящий. Но она подавляет это желание. Оттолкни он ее сейчас – и она останется совершенно одна.

– Ты веришь в призраков? – спрашивает Роуса.

Лицо Йоуна темнеет.

– В чем дело?

– Я недавно прочла отрывок из Библии, в котором…

– Дьявол не дает нам постичь Слово Божие. Какой отрывок ты читала?

– Не могу припомнить.

– Должно быть, тот, где Моисей и Илия явились ученикам Христа, хотя были уже давно мертвы. Однако то было Преображение Господне – видение, дарованное Иисусом. Пророки не были призраками. Не глупи, Роуса.

Роуса рассматривает собственные сложенные на коленях руки.

– Но если душе нет пути в Царствие Небесное, пока не наступит день Страшного суда, разве не могут души тех, кто был несчастен при жизни, бродить по земле?

– Кто внушил тебе такие богомерзкие мысли? – Глаза Йоуна бешено сверкают. – Катрин? Я велел тебе держаться от нее подальше. Эта женщина отравит твою душу.

– Нет! Не Катрин. Я… я просто подумала… – Глаза ее застилает пелена слез.

Он смягчается.

– О своем пабби? Вот я болван! Ну же, не плачь. – Йоун дотрагивается до ее щек уголком льняного полотенца, явственно раскаиваясь, и Роусе начинает казаться, что его свирепость ей просто померещилась.

Он утирает ее слезы и натянуто улыбается.

– Ну, довольно толковать о призраках, Роуса. Твой пабби этого не одобрил бы. Ты как дитя малое. Но я не дитя брал в жены.

Она переводит взгляд на море, смаргивая горячие капли с ресниц.

Он отворачивается и снова принимается скирдовать сено. Лицо его сурово, точно пустынный утес.

С подступающей тошнотой Роуса вспоминает холодок, пробежавший по ее спине на могиле Анны. Словно она заразилась чем-то. Она дотрагивается до ямки между ключиц и ежится, ощутив под пальцами суматошное биение жизни.

– Ты озябла, – говорит Йоун. – Возвращайся-ка в дом, а не то простудишься – так и умереть недолго.

Она вздрагивает. Он целует Роусу в щеку, и по ее коже ползут мурашки.

Роуса бредет по продуваемому всеми ветрами склону обратно к дому, напоминающему скорчившегося от холода нищего горбуна. Если призраков не существует, значит, она сходит с ума.

Ощущение, будто она расползается по швам, нарастает, и паника все сильней сдавливает грудь при каждом вдохе. Роуса с головой уходит в мелкие хлопоты по хозяйству: собирает клочки шерсти, которые овцы оставляют на перекладинах в хлеву, вычесывает их, потом прядет. Она вытаскивает прялку на улицу, словно солнечный свет может защитить ее от неизвестного вздыхающего существа, которое живет в доме – или в ее голове? Она уже и сама не знает.

Снова и снова Роуса принимается за письмо к матери, но никак не может сочинить больше пары строк. «Все здесь так странно. Если бы только я могла вернуться домой! Я то и дело думаю о тебе. Иногда мне слышатся какие-то звуки, и я вспоминаю твои рассказы о draugar, духах умерших, которые лишают живых рассудка и пьют их кровь…»

Всякий раз она или комкает лист, или складывает его квадратиком и прячет под кровать или в щель между половицами, где Йоун его никогда не найдет. Потом она допишет эти письма и отправит на юг с каким-нибудь торговцем. Нужно только подобрать правильные слова.

Руки у нее дрожат, и временами она не может удержаться от слез. Если бы только поговорить хоть с кем-нибудь, свидеться с Катрин…

Неделю спустя Роуса говорит Йоуну:

– Мне хотелось бы взять помощницу.

Он провел в море целый день, лицо у него землистое от холода и усталости, и весь он словно высечен из камня. Только что он тер глаза и зевал, но, услышав ее слова, настораживается:

– Зачем? Ты прекрасно справляешься: в доме прибрано, одежда выстирана и починена, и готовишь ты умело.

Роуса трет друг о друга обветренные ладони.

– Но мне не хватает людского общества.

Йоун обхватывает и сжимает ее запястья большим и указательным пальцем, и они тонут в его огромных ладонях. Немалая сила, думает Роуса, должна таиться в этих руках, которые играючи орудуют косой и веслами, – в этих руках, которые вырыли могилу для его первой жены.

Она нервно сглатывает, высвобождается из его рук и стискивает в кармане стеклянную фигурку, словно та может придать ей храбрости.

– Тебя так часто не бывает дома.

– Меня не бывает дома куда реже, чем следовало бы, – отрезает он. – Мне нужно торговать в Дании. Роуса, я останусь на зиму в Стиккисхоульмюре только из-за тебя.

Она смотрит себе под ноги и шепчет:

– Я и сама управлюсь. – Ей жутко от одной мысли о том, что зимовать придется в одиночестве, но зато, не чувствуя на себе его взгляда, она вздохнет свободнее. Быть может, и странные звуки прекратятся. – Поезжай в Данию.

– Не могу! – рявкает Йоун, и она вздрагивает.

Он делает вдох. Сжатые в кулаки руки подрагивают.

– Ну же, Роуса. Мне не по душе оставлять тебя одну, но, как видишь, я добываю нам пропитание. В детстве ты не скучала в одиночестве. Я полагал, что ты не станешь возражать.

Она вспоминает длинные летние дни и игры с Паудлем.

– Когда я впервые тебя увидел, ты прекрасно владела собой. Казалась счастливой и держалась с достоинством. Я не для того тебя в жены брал, чтобы ты проводила время в пустой болтовне.

Он молча смотрит на нее и ждет, пока она кивнет.

Тогда он делает шаг ей навстречу и снова берет ее за руку.

– А вот Библию можешь почитать. Я уверен, с хозяйством ты справишься сама.

Она думает о бесконечном вязании, подметании, готовке и штопке. Думает о саге, которую начала писать целую вечность назад в Скаульхольте. Но сейчас в голове у нее такой сумбур, что о сочинительстве и помышлять нечего. Весь мир сжался до крохотных размеров ее тела, до груди, поднимающейся и опускающейся в такт дыханию, до биения сердца.

– Уединенная жизнь должна укрепить тебя в вере. Время, проведенное с Богом, – это дар. Ты должна быть благодарна. – Он не говорит, а отдает приказ, как и полагается bóndi.

Она хочет напомнить ему, что, согласно Библии, не хорошо быть человеку одному[15], но перечить Йоуну, как она уже успела понять, – все равно что кричать в метель.

По воскресным дням Роуса выходит на холм и наблюдает за тем, как молятся и слушают проповедь жители Стиккисхоульмюра. Отзвуки их голосов прокатываются над ней. Она все равно что трава под ногами – никто не обращает на нее внимания. Сельчане делают вид, что не замечают ее; взгляды их устремлены на Эйидля и на Йоуна, который сменяет его на кафедре.

Роуса вспоминает, как в день ее приезда Эйидль назвал Йоуна дьяволом и заявил, что люди его не любят. Потом она даже подумывала навестить старика и расспросить подробнее, но есть в его взгляде что-то поистине хищное.

Эйидль бесстрастно произносит внушающую ужас проповедь о разверстой пасти Ада, которую узрят грешные души на вершине Геклы. Потом начинает говорить Йоун, и, пока он ведет речь о мирских заботах – какого урожая ждать в этом году и где лучше рыбачить, – Эйидль отходит подальше. Он худощав, а взгляд у него изголодавшийся, как у стервятника. За спиной у него, скрестив громадные ручищи на бочкообразной груди, маячит Олав. Оба они хмуро следят за тем, как Йоун произносит последнюю на сегодня молитву о богатом урожае и сухой погоде, а все остальные вторят ему.

Когда служба подходит к концу, Роуса заставляет себя подойти к ним и набирает в грудь воздуха, чтобы заговорить, но не может подобрать слов. Оба мужчины холодно смотрят на нее.

– А ты все такая же исхудавшая, дитя мое, – говорит Эйидль и улыбается. – И вид у тебя несчастный.

Она открывает было рот, но тут на ее плечо ложится сильная рука, и Йоун оказывается подле нее.

– Идем, Роуса. – Лицо его сурово. – Ты устала. Тебе нужен отдых. – Он обхватывает ее за плечи и притягивает к себе. Это похоже на объятие, но он увлекает ее за собой, словно горный обвал.

Сперва Роуса сопротивляется, но наконец позволяет себя увести. Поворачиваясь к Эйидлю спиной, она успевает заметить на его лице ухмылку, похожую на трещину во льду.

Когда они возвращаются в дом, Йоун берет ее за руку и подводит к постели.

– Ляг, отдохни. И не ходи на службы, если они тебя утомляют.

– Вовсе нет. – Роуса приподнимается, но он надавливает ей на плечо и заставляет лечь обратно.

– Что ж, – говорит он, – раз уж тебе так хочется посещать службы, стоять будешь рядом со мной. Хорошему мужу положено заботиться о своей жене. Не хочу, чтобы Эйидль огорчал тебя.

– Я…

– Отдыхай, Роуса, отдыхай. Закрывай глаза. – Он ждет, и она послушно делает то, что он велит. – Ты знаешь, Роуса, что тебе очень повезло жить в довольстве. Так ведь?

И он крепче стискивает ее руку. Она сжимает зубы и кивает.

– Вот и славно, – говорит он. – Напиши своей маме и расскажи, как хорошо тебе здесь живется и как ты счастлива со мной. Она будет рада узнать об этом.

У Роусы внутри все так и скручивает, она открывает глаза. Йоун улыбается и продолжает шелковым голосом:

– Ты ведь хочешь порадовать маму?

Роуса сглатывает: пересохло во рту. Йоун сжимает ее ладонь еще крепче, так сильно, что похрустывают кости. Она шепчет:

– Я… я напишу.

– Хорошо. – Йоун улыбается, и лицо у него светлеет. – Потом отдашь письмо мне, и я отправлю его с проезжим купцом.

Он выпускает руку Роусы, треплет ее по щеке, потом разворачивается и, широко шагая, выходит вон. Как только он скрывается из виду, Роуса вытягивает руку перед собой. Рука бледна и бескровна – ни дать ни взять чье-то обмякшее, бездыханное тельце.

На десятый день после отъезда Пьетюра Йоун уходит в море на рассвете, а Роуса, проснувшись, понимает, что больше не может оставаться в этом доме одна.

Она снова отправится в селение и навестит Катрин.

Еще совсем рано, когда она начинает спускаться по склону к теснящимся вдали домам. Она вернется до заката. Йоун так и не узнает, что она его ослушалась.

Сбегая по тропинке, она оглядывается. Подворье выглядит безмятежно. Ветер кружит у порога березовые листья, поблескивающие золотом в лучах осеннего солнца. От этой красоты у Роусы захватывает дух. Она напоминает себе, что солнце скроется, листья сгниют, и дом ее мужа обретет свой истинный вид и станет похожим на могильный холм, где обитает неупокоенная душа.

Говорят, места, в которых бродят мертвые, снаружи зачастую кажутся красивыми. Draugar поселяются там, где любили бывать при жизни, или там, где у них остались неоконченные дела. Торгунна, героиня «Саги о людях с Песчаного берега», перед смертью завещала сжечь свое постельное белье, но ее волю нарушили, и она снова и снова вставала из могилы. Кто знает, какие дела не успела завершить Анна?

Роуса встряхивает головой, отворачивается и продолжает спускаться по склону – прочь от Йоуна, прочь от той себя, которую она больше не узнает.

Взметнувшиеся к небу горы и резкий запах черно-красной земли наполняют ее головокружительной легкостью, и все страхи прошедших недель начинают казаться смешными. Нет никаких призраков. Она расскажет Катрин, что ей померещилось чье-то дыхание и шуршание на чердаке. А Катрин ответит, что только глупцы верят в draugar и что не существует никаких духов, которые сводят людей с ума и пьют их кровь.

Должно быть, Катрин заметила гостью издалека: Роуса еще не успела спуститься с холма, а та уже выходит ей навстречу.

– Роуса! – Катрин поспешно обнимает ее, и Роуса сразу чувствует себя живой.

Ей уже начало казаться, что она тает, что она сама превращается в draugur. А теперь она улыбается – впервые за долгое время.

– Надеюсь, я не помешала?

– Я очень тебе рада. Но как же Йоун?

– Он… он не знает, что я здесь. Он в море. Пожалуйста, не…

– Я не настолько глупа. – Катрин сжимает плечи Роусы. – Я ему не проговорюсь. Остальным тоже можно доверять – по крайней мере, в этом.

Роусу захлестывает волной облегчения, но оно тут же сменяется тревогой.

– Остальным?

– Они будут рады видеть тебя. А все, что мелет острый язык Гвюдрун, пропускай мимо ушей.

Не успевает Роуса воспротивиться, как Катрин уже ведет ее в душный полумрак комнаты, где вокруг очага за вязаньем сидят четыре женщины. Три из них Роусе уже знакомы: это старуха Гвюдрун с пустым взглядом и волосками на подбородке и Ноура с Кларой, которые приходили к ручью со своими детьми. Оба ребенка играют тут же, катаясь по полу, как кутята, а матери зорко следят, чтобы они не обожглись, и сердятся, когда они путают пряжу.

Четвертая женщина моложе всех прочих и выглядит сверстницей Роусы. У нее кожа цвета skyr, волосы почти белые, а глаза голубые и такие светлые, что кажутся подернутыми дымкой. Она восхитительно хороша собой, и Роуса невольно улыбается. Женщина отвечает ей хмурым взглядом. Роуса краснеет и начинает осматриваться по сторонам.

Дом невелик, примерно такого же размера, как у них в Скаульхольте, однако стены обшиты деревом, как у Йоуна. Кухни нет – только узкая baðstofa, в которой одновременно готовят, проводят время днем и спят ночью. Отдельная дверь ведет в чулан, где на полу стоят бочонки, а со стропил свисает сушеная рыба. Несмотря на полумрак и тесноту, комната эта кажется светлой, и дышится здесь свободнее, чем у Йоуна.

Знакомя Роусу с сельчанками, Катрин держит ее за руку, и прикосновение теплой ладони успокаивает.

– Гвюдрун ты уже знаешь. Клару и Ноуру тоже.

– Да. Bless. – Роуса делает книксен, и женщины хихикают.

Катрин досадливо цокает языком.

– Ты с ними учтива, а они как дети малые.

Клара и Ноура подавляют смешок и приветствуют Роусу ответным книксеном.

Катрин указывает на бледную красавицу с холодным взглядом:

– А это Аудур.

Роуса снова приседает:

– Komdu sœl og blessuð. – Почему-то официальное приветствие кажется ей более приличествующим случаю. – Ты красива, как Гудрун из «Саги о людях из Лососьей долины».

Глаза Аудур остаются такими же пустыми и бесстрастными. Книксена она не делает.

– Знает ли твой муж, что ты саги читаешь?

Катрин сердито косится на нее, усаживает Роусу и протягивает ей комок пряжи.

– На-ка, распутай, – произносит она. – Будет чем руки занять.

Роуса замечает, что пальцы у нее дрожат. Она с благодарностью принимается за работу и начинает превращать спутанные нитки в гладкий клубок.

Женщины задумчиво умолкают, и в комнате становится тихо.

Наконец Катрин говорит:

– Снег в этом году выпадет рано.

– Вздор какой! – восклицает Гвюдрун. – Погоды стоят мягкие. Погляди на море – оно не потемнело.

– Да ты дальше собственного носа ничего не видишь, – огрызается Катрин.

– Нахальная девчонка! Я непогоду завсегда заранее чую, а в этом году – ничегошеньки.

– Твои глаза и уши никуда не годятся. Откуда нам знать, что и нос тебя не подводит?

Роуса ждет, что Гвюдрун обидится, однако обе женщины улыбаются. Наверное, они частенько подтрунивают друг над дружкой.

– Я свяжу тебе платок, чтобы ты не мерзла зимой, Гвюдрун, если твой всезнающий нос все-таки врет, – говорит Катрин.

– Не утруждайся, – фыркает Гвюдрун. – Я, наверное, еще до весны с голоду помру. – Она поворачивается к Роусе, моргая белесыми глазами. – Кабы только Йоун не пожалел для старухи еще мяса…

– Ну, значит, саван тебе свяжу, – ухмыляется Катрин. – И тогда ты перестанешь досаждать Роусе тем, что ее не касается.

– Сердца у тебя нет! – брызгая слюной, возмущается Гвюдрун. – Роуса вполне может дать мне мяса, ежели захочет. Анна вот частенько давала.

– Один-единственный раз! – встревает Клара. – Она дала тебе мяса один раз, уже под конец, и то наверняка сперва его прокляла.

Катрин застывает и бросает на Клару поистине свирепый взгляд. Та отворачивается, сердито отчитывает своего ребенка и отнимает у него куриную косточку, которую он пытался запихнуть себе в ухо. Ребенок ударяется в слезы, и Катрин, помогая успокоить его, что-то шипит Кларе на ухо. Это ее, по-видимому, урезонивает.

И тут, заглушая детский крик, подает голос Аудур:

– Надеюсь, ты довольна замужеством, Роуса. – Она едва заметно улыбается.

Роуса склоняет голову.

– Я довольна.

– Почему она еле шепчет? – ворчит Гвюдрун.

В тоне Аудур проскальзывает насмешка.

– Она такая тихая, потому что собиралась с пабби своим при церкви остаться.

– Я всегда любила читать в одиночестве, – лепечет Роуса.

Аудур тоненько и зло хихикает.

– Вот и наслаждайся одиночеством теперь.

– Аудур! – сурово одергивает ее Катрин.

Роуса вздергивает подбородок.

– Я знаю, мне повезло, что я умею читать. – И добавляет, не в силах удержаться: – Большинство женщин не знают грамоты.

Аудур пунцовеет.

– А детей ты хочешь? С ними тишины не жди. – И она кивает на дерущуюся у огня парочку: оба с покрасневшими от крика лицами вырывают друг у друга куриную кость.

– Господь дарит детей, когда на то будет Его воля, – отвечает Роуса, стискивая клубок шерсти. В Скаульхольте никто бы не осмелился задавать такие вопросы жене bóndi. Ее охватывает гнев. – Ты бы и сама знала это, если бы прочла Библию.

На бледных щеках Аудур от злости выступают красные пятна.

– Анна тоже мечтала о детях. Два года – и ничего. Оно и немудрено, что она начала…

– Аудур! Уймись! – перебивает ее Катрин.

Роуса прикусывает губу и поднимается, собираясь уйти, но Катрин усаживает ее обратно на скамью.

– Кажется, в моем доме стало тесновато. Ноура, Клара, детям стоит играть на улице, подальше от огня. – Она поворачивается к Аудур. – Гвюдрун пора в отхожее место. Аудур ее отведет.

Аудур морщится, но провожает Гвюдрун к выходу.

Как только они скрываются за дверью, Катрин ласково улыбается Роусе.

– Аудур остра на язык. Я выбраню ее за грубость, но тебе не стоит принимать все это близко к сердцу.

Роуса часто моргает и, боясь, что голос будет дрожать, выжидает немного, прежде чем заговорить.

– Но чем я ее оскорбила? И как она смеет задавать такие вопросы?

– Все знают, что Аудур хотела заполучить богатства Йоуна. – Катрин ухмыляется. – Только вот он, сдается мне, не захотел, чтобы от ее язвительных словечек все молоко у него в доме превратилось в skyr.

Роуса слабо улыбается.

– Спасибо.

Катрин протягивает ей тарелку.

– Поешь. Если ты от голода в обморок свалишься, мне придется объясняться перед Йоуном.

– Йоун так мало рассказывает мне о вас. Только велит держаться от всех подальше.

– Ему трудно доверять людям, – осторожно отвечает Катрин. – Те, кто видел тьму, всегда носят ее в себе. И Пьетюр такой же.

– Да, я знаю, что Эйидль… Но я не могу представить их…

– Пабби и сыном? – Катрин насмешливо фыркает. – Да никто из нас не мог. Эйидль был уверен, что делает все ему во благо, но любовь бывает удушающей. Пьетюр сперва навлек на Эйидля позор, а потом стал его чураться. Теперь между ними черная кошка пробежала.

Роуса проводит пальцем по краю тарелки.

– Анна была несчастлива?

Катрин сжимает губы.

– Сперва – нет. Она была… Поначалу она была как разлитое в воздухе солнце.

– А в конце?

– Есть люди, которые нуждаются в любви больше прочих. Анна была очень юна. Ластилась к людям. Очень она радовалась, что уехала из Тингведлира. Бывало, сядет подле меня, пока я вяжу, и говорим с ней о том о сем. Она напоминала мне мою Доуру.

Роуса вспоминает рассказы купцов о женщине, бродившей по ночам среди холмов, и о слетавших с ее губ проклятиях, которые ветер разносил повсюду.

– С Йоуном она переменилась?

Катрин кивает и смаргивает слезы, и Роуса не находит в себе сил продолжать, хотя ей так хочется спросить про странные звуки, так хочется рассказать, что стоны и вздохи, доносящиеся с чердака в темноте, вызывают у нее желание размозжить себе голову молотком, лишь бы больше их не слышать.

Катрин протягивает ей еще один ломоть хлеба.

– Йоун с ней тоже переменился. Он больше не тот человек, каким был раньше. Лучше слушаться его или хотя бы притворяться, что слушаешься. Он не жесток, но… – Она дотрагивается до руки Роусы. – Делай, как он велит. Прошу тебя, Роуса.

Роуса сглатывает, у нее щемит в груди.

Она поднимается с места, и Катрин обнимает ее и целует в щеку.

– Ты разумная женщина и не станешь лезть на рожон. Я знаю.

Роуса бредет домой, и тяжесть на сердце почти невыносима. Ей кажется, что она входит в ледяное море, зная, что тьма и стужа сдавят ей грудь, и придется открыть рот, чтобы сделать вдох. И тогда вода польется ей в уши, нос и рот, и никто ее не спасет, даже если и услышит ее последний захлебывающийся крик.

Стиккисхоульмюр, октябрь 1686 года

В один прохладный, утопающий в солнечном блеске день возвращается Пьетюр. Его не было почти две недели, и Йоун мало-помалу становился все более раздражительным, все чаще всматривался в даль и что-то бормотал об урожае и рыбе.

Пьетюр беззвучно появляется из ниоткуда, будто вырастает из-под земли. Только что Роуса смотрела на бегущие по небу облака – и вот за спиной уже раздается его голос.

– Будешь на солнце глядеть – ослепнешь.

Она резко оборачивается. Пьетюр стоит на расстоянии всего трех локтей от нее и улыбается. Как это она его не услышала?

Она поправляет чепец. Должно быть, волосы у нее растрепались на ветру, как у какой-нибудь торговки.

– Ты меня напугал.

– Извини. Когда сызмальства прячешься от чужих взглядов, ходить будешь не иначе как крадучись. – Он поворачивается к морю. Сегодня оно серебрится и в ожидании зимы дышит обещанием первого льда.

– Здорова ли моя мама? – спрашивает Роуса.

– Кашель ее прошел. Она просила меня передать тебе вот это.

Пьетюр целует ее в щеку. У него обветренное лицо, и пахнет он травой. Ахнув, Роуса отталкивает его. Он смеется и поднимает руки.

– Я всего лишь передал тебе подарок от мамы. Она сказала, что ты придешь в ярость, завизжишь и отвесишь мне пощечину. Я отвечал, что для этого ты слишком учтива. Выходит, я был прав.

Злость Роусы смягчается проблеском веселья: Сигридюр, должно быть, от души позабавилась, когда уговаривала Пьетюра поцеловать ее дочь, – значит, ей и впрямь легче.

Пьетюр кланяется.

– Извини, Роуса. Ты должна рассказать Йоуну о моем дерзком поступке. Он мне уши надерет.

Она не может сдержать улыбки.

– Я ему ни слова не скажу.

– Мудрая женщина. – Он подмигивает, и она вздрагивает, но он делает вид, что ничего не заметил. – Йоун в море?

– Нет. Он распахивает поле.

– Я сам отнесу ему dagverður. Только мне нужна твоя помощь, Роуса. Ступай в поле, помаши ему и скажи мне, когда он развернет плуг и пойдет в другую сторону. Тогда он будет ждать тебя, а тут появлюсь я – то-то он удивится!

Роуса невольно смеется, заражаясь его простодушной оживленностью.

Пьетюр прячется за угол дома, а Роуса поднимается по тропинке к полю. Завидев Йоуна издалека, она окликает его и машет. Он утирает лоб рукавом, машет ей в ответ и продолжает работать. Да, Пьетюр отлично знает ее мужа, и Роуса подавляет странное чувство, до нелепости похожее на ревность.

Когда Йоун разворачивает плуг в другую сторону, она жестом подзывает Пьетюра. Он взбегает на вершину холма и, минуя Роусу, хлопает ее по плечу. На мгновение у нее перехватывает дыхание.

Пьетюр неслышно, как крадущаяся кошка, подбирается к Йоуну, следует за ним с десяток шагов и лишь потом с громким возгласом набрасывается на него со спины. Вместо того, чтобы прочитать ему гневную отповедь, Йоун хохочет – такого глубокого, заливистого смеха Роуса не слышала от него уже две недели, – играючи толкает Пьетюра на землю, тут же помогает ему подняться и похлопывает по спине. Даже издали заметно, что лицо его так и лучится радостью.

Роуса вспоминает, как они когда-то смеялись вдвоем с Сигридюр. Никто на свете не знает ее лучше мамы – разве что Паудль. На нее накатывает привычная тоска по дому. Когда ляжет снег, уехать будет уже невозможно.

Она до боли стискивает в кармане холодную стеклянную женщину. Затем, внезапно решившись, бежит вниз по склону.

Запыхавшись, она добирается до дома Катрин и уже хочет постучать, но тут дверь распахивается.

– Надеюсь, ты не собиралась обидеть меня стуком, – говорит Катрин, увидев занесенный кулак Роусы. – Входи, входи.

И она подталкивает к гостье миску с какими-то неизвестными зелеными листьями. Роуса пытается отказаться, но Катрин сует миску ей прямо в руки.

– Ты таешь на глазах. Это укрепит твои силы. Я уже слишком стара, чтобы тащить тебя обратно на руках. Ешь.

– Я не голодна, – неубедительно бормочет Роуса, но пробует несколько листьев. Они горчат, но очень хороши на вкус и даже как будто согревают, хоть и сырые. Роуса ест и не может остановиться. Катрин дважды приносит со двора новую порцию и с улыбкой наблюдает за тем, как Роуса отправляет листья в рот один за другим, будто это ее собственная изголодавшаяся дочь.

– Анна тоже их любила. – Катрин склоняется к Роусе и берет ее за руку. – Сразу скажи мне, если почувствуешь что-то неладное. Обещаешь?

Роусу охватывает ужас.

– Эти листья…

– Что ты! Не ядовитые они. Просто ты чересчур бледна. В доме Йоуна… Нет ли там чего-нибудь такого, что аж не по себе становится?

Роуса сглатывает и думает о draugar.

– О чем ты?

– Что ты видела? – резко спрашивает Катрин.

– Ничего, я…

– Скажи мне, Роуса. Непременно скажи. Если там опасное что-то…

– Пустяки, у меня воображение разыгралось. Мне мерещатся звуки.

– Когда? Где? – Катрин придвигается ближе, впиваясь в Роусу широко раскрытыми глазами.

– Обыкновенно по ночам. Они доносятся из запертой комнаты. Но я уверена, что сама же это все и выдумала.

– Запертой комнаты? – Руки Катрин крепче сжимают миску.

– Да, на чердаке. Я… Он запретил мне туда заглядывать.

Катрин садится на место. На лице ее читается беспокойство.

– Чердак никогда не запирался. – Помолчав немного, она встает. – Я сейчас же пойду погляжу.

– Нет! – вскрикивает Роуса. – Нет, нельзя. Тогда он узнает, что я тебе рассказала.

Катрин снова садится, но губы ее плотно сжаты, зубы стиснуты.

– Что, по-твоему… – шепчет Роуса.

– Не знаю. – В лице Катрин ни кровинки. – Ешь давай. Прошу тебя.

Роуса садится и через силу продолжает есть. Студеный ветерок просачивается в щели меж деревянной обшивки. Листья превращаются в безвкусную труху и застревают в горле. Роуса тихонько отставляет миску.

– Пьетюр возвратился. Вид у него довольный.

Катрин вздрагивает, словно просыпаясь.

– Это хорошо. Торговля небось бойко пошла. Нынче датчан к нам приехало полным-полно. А то, я знаю, многие исландцы с Пьетюром ни за что иметь дела не станут.

– Потому что он найденыш?

Катрин кивает.

– Кое-кто считает, что он дьявол. Или что в предках у него был пират, который насильничал над женщинами и убивал детей. Стоит людям увидать Пьетюра, и они сразу думают, что жестокость у него в крови.

– Ничего подобного! – возмущается Роуса, но тут же припоминает, как сжимается что-то у нее в животе, когда она заглядывает в медные глаза Пьетюра, будто вспыхивающие от злости или от радости. Есть в нем нечто звериное, и от этого вся она напрягается, как натянутая струна.

– Однажды Пьетюр сбежал, – говорит Катрин. – Эйидль послал за ним Йоуна, и Пьетюр, когда вернулся, решил остаться с ним.

– Эйидль хотел, чтобы он вернулся? Но Пьетюр говорил мне, что Эйидль – негодяй…

– Эйидль по-прежнему считает Пьетюра своим сыном, несмотря на их вражду.

– Но что стряслось?

Катрин пожимает плечами и отворачивается к огню. Снова, как и в те разы, когда речь у них заходила о Йоуне, Роуса чувствует, что она чего-то недоговаривает.

– Гвюдрун уверяет, что Пьетюр – нелюдь, – бормочет Катрин. – Очень она его боится.

По коже Роусы пробегает холодок.

– А ты? Ты боишься?

– Конечно, нет. – Катрин не смотрит ей в глаза.

– А Анна? Он не трогал Анну?

– Я… Нет. – Но тут Катрин резко умолкает, и на скулах ее подрагивают желваки.

Роуса изучает шершавую кожу своих собственных огрубевших от работы ладоней. Они словно принадлежат другой женщине, которая куда сильней, чем она сама, которая не боится говорить вслух то, что думает.

Катрин кладет на ее руку свою мозолистую ладонь.

– В жизни не все бывает как в сагах.

Роуса улыбается.

– Да, я слишком много всего прочла.

– И я тоже. А поди-ка послушай теперь, о чем мы толкуем! Оно и немудрено, что мужчинам не по нраву грамотные женщины. Если мы станем читать, тогда мужчины будут стирать наши вещи в реке, а мы – на альтинге пировать. Вспомни, как Фрейдис из «Саги об Эйрике Рыжем» прогнала скрелингов[16] и грозилась отрубить собственные груди.

Роуса заставляет себя рассмеяться, и мало-помалу тень, накрывшая их, отступает. Однако время безжалостно, как лезвие серпа, и вскоре ей придется возвращаться в одинокий дом на холме, где ждет ее муж.

Роуса взбегает по холму, но она уже опоздала: шум голосов и оранжевая полоска света, пробивающаяся из-под шторы из лошадиной кожи, подсказывают ей, что Йоун и Пьетюр возвратились.

Она уже готова проскользнуть внутрь – Йоун рассердится, что она где-то шастает и до сих пор не приготовила еду, – но останавливается и прислушивается. В голосе Йоуна звучит разочарование. Она прижимается ухом к двери.

– Нужно было еще попытаться. Ничего? Никто не сказал ни слова?

– Я не спрашивал напрямик, – тихо и робко отвечает Пьетюр. – Это вызвало бы подозрения. По-твоему, мне надо было…

– Нет, конечно, нет. Ты все сделал верно. Извини, я…

– Я знаю. Но тебе нечего бояться.

– Разве что… – Голос Йоуна звучит угрюмей. – Тут полным-полно пещер и расселин. А вдруг…

– Вздор! – твердо возражает Пьетюр. – Куда вероятней, что датские купцы…

– Ты не раз уже поминал Данию. А я тебе толкую, что обстоятельства складываются не в нашу пользу.

Оба замолкают, как будто каждый ждет, что заговорит другой.

Роуса задерживает дыхание, но молчание длится и длится. Ей приходит в голову, что они могут увидеть, как она подслушивает под дверью. Она ныряет в тепло освещенной кухни. Йоун и Пьетюр стоят по разные стороны стола.

Ожидая, что Йоун станет бранить и расспрашивать ее, Роуса торопливо лепечет:

– Я собирала клочки шерсти. В хлеву. Я приготовлю nattverður.

– Не нужно, – говорит Йоун, не сводя взгляда с Пьетюра. – Поешь без нас. Мы выйдем в море. Не жди нас до утра.

– В море? Сейчас?

– Пьетюр слыхал, что нынче здесь ходит треска.

– Но сейчас ночь!

– Мы хорошо знаем море. – Йоун сжимает Роусу в коротком, но крепком объятии, и она чувствует, как колотится его сердце. Он тяжело дышит. – Идем, Пьетюр.

За ними захлопывается дверь, и Роуса остается одна в теплой пустой тишине. Она прислоняется к hlóðir, обдумывая услышанное. Чего он боится? И почему они разговаривали о каких-то слухах и датских купцах? Пьетюр утверждал, что ничего не слышал. Но Роуса нимало не сомневается: если о Йоуне и ходят толки на юге, то рассказывать об этом Пьетюру никто бы не стал.

Она вздыхает, переводит взгляд на лежащий на столе хлеб и понимает, что не может заставить себя поесть. Вместо этого она подметает пол. Она не так глупа, чтобы поверить, что они сейчас выйдут в море. Они просто избегают ее. Им нужно поговорить с глазу на глаз. Но почему же они ушли из дома? Почему бы не пойти в baðstofa или на чердак?

Задержав дыхание, она прислушивается к шуршанию и вздохам дома. Говорят, Анна перед смертью сошла с ума. Может, ей тоже мерещились всякие звуки? Может, это и есть признак безумия?

Роуса больно щиплет себя и сильно прикусывает губу, пока не чувствует медный привкус. Потом достает бумагу, перо и чернила.

Милая мама,

Я рада, что тебе стало лучше. Здесь все так странно. Я слышу непонятные звуки, и мне чудится, будто надо мной нависла какая-то беда. Но это, наверное, всего лишь игры воображения. Йоун

Роуса снова вздыхает и вычеркивает все, кроме «Я рада, что тебе стало лучше». Потом складывает листочек маленьким квадратиком и опускается на колени, чтобы спрятать его между половиц под кроватью, туда, где лежат остальные письма.

Ладонь ее натыкается на что-то холодное и острое. Сперва она отдергивает руку, потом снова осторожно нащупывает неизвестный предмет и вытаскивает его на свет.

Это нож. Он потускнел, будто пролежал без дела не один месяц, и, вглядевшись пристальнее, Роуса замечает на кончике лезвия бурые пятнышки. Похоже на ржавчину, но цвет ярче. Она поддевает одно из пятен ногтем, и оно легко отслаивается. Почувствовав во рту привкус металла, она осознает, что снова прикусила губу.

Во рту у нее пересохло, сердце трепещет в груди. Она прислоняется головой к двери и достает из кармана маленькую стеклянную женщину. Фигурка холодна – она всегда холодна, хоть и должна нагреваться от тепла ее тела.

Часть третья

Кровавые ночи – ночи скорой расправы.

Исландская пословица из «Саги о Глуме Убийце»

Йоун

К югу от Мунодарнеса, декабрь 1686 года

Прошлое нельзя укрыть под коркой морского льда. Я стал тем, кто я есть сейчас, задолго до того, как на поверхности воды показалась бледная рука. Мне бы хотелось представить, что время – это леска для ловли рыбы и что, ощупывая ее, я сумею понять, в какой же момент совершил ошибку, привязав себя к камню, который когда-нибудь утянет меня за собою на дно. И все же, как ни бьюсь, я не в силах понять, когда леска начала перетираться.

Иногда я гадаю, слышит ли меня Господь. Молитвы сыплются с моих губ, как мелкие камешки, но Он молчит в ответ.

Даже Создатель не сумеет сделать прошлое небывшим.

Я съеживаюсь в канаве. Позади семь утомительных дней пути от Стиккисхоульмюра. Башмаки из тюленьей кожи промокли, в горле скребет от страха и резкой навозной вони. Шагах в пятидесяти от моего укрытия виднеется чей-то дом, но я не сдвинусь с места, покуда не стемнеет. Под покровом темноты я проберусь в хлев и, даст Бог, мне удастся разжиться горсткой зерна и напиться из кормушек овец. Я прижмусь к их теплым бокам и буду, как милости, ждать забытья.

Но долго отдыхать мне нельзя. Я знаю, что за мной уже идет погоня. Закрыв глаза, я представляю их – стаю жарко дышащих волков, напавших на след. Мне нужно протянуть еще три дня. А дальше – пускай хватают меня, пускай убивают, это уже неважно.

Я сижу на корточках. Хлюпающее месиво подается под моим весом и булькает едкими пузырями. Глаза слезятся. Я шепчу молитву, и собственный голос кажется мне чужим, а потом я засыпаю, свесив голову на грудь.

Студеные ночи тянутся мучительно долго, и я то просыпаюсь, то снова проваливаюсь в сон. Мороз заползает в мои внутренности, щекочет перышком кости. Я сплю очень чутко, боясь, что иначе проснусь от холода приставленного к горлу ножа или не проснусь вовсе.

Открыв глаза, я вижу набухающий на горизонте бледный зимний свет. Нельзя, чтобы меня заметили. Я снова съеживаюсь в своей канаве. Мой путь лежит на юг, но от мысли о том, чтобы передвигаться днем, у меня меж лопаток пробегает холодок. Однако ночные переходы таят другую опасность: земля в Исландии всегда беспокойна, словно неугомонный зверь, всегда готова проглотить ни о чем не подозревающих путников.

Солнце восходит, как всевидящее Божье око. Я обнимаю себя руками и пытаюсь произнести: «Аминь».

Но вместо этого слышу дрожащий шепот: «Анна. Анна. Анна».

Наконец я заставляю себя выбраться из канавы и продолжить путь.

Над головой у меня взмывает кречет, востроглазый охотник, оседлавший ветер. Я вспоминаю, как впервые поймал двух птенцов, чтобы продать их датским торговцам. Несколько недель я следил за самкой, согревавшей яйца своим теплом. Сперва она настороженно косилась на меня, но скоро привыкла, и я мало-помалу подбирался к гнезду все ближе и ближе.

И вот птенцы вылупились. Я долго наблюдал за тем, как они набирали вес и обрастали перьями, как мать набивала рыбой их кричащие рты. Наконец в один пасмурный день, пока мать кружила под свинцовым небом, я вскарабкался по камням прямо к гнезду.

Молодые птицы заклекотали и захлопали своими еще не окрепшими крыльями, но я схватил сперва одного, потом второго и сунул их в мешок, висевший у меня за плечом. Они были мягкими и теплыми на ощупь и сопротивлялись оковам моих пальцев, раздирая мне кожу когтями и острыми клювиками. Я старался не сжимать их слишком сильно.

Можно укротить даже самый вольнолюбивый дух, но от смерти не убежишь.

Я продолжаю путь на юг, хотя уже перестаю понимать, где я и как долго мне предстоит еще идти. Я всегда ориентировался по солнцу и звездам, но теперь сами небеса поменялись местами с землей: солнце ходит низко, почти не поднимаясь над горизонтом, а земля постоянно окутана туманной полутьмой, погружена в тихие унылые сумерки. Рана в животе сочится кровью и ноет. Прохладный воздух обжигает кожу, а ноги, подобно сникшим парусам, дрожат от каждого порыва ветра.

Но эта бледная рука, которую я постоянно вижу краем глаза, манит и манит меня, тянет за собой и сулит тишину и покой под промерзшей землей.

Роуса

Стиккисхоульмюр, октябрь 1686 года

Следующие пять дней Роуса почти не видит мужа и Пьетюра. Они говорят, что ходят в море, и кладовка действительно наполняется треской, которую Роуса должна потрошить и подвешивать сушиться на ветру. Мужчины даже на ночь не возвращаются в дом.

– Мы спим в лодке, – говорит Йоун, отводит глаза и отворачивается.

– Но ведь ночи нынче длинные. – Роуса втягивает голову в плечи, вспоминая, как ветер обрушивается на стонущий дом. Иногда по вечерам она на ощупь взбирается по лестнице и нашаривает ладонью запертую дверь. Она пыталась вскрыть замок ножом, проворачивая в нем лезвие, пока от скрежета металла по металлу у нее не начинали ныть зубы. Она по-прежнему просыпается от звука шагов в изголовье, сворачивается клубком и крепко зажмуривает глаза.

Увидев свое отражение в ручье, она едва узнает эту исхудавшую, бледную девушку с синяками под глазами. Но не признаваться же мужу в том, что она, словно дитя, боится темноты.

– Побудь со мной. – Она берет Йоуна за руку.

Он стряхивает ее ладонь.

– Я не могу все селение голодом морить ради твоей прихоти, Роуса.

Бывают ночи, когда Роуса лежит без сна и думает о ноже у себя под кроватью. Он притягивает ее к себе, будто магнит. В темноте она опускает руку и проводит пальцем вдоль лезвия. До чего простая вещица этот нож. У него одна-единственная задача.

Временами она набирается духу и хочет уже спросить Йоуна об этом ноже, обмолвиться о нем как-нибудь между делом. «Я нашла нож. Ты его, наверное, уронил», – скажет она. И что он сделает тогда? О чем спросит? Что станется с этим острым лезвием?

Когда муж взглядывает на нее, она растягивает губы в неестественной улыбке.

В один из дней начинается сильный ветер, угрюмое море отливает металлическим блеском, и на горизонте сгущаются облака.

Йоун возвращается поздно, озябший, с землистым лицом. Он почти не смотрит на Роусу и молча отправляет в рот один кусок за другим.

Роуса переводит дух.

– Близится шторм.

– Я и сам это вижу.

– Может, завтра останешься дома? Переночуешь здесь? – Несмотря на его холодность, на душе у нее становится легче.

Но он качает головой.

– Нам нужно загнать овец и коров в хлев. Мы встанем рано, чтобы убрать последнее сено до дождя. Я заночую в хлеву.

Роуса резко набирает в грудь воздуха, и Йоун поднимает глаза, кладет ладонь ей на плечо и сжимает его – пусть мягко, но она все равно чувствует, какая сила таится в его руках.

– Ты ведь не возражаешь?

Она качает головой.

– И хорошо.

Он убирает руку с ее плеча и снова принимается за еду. Потом встает, проходит мимо Роусы, мазнув губами по ее щеке, и отправляется к Пьетюру.

После его ухода дом накрывает тишина. Роуса слышит, как стучит в висках кровь. Вдруг на чердаке снова раздастся шум? Она не в силах еще одну ночь прятаться с головой под одеяло и представлять себе холод металлического лезвия под кроватью.

Она подметает baðstofa, нарочно задевая щеткой скамьи, как будто этот обыденный, будничный шум может отогнать злые силы. Она думает, на какой кровати умерла Анна. Обычай велит проделывать дырку в стене рядом с тем местом, где лежит мертвец, чтобы его душа не сумела найти дверь в дом и не возвращалась туда в виде draugur. Однако Роуса не видит даже намека на дырку: все доски нетронуты.

Сверху раздается шуршание.

Роуса вздрагивает и кричит: «Кто там?», но никто не отвечает. В ушах звенит, и она зажимает их ладонями. Но мысль о том, что Анна где-то рядом, невыносима. Роуса отбрасывает щетку и выбегает на холод.

Нынче звезд не видно. Хельгафедль и другие горы соединили небо с землей и поглотили съежившиеся дома.

У Роусы стучат зубы, но лучше уж замерзнуть, чем вернуться к этим звукам.

Она вдруг вспоминает, как любовалась северным сиянием в Скаульхольте вместе с Паудлем. На земле лежал иней, и они обхватили друг друга руками и прижались к теплым овечьим бокам, чтобы согреться. Роусу внезапно осеняет: почему же она раньше об этом не подумала? Дрожа, она поспешно преодолевает сотню шагов, отделяющих ее от хлева. Она побудет с лошадьми. Когда мужчины приведут овец и коров, она скажет, что хочет помочь им успокоить скот.

В хлеву сквозняк, но от лошадей исходит тепло. В сгущающейся темноте слышно, как они размеренно жуют сено, беспокойно переступают ногами и фыркают, когда им в ноздри попадает пыль. Знакомые, дружелюбные звуки. Никакого безумия.

Роуса обвивает руками шею Хадльгерд и чешет ее грязную холку. Хадльгерд скалится и, положив морду Роусе на плечо, вытягивает верхнюю губу в попытке лизнуть ее спину. Роуса улыбается. Так лошади выражают свою привязанность друг к дружке. Она зарывается лицом в горячую шею Хадльгерд и вдыхает пряный запах травы и лошадиного пота.

Вдруг Хадльгерд напрягается. Каждый ее мускул каменеет, уши настораживаются, напряженно ловя звуки с улицы.

По дорожке кто-то идет.

Пьетюр и Йоун!

Но они должны привести овец и коров, а стука копыт не слышно. И если бы Хадльгерд узнала знакомые шаги, она бы успокоилась и вновь принялась за свое сено. Однако и она, и Скальм вдруг срываются с места и сбивают Роусу с ног. Та падает, больно вывихнув запястье, но тут же вскакивает, вся дрожа. Обе лошади замерли в дальнем углу хлева и смотрят на дверь, насторожив уши и раздувая ноздри.

Инстинкт подсказывает Роусе, что надо спрятаться за спинами лошадей и переждать опасность, но она заставляет себя крадучись подойти к дверям. Тишина. Перестав дышать, она открывает одну из дверей. В лицо ей тут же ударяет порыв студеного ветра, и на носу тает первая увиденная ею в Стиккисхоульмюре снежинка.

Ни шагов, ни теней.

Роуса закрывает глаза. Довольно уже этих глупостей. Нужно возвращаться в дом. Йоун ясно дал понять, что не нуждается в помощи со скотиной. Она напишет маме новое письмо и уж на сей раз точно отправит его на юг.

Снег валит гуще, и ветер, вздыхая, теребит платье Роусы, пока она пробирается по тропинке обратно к дому.

Проходя мимо землянки, она слышит новые звуки – уже не шаги, а приглушенные голоса. Она так и застывает на месте.

Роуса и думать забыла о землянке. Темная, холодная, она виднеется шагах в пятидесяти от дома. Роуса ни разу не замечала, чтобы Йоун оттуда что-нибудь брал. Это пустое и мрачное строение с просевшей крышей, которая, чего доброго, еще обрушится прямо на голову, как только Роуса отворит дверь.

Но сегодня оттуда сочится свет. И кто-то перешептывается внутри.

Кто стал бы вламываться в землянку ее мужа? Бродяги с гор? Любой честный человек постучится в дом, а не станет прятаться в землянке, точно какой-нибудь преступник. Это ее воображение породило новые несуществующие звуки. Роуса подавляет всхлип. Нужно отыскать Йоуна.

Она поворачивается и хочет было бежать в поле, но тут же врезается в кого-то и растягивается на тропинке.

– Извини. – Голос низкий, мужской. Чужие сильные руки поднимают ее с земли, крепко стискивая ее запястья.

– Пусти! – визжит она.

– Роуса!

Роуса кричит и брыкается, но напавший на нее человек, который почему-то знает ее имя, не выпускает ее и упорно повторяет:

– Роуса! Ну же, Роуса, тише!

Дверь землянки распахивается, и их крики перебивают мужские голоса:

– Роуса! Что стряслось? В чем дело?

И тут она окончательно погружается в пучину кошмара. Откуда здесь Йоун и Пьетюр? Весь мир сжимается, и Роуса замирает, как напуганная лошадь: каждый мускул напряжен до предела, и она в любой миг готова пуститься наутек.

Йоун и Пьетюр вырывают ее из рук чужака. Начинается драка, кулаки с глухим хрястом врезаются во что-то мягкое. Пьетюр, взвыв, хватается за свое плечо. Йоун чертыхается и зажигает лучину. Чужака рывком поднимают на ноги, и в дрожащем оранжевом свете Роуса наконец видит его лицо. Это невозможно, и тем не менее это он.

Паудль.

Даже в полутьме она замечает, как он криво ухмыляется, вытирая кровь с разбитых губ.

– Славный прием ты мне оказала, Роуса. – Поморщившись, он потирает бок. – У приятеля твоего мужа удар что надо. Я еще неделю дышать нормально не смогу.

Пьетюр, согнувшись пополам, держится за плечо и стонет.

Роуса оборачивается к Паудлю, который растирает ушибленную челюсть и подносит рукав к губам, чтобы остановить кровь.

– Зачем ты здесь? – Она хочет обнять его, но боится, что он исчезнет и в ее дрожащих руках останется пустота. – Как ты…?

– Ты его знаешь? – стальным голосом перебивает Йоун.

– Да, Паудль был… Он… – Роуса трет глаза. – Мы выросли вместе, – неловко заканчивает она.

– Мы были как брат и сестра, верно, Роуса? – Он обнимает ее за плечи, и все ее существо пронзает трепет, наполняя ее жизнью.

Она молча кивает. Брат и сестра.

Пьетюр выпрямляется, хоть лицо его по-прежнему искажено болью, и вывихнутая рука безвольно повисает вдоль тела. Здоровой рукой он подносит мерцающий огонек к лицу Паудля.

– Ты! Я тебя видел неделю назад. В Скаульхольте. Ты интересовался Роусой. И расспрашивал меня.

– Расспрашивал тебя? – грозно переспрашивает Йоун.

Пьетюр переступает с ноги на ногу.

– Только о хуторе. Да и он ведь совсем мальчишка.

– Этот мальчишка последовал за тобой сюда, – цедит Йоун. – Этот мальчишка больше недели шел пешком или добирался на купеческих подводах – и все из-за того, что ты ему рассказал.

– Ничего я ему не рассказывал! – срывающимся голосом возражает Пьетюр. Его вывихнутая рука дрожит.

– Что-то ты ему, несомненно, рассказал, – шипит Йоун сквозь зубы и поворачивается к Паудлю. – Грядет суровая зима, и у меня нет времени принимать гостей, уж извини. Назавтра ты отправишься обратно в Скаульхольт. Быть может, в ту сторону как раз поедет какой-нибудь торговец.

Лицо Паудля омрачается, и Роуса не в силах удержаться:

– Я позабочусь о нем, Йоун. Он не станет отвлекать тебя от дел. Я буду…

Слова Йоуна бьют наотмашь:

– Ты будешь молчать!

Роуса отшатывается. Паудль резко набирает в грудь воздуха. Она чувствует, как он напрягается.

Нет, не надо, прошу! Она бросает на него отчаянный взгляд, и он, встретившись с ней глазами, скупо кивает.

– Я только хотел сказать, – уже мягче продолжает Йоун, – что у тебя и без того дел полно. Ты совсем умаешься, elskan. – Ласковое слово звучит как угроза.

Роуса хочет возразить, но тут с напускной беззаботностью встревает Паудль:

– Я вам хлопот не доставлю. Я умею латать крыши, но в Скаульхольте работы мало. Вот я и решил попытать счастья здесь, научиться рыбачить и торговать.

Роуса прекрасно видит, что это ложь, но лицо Паудля так и сияет невинной улыбкой. Еще в Скаульхольте он умел убеждать женщин, что вовсе не грабил их курятники, даром что рукава у него так и раздувались от спрятанных в них яиц.

Йоун хмурится.

– Я очень быстро учусь, – торопливо добавляет Паудль. – Мне любая работа по плечу.

– У меня уже есть помощник.

– Но тебе нужно стольких людей кормить, особенно теперь, когда ты посылаешь провизию еще и в Скаульхольт. А у нас с едой всегда туго. Мои соседи Снорри и Маргрьет на двоих уплетают столько хлеба, что хватило бы пятерым. Отъедаются к зиме, а я голодаю. – И он похлопывает себя по плоскому животу.

Зачем же ты лжешь? На мгновение у Роусы мелькает надежда, что Паудль проделал весь этот путь, чтобы спасти ее. Тут она недоуменно сводит брови: даже если это и впрямь так, увезти ее от мужа он все равно не сможет. Такое бывает только в сагах. Она наивна в своих мечтах, как дитя.

– Значит, ты явился просить еды? – спрашивает Йоун. – Я отсылаю в Скаульхольт достаточно.

– Я не попрошайка. Я хочу выучиться новому ремеслу. А ты многого добился, и сноровки тебе не занимать – лучше тебя я никого не знаю.

Роуса прячет улыбку.

Пьетюр одаривает гостя сердитым взглядом:

– Поучись какому-нибудь другому ремеслу у себя в Скаульхольте.

Но Паудль улыбается как ни в чем не бывало.

– О твоих умениях я тоже наслышан, Пьетюр. Позвольте же мне остаться. Со мной вы запасете вдвое больше съестного на зиму. Вы и думать забудете, что я тут. Места я займу меньше, чем тень, – но зато это будет тень, которая ловит рыбу.

Йоун и Пьетюр оба невольно улыбаются, и Роуса выдыхает. Пожалуйста. Пожалуйста.

Однако Йоун со вздохом почесывает бороду.

– Я не могу…

Дрожа, Роуса делает шаг вперед и дотрагивается до его руки. Он замирает.

– Он проделал долгий путь, Йоун.

Он переводит взгляд на ее ладонь.

Она сильнее сжимает его локоть.

– Мы не можем отослать его обратно.

– Придется.

Роуса вцепляется в его рукав.

– Неужто ты выгонишь на мороз моего кровного родича? А если снег… – Она смаргивает слезы.

Йоун прикрывает глаза и трет пальцами виски.

– Я…

– Йоун! – предостерегающе вмешивается Пьетюр.

Роуса переводит дух и прижимается к Йоуну всем телом. Сердце его так бьется, что мускулы подрагивают, будто от сдерживаемой ярости.

– Прошу тебя, Йоун. Это ведь такая малость!

Вздохнув, Йоун поворачивается к Паудлю.

– Так и быть, мне может пригодиться твоя помощь. У Пьетюра болит рука.

– Это пустяки.

– Можешь остаться на два дня. Спать будешь в хлеву с лошадьми.

– Йоун! – вскидывается Роуса. – Он должен жить в доме.

– Не испытывай мое терпение, Роуса.

– Йоун! – рявкает Пьетюр. Губы его сжаты в тонкую линию. Он по-прежнему качает одной рукой вторую, словно баюкает больного.

Йоун послушно отходит с ним в сторону. Темноту наполняет сердитый шелест их приглушенных голосов. До Роусы долетают только отдельные слова: вывих, глупо, безумие.

Паудль всматривается в нее.

– Здорова ли ты, Роуса? Что-то ты исхудала.

– А ты весь грязный.

Он фыркает.

– Без тебя Скаульхольт совсем не тот. Некому больше меня дразнить.

Мне тоже тебя не хватало, думает Роуса. Она и не представляла, насколько. Словно у нее давным-давно отнялась рука или нога и она уже привыкла к этому чувству онемения, а теперь чувствительность возвратилась. Ее тело снова принадлежит ей целиком, и жизнь кипит в ней. Она косится на Йоуна. Нельзя так улыбаться Паудлю у него на глазах.

– Как поживает твой пабби? – непринужденно спрашивает она.

– Он здоров.

– Удивительно, что он отпустил тебя сюда.

Даже в полутьме от Роусы не укрывается, что Паудль отводит глаза. Стало быть, он ничего не сказал Бьяртюру или ослушался его. Роуса не знает, радоваться ей или тревожиться.

Пьетюр и Йоун по-прежнему спорят, и Пьетюр яростно размахивает рукой.

Паудль обхватывает голову ладонями.

– Значит, мне придется вернуться в Скаульхольт.

– Мой муж не слишком общителен… – Она осекается. Как оправдать отчужденность Йоуна?

Налетает колючий ветер. Поежившись, Роуса плотнее заворачивается в плащ.

– Возьми мой. – Паудль принимается было развязывать шнурок, но Роуса качает головой. Она взвешивает каждый свой шаг, смотрит на себя суровым взглядом Йоуна.

Паудль не сводит с нее глаз. Она знает, о чем он думает. В той жизни он заключил бы ее в объятия, чтобы согреть, а она бы льнула к нему, пока не перестанет дрожать от холода.

Он делает шаг к ней, но она легонько мотает головой. Он останавливается, и она выдыхает. Ей тяжело не подпускать его близко, но эту боль смягчает радость от того, что он послушался ее. Она уже привыкла к роли бессловесной невидимки.

Йоун жестами что-то втолковывает Пьетюру, который тщетно пытается согнуть руку, резко втягивая воздух сквозь зубы.

С досадой что-то пробурчав, Йоун размашистым шагом возвращается к Паудлю, хлопает его по плечу и обнажает зубы в улыбке.

– Ну, Пьетюр теперь калека, и мне нужна твоя помощь. Согласен ты спать в хлеву?

Паудль улыбается и хлопает Йоуна по спине в ответ.

– Хлев после стольких ночей в промозглых пещерах – прямо-таки роскошь.

Пьетюр стоит поодаль. Зубы его стиснуты, рука прижата к груди.

Йоун жестом посылает его проводить Паудля в хлев. Пьетюр кивает.

– Идем.

Паудль едва заметно улыбается Роусе и следует за ним.

– Ступай домой, Роуса, – говорит Йоун. – Ты озябла.

Он кладет ладонь ей на спину и подталкивает ее в сторону одинокого дома на холме.

– Я… – начинает было она.

Но Йоун уже отвернулся.

Она медленно возвращается в удушающее тепло пустого дома и сворачивается клубочком на постели.

Паудль здесь. Паудль! Не веря в происходящее, она щиплет себя за ногу, чтобы убедиться, что ей все это не приснилось. Потом вытаскивает из кармана холодную стеклянную фигурку и мамин камушек. Сжимает его в ладони и долго держит, пока он не нагревается от ее тела, пока не начинает трепетать живым теплом, словно маленькое сердце.

Но вместе с радостным оживлением приходит осознание того, что теперь ей надо быть еще осторожней. Йоун будет следить за ними.

На другой день Роуса просыпается и обнаруживает, что мужчины спозаранку ушли в море – даже Пьетюр, несмотря на больную руку. Она припоминает, как он постанывал от боли, пытаясь согнуть пальцы, а потом закатал рукав, обнажив неестественно бугрящиеся, вывернутые мускулы. Короткая стычка с Паудлем никак не могла стать причиной такого увечья. Пьетюр скривился от отвращения при виде собственной руки и сердито покосился на Роусу, когда поймал ее взгляд.

Она смотрит на море. С появлением Паудля будто солнце внезапно пробилось сквозь тучи на горизонте. Теперь, когда дом кряхтит и стонет, Роуса больше не вздрагивает. Она поднимается по лестнице в темноту, и шуршание за дверью даже слегка успокаивает ее, как старая рана, которая уже не болит, но напоминает ей, что она еще жива.

Роуса снова принимается за письмо, но не может написать ничего, кроме «Милая мама». Что она ей расскажет? Что сюда явился Паудль, и при виде него кровь поет у нее в жилах? Что прошлой ночью ей снилось, как она возвращается вместе с ним в Скаульхольт? Что шорохи на чердаке стали уже привычным безумием? Что она словно теряет саму себя и с каждым вдохом в ее груди разрастается призрак Анны?

Она идет к землянке, но та заперта, как и чердак. К двери приделан массивный замок – прочная железная пластина с каким-то хитроумным механизмом внутри. Такого она никогда прежде не видела, разве что в церкви Скаульхольта, на сундуке, в котором хранятся реликвии. Тот замок пабби покупал у датчанина.

Она оглядывается через плечо, вытаскивает из кармана камень с гальдраставом и со всей силы ударяет им по замку. Но он висит как висел – прочный, неподатливый.

Она бредет вниз по холму, вглядывается в морскую даль. Среди усеянной островами и обломками скал водной глади покачивается крохотная лодочка.

Паудль. Его улыбка. Его тепло. Но уже через два дня он отправится домой.

Отяжелевшее металлическое небо грозится снегопадом. Роуса смотрит на серые тучи и мысленно умоляет их занести холмы, чтобы Паудль не смог уехать. Но тучи, холодные и набрякшие от снега, по-прежнему висят где-то вдали.

У берега резвятся косяки трески и сельди, и мужчины два дня подряд выходят в море на лодке Йоуна. Пьетюр работает одной рукой. Они возвращаются затемно, продрогшие, пропахшие солью и рыбой, но с торжествующим видом. Они втаскивают сети в кладовку и вытряхивают посверкивающие рыбьи тельца, рассыпая их по полу, как монеты из сундука.

Роусе так и не удалось поговорить с Паудлем наедине. Стоит ей приблизиться, как Йоун или Пьетюр немедля зовут его к себе. Паудль виновато улыбается и спешит выполнять очередное поручение.

Йоун, должно быть, доволен своим новым помощником: два дня проходят, но пока что он позволяет Паудлю остаться. Роуса не отваживается спросить, что он задумал и как долго Паудль сможет еще пробыть в Стиккисхоульмюре.

В дом Йоун его не зовет, и Роуса все чаще спускается к морю и высматривает рыбаков на далеком горизонте.

На шестой день, проводив взглядом отчалившую лодку, Роуса замечает, что по песку к ней медленно идет Катрин. Она останавливается в десяти шагах.

– Берегись. Йоун будет за тобой следить. Людям любопытно, что за гость к вам пожаловал.

Роуса переводит глаза на сидящего в лодке Паудля. Он улыбается ей в ответ. Йоун сводит брови, и Роусе хочется, чтобы Паудль отвернулся.

– Его зовут Паудлем, – тихо отвечает она. – Он сын двоюродного брата моей матери. Йоун разрешил ему остаться здесь помощником.

– Чудные дела, – бормочет Катрин. – Йоун очень переменился. Сельчане будут подозревать, что тут замешаны злые чары.

– Йоун в такое ни за что не поверит! А я скажу…

– Будет тебе, я пошутила. – Катрин складывает руки на груди и окидывает Роусу оценивающим взглядом. – Однако мужчины ревнивы, а твое лицо читается, как открытая книга. Смотри, чтоб Йоун тебя такой не увидал.

Роуса краснеет и отворачивается к морю. Лодка уже превратилась в далекую точку. Над рыбаками в исступлении кружат и перекликаются птицы, рассчитывая украсть их добычу.

Катрин с тревогой щурится.

– Ты такая бледная, выглядишь измученной. Уставшие люди часто ошибаются.

Роуса хочет обо всем рассказать Паудлю, но вспоминает, что Катрин советовала ей быть осторожной, потому что чувства ее явственно отражаются на лице. И она избегает встречаться глазами с Паудлем, а когда он заговаривает с ней, отвечает односложно.

Сперва он хмурится в недоумении, потом начинает злиться.

На седьмой вечер Йоун приводит Паудля в кухню и велит Роусе накормить их всех. Паудль на себя не похож: он смеется вместе с Йоуном и Пьетюром и держится так же бесцеремонно, как и они.

Поймав ее взгляд, Йоун улыбается.

– Славный парень. Напоминает мне меня самого лет десять тому назад. Он далеко пойдет.

Стало быть, именно поэтому Йоун позволяет ему остаться? Берет его в ученики?

Ближе к ночи мужчины уходят спать в хлев, а Роуса остается сидеть в кухне, бездумно разглядывая стол.

Вдруг в дверном проеме вырастает чей-то силуэт. Роуса вздрагивает, но сразу же видит, что это Паудль.

– Мне вернуться в Скаульхольт?

– Я… То есть?

Он входит и останавливается напротив печи.

– Тебе неприятно мое присутствие. А я вовсе не хочу тебя огорчать. Я уезжаю. – И он собирается уходить.

– Постой! – Она вскакивает и, не успев сообразить, что делает, хватает его за руку. Он оборачивается, и лицо его внезапно оказывается совсем близко. – Прошу тебя, останься, – шепчет она.

– Тогда перестань так сурово на меня смотреть.

Она вздыхает.

– Я боюсь, как бы у Йоуна не возникло подозрений.

Его лицо смягчается.

– Каких подозрений? – Он придвигается на шаг ближе. – Мы ведь ничего не сделали.

Она кивает. Она не решается заглянуть ему в лицо, в глаза. Ей вспоминаются предостережения Катрин. Но тут ладонь Паудля скользит по ее руке, по плечу, ложится на затылок, и она невольно льнет к нему. Его лицо так близко, что она чувствует тепло его дыхания…

Снаружи раздается внезапный стук, и Роуса отшатывается от Паудля так поспешно, будто уронила на ноги горячую сковороду.

Глаза Паудля наполняются тревогой. Он хочет было что-то сказать, но Роуса прижимает палец к губам и хватает полотенце. В этот миг появляется Йоун.

– А, Паудль, – говорит он, переводя взгляд с Паудля на Роусу и обратно. – Иди-ка займись овцами. У Пьетюра болит рука.

– Иду, – говорит Паудль.

Йоун выжидающе глядит на него, но Паудль не двигается с места, и тогда он говорит сердито:

– Ну, ступай.

Паудль растворяется в темноте за порогом, оставляя Роусу наедине с мужем. Йоун приближается к ней, и она замирает. Он так высок и силен, что ей на ум невольно приходят легенды о белых медведях.

– Ты женщина разумная, верно? И хорошая жена.

– Я надеюсь.

– Хорошие жены знают, когда им надлежит молчать.

Она кивает. В горле у нее пересохло.

Он берет ее за руку и один за другим целует кончики пальцев.

– Мне повезло найти женщину, которой я могу всецело довериться.

Она ничего не отвечает. Руки его грубы. Они все в мозолях от рыболовных снастей и от косы. В мозолях от ножа.

Он подходит еще ближе, притягивает ее к себе и заключает в объятия, которые должны были показаться ей нежными, но выходит наоборот: ее руки неловко прижаты к бокам. Сердце Роусы неровно колотится в груди.

– Погляди на меня, – шепчет он.

Она поднимает глаза.

– О чем вы говорили с Паудлем?

Мысли ее бешено мечутся в голове.

– Мы только вспоминали детство. – Она сглатывает. – Мы ходили от одного дома к другому и просили дать нам skyr.

– Ты голодала?

Она кивает.

– Нынче голод тебе не грозит. Со мной у тебя есть все, что нужно, не так ли?

Он целует ее в лоб. Она стоит недвижно и ждет, пока он отпустит ее.

Наконец Йоун уходит, и она остается одна в темном доме, вспоминает, как рука Паудля касалась ее затылка, и снова и снова переживает этот миг, чтобы не слышать ни шуршания на чердаке, ни голосов в голове.

Мужчины все больше времени посвящают подготовке к суровой зиме, и Роуса теперь видит Паудля мельком. Все трое спят в хлеву с овцами, коровами и лошадьми. Перед наступлением зимы скот нужно заново приучить к тому, что до весны им придется жить взаперти. Йоун и Паудль поочередно разнимают разбушевавшихся баранов, которые сцепились рогами. Наконец, на восьмой день Йоун говорит, что Паудль может остаться на зиму. Сердце Роусы заходится, она улыбается Паудлю – и вдруг замечает, что Йоун смотрит на нее. Она тут же опускает глаза и продолжает собирать клочки шерсти.

Вечером, когда темнота уже окутала дом и Роуса сидит в baðstofa одна, ожидая, пока ее потянет в сон, вдруг раздается скрежет металла по дереву. Она вскакивает с гулко бьющимся сердцем и только тогда понимает, что звук доносится снаружи.

Роуса накидывает на плечи платок и выскальзывает за дверь, прогоняя мысли о духах, поднимающихся из морских глубин. Споткнувшись в темноте, она подворачивает ногу и вскрикивает. Боль взаправдашняя. Все остальное – просто выдумки.

Снова этот скребущий звук, и возле окна скрючился какой-то силуэт.

– Кто здесь? – слабо лепечет она.

Призрак оборачивается и выпрямляется. Он слишком высок и широкоплеч, чтобы быть женщиной. Он возвышается над Роусой, и она уже открывает рот, чтобы закричать.

– Роуса!

Это Паудль.

Она подавляет всхлип и начинает оседать. Он бросается навстречу, подхватывает ее, не давая упасть, и прижимает к груди.

– Извини, я вовсе не хотел тебя напугать.

Он говорит невнятно, потому что уткнулся лицом в ее волосы, и она чувствует, как он целует ее в лоб.

– Я… – Она не в силах говорить. Пальцы его так бережно касаются ее лица, будто он держит что-то необычайно хрупкое.

Она отталкивает его.

– Где Йоун?

– В хлеву. Пьетюр с ним.

– Ступай к ним. Это очень опасно.

– Опасно говорить с тобой? Утешать тебя? Йоун не стал бы этому противиться. Он ведь не чудовище. – Он берет ее руку в свои ладони.

Роуса закрывает глаза. Она не может признаться, что дрожит от ужаса под взглядом собственного мужа. Паудль спросит, чем Йоун так напугал ее, и ей придется ответить, что он не сделал ровным счетом ничего. Но что время от времени, встречаясь с ним глазами, она словно заглядывает в глубины реки Хвитау, которая некогда топила всех без разбору, не жалея ни женщин, ни детей, а потом, нисколько не терзаясь угрызениями совести, несла дальше свои бурные воды.

Вместо этого Роуса говорит:

– По селению уже расползлись слухи. Йоун дорожит своим добрым именем. А я не хочу, чтобы он отослал тебя в Скаульхольт.

Паудль со вздохом выпускает ее руку.

– Тогда нужно придумать, как нам встречаться днем, у всех на виду.

Она кивает, прекрасно осознавая, что соглашается, пусть даже и на краткий миг, вступить в бушующие воды.

Паудль наклоняется и целует ее в щеку. Она вскрикивает, но не успевает сказать ни слова, как он уже спускается по тропинке к хлеву. По его походке она догадывается, что он смеется. Он всегда любил играть с огнем.

Через две недели после появления Паудля Йоун знакомит его с сельчанами. Он берет слово, когда заканчивается проповедь, и все собравшиеся на обнаженном хребте холма неподалеку от его дома вытягивают шеи, силясь разглядеть чужака.

– Это мой новый помощник, – объявляет он. – Кровный родич моей жены.

Паудль широко улыбается, и Йоун похлопывает его по спине. Пьетюр с угрюмым видом стоит поодаль.

Йоун возвышается над сельчанами и окидывает их взглядом.

– Не забывайте, что Библия велит нам быть покорными. Мы должны повиноваться воле Божией и слушаться тех, кто имеет власть над нами. Праздность – грех. Похоть – грех. Пустые сплетни – грех. Господь заповедал нам идти и впредь не грешить, ибо те, кто грешен, будут вечно гореть в геенне огненной[17].

В толпе слышны вздохи и шуршание, будто птицы взъерошивают перья, чтобы не замерзнуть в стужу.

Когда все начинают расходиться, Катрин приближается к Роусе и шепчет:

– Это было предостережение.

– Мне?

– Всем нам. Мы должны слушаться его и держаться в отдалении.

Вдруг Роуса замечает краем глаза что-то черное, парусящее на ветру. Подняв голову, она видит Эйидля, похожего на мрачного ворона. Он сидит на уступе поодаль, не сводя с нее блестящих глаз, а рядом маячит Олав, его приспешник. Олав так же широк в плечах, как и высок ростом; его багровое лицо – точь-в-точь кровяная колбаса, а руки, напоминающие бараньи окорока, сложены на огромной груди.

Олав склоняется к уху Эйидля и что-то ему нашептывает. Эйидль кивает. Оба они по-прежнему смотрят на Роусу.

В те дни, когда Йоун со своими помощниками не выходит в море, они с Пьетюром занимаются обучением Паудля. Дел у них полным-полно: распахивать поля, бесконечно возиться с овцами. Молодых ягнят нужно отлучить от матери, а взрослых самок обработать специальным раствором и остричь им шерсть вокруг хвостов, чтобы подготовить их к брачному периоду. Йоун и Пьетюр только раз показывают Паудлю, что от него требуется, и уходят. Роуса подозревает, что его испытывают, но это позволяет ей оставаться с ним наедине, не таясь, как они и хотели. Это позволяет ей жадно впиваться глазами в его лицо и хоть ненадолго, но воображать себе ту жизнь, которую она могла бы прожить с ним.

С овцами у Паудля не заладилось: они сопротивляются, и он едва успевает состричь клочок шерсти толщиной в палец, как овца выворачивается у него из рук.

– Да что ж такое! – не выдерживает он, когда рвется его вторая и последняя рубаха.

Роуса сидит неподалеку и ставит заплатку на дыру, проделанную в шерстяной материи бараньим рогом.

– Я могу помочь.

– Нет, ты сама посуди. Наверняка есть кто-нибудь другой, кому Йоун может это поручить. Существуют же умельцы, которые в два счета остригут овцу целиком.

Он хватает было овцу, но она уворачивается и снова сбивает его с ног.

Роуса туже затягивает нить.

– Йоун не любит чужаков.

Паудль усмехается.

– Ни один исландец чужаков не любит. Но я что-то не видал в здешних краях ни английских купцов, торгующих из-под полы, ни потерпевших кораблекрушение баскских китобоев, которых можно зарезать.

– Как ты можешь над этим шутить? – Роуса вспоминает, как в одном селении на берег выбрались китобои с затонувшего корабля, и местный bóndi распорядился каждому из них перерезать глотку или вспороть живот, а окровавленные тела отвезти подальше от берега и утопить. Волны долго потом выносили трупы на западное побережье. – Йоун вовсе не злодей, как тот bóndi.

– Конечно же, нет. – Паудль неуверенно улыбается. – Я ведь потому и пошутил. Йоун – хороший человек, спору нет. Ни один bóndi не станет доверять чужеземцам.

Роуса поджимает губы и оглядывается через плечо, на мгновение оторвавшись от шитья. Йоун и Пьетюр вдалеке, у подножия холма, и не слышат их.

– Йоун почти никому не доверяет.

Паудль поднимается и отряхивается.

– Почему же тогда он взял в жены тебя, Роуса из Скаульхольта? И первая его жена, кажется, родом не из этих мест?

– Из-под Тингведлира.

– Да и я для него, считай, чужак. Однако он позволил мне остаться.

– У Пьетюра болит рука. А ты усердно трудишься и… – Игла вонзается в палец, и Роуса морщится. Похоже, Йоун как раз таки благоволит к чужакам и доверяет им больше, чем своим соседям.

– Неужто никто из селения сюда не приходит? – спрашивает Паудль.

– Йоун сам навещает их каждую неделю, молится с ними и помогает советом. Но он не любит, чтобы люди приходили к нему. – Роуса кладет кровоточащий палец в рот.

– Почему?

В ней поднимается волна досады. Будто бы он не знает, как опасно задавать вопросы!

– У них вообще-то есть еще и prestur. Йоун их bóndi, а не нянька.

Паудль улыбается.

– Тебя не удивляет, что bóndi выбрали человека, который держится особняком?

Роуса откладывает шитье и смотрит в распахнутую дверь хлева, за которой виднеется прямоугольник моря. Оно сулит иные, далекие миры. Но для нее оно все равно что плоская картина на стене.

Паудль толкает ее башмак носком ноги.

– А Йоун-то простачок: доверился самому изобретательному воришке яиц во всем Скаульхольте. Ну же, Роуса. Я думал, это тебя развеселит.

– Я пытаюсь починить твою рубаху и не сшить рукава вместе.

Улыбка его меркнет, и он переводит взгляд на ее покрывшиеся красными пятнами ладони, на распухшие костяшки. Она едва сдерживается, чтобы не спрятать руки под себя.

Он наклоняется к ней.

– Ты много работаешь.

Не отрываясь от шитья, она отвечает отрывисто:

– Дел невпроворот.

Он кивает.

– А друзья здесь у тебя есть?

– Есть одна женщина. Катрин. Она добра ко мне. Но я все время занята.

Он смотрит на нее с теплотой.

– Тебе всегда нравилось прятаться за книгами. А теперь ты хоть думаешь о них? И о своих сочинениях?

Она слабо улыбается.

– На чтение больше нет времени, Паудль.

Роуса вспоминает торопливые каракули, которые взяла с собой из Скаульхольта. Тех, кто слагал стихи, обвиняли в колдовстве и сжигали на костре, и она представляет, в какую ярость пришел бы Йоун, случись ему наткнуться на исписанные листки. Как-то раз она уже занесла их над hlóðir и собиралась бросить в огонь, но решимости не хватило. Кончилось тем, что она спрятала их в щели в полу, туда же, где лежали начатые и брошенные письма.

– Ты скучаешь по книгам? – спрашивает Паудль.

Она стискивает зубы. Она скучает по всей своей прежней жизни: по чтению, по сочинительству, по долгим дням свободы.

– Я скучаю по маме.

Снова ее охватывает желание вернуться домой или хотя бы написать матери. Но в письме придется врать напропалую – иначе охваченная праведным гневом Сигридюр, которую не остановят ни морозы, ни трудный путь через горы, рискуя жизнью, пешком отправится в Стиккисхоульмюр.

– Сигридюр полегчало, когда я видел ее в последний раз, – говорит Паудль. – Отвар из мха очень ей помог. Нынче у нее каждый день есть мясо. И теплая одежда.

Роуса напоминает себе об этом всякий раз, как ей захочется сбежать из этого дома и укрыться среди холмов.

Паудль усаживается подле нее на груде вязанок сена. От него пахнет овцами и потом.

– Говорят, первая жена Йоуна умерла от одиночества.

Роуса теребит в пальцах выбившуюся нитку и заправляет ее обратно. Она не в силах посмотреть Паудлю в глаза.

– От одиночества не умирают, Паудль.

Он молча глядит на нее, спустя три вдоха поднимается на ноги и снова идет ловить овцу.

Роуса нащупывает в кармане стеклянную женщину и проводит пальцем по изящным, плавным контурам.

После полудня время замедляет свой бег, и Роуса забывает обо всем на свете, кроме хлева, скотины и Паудля. Всякий раз, выпуская очередную остриженную овцу, он с улыбкой оборачивается к Роусе, и она улыбается в ответ. Они словно никогда и не покидали Скаульхольта.

Временами Роуса ловит брыкающиеся копыта или гладит овечий бок. Работа идет слаженно и размеренно: теплое жирное руно собирается в складки под острым лезвием, овцу держат с обеих сторон, она отчаянно пытается вырваться, и наконец ее отпускают.

Роуса любуется Паудлем до рези в глазах, смеется над его шутками и льнет к нему, когда он кладет свою ладонь ей на руку.

В дверном проеме вырастает темная тень, заслоняя собой прямоугольник света, и только тут Роуса замечает, что на них, скрестив руки на груди, внимательно смотрит Йоун. Она не знает, как долго он наблюдал за ними, но сердце у нее падает, и она отшатывается от Паудля.

– Овцы почти все острижены, – говорит она.

Йоун нарочито медленно заходит в хлев и останавливается прямо перед ней.

– Нечего тебе здесь делать, Роуса. Скот может тебя покалечить.

Роуса бросает отчаянный взгляд на Паудля, который собирается что-то сказать. Однако, встретившись с ней глазами, он кивает и закрывает рот. Роуса выдыхает.

Йоун оглядывает овец и одобрительно похлопывает Паудля по спине.

– Хорошо сработано. Твоя помощь очень пригодится нам зимой.

Роуса отворачивается, все еще дрожа, и подбирает свое шитье. Закрыв глаза, она по-прежнему чувствует тепло рук Паудля, сжимающих ее собственные руки, их почти соприкасающиеся плечи, отголоски его смеха. Она снова и снова прокручивает в голове эти воспоминания, будто перебирая нанизанные на хрупкую нить изысканные жемчужины.

Наутро впервые за много недель Роуса чувствует, что может вдохнуть свободно. Паудль остается на зиму. Словно слабый огонек вспыхивает посреди мглы.

С этими мыслями она отскребает стол, и тут в кухню неожиданно входит Йоун и усаживается на скамью. Он должен работать в поле, но вместо этого наблюдает за ней, постукивая по губе кончиком указательного пальца.

Под его пристальным взглядом у нее пунцовеют щеки. Она робко улыбается ему, но его глаза остаются суровыми. Наконец он говорит:

– Знаешь ли ты Десять заповедей наизусть, Роуса?

– Как и все добрые христиане, – не отрываясь от работы, отвечает она.

– И выполняешь ли ты эти заповеди?

По ее спине ползет капелька пота.

– Я надеюсь.

Он подается к ней.

– Прочти-ка мне заповеди, Роуса.

Она отбрасывает волосы со лба.

– Почитай Господа, помни день субботний, почитай отца твоего и мать твою, не богохульствуй, не желай чужого, не кради, не убивай, не прелюбодействуй… – Она косится на него, но он невозмутим.

– Дальше?

Она напрягает память.

– Не лжесвидетельствуй.

– Именно. – Он поднимается и неторопливо подходит к ней. – Не обманывай меня, Роуса. Спрашиваю тебя еще раз, соблюдаешь ли ты заповеди?

– Я…

У нее пересыхает во рту. Он огромен. От него исходит тепло, и она ловит себя на том, что отступает все дальше и дальше, пока не упирается в стену.

– У обмана множество личин, Роуса. Утаивать свои мысли – обман. И не только мысли.

Она растерянно смотрит на него. Вчера он наверняка видел, как близко друг к дружке стояли они с Паудлем. Или, быть может, он знает о ее разговорах с Катрин и о том, что она нарушила его запрет и ходила в селение. Однажды крестьянин из Скаульхольта заподозрил, что жена его не слушается, и избил ее до смерти. Никто за нее не вступился, хотя многие слышали крики.

– Я ничего не скрываю. – Она не может выдержать его взгляда.

Он медленно кивает и наклоняется к самому ее уху.

– Ты напишешь письмо своей маме. Расскажешь ей, что тебе здесь хорошо живется. А я его отправлю.

Сердце у нее уходит в пятки. Он поднимает брови, и она покорно шепчет:

– Спасибо.

Он улыбается, похлопывает ее по руке и уходит. Она провожает взглядом его поднимающийся на холм силуэт, и руки ее дрожат. Как только он скрывается из виду, она бросается в baðstofa и залезает в свой тайник под кроватью.

Писем нет. Все они исчезли. Ее сочинения тоже исчезли. Сочинения, которые могли быть доказательствами ворожбы; сочинения, за которые ее могут отправить на костер.

А потом ее смятение перерастает в подлинный ужас.

Ножа тоже нет.

Йоун

Под Тингведлиром, декабрь 1686 года

Ребенком я представлял себе зло таинственной темной силой, рогатым чудовищем с раздвоенными копытами, которое жаждет ввести человека во искушение. Я воображал себе кого-то вроде моего вечно пьяного пабби – озлобленную, изрыгающую угрозы скотину с опухшей рожей. Однако жизнь научила меня, что тьма обитает в любом человеческом сердце и что даже на самой белоснежной из душ обнаружится крошечное пятнышко сажи. Я должен признаться, что этой сажей замарана и моя собственная душа, равно как и у всякого мужчины и всякой женщины.

Как бы я ни стремился всеми силами выполоть это ядовитое семя тьмы, оно растет во мне, питаясь моими мыслями.

Теперь, после всего случившегося, я прячусь в пещере неподалеку от Тингведлира. Я один. Дрожа, я сворачиваюсь клубочком и начинаю вспоминать.

Всю жизнь я прожил в одном и том же доме. В моем детстве это была очень тесная и продуваемая всеми ветрами лачуга. Стены крошились, а крыша, казалось, вот-вот обвалится: из пластов дерна змеями торчали голые корни, обнажая прогнивший скелет сломанных стропил.

Мой пабби продавал съестные припасы, которыми мы должны были бы набивать собственные животы; целыми днями он хлебал эль, а с наступлением сумерек переходил на brennivín. Он ловил рыбу, и еще у нас было маленькое поле. Но лодка его гнила на берегу, а урожай погибал из-за недостатка воды или из-за буйства сорняков, которые он и не думал выпалывать.

Мы были тощими и грязными. Жадный bóndi отбирал у нас весь и без того ничтожный урожай, который пабби удавалось вырастить. Жители Стиккисхоульмюра дичились нас, будто боялись заразиться нашей бедностью. Еще немного – и мы бы пошли побираться, как те бродяги и изгнанники, что попрошайничают вдоль дорог, покуда мороз не прикончит их, а снег не станет им могилой.

Глядя на оплывшее от спиртного лицо пабби, на его вялый подбородок и мутные глаза, на его пьяные животные ужимки, я испытывал жгучий стыд. Он бил маму, она кричала, и я ненавидел эти крики – монотонные, безнадежные, бессловесные, словно она и не думала, что он ее услышит. Они всегда прерывались одинаково: он швырял ее на постель, зажимал ей рот ладонью, придавливал ее своей тяжелой тушей и задирал ее сорочку. Я беспомощно наблюдал за этим снаружи сквозь щели в крыше.

Она не издавала ни звука, только дышала тяжело, когда он толкался в нее. Пустые глаза ее смотрели в никуда. Под конец он всегда ревел, как раненый бык, и обрушивался на нее. Она лежала молча, не мигая, потом высвобождалась из-под его тела, одергивала юбки и садилась латать его одежду.

Я часто воображал, что я ему не сын. Целыми днями я вглядывался в морскую даль и ждал, что оттуда явится мой настоящий пабби, загорелый датский купец. Он бы утопил этого пьяного проходимца, который только притворялся моим отцом.

В мое четырнадцатое лето и мама, и пабби захворали и умерли. Это он убил их обоих: гнилая рыба, которую он украл из чужой сети, оказалась чем-то заражена. Меня едва не вывернуло от самого ее запаха, и мы с мамой отказались есть. Пабби отвесил нам обоим подзатыльники, рявкнул: «Тварь неблагодарная!» – и вышвырнул меня из дома. Он был так пьян, что не только насильно накормил этой мерзостью маму, но и наелся сам. Я возвратился домой под покровом ночи. Оба они лежали в baðstofa и стонали, и весь дом вонял, как навозная куча.

Пабби распластался на полу, весь в собственном дерьме и блевотине. Не обращая внимания на его стоны и подавив желание пнуть его, я переступил через извивающееся тело и подошел к маме, которая лежала в постели почти неподвижно.

Она дышала очень часто и неглубоко, на губах засохли едкие корочки. Когда я приблизился, она согнулась и ее вывернуло зеленой горькой желчью. Я принес ей воды, но ее рвало снова и снова.

Глаза у нее были огромные и испуганные. Всю жизнь этот тиран избивал ее и осыпал оскорблениями. Никто никогда не вступался за нее, ничто не могло ей помочь, и она уже и не ждала избавления.

Я держал ее за руку, покуда ее дыхание не перестало согревать мою щеку.

Я был слишком опустошен, чтобы плакать. Я закрыл ей глаза и поцеловал ее в холодеющие губы.

– Йоун, – в агонии прохрипел пабби. Он тянулся к кувшину с водой, но никак не мог его достать.

Я смотрел, как он, задыхаясь, пытается подползти ближе.

В последнее мгновение, когда пальцы его уже готовы были сомкнуться на горлышке, я пнул кувшин, и тот раскололся. Вода хлынула на пол. Пабби глухо завыл и начал слизывать ее, покуда она не впиталась в землю. Рот его наполнился грязью, и его вырвало.

Он поднял на меня горящие глаза.

– Воды.

Я смотрел на него, оцепенев от ужаса перед собственной бессердечностью.

Лицо его исказилось.

– Я тебя высеку… до крови… поганое отродье… Воды!

Я покачал головой. Сердце колотилось. Наравне со жгучим страхом меня все больше и больше наполнял восторг. Он никогда меня не тронет.

Он злобно оскалился.

– Надо было тебя утопить… еще тогда… негодный щенок… – Кашель и новый приступ тошноты не дали ему договорить, и он рухнул лицом вниз в собственную блевотину.

Я не выдержал и улыбнулся. Если бы только моя бедная мертвая мама могла увидеть его таким, она поняла бы, что он уже ничего ей не сделает. Быть может, узнай она, что негодяй, который столько лет терзал ее, на самом деле всего лишь изрыгающий проклятия мешок гниющего мяса, она бы тоже улыбнулась.

Я достал из чулана его brennivín и уселся поодаль. При виде бутылки глаза его загорелись. Он облизнулся. Я сделал несколько глотков. От этой прозрачной жгучей жидкости мысли мои потекли свободней, и я вдруг ощутил какое-то возбуждение, пьянящее куда сильнее алкоголя.

Пабби долго всхлипывал без слез, отчаянно пытаясь дотянуться до меня и до бутылки. Потом он умолк, и единственным признаком того, что он еще жив, было его сдавленное дыхание: он лежал на земляном полу ничком.

Когда с небес камнем обрушилась ночь, утихли и эти звуки.

Я склонился над ним.

– Надеюсь, тебе больно, – прошипел я.

Роуса

Стиккисхоульмюр, октябрь 1686 года

После исчезновения писем и ножа Роуса ходит по дому крадучись, избегая взгляда Йоуна. Когда он встречается с ней глазами, она съеживается. От бешено мечущихся мыслей у нее сдавливает горло. Она снова принимается за письмо маме, но в конце концов рвет его на клочки и сжигает: видеть собственные мысли на бумаге все равно что заглядывать в разум душевнобольной.

Когда мужчины уходят в море, долгие часы ее одиночества то и дело перемежаются странными скрипами и шорохами с чердака. Если мужчины дома, эти звуки хотя бы не слышны.

На следующий день после пропажи ножа и писем Роуса выходит на порог и видит, что Паудль идет ей навстречу. Йоун и Пьетюр в хлеву, но она качает головой и машет ему рукой, чтобы он уходил. Однако Паудль все равно приближается к двери, оттягивает край рубахи и показывает Роусе рваную дыру.

Роуса цокает языком.

– Ты сам проделал ее ножом. Нарочно.

– Гнусный поклеп! Вовсе и не ножом.

– Но…

– Гвоздем. – Он подходит ближе.

Она выдыхает так медленно, словно это причиняет ей боль.

– Йоун…

Улыбка Паудля меркнет.

– Ты его боишься. – Его голос звучит неожиданно сурово.

– Я… – Она не в силах отпираться.

– Вчера, когда он зашел в хлев, ты вздрогнула, Роуса.

– Я…

– Он тебя бил?

– Нет, никогда, просто…

Паудль сощуривает глаза.

– Угрожал тебе?

– Он…

– Если он тебе угрожал, я его убью.

Роуса на мгновение зажимает рот ладонью.

– Нет! Нет, не вздумай! – Она представляет, как Паудль набросится на ее мужа, как Йоун легко стряхнет его с себя, словно медведь, который бьет волка лапой по голове. Тут Пьетюр навалится на Паудля и будет его держать, а Йоун достанет нож и… – Нет! Я… Ты бы…

Паудль смотрит на нее, выжидая.

– Если бы я захотела сбежать отсюда, ты бы… Пошел бы ты со мной?

– Сбежать? Но…

– Не потому, что я боюсь Йоуна, я просто скучаю по маме и… – Она беспомощно умолкает и надеется, что он поймет.

Он медленно кивает.

– Я сделал бы все, о чем ты ни попросишь.

Он прижимается лбом к ее лбу, отстраняется два сбивчивых вдоха спустя и уходит.

Роуса смотрит ему вслед и переводит взгляд на пустое место, где только что был Паудль. Ветер швыряет пряди волос ей в лицо. Студеный воздух пощипывает кожу, напоминая, что скоро встанет лед и выпадут зимние снега, которые запрут ее в плену, если она не сбежит отсюда как можно скорее.

Где-то позади каркает ворон. Говорят, одинокий ворон – это дурное предзнаменование.

На другое утро, завидев у ручья Гвюдрун, Роуса готова расплакаться от облегчения. Пусть Гвюдрун и груба, но даже Катрин признает, что та умеет предсказывать погоду с пугающей точностью.

Роуса приветствует ее и помогает набрать в ведро воды.

– Скоро ли в этом году выпадет снег?

Гвюдрун недружелюбно косится на нее.

– Как знать, как знать. Ветра – те еще пройдохи. Чую, на нас обрушатся бури. Погода не для долгих странствий.

Стараясь, чтобы голос звучал ровно, Роуса подхватывает ведро Гвюдрун и предлагает помочь ей донести его до дома. Они спускаются к подножию холма, и старуха, улыбаясь, впивается в руку Роусы своими костлявыми пальцами.

– Приятно видеть, что жена Йоуна благовоспитанная женщина, – сиплым голосом говорит она. – Анна скорее плюнула бы мне в лицо, чем стала помогать.

– Катрин, кажется, ее любила, – отваживается вставить Роуса.

– Ха! И Катрин еще меня называет слепой! Даже когда Анна свихнулась и начала шастать по холмам да бормотать себе под нос, Катрин твердила, будто это у нее лихорадка.

У Роусы по спине пробегает холодок.

– А что Анна бормотала?

Гвюдрун сощуривает глаза.

– Бредни какие-то. Лучше и не слушать, что там бубнят помешанные. Они больны.

У Роусы снова пересыхает во рту, и она кивает. Возвратившись в пустой дом, она почти готова поклясться, что слышит шепот Анны. Или это звуки с чердака? Или это ее воображение? Она сжимает голову ладонями и съеживается у стены. Когда шум в ушах утихает, она взбирается по лестнице и прижимается к двери губами.

– Кто там? – шепчет она. – Анна?

Но за дверью ни звука, только кровь стучит у нее в висках.

Теперь даже призраки оставили ее.

Вечером, отложив ложку, Йоун спрашивает Роусу, написала ли она письмо маме.

Она краснеет и качает головой.

– Напиши. Расскажи ей, как хорошо тебе живется.

– Скоро напишу, – лепечет Роуса.

– А ты точно еще ничего не написала? – Йоун смотрит на нее так долго, что по коже у нее бегут мурашки. Он лезет в карман рубахи, и она сразу догадывается, что там лежит. Но когда он наконец выкладывает их на стол – пятнадцать писем, одно за другим, – она ошеломлена. Все они испещрены пятнами, помарками, кляксами в тех местах, где на бумагу капали слезы. Он разворачивает каждое поочередно, и его огромные пальцы скользят по написанным ею словам. Не уверена… Опасность… Нечто чудовищное… Я ему не доверяю…

Стук сердца отдается у нее в ушах.

Йоун кладет поверх ее ладони свою.

– Трудно придумать, что написать, когда нужно столько всего рассказать. – Его голос мягок, будто шелк. – Но твоей маме вовсе не нужно знать все подробности, чтобы сплетничать с соседями, не так ли?

Роуса безмолвно мотает головой.

Йоун кивает на обрывки недописанных саг.

– Не стоит подвергать себя опасности.

Он делает шаг ей навстречу и переплетает ее пальцы со своими. Ее рука в его ладони кажется крохотной. Кожа у нее так тонка и бледна, что под ней видны голубые жилки.

Он сжимает ее пальцы.

– Твоей маме нужно узнать, что ты счастлива. А ты ведь счастлива, Роуса, правда?

Она снова кивает.

– Вот и славно. Я взял на себя смелость написать ей письмо, раз уж ты не можешь подобрать слов.

По ее спине ползут капли ледяного пота.

– Нынче утром я послал его на юг с торговцем. Сдается мне, снега выпадет много, будет метель, и торговцы надолго перестанут к нам заезжать. Но со мной тебе нечего бояться. – Он обнимает ее и целует в макушку. – Стало быть, нет нужды беспокоиться о том, что написать маме. И она будет рассказывать соседям, как хорошо тебе живется, elskan.

Когда он притягивает ее к себе, рукоятка ножа, торчащего у него за поясом, упирается ей в живот. Она опускает взгляд. Ошибки быть не может: это тот самый нож, прежде лежавший под ее кроватью.

Две ночи спустя, когда Пьетюр и Паудль уходят в море, темноту вдруг вспарывает отчаянный вой.

Йоун слышит его первым. Он пробирается из хлева в дом и будит Роусу, зажав ей рот ладонью.

– Тсс! – шипит он. Глаза его широко распахнуты и безумны.

– Что такое?

– Похоже на лису, но…

Жуткий звук напоминает исступленные крики ребенка, которому сдавило грудь.

Йоун манит Роусу за собой, и она на цыпочках выходит из baðstofa, кутаясь в платок.

Вой снова повторяется; кажется, из самой земли вытягивают внутренности. Роуса хватает свои вязальные спицы – игрушечное подобие кинжала.

Йоун сжимает нож с такой силой, что белеют костяшки. Лезвие теперь начищено до блеска. Он выглядит зловеще. Роусе отчаянно хочется пуститься наутек. Если бы только Паудль был здесь! Даже рядом с Пьетюром, с его ядовитыми насмешками, она и то чувствовала бы себя в какой-никакой безопасности. Но оба они далеко в море, а Роуса здесь, в темноте, рядом с мужем, у которого в руке нож. Он велит ей идти впереди, и перед глазами у нее лезвие, зажатое в его кулаке. Они минуют то самое место, где похоронена Анна. Роуса представляет, как Йоун посреди ночи выносит из дома тело жены, выкапывает яму, опускает его туда и забрасывает землей.

Он сказал всем, что она умерла от лихорадки.

Роуса подавляет всхлип и с трудом переставляет ноги.

Они идут на крики. Чем ближе они подходят, тем больше этот звук напоминает плач ребенка, над которым жестоко измываются. Роуса так сильно сжимает деревянные спицы, что и на следующий день на линиях ее ладони еще будут проступать их отпечатки.

В другой руке она держит масляную лампу, подняв ее высоко над головой, как велел Йоун. Как ни пытается она унять дрожь в руке, огонек все равно колеблется.

Позади слышится дыхание Йоуна. Если она кинется бежать, как скоро он настигнет ее? Придется бросить лампу, и они побегут в темноте. Потом она упадет, и он схватит ее.

Приблизившись к ограде, они слышат прерывистые вздохи. Кто это – демон? Дух, явившийся искушать их? Роуса гонит прочь мысли о huldufólk: эти существа вырвут у своей жертвы сердце и тут же сожрут его. Их боятся даже взрослые мужчины.

Скулящие завывания становятся громче и пронзительней.

Роуса останавливается.

– Ну, Роуса, – сухо роняет Йоун. – Посвети.

Она поднимает лампу повыше, и в темноте вспыхивают два круглых и блестящих обсидиановых зеркальца.

Глаза.

Сердце Роусы так и обрывается. Это завывает упырь, мертвец! Или нет? Зверь скребет и колотит по земле маленькими лапками, задыхаясь от паники.

– Тихо, – нараспев произносит Йоун тем же тоном, каким обыкновенно успокаивает норовистых лошадей.

Лампа освещает серо-коричневую шкурку, местами уже побелевшую к зиме, узкую хитрую мордочку и острые, беспрестанно щелкающие белые зубы. Полярная лисица. На вид ей месяца три. Она пыталась перелезть через ограду, но сверху скатился камень и придавил ей задние лапы. Она испуганно таращится на Роусу, и та вдруг ощущает, что у них с этим отчаявшимся созданием есть нечто общее. Как будто ее судьба странным образом переплелась с судьбой зверька: если она сумеет освободить его, то спасется и сама.

Лисичка задирает мордочку и снова воет. Роуса никогда прежде не слышала, чтобы животные издавали такие звуки: придавивший ее камень причиняет ей страшную боль, и кричит она как истязаемый пытками человек. Кровь стынет у Роусы в жилах.

– Красавица, – шепчет Йоун.

– Принести лесу? – шепотом спрашивает Роуса. – Я замотаю ей морду, чтобы она не укусила тебя, когда ты станешь высвобождать ей лапы.

– Эта шкура стоит целое состояние. – Йоун поднимает нож.

– Нет! – Не успев даже понять, что делает, Роуса выставляет перед собой руки, словно удар должен обрушиться на нее саму.

– Отойди, Роуса, – шипит Йоун. – Она перестанет мучиться, а я за эту шкуру куплю целое стадо овец.

Он поднимает нож еще выше. Рука и спина бугрятся мускулами. Роуса кладет ладонь ему на плечо. Все у нее внутри сжимается.

– Йоун… – Она сглатывает. – Ты мог бы… Нужно спасти ее.

Он стряхивает ее руку.

– Она останется хромой, и вороны ее растерзают. Мы облегчим ее участь.

– Но… – Роуса представляет себе дикие и свободные просторы и молодую лису, которая возвращается в безопасное укрытие, к своей стае.

– У нее перебита лапа и сломаны ребра, – говорит он. – Лучше уж быстрая смерть.

Лисица рычит и брыкается, и лапы ее бешено и беспомощно колотят по земле.

Йоун заносит нож и делает вдох.

Роуса выступает вперед, загораживая зверька от своего мужа и от его ножа. Холодный металл лезвия почти упирается ей в горло. Она сглатывает.

– Отойди! – шипит Йоун. Ей кажется или он и в самом деле прижимает нож к ее шее?

Роуса качает головой. Она чувствует биение собственной крови в груди, в висках, в кончиках пальцев. Женщина, которая перечит мужу, должна быть наказана. Малейшее движение руки – и он перережет ей горло, будто отстригая клок шерсти. Она представляет ледяной холод металла, мучительную попытку сделать вдох, поток пузырящейся крови.

– Святые угодники, Роуса! Отойди!

– Нет, – отвечает Роуса спокойным и ровным голосом, как будто знает, что делает, как будто ничего не боится. – Не отойду.

И, схватив холодное лезвие, отводит его в сторону. Йоун изумленно глядит на нее, но она уже подбирается к лисе и протягивает к ней дрожащую руку. Ее переполняют восторг и ужас.

Лиса смотрит дикими глазами и рычит. От нее несет едким потом, кровью и пометом – запахом отхожего места и пропитанных месячной кровью тряпок.

Роуса погружает пальцы в густую шерсть, и та обволакивает их прохладой, как талая вода. Черные глаза неотрывно следят за ней. Она освободит лису, и они убегут вдвоем.

На мгновение Роуса даже представляет, что сейчас обернется к ничего не подозревающему Йоуну, выхватит у него нож и приставит к его горлу. Она представляет, как расширятся его глаза, как исказится его лицо, как он примется умолять ее, и…

Вдруг Йоун толкает ее наземь и оказывается прямо над лисой. Лезвие, сверкнув, вонзается в ее горло. Горячая кровь брызжет Роусе в лицо, заливает ее одежду и платок. Она кричит и пытается зажать рану, но Йоун удерживает ее одной рукой. Она пытается высвободиться, но противиться ему – все равно что бороться с лавиной. Задыхаясь, она обмякает. Йоун выпускает ее и бросает нож, который падает совсем рядом, на расстоянии протянутой руки. Схватить его – дело пары мгновений. Но нет. Нет. Ножом снежный обвал не остановить.

Когда она собирается с силами и поднимает голову, лисичка распласталась по земле, распялив пасть в перепуганном оскале, и глаза ее, хоть и блестящие, уже неподвижны.

Йоун, кряхтя, поднимает придавившие ее камни. На Роусу он не смотрит.

– Помоги мне вскрыть ей брюхо. Сердце и печень возьмем себе. Кишки оставим падальщикам. Ничего не пропадет зря.

Роуса молча повинуется. Белизна пальцев, погружающихся в чернеющую кровь и внутренности, завораживает ее. Может быть, это руки какой-то другой женщины? Ловкие, уверенные руки, которые окрашиваются в алый. Она помогает Йоуну оттянуть в сторону шкурку и вытащить наружу длинные веревки кишок. Они склизкие, и работать трудно – совсем не то что с рыбой, чьи внутренности сами выскальзывают в руки, будто малютки-медузы.

Когда с потрошением покончено, они разбрасывают кишки по земле подальше от ограды и медленно идут домой, навстречу пронизывающим темноту бледным рассветным лучам.

Йоун тащит лису, как будто это мешок овса или здоровенная глыба торфа для растопки. Шкурка ее блестит – прекрасный и редкий мех, за который датчане дадут целое состояние. Эти деньги пойдут в уплату за съестные припасы. Эти деньги позволят Йоуну и дальше оставаться bóndi. Эти деньги заткнут рот любым сплетникам.

Роуса, ссутулившись, ковыляет следом; в одной руке она несет лампу, в другой сжимает нож. Она старается не смотреть в полуоткрытые и уже подернувшиеся пеленой стеклянные глаза лисы. Она старается не представлять себе комочек сердца в еще теплой груди.

Йоун подвешивает тушку в хлеву и с почти нежной сосредоточенностью снимает с нее шкуру, временами прерываясь, чтобы погладить мех.

Роуса пошатывается и с трудом держится на ногах. Она так и видит, как холодное лезвие отделяет ее собственную плоть от костей.

Отпиливая лапы, Йоун бросает ей:

– Ступай в постель, Роуса. Тебе нездоровится.

Нож сверкает в его руке.

Горло у Роусы так саднит, что она не может говорить. Отойдя подальше, чтобы Йоун не услышал, она наконец перестает сдерживать всхлипы. Она зажимает рот руками, чтобы заглушить их, но они все равно просачиваются в сумерки, как кровь. Скорчившись у стены, она прислоняется лбом к холодному камню.

Снова и снова она вспоминает, как нож Йоуна касался ее шеи, как она решилась воспротивиться его приказу. Глядя Йоуну в глаза, она ощущала в себе силу, ощущала каждый натянутый мускул. Сколько сил потребуется, чтобы вонзить лезвие ему в горло? Роуса трясет головой, чтобы отогнать эту мысль, но воображаемая сцена так и стоит у нее перед глазами. Однако за мгновение до того, как нож погрузится в плоть, Йоун пригвождает ее к земле одной рукой, и она становится беспомощной молодой лисицей, и ледяной металл вспарывает ей кожу.

Йоун

Недалеко от Тингведлира, декабрь 1686 года

Ветер пронизывает насквозь, пробираясь даже в пещеру, и я не ел уже несколько дней. Впрочем, это не так уж и важно: главное – чтобы я смог замахнуться ножом. К тому же опыт научил меня, что не столько сила, сколько ярость помогает вогнать лезвие в плоть. А уж злости моей хватит на десятерых.

Я закутываюсь в плащ и смотрю, как бледно-восковые лучи солнца скользят по траве. Скоро стемнеет.

Когда пабби наконец подох, я выволок труп из дома, выкопал неглубокую яму на холме и столкнул его туда. Голова его ударилась о камень, и череп раскололся, как яйцо.

Тогда-то я впервые пожалел, что он уже мертв и не может почувствовать боли.

Я кое-как присыпал его тонким слоем земли и оставил пальцы торчать на поверхности. На следующей неделе лисы с тявканьем и дикими воплями глодали его кости по ночам.

Покончив с этим, я вернулся в дом, вытер с пола дерьмо и блевотину пабби и свернулся клубочком на постели подле мамы. Я обнял ее, и кожа ее была холодна. Я пытался плакать, но слез не было – получалось только сухо и отрывисто всхлипывать, как будто меня рвало.

Лунный свет пронзал испещренные мелкими выбоинами стены, подобно всевидящему Божьему оку, и я взмолился о прощении. Прощении за то, что был слишком мал, слишком слаб, слишком труслив.

Наутро мамины волосы и кожа покрылись инеем. Когда я пошевелился, оказалось, что руки и ноги одеревенели, как промерзшая земля. Суставы похрустывали.

Кое-как я поднялся, принес полотенце и немного воды, обтер засохшие корочки с маминых губ и обмыл ее посиневшие пальцы, все время повторяя молитву.

Потом я поднял ее на руки – легкую, как скорлупка, от нее остались только кожа да кости, – вынес на улицу, уложил на берегу ручья и принялся рыть могилу. Это было очень трудно, и вскоре я весь взмок, а руки и ноги начали дрожать. Однако яму нужно было сделать глубокой, чтобы лисы не добрались до ее тела.

Позади раздался чей-то голос, и я вздрогнул.

– Соболезную твоему горю.

Я мгновенно обернулся. Это была одна из сельчанок. Она угрюмо смотрела на тело моей мамы. Я припомнил ее имя: Катрин. Она никогда не хихикала и не перешептывалась с соседями – напротив, ласково улыбалась мне, когда пабби не видел. Однажды мама рассказала, как она помогала ей нянчить меня, когда я был еще младенцем, покуда пабби не запретил пускать в дом чужих.

– Она была хорошей женщиной.

Я кивнул – говорить я не мог из-за комка в горле – и продолжал копать.

– Но лучше схоронить ее подальше от ручья, – продолжала она звучным голосом и улыбнулась по-прежнему ласково.

Я покачал головой.

– Она любила смотреть на воду.

– Земля здесь слишком каменистая.

– И пускай. – Я вздернул подбородок. – Я похороню ее здесь.

– Дело не только в этом. Она… Если предать ее земле совсем рядом с ручьем, ее тело… Вода станет… – Катрин закрыла глаза руками и заговорила торопливо и тихо: – Если ты похоронишь ее на берегу, ее тело отравит всех нас.

Я чувствовал себя невесомым, и во мне были только ярость и холод.

– И что с того?

Катрин сузила глаза. Потом она подобрала с земли огромный камень и принялась копать.

Мы работали молча, и мысли мои бешено кружились. Неужто ей настолько нет дела до сельчан, что ее даже не заботит грозящая им смерть? А меня, меня заботит?

Мы копали и копали. Наконец я бросил лопату наземь и повернулся к ней.

– Почему ты мне помогаешь?

Она положила камень, вытерла руки о подол и спокойно взглянула на меня.

– Тебя того и гляди ветром с ног собьет. А копать могилы – работа не из легких.

– Но ты сказала, что мамино тело… Ее тело… – У меня саднило в горле. Я сжал зубы и спрятал лицо в ладонях.

Катрин села рядом и положила руку мне на плечо. И я заплакал.

Потом, совершенно опустошенный, я уставился на море вдали.

Катрин повернулась ко мне.

– Ты злишься. И от этого тебе больно.

Я молча кивнул.

– И тебе хочется, чтобы все почувствовали твою боль.

Я снова кивнул, уже медленнее.

– Тогда мы выкопаем могилу здесь, – произнесла она. – И все узнают, каково твое горе.

Она подняла свой камень и снова принялась бить его острым концом в землю.

Я схватил ее за руку.

– Надо похоронить ее подальше от ручья.

Катрин склонила голову.

– Вон там красивый холм. Я помогу тебе копать.

Земля на холме была податливей, и могилу мы выкопали быстро, хотя и обливались потом. Медленно и осторожно мы опустили мамино тело в яму.

И только я хотел засыпать его землей, как Катрин воскликнула:

– Постой! Погляди на море.

Я утер пот со лба и посмотрел на горизонт, где море сливалось с небом. Оба они были бескрайними и древними, как сама земля. Серебристое, дикое и холодное море что-то нашептывало нам.

– Она теперь всегда будет лежать у воды, – сказала Катрин.

– Спасибо, – пробормотал я и снова спросил: – Почему ты мне помогаешь?

Море отражалось в глазах Катрин, и взгляд ее от этого казался жутким, словно ей был открыт иной, таинственный и потусторонний мир.

– Твоя мама была славная женщина. Ты тоже станешь хорошим человеком. Я знаю.

Похоронив родителей, я прибрался в доме и выстирал одежду. Каждый день я ходил в селение, но люди косились на меня и кривили губы от отвращения.

Тогда я стал работать один. Сперва я починил лодку пабби; хотя это было совсем маленькое двухвесельное суденышко, я потратил не одну неделю, собирая плавник на берегу.

По вечерам я изучал Библию. Я принялся учиться грамоте, чертя прямо на земле строчки из проповедей, которые знал наизусть. Я старательно выводил слова и числа и ложился спать, только когда в лампе кончалась ворвань, а потом вставал до свету и шел чинить лодку.

Я бы, наверное, умер с голоду, если бы Катрин каждый день не приносила мне рыбы и skyr. Когда я отказывался, она тыкала меня пальцем под ребра.

– Я не стану дожидаться, покуда ты превратишься в скелет. Как ни погляжу на твои кости, так кусок в горло не лезет.

От ее грубоватых шуток у меня щипало в глазах.

Остальные сельчане не разговаривали со мной, только неприязненно и угрюмо посматривали издалека.

Однажды, когда Катрин в очередной раз принесла мне еды, я махнул рукой в их сторону:

– Они боятся, что я тебя обижу?

– Может быть. – Она язвительно усмехнулась. – Вот только никто и пальцем не пошевелит, даже если ты набросишься на меня с ножом и перережешь мне горло.

Я удивленно заморгал.

– Они и тебя презирают?

– Нет, ко мне хорошо относятся. Но, Йоун, когда приходят суровые зимы, эти люди только и согреваются, что сплетнями. Даже если водяной у них на глазах утащит на дно их родную бабку, им все будет нипочем – лишь бы история вышла складная.

– Значит, мое несчастье их забавляет?

– Твое несчастье им не в диковинку. Назови мне хоть одну семью, где бы не утонул отец или не умер ребенок.

Тут я вспомнил, что мужа Катрин забрало море, а дочь – земля. Я чуть было не взял ее за руку, но удержался.

– Если я такой же, как и все, – сказал я, – почему они так смотрят на меня?

– Эта земля стремится погубить нас. Но мы, исландцы, выкованы из другого металла, мы совсем не то, что мягкотелые чужестранцы. Даже берберские пираты долго здесь не протянули. Знаешь ли ты хоть одного датчанина, который остался бы зимовать у нас по собственной воле?

Я пожал плечами. Какое отношение все это имело ко мне и к мрачному любопытству сельчан?

– Мы кажемся сильными, Йоун, но на самом деле мы все равно что трава – пригибаемся к земле, чтобы ветер не погубил нас. А ты – ты как море: снова и снова рвешься вперед. Погляди на себя. Твои родители умерли, дом разваливается на части, лодка вся в дырах, но ты не сдаешься.

Я развел руками.

– Я не хочу умирать.

– Ты хочешь жить. Ты хочешь прожить лучшую жизнь, чем та, что тебе дана.

Внизу, набегая на песок, шуршало море.

– Ты даешь им надежду, Йоун. Ты показываешь им, что можно жить, а не выживать.

Следующие три месяца Катрин продолжала меня кормить. Ночи я проводил в лодке, а дни – в полях. Осенью я наловил столько рыбы, что часть мне удалось продать, и засеял травой под сено запущенное поле, которое у пабби поросло чертополохом.

На следующий год я уже сам делился провизией со многими женщинами. Их мужья давным-давно утонули или пропали без вести. В Стиккисхоульмюре жили большей частью женщины, дети да дряхлые старики. Bóndi был так жаден, что совершенно разорил всех, и люди хотели избрать нового. Вскоре я обнаружил, что они доверяют тому, кто их кормит.

Обо мне пошла добрая слава. Я давал сельчанам рыбу, а взамен просил у них самую малость: приносить мне найденный на берегу плавник. Я обшил стены дома деревом и соорудил над baðstofa потолок – так получился чердак.

Уже потом выходки Анны вынудили меня сделать на чердаке дверь и навесить на нее замок. Это обошлось мне недешево, но выбора не было.

Первые мои сделки были весьма скромны. Я начал торговать с жителями соседней деревни, через три года тяжелой работы купил стадо овец, и так у нас появились молоко, skyr и шерсть. Продав двух кречетов, я не только разбогател, но и снискал уважение датских торговцев. Они часто заезжали в Стиккисхоульмюр и видели, что мне удается прокормить людей, которые мало-помалу сделались моими людьми – так мне казалось.

Катрин удивлялась, что я почти ничего с них не беру, но я всякий раз отвечал: «Нет нужды требовать большего». И в то время так оно и было.

Прежде люди всегда сплетничали обо мне, прикрыв рот ладонью, а то и усмехались мне прямо в лицо. Теперь же они кланялись, делали книксены и звали меня господином. Я не подпускал их близко и запретил входить в мой дом без разрешения. Иной раз я видел, как они вздрагивают, когда я прохожу мимо, и гордо расправлял плечи. Быть может, мне стоило улыбаться им, но я не улыбался.

Когда прежний гнилозубый bóndi умер, сельчане были единодушны: хоть я никогда и не требовал от них платы, они решили избрать новым bóndi меня, чтобы отныне я взимал с них подати. Они сказали, что я щедр и что у меня незаурядный талант к торговле, поскольку имя мое известно почти во всей Исландии.

Тем вечером, ложась в постель, я старался не думать о том, сколько мне придется скрывать от других, чтобы выжить.

В пещере стемнело, и по горизонту, разматываясь в тонкую нить, катится остаток солнечного клубка. В небе оживают звезды. Вытянув руку перед собой, я сгибаю и разгибаю пальцы, потом хватаюсь за рукоятку ножа и стискиваю ее так сильно, будто сжимаю горло умирающего, не давая ему сделать последний вдох.

Мне хватит сил. Хватит.

Часть четвертая

Когда буря стихает, волны еще бушуют.

Исландская пословица

Роуса

Стиккисхоульмюр, ноябрь 1686 года

Сверкающий иней ложится на землю густым слоем, и Роуса все больше и больше времени проводит в доме. Иногда мужчины тоже остаются дома, иногда уходят. Но даже в одиночестве она продолжает ощущать на себе чужой взгляд. По ночам ей снится, как Йоун, укутанный в плащ с капюшоном, склоняется над ней и заносит нож. Днем она смотрит, как он разговаривает с Пьетюром и Паудлем, как они смеются, и что-то мучительно сдавливает ей грудь и виски.

Становится все холодней. Земля изнывает под гнетом пузатых туч.

Однажды ночью густой стеной начинает идти снег, и от огромных белых хлопьев воздух мутнеет и становится осязаемым. Выйдя поутру за порог, Роуса оказывается в самой гуще метели и никак не может отдышаться. Снег летит в нее отовсюду. Кажется, что он не только падает с неба, как ему положено, но и поднимается с земли, и студеный ветер хлещет в нос и в рот, не давая сделать вдох. Ледяные прикосновения снежинок обжигают кожу.

Роуса захлопывает дверь и укрывается в кухне. Она одна. Мужчины в хлеву, и она совершенно отрезана от них. Задержав дыхание, она прислушивается к оглушительной тишине метели. Крыша постанывает под тяжестью снега, и за окнами из тонко растянутого пергамента, сквозь которые в дом обыкновенно просачивается свет, теперь царит полумрак. Слабый огонек лампы мигает.

Роуса вдруг вскакивает: мужчины, оставшиеся в хлеву со скотом, теперь не могут выйти наружу. Она представляет себе теплых коров и овец, которые внезапно очутились в темноте, взаперти, а крыша над ними скрипит и прогибается. Как они, наверное, беснуются со страху!

Там же Паудль!

Она набирает в грудь побольше воздуха и опрометью выбегает на улицу. Метель душит ее, снег забивается в ноздри, от ветра перехватывает дыхание, стужа змеей заползает под одежду и пронизывает до самых костей. Мама сказала бы: «Улль, бог снега, опять разбушевался». Роуса встряхивает головой, отгоняя эту мысль. Погодой распоряжается один лишь Господь.

Правда, тогда Он, должно быть, тоже в ярости.

Она с трудом пробирается через сугробы, проваливаясь по пояс. Спотыкается, падает, поднимается и бредет дальше. Юбки отяжелели от налипшего на них снега. За неумолимой белой стеной темнеют очертания хлева.

Вдруг до нее доносится крик:

– Роуса! Роуса!

Она бросается на голос. Перед хлевом высятся сугробы. Она видит узкую темную щель – мужчины пытались открыть дверь, но снежная стена подалась только на палец. Она принимается разгребать завал руками и ногами, отбрасывая снег в сторону.

– Я здесь! – задыхаясь, кричит она.

– Скорее! – В голосе звучит страх.

Расчищая себе путь, Роуса вдруг с ужасом замечает алую извилистую полоску, выползающую из-под двери хлева. Смешиваясь с белым снегом, она превращает его в зловещую розовую слякоть.

Роуса начинает рыть быстрее и яростнее, и вот наконец она уже может приотворить дверь настолько, чтобы протиснуться в душную темноту.

Одинокая масляная лампа вырывает из мрака кружок света. В воздухе стоит густой медный дух. Роуса слышит сбивчивое дыхание и стон боли. Пьетюр и Паудль склонились над Йоуном, свернувшимся на соломе, будто окровавленный зародыш.

Пьетюр пытается закрыть ладонью глубокую, обнажившую внутренности рану в боку Йоуна. Роуса в ужасе зажимает руками рот. Совсем недавно она мечтала выхватить у мужа нож и зарезать его. И вот, пожелав ему смерти, она как будто стала виновницей произошедшего.

Йоун еще в сознании.

– Судя по твоему лицу, я уже покойник.

Пьетюр глядит на Роусу умоляюще, словно ждет, что она сейчас совершит какой-то магический ритуал.

– Это овца, – хрипло выдавливает он. – Она перепугалась. Йоун пытался ее удержать. Я ему говорил – отпусти.

Роуса потрясенно смотрит на рваные края раны.

Из нее струится кровь, глаза Йоуна стекленеют. Роусе снова вспоминается лиса. Окажись здесь какой-нибудь охотник, счел бы он нужным прекратить страдания ее мужа?

В ее мысли вторгается окрик Пьетюра:

– Роуса. Роуса! Рана. Скорее же!

Ну конечно! Она стремглав выбегает на улицу, с трудом пробирается по глубоким сугробам к дому и, обшарив baðstofa, наконец находит свою швейную корзинку. Насколько толстой должна быть игла, насколько прочной – нитка, чтобы шить по человеческому телу?

На краткий миг она представляет, как останется сидеть в кухне, как метель укроет снегом весь дом, а там, в хлеву, Йоун истечет кровью.

Боже правый, в кого я превращаюсь?

Прикрыв рот и нос воротом, чтобы можно было дышать на холоде, она бредет обратно. Слезы мешаются со снегом, летящим в лицо.

Добравшись наконец до хлева, она подозревает, что Йоун уже мертв. Пожалуй, на мгновение она на это даже надеется. Однако он все еще дышит, хрипло и тяжело. Крови натекло еще больше, Пьетюр с Паудлем бледны и дрожат.

Роуса торопливо сшивает края раны. Йоун стонет, но она продолжает шить. Кожа под ее пальцами стягивается, закрывая рану. Шов получился огромным и уродливым, но кровь останавливается – остается лишь тоненькая струйка, которую она вытирает подолом.

– Хорошо сработано, – шепчет Пьетюр.

Йоун лежит без чувств, рот его полуоткрыт, кожа бледна до прозрачности, как заиндевевшие лепестки, и под ней проступают голубые вены. Роуса прижимается ухом к его груди, вслушиваясь в бешеный перестук сердца. Она чувствует облегчение – или, по крайней мере, думает, что чувствует.

Отвесно падающий снег укрывает землю толстым саваном, и становится тихо, как в могиле. Пьетюр и Паудль поднимают Йоуна и с трудом пробираются к дому. Роуса придерживает его бессильно мотающуюся голову. На него сыплются колючие ледяные снежинки, и он дергается и стонет.

– Тише, – шепчет Роуса, успокаивая его, как мечущегося в бреду ребенка. – Тише.

Всю ночь напролет они поочередно сидят у его постели. Время от времени он постанывает. Снег заметает их следы, погребая под собой и протоптанную к хлеву тропинку, и замерзшие капли крови.

Наутро лица у них землистого цвета. Кожа Йоуна блестит от пота, и дышит он часто и неглубоко. Роуса осматривает рану – красная и воспаленная.

Йоун снова стонет, и из уголка его рта тянется ниточка слюны. Пьетюр утирает ее краешком рубахи. Такой будничный и полный любви жест – Роуса часто видела, как матери вытирают чумазые щеки своим детям.

Заметив, что она смотрит на него, Пьетюр выгибает бровь и кривит губы. Не человек, а чудовище.

Роуса сглатывает.

– У Катрин есть дягиль.

– У него же не кашель, Роуса. – Пьетюр глядит на нее исподлобья. – Травы Катрин ему не помогут.

– Он не может оставаться в baðstofa. В кухне стоит тяжелый дух. Посмотри, какой дым. – Она указывает на закручивающиеся спиралью клубы – черное отражение снегопада за стеной.

– И где тогда его уложить? – спрашивает Пьетюр.

– На чердаке?

– В запертой комнате? – Пьетюр качает головой.

Паудль хмурится.

– Что еще за чердак? И почему он заперт?

– Он останется здесь, – говорит Пьетюр.

Все тело Йоуна сотрясается в жестоком ознобе, и Роуса со вздохом подбрасывает в огонь торфа. Дым становится еще гуще. В воздухе кружат частицы сажи и пепла.

Йоун заходится кашлем, подвывая от боли, и на его рубахе расплывается пятно винного цвета. Пьетюр бросается к нему и зажимает рану ладонью. Йоун морщится, снова кашляет от дыма и снова вскрикивает.

Роуса не отрывает взгляда от лица Пьетюра.

– Этот дым его убьет.

Пьетюр на несколько мгновений закрывает глаза.

– Нужно перенести его на чердак, но… Он будет в ярости.

– Чего ты больше боишься – что он разозлится или что он умрет?

Пьетюр разражается отрывистым смехом и пристально смотрит на нее.

– А он-то считал, что женился на робкой мышке. Помоги мне его отнести.

С трудом они поднимают Йоуна по лестнице, усаживают на порог, и он обмякает, как скошенная трава. Он дышит неровно, но крупные стежки Роусы не дают ране разойтись, и он похож на набивную куклу с зашитой дыркой на боку.

Пьетюр достает из кармана ключ с той же небрежностью, с какой он мог бы вытащить из-за пояса нож. Роуса застывает с открытым ртом. Пьетюр поворачивается к ним с Паудлем.

– Я затащу его туда.

Роуса мотает головой.

– Нет, ты должен…

– Это ты должна спуститься вниз.

– Но это мой дом.

– Это дом Йоуна. Он твой муж, и он велел тебе не заходить на чердак.

Паудль, слегка улыбаясь, подается вперед.

– В чем дело, Пьетюр? Почему…

– А ты лучше ни о чем не спрашивай. Так оно спокойней. Для всех.

Паудль протягивает к нему руку.

– Нет, погоди…

– Так будет спокойней, – повторяет Пьетюр. – Поверь мне. Некоторых вещей лучше не знать.

Паудль хочет возразить, но Роуса замечает, как напрягается Пьетюр. Ей вспоминаются Мунодарнес и человек, который осмелился вступить с ним в перепалку. Ей вспоминается нож, который Пьетюр приставил к его горлу.

– Спустимся, Паудль, – тихо говорит она.

Он не отвечает и продолжает сверлить Пьетюра суровым и мрачным взглядом.

Роуса кладет руку ему на плечо.

– Идем. Прошу тебя.

Он коротко и скупо кивает, и они спускаются по лестнице. Пьетюр ждет.

Оказавшись в baðstofa, они смотрят друг на друга и прислушиваются к звукам наверху: вот почти бесшумно распахивается дверь, смазанные петли не скрипят, вот раздается шуршание – Пьетюр волочит Йоуна по полу у них над головами.

Паудль разводит руками.

– Не понимаю.

– Я тоже, – шепчет Роуса и прижимает палец к губам.

Они вслушиваются в шарканье шагов, поскрипывание досок и приглушенный шепот. Эти звуки слишком сильно напоминают Роусе ее кошмары, и она с немалым трудом удерживается от того, чтобы не зажать уши ладонями.

Наконец Пьетюр спускается. Он проходит мимо них в кухню, наливает воды в котелок, вешает его над hlóðir и поворачивается к Роусе.

– Рану нужно промыть. У тебя должен быть мох. Где он?

Он говорит так, будто ничего необычного не произошло, будто у них над головой нет таинственной запертой комнаты, будто он вовсе не угрожал им совсем недавно.

На мгновение Роуса теряется, но потом передает ему горшочек с бледно-зелеными листьями, содержимое которого он опрокидывает в котелок. Она уже хочет напомнить ему, что у Катрин есть и мох, и другие травы, но он так сурово сжимает зубы, что она не решается заговорить.

Весь остаток дня Пьетюр не дает Роусе и Паудлю остаться вдвоем. Всякий раз, взбираясь по лестнице, он зовет Паудля с собой и велит ему подождать у двери, пока он обрабатывает рану Йоуна. Роуса же должна оставаться в кухне.

Когда Пьетюр на чердаке, Роуса прислушивается к звукам наверху: она слышит шепот, но не может различить голоса. На краткий миг она воображает, что там и в самом деле заперта Анна, что она была на чердаке все это время. Что тогда станется с Роусой? Что будет с ненужной второй женой, когда объявится первая?

Ближе к вечеру Пьетюр снова спускается с чердака.

– Нужно задать корм скоту, – коротко говорит он Паудлю. – Ты пойдешь со мной. Роуса, как вернемся, дашь нам поесть.

Она смотрит на собственные руки и несколько раз кивает. Паудль со вздохом поднимается. Краем глаза Роуса наблюдает за тем, как оба они заворачиваются сразу в несколько плащей и одеял. При каждом движении Пьетюра ключи в его кармане позвякивают, пока наконец этот звук не перестает быть слышен под слоями одежды.

Пьетюр отворяет дверь, и в дом врывается метель. Ветер хлещет Роусу по лицу с такой силой, будто ее ударили кулаком, и от ледяного воздуха перехватывает дыхание. За те несколько секунд, которые требуются мужчинам, чтобы выйти и захлопнуть за собой дверь, она успевает так продрогнуть, что ее начинает трясти.

Она съеживается у hlóðir и, отсчитав шестьдесят ударов сердца, спешит к лестнице. Дверь наверху выглядит так же, как и всегда, и, конечно, заперта. Пьетюр не настолько неосмотрителен. Прижавшись к ней ухом, Роуса слышит тяжелое дыхание Йоуна – и больше ни звука. Она ждет, не раздастся ли за дверью шепот или шаги, но нет, ничего.

Роуса вздыхает и спускается в baðstofa. Она направляется было обратно в кухню, чтобы снова прижаться к теплому hlóðir, но вдруг ее внимание привлекает что-то лежащее на полу. В соломе что-то посверкивает. Она подбирает эту вещицу, и на мгновение ей кажется, что уже теперь-то она окончательно лишилась рассудка, потому что… Нет, это решительно невозможно. И все же…

Это ключи. Роуса сжимает их в кулаке и закрывает глаза. Она не может позволить себе надеяться. Однако все-таки возвращается и, по очереди хватаясь за ступеньки, взбирается наверх, и вставляет один из ключей в замочную скважину, и он подходит – подходит! – и она поворачивает его, и толкает дверь, и весь дом наблюдает за ней, и она задерживает дыхание, и дверь распахивается, и холод чердака окутывает Роусу зловонным, животным смрадом.

Роуса мешкает: перед ней разверзлась черная пустота, в которой раздается частое дыхание Йоуна. Невозможно избавиться от ощущения, что он смотрит прямо на нее. Она медленно, словно во сне, с гулко бьющимся сердцем идет сквозь мрак, вытянув перед собой руки.

Йоун лежит у стены, прижимая ладони к тому самому месту, куда его ударила рогом овца. Кожа его кажется восковой, он дышит учащенно и уже не выглядит таким могучим, как прежде: мускулистые руки и ноги не видны под одеялом, сон смягчил его черты, и в лице появилось что-то детское. Роуса садится подле него. Пошевелившись, он стонет, и Роуса вскакивает, готовясь пуститься наутек, если он очнется. Однако, хоть веки его и трепещут, глаза остаются закрытыми. Вместо этого он приоткрывает рот, как будто пытается что-то сказать. Он кашляет, и Роуса замечает, что язык у него шершавый и губы потрескались. Она поспешно окунает уголок одеяла в отвар из мха и дает ему. Он начинает сосать ткань, как младенец. Снова и снова Роуса опускает одеяло в отвар, снова и снова он послушно открывает рот, но глаза по-прежнему закрыты. Она медленно протягивает руку и убирает волосы с его лба.

Наконец дыхание его выравнивается и становится глубже. Губы смыкаются. Роуса ставит кувшин на пол и утирает собственное лицо. Щеки ее мокры от слез, которых она даже не замечала.

Она нетвердо поднимается на ноги и озирается. Она ожидала увидеть старые бочки или спутанные и перетершиеся рыболовные снасти. Однако здесь только тюфяк, на котором лежит Йоун, маленький столик да ночной горшок. На чердаке пусто и чисто, будто все эти вещи специально принесли сюда для кого-то. Роуса вглядывается во мрак в поисках знака, который выдал бы чужое присутствие, – хоть какого-нибудь знака.

Чердак занимает все пространство под крышей дома, и Роуса не может разглядеть отсюда противоположную стену. А вдруг там ее поджидает Анна? А вдруг призрак, draugur, распластался по стене и наблюдает за ней прямо сейчас? Роуса делает глубокий вдох и медленно идет вперед.

Ее шаги эхом отдаются в темноте, и где-то впереди вдруг раздается шепот. Роуса застывает посреди длинной комнаты. Обернувшись, она видит, что светлый прямоугольник двери остался далеко-далеко: пока она будет бежать к выходу, кто-нибудь может наброситься на нее сзади и сомкнуть руки на ее шее. Она дотрагивается до собственного беззащитного горла. Под пальцами трепещет пульс.

Она чуть было не поворачивает назад. Чуть было. Но все же продолжает идти.

Темнота. Тишина. Стена уже совсем близко. Роуса прерывисто вздыхает. Ничего здесь нет. Она вытягивает вперед руки и делает еще один глубокий вдох. Все это, должно быть, ей просто почудилось.

Внезапно из самого темного угла доносится странный звук, будто простынь хлопает на ветру. Роуса вздрагивает и вскрикивает.

Здесь кто-то есть! Кто-то живой…

Хлопок повторяется, мелькает что-то белое. Роуса пятится назад, прижимаясь к стене, – прочь от шелестящего во мраке призрака.

– Анна, – лепечет она.

Снова этот трепещущий звук. Он очень похож на вздохи, которые Роуса слышала, когда прижималась ухом к двери. Она съеживается на полу, не в силах пошевельнуться. Вот он, draugur, которого она так боялась. Вот оно, существо, которое или задушит ее, или завладеет ее телом и будет отравлять ее разум, пока она не позабудет собственное имя и не начнет бродить среди холмов, причитая и бормоча себе под нос невнятные слова.

Инстинкт велит ей спасаться бегством, но она не может сдвинуться с места. Глаза ее устремлены на дрожащую белую фигуру.

Мало-помалу дыхание ее выравнивается, и она замечает, что draugur вовсе не подкрадывается к ней, не приближается, чтобы схватить ее за горло. Он как будто пригвожден к месту, и его отчаянные рывки скорее напоминают попытки высвободиться.

Она щурится, пристально вглядываясь в темноту, и ахает.

Это не призрак. Не draugur.

Это птица.

– Кречет, – шепчет она. В голове у нее мутится. Все эти звуки…

Птица ерзает на месте, потом широко расправляет белые крылья, подергивает головой туда-сюда, и Роуса видит крючковатый смертоносный клюв с желтой каймой. Поднявшись на ноги, она на цыпочках подходит поближе, очень медленно, чтобы не спугнуть птицу. Она никогда не видела кречета так близко – прежде ей доводилось наблюдать только за тем, как парят высоко в небесах его дикие и прекрасные сородичи-убийцы. Кречет косится на нее бусинками глаз и хлопает крыльями в попытках взлететь с насеста, но его не пускают кожаные ремешки, обхватившие чешуйчатые лапы.

Роуса останавливается на расстоянии протянутой руки. Кречет резко дергает головой. Один лишь вид этих змеиных глаз дает понять, что у их обладателя единственное предназначение – убивать. Он обхватывает лапами жердочку и впивается в нее крючковатыми когтями.

Кречеты стоят целое состояние и особенно ценятся у датчан. Говорят, датская знать готова выложить за такую птицу столько золота, сколько та весит.

Разглядывая этого когтистого хищника, будто высеченного изо льда, Роуса вдруг замирает. Она уже не думает о том, как дорого он стоит; ей вспоминаются древние легенды о кречетах.

Бытует поверье, что если поймать такую птицу, когда человек умирает, и поднести к нему, как только он испустит последний вздох, то душа его после смерти переселится в ее тело.

Прямо за насестом, на полу, испещренном пятнами помета и кружевом обглоданных маленьких косточек, виднеется какая-то скомканная ткань.

Похолодев, Роуса понимает, что это одежда, а рядом – ворох бумаги и несколько камней. Опустившись на колени, она изо всех сил вглядывается в небольшую стопку. Если бы только можно было пробраться мимо птицы и посмотреть, что там такое! Она уверена, что это ее собственные письма. Тут же лежат и другие листы, исписанные крупным и небрежным почерком, который ей незнаком.

Она тянется к бумагам.

Кречет устремляет на нее ледяной взгляд своих желтых глаз и щелкает клювом. Вскочив, Роуса отступает назад и прижимается спиной к стене. Птица склоняет голову набок, следя за ее движениями, и вдруг резко срывается с насеста, метя прямо ей в лицо.

Роуса вскрикивает, отшатывается и падает, ударившись рукой. Она так спешит укрыться от когтей птицы и от ее безжалостного пытливого взгляда, что даже не чувствует боли.

Пятясь, она отползает назад, пока не перестает различать во мраке два зорких желтых глаза, прислоняется затылком к стене и долго прислушивается к тому, как поднимается и опадает ее грудь. Наконец, собравшись с силами, она поднимается на ноги и чуть было не падает снова, налетев на что-то большое и деревянное.

Она ощупывает странный предмет. Не может быть… Но это и впрямь она. Колыбель.

Роуса оглядывается на птицу в темном углу и снова переводит взгляд на колыбельку. Она сделана из выброшенного на берег плавника, который тщательно вылизывало море, а потом обтачивали человеческие руки. Острые края отшлифованы шершавым камнем. Вещь эта сработана с большим терпением и любовью.

Мысли Роусы снова возвращаются к звукам. Она вглядывается в смутно различимый силуэт кречета, привязанного к насесту в дальнем углу чердака. Ей вспоминаются легенды о детях, превращенных в животных. Кречет пристально смотрит на нее, не мигая – она кое-как различает во мраке его желтые глаза, – и подбирается, будто готовясь снова напасть на нее. Однако здесь ему ее не достать, она слишком далеко. Он щелкает клювом. Роуса отводит глаза. Это птица, всего лишь птица. А старинные легенды – просто сказки, которыми пугают детей.

И все же… Она снова смотрит на колыбельку. Неужто у Йоуна был ребенок? Она ничего не слышала ни о младенце, ни о беременности Анны – по крайней мере, слухи об этом до Скаульхольта не доходили. Впрочем, Йоун умеет пресекать любые сплетни. Роуса думает о сельчанах с каменными лицами и плотно сжатыми губами и о том, какие секреты хранят их ссутуленные спины и неприязненный прищур.

Быть может, ребенок Анны умер. А вдруг… Вдруг Анна понесла дитя, а Йоун запер ее здесь после того, как она обнаружила нечто такое, что он так тщательно скрывал? Роуса изучает колыбельку, пристально вглядывается в древесину. Никаких отметин, никаких признаков того, что здесь спал ребенок.

Йоун у нее за спиной ворочается и что-то бормочет, и Роуса вздрагивает. Глаза его открываются и смотрят прямо на нее.

– Анна! – шепчет он, снова закрывает глаза и затихает. Роуса глядит на него с колотящимся сердцем, но он больше не шевелится – только грудь поднимается и опадает.

Внизу что-то похрустывает, с улицы доносятся голоса, и она вспоминает, что вот-вот должен вернуться Пьетюр.

Роуса стремглав бежит через всю комнату к двери, влажные ладони соскальзывают с ручки. Она неловко возится с ключом, чуть было не роняет его, и голоса снаружи звучат все громче. Всхлипывая, она силится провернуть ключ в замочной скважине, но он входит очень туго и застревает.

Пьетюр заметит, что дверь не заперта. Роуса так и видит его исказившееся от ярости лицо.

Прерывисто хватая воздух ртом, она надавливает в последний раз. Замок с визгом подается, ключ проворачивается, вонзается ей в ладонь, и на коже остается ровный полукруглый надрез в форме его головки.

Роуса чертыхается. По запястью течет струйка крови, и она вынуждена спускаться, неловко держась за ступеньки одной рукой. Споткнувшись и чуть не упав, она бежит в baðstofa, прижимает к ранке первую попавшуюся тряпицу, хватает вязанье и садится на постель. В последнее мгновение она вспоминает, что ключ остался у нее в кармане, и швыряет его на солому. Он падает туда же, где лежал, и вдруг Роуса замечает – слишком поздно, увы, – что он запятнан ее кровью.

Тут входят Пьетюр и Паудль, и она выдавливает из себя улыбку. Рана саднит.

Их лица припорошены инеем. Пьетюр торопливо проходит мимо нее и начинает взбираться по лестнице. Роуса слышит, как он обшаривает карманы в поисках ключа, как, ничего не найдя, судорожно переводит дыхание. Она сидит, окаменев, и ждет, пока он спустится. Паудль смотрит на нее, удивленно приподняв брови, но она не осмеливается взглянуть ему в глаза, страшась, как бы это не сломило ее хрупкое притворство.

Пьетюр спускается вниз и щелкает языком.

– Где ключ?

Лицо Роусы ничего не выражает, хотя внутри у нее все переворачивается. В горле пересохло, губы запеклись, но она отвечает спокойно, и ложь, словно вода, так и льется у нее с языка:

– Я его не видела.

Она смотрит, как Пьетюр снова похлопывает себя по карманам, бурча под нос. Горло ее сжимается, и она подавляет истерический смешок. Ладонь дергает. Пьетюр вот-вот увидит ранку.

– Ты его, наверное, на улице выронил.

Выругавшись, он идет к двери. Роуса смотрит ему вслед, смотрит, как он отворяет дверь и исчезает в метели. Пока он будет искать ключ, который она только что бросила на пол, снег погребет его под собой. На миг Роуса воображает его мертвое тело, окоченевшее, посиневшее от холода, раздавленное весом безжалостного снежного бога.

– Пьетюр! – окликает его Паудль и указывает на пол.

Пьетюр возвращается, подбирает ключ, поблескивающий в свете пламени, и хлопает Паудля по плечу.

– Молодец. Я бы насмерть замерз, выискивая его в снегу, – говорит он с ухмылкой, и Роуса через силу улыбается тоже, но все равно представляет себе его труп.

Пьетюр переводит взгляд на ключ и замечает кровь. На скулах у него выступают желваки, и у Роусы сжимается горло. В следующее мгновение Пьетюр обтирает ключ рукавом и ничего не говорит.

Роуса медленно выдыхает.

Йоун

Под Тингведлиром, декабрь 1686 года

Мне всегда было непросто убивать. Отнимать чужую жизнь нужно подобающим образом и только в том случае, когда это и вправду необходимо. Я слыхал, будто за океаном есть такие страны, где одна лишь мысль об убийстве вселяет в сердца людей восторг. Они упиваются тем, как перестает биться сердце жертвы, как пелена заволакивает ее глаза.

Я убивал только тогда, когда у меня не было иного выбора. Но сейчас я крадусь во мраке с двумя ножами за поясом и с остро заточенным кремнем в кулаке, и во мне кипит такая ярость, что я не задумываясь размозжу человеческий череп.

До встречи с Пьетюром я ни разу не убивал людей – по крайней мере, нарочно. Но после знакомства с ним все переменилось, и я внезапно осознал, что способен лишить человека жизни.

Эйидль и Биргит усыновили Пьетюра, когда ему было около двенадцати весен, хоть сам он не мог точно назвать свой возраст. Его нашел один купец. Он тогда бродил среди обломков застывшей лавы у подножия Геклы и питался листьями и ягодами, тощий, как весло, и вымазанный грязью с ног до головы, словно вылепленный из земли. Купец приманил его ломтем хлеба, затащил на свою подводу, связал ему руки и ноги и попытался продать в рабство. Однако никто не захотел покупать Пьетюра, потому что он скалился, рычал и щелкал зубами, когда к нему приближались. Купец привез его в Стиккисхоульмюр, рассчитывая сторговаться с кем-нибудь из датчан, чтобы они отвезли его в Данию и показывали как местную диковинку.

Однако Биргит совершенно пленилась им. У них с Эйидлем не было собственных детей, и она решила, что станет о нем заботиться. Эйидль сперва воспротивился, но она так умоляла, что он сдался, и они взяли Пьетюра к себе. Сельчане, узнав об этом, пришли одновременно в ужас и восторг.

Я в то время путешествовал в чужих краях, и мальчишка с дикими глазами, который едва-едва умел говорить, меня не слишком занимал. Он ходил в отрепьях, босой, и люди хохотали над бедняжкой Биргит, которая бегала за ним с башмаками, а поймав его, принималась целовать.

Катрин рассказывала, что за пять лет мальчик мало-помалу утихомирился и привязался к Биргит, однако с Эйидлем они не сошлись. До соседей часто доносились гневные отповеди, сменяющиеся криками боли: Эйидль наказывал приемного сына за непослушание.

С годами Пьетюр стал покладистей, а к своей восемнадцатой весне уже мог сойти за родного сына Эйидля, когда бы не темные волосы и глаза. Однако летом из их дома как-то раз послышались дикие вопли и женский визг.

Потом наступила долгая тишина.

Я старался не обращать внимания на сплетни, но Катрин рассказала, что после этого Пьетюра не видели несколько дней. Люди радостно потирали руки в полной уверенности, что Эйидль убил его. Однако Эйидль сам пришел ко мне, бледный, и сказал, что Пьетюр сбежал и наверняка отправился на юг на торговом корабле. Не соглашусь ли я помочь ему отыскать мальчишку?

– Почему я? – спросил я его. – Разве ты не должен сам отправиться за своим сыном?

– Он меня даже слушать не станет. А ты – человек значительный. И ты хорошо умеешь… убеждать. – Тут его губы скривились от отвращения.

Я рассмеялся.

– Это не торговая сделка, Эйидль. И Пьетюр не датский купец, его не прельстишь парой локтей полотна или бараньей вырезкой. Отправь на поиски кого-нибудь из его друзей.

– У него нет друзей. Сельчане его ненавидят, а он ненавидит их. Прошу тебя, Йоун.

Эйидль умолял и торговался. Он даже пообещал, что станет всячески превозносить меня на альтинге. Мол, если собравшиеся услышат, что он, Эйидль, считает меня мудрым и опытным bóndi, я смогу получить в свое владение новые земли на полуострове Снайфедльснес.

– Быть может, Йоун, тебе позволят торговать и на севере тоже.

Я кивнул.

– Говоришь ты убедительно, но я ведь не могу притащить его силком. К тому же я слыхал, что вы с ним в последнее время… не слишком-то ладите.

Эйидль скривил губы.

– Я пытался перевоспитать его, пытался спасти. Им владеет дьявол. Но только Биргит теперь тоскует по нему.

Он отвел глаза, но я успел увидеть, что в них на миг мелькнуло нечто похожее на боль. Похоже было, что исчезновение мальчика и впрямь стало для него ударом.

Я вздохнул.

– Что ж, попробую.

Выследить Пьетюра оказалось делом нетрудным: слухи о смуглом исландце-дикаре привели меня на северное побережье. Укладывая на дно лодки камни, чтобы ее не унесло в море, я вдруг заметил Пьетюра, бегущего вдоль берега. За то время, что я не видал его, он вырос, но, по-видимому, жил впроголодь и так исхудал, что походил на тонконогого, чересчур быстро вытянувшегося жеребенка.

И тут я увидел, что следом за ним с криками и хохотом бегут двое дюжих мужчин. Поначалу я решил, что это игра, но лицо Пьетюра окаменело, глаза расширились. Таких глаз я больше ни у кого не видел – темная медь в обрамлении длинных черных ресниц. Однако в эти мгновения они были полны ужаса.

– Стойте! – закричал я, загораживая путь его преследователям. – Оставьте мальчишку в покое. Он напуган, это и дураку понятно.

– Кого это ты назвал дураком? – осклабился один из мужчин.

– Отрежь-ка его дерзкий язык, – прорычал второй и положил руку на пояс.

Я тоже положил руку на пояс, на рукоятку ножа.

– Погоди! – воскликнул первый, вытянув перед собой руки. – Ты Йоун Эйрихссон из Стиккисхоульмюра.

Он слегка покачивался, и было видно, что он пьян.

Я коротко кивнул.

– Он самый.

Незнакомец повернулся к своему приятелю.

– Йоун привозит в наши края мясо и зерно, а вдобавок еще и дерево и сукно из Дании. – Он икнул. – Брось нож, Болли.

Болли сердито хмыкнул и опустил руки.

– Улепетнет же, – проворчал он, кивая в сторону убегающего Пьетюра.

– Что он натворил? – спросил я. – Он совсем еще мальчишка.

– Он не здешний. Даже собственных родителей не знает. Тут всем известно, что этот паршивец – найденыш, – буркнул Болли.

– Он сын Эйидля и Биргит из Стиккисхоульмюра.

– Эйидля? – Он сплюнул. – Тем хуже.

– Нельзя же бить мальчишку за преступления его пабби.

– А мы его и не бьем, – фыркнул первый из мужчин. – Мы его даже накормим.

– Помолчи, Торольф! – одернул его Болли.

– Нет уж, Болли, – отозвался тот с лукавой улыбкой. – У Йоуна есть хлеб – вон там, в лодке. – Он сощурил глаза. – Поделись с нами, и я тебе тоже кое-что дам.

– Торольф, – простонал Болли.

– Тихо ты! – И Торольф повернулся ко мне, расплываясь в улыбке. – Йоун хоть и строит из себя святошу, но он такой же человек, как и все. – Он склонился ко мне, нетвердо держась на ногах. – Говорят, он еще и холост.

– И что?

– Ты уже несколько недель провел в море?

– Это ты к чему?

– Ты до сих пор не взял себе жены, Йоун, и люди уже начинают поговаривать о тебе.

Я был так потрясен, что отступил на шаг.

– Не бойся. Мы ни единой живой душе не расскажем. Только помоги нам поймать его. Мы ему пообещаем твоего хлеба. Втроем оно легче будет: двое держат, ну а третий к нему пристраивается.

Я так и разинул рот.

– Вы… Я…

– Позже нас отблагодаришь. Никто не узнает. Тут неподалеку есть расщелина, туда и сбросим труп, когда покончим с ним.

Я сделал еще один шаг назад, тряся головой.

– Я bóndi!

Это должно было прозвучать как угроза, но Торольф меня не понял.

– Только не прикидывайся воплощением целомудрия. Оно ничуть не грешнее, чем помогать себе рукой, и уж всяко лучше, чем подхватить дурную болезнь от какой-нибудь крестьянской девки.

Оба они засмеялись. В это мгновение я мог перерезать им горло.

Я выхватил нож.

– А ну прочь от меня, мерзавцы! Дьявольские отродья!

Нож мой едва не задел физиономию Болли. Оба они пустились наутек. Я остался стоять на месте, весь дрожа, и воображение рисовало мне картины издевательств этих негодяев над Пьетюром.

Я искал его весь день и продолжал искать с наступлением темноты.

Мои поиски увенчались успехом, только когда сгустились сумерки и солнце уже опустилось за горизонт. Сперва я услыхал какие-то звуки и только потом заметил его.

Кряхтение, вскрик и долгий протяжный стон.

Я догадывался, что именно увижу, и все же это ужасающее зрелище потрясло меня.

Они отрезали Пьетюру путь к отступлению, загнав его в глубокую расселину между высокими, нависающими скалами. Он, по-видимому, пытался спрятаться от них в маленьком ущелье, но оказался в ловушке, и там-то они его и настигли.

Болли выкрутил ему руки и держал у его горла нож, а Торольф толкался в него сзади.

Я окаменел от ужаса. Торольф коротко вскрикнул и, тяжело дыша, навалился на Пьетюра сверху. Оба негодяя захохотали. Пьетюр же лежал, будто мертвый, и глаза его были пусты.

Болли занял место своего подельника, развязал веревку на штанах и поплевал на ладонь.

Взвыв, я бросился на них и вонзил нож в бедро Торольфа. Он взвизгнул и скрючился, обхватив раненую ногу. Болли завопил, отскочил назад и принялся нашаривать собственное оружие, но медлительность его погубила. Я с размаху всадил в него нож, и крики его сменились захлебывающимся поскуливанием.

– Ты его зарезал! – Торольф, шатаясь, доковылял до своего лежащего на земле подельника, который, хватая воздух ртом, держался за горло. Между его пальцев, пузырясь, струилась кровь.

Моя же кровь стыла в жилах. Стоны Болли мало-помалу слабели. Я шагнул к плачущему от страха Торольфу, который шарил пальцами по земле, нащупывая камень.

– Я тебе голову размозжу! – заревел он. Из раны на ноге струилась кровь.

Я резко остановился. Он так ослабел, что перерезать ему горло и бросить его истекать кровью было бы совсем нетрудно. Я занес нож, но тут же, дрожа, уронил руку и опустился на землю рядом с ним.

– Если не сдохнешь, – прорычал я, – не смей никому рассказывать о том, что я сделал. Тебе все равно никто не поверит. Я пущу слух о том, что ты содомит и что ты прикончил Болли у меня на глазах. Проваливай отсюда.

Торольф молча кивнул и, прерывисто дыша, попытался отползти от меня. Мне случалось видеть, как истекают кровью до смерти раненные животные. Запугивать его сильней уже не имело смысла.

Я подошел к Пьетюру, который смотрел на меня расширенными немигающими глазами, и хотел было помочь ему подняться, но он зарычал и клацнул зубами, как хищник. Я отшатнулся. Быть может, в нем и впрямь больше звериного, нежели человеческого.

Я осторожно протянул к нему руку и пробормотал: «Тише, тише», как будто успокаивая одичавшего пса.

Пьетюр пристально разглядывал меня.

– Я тебя знаю. Ты Йоун Эйрихссон.

Голос его был глубок и певуч, и говорил он совершенно внятно.

– Да, это я.

Он устало кивнул и снова лег на живот.

– Поторопись. Я хочу хлеба и мяса. И нож убери, а то еще зарежешь меня потом.

Я так и разинул рот.

– Я никогда… – И запустил пальцы в волосы. – Вставай.

Пока он поднимался и поправлял одежду, я отвернулся.

За спиной у нас Торольф наконец испустил дух и распластался на залитых кровью камнях. Сердце мое сжалось. Я убил человека. Двух человек.

Я сглотнул; во рту у меня пересохло, а сердце было тяжелым, как земляной ком. Я закрыл глаза и попытался прочесть молитву, но горло так сдавило, что слова не шли с языка.

Вдруг Пьетюр стиснул мою руку. Лицо его оказалось совсем близко.

– Спасибо, – прошептал он.

Роуса

Стиккисхоульмюр, ноябрь 1686 года

Отерев с ключа кровь, Пьетюр поворачивается к Роусе и Паудлю.

– Мне нужно напоить Йоуна. Побудьте пока тут.

Роуса боится, как бы что-нибудь не выдало, что она побывала на чердаке. Но она не может последовать за Пьетюром, не возбудив подозрений.

Он взбирается по лестнице, и она представляет, как он сейчас войдет в темную комнату, опустится на пол подле Йоуна, потом подойдет к кречету и, быть может, бросит ему птенчика или крысу.

Она вспоминает жуткие глаза птицы, следившие за ней, и поеживается.

Паудль садится на скамью рядом с ней.

– Пьетюр рассказал мне, что там на чердаке.

Роуса вздрагивает, но старается, чтобы голос ее прозвучал равнодушно:

– Да?

– Там разные бумаги Йоуна – по хозяйству, по делам селения. Он настаивает на том, чтобы сохранить документы в тайне, а Пьетюр считается с его желаниями.

Роуса открывает было рот, но тут с лестницы едва ли не скатывается Пьетюр, бледно-зеленый, как молочная сыворотка. Не успевают они спросить, в чем дело, как он выпаливает:

– Йоуну стало хуже. Намного хуже. Его рана…

У него вырывается вопль отчаяния, и он с такой силой бьет кулаком в стену, что на одной из досок появляется трещина.

– Позволь мне. – Роуса встает и идет к лестнице.

Пьетюр преграждает ей путь.

– Нет, тебе туда нельзя.

– Позволь мне его увидеть. Он мой муж. Ты же не дашь ему умереть? – Роуса смотрит прямо в необыкновенные глаза Пьетюра и чувствует, что Паудль стоит у нее за спиной, так близко, что дыхание его обжигает ей шею. – Ну же! – Впервые она позволяет себе говорить в таком тоне. – Если тебе дорога его жизнь…

Пьетюр закрывает глаза и вздыхает, а потом начинает взбираться на чердак.

Роуса поднимается следом, Паудль за ней. Ноги ее дрожат.

Ведущая на чердак дверь отворена, и за ней по-прежнему темно. Пьетюр зажигает свечу, и от дрожащего огонька на стенах пляшут тени. Противоположного конца комнаты не разглядеть: и колыбелька, и кречет тонут во мраке.

Йоун дышит прерывисто. Он стал еще бледнее прежнего, черты заострились.

Не успевает Роуса приблизиться к нему, как Пьетюр командует:

– Стой тут.

Он берет шерстяное одеяло и бросает его на пол в дальнем углу, куда не достает свет свечи, неподалеку от колыбельки и насеста. Этот странный поступок явно должен как-то объясняться. Роуса вглядывается во мрак. Половицы, лишь частично укрытые одеялом, все испещрены глубокими царапинами. Словно на них что-то вырезано.

Пьетюр пристально, как будто даже с вызовом, смотрит на нее и говорит:

– В тот угол не ходи. И не задавай вопросов.

Поманив ее за собой, он встает на колени подле ее мужа. Кожа Йоуна влажна от пота. Невидящие глаза закатились, он слабо стонет.

Роуса опускается на колени рядом с Пьетюром. Рана Йоуна сочится розоватой жидкостью и чудовищно вздувается при каждом вдохе. Паудль приносит еще чистых тряпиц и отвара из мха. Все трое беспомощно прислушиваются к слабеющему и учащающемуся дыханию Йоуна, и Роуса понимает, что с таким трудом заставила Пьетюра пустить ее на чердак лишь для того, чтобы муж умер у нее на глазах.

Вдруг в темноте мелькает что-то белое.

Паудль вскакивает, изумленно распахнув глаза:

– Что это?

– Ничего, – отвечает Пьетюр, пристально глядя на Роусу. Конечно, она должна была вздрогнуть, должна была испугаться, но уже поздно.

– Нет, там что-то есть, – бормочет Паудль. Кречет снова хлопает крыльями. – Вот, опять, смотрите! – И он делает шаг в темноту.

– Стой! – рявкает Пьетюр и переводит суровый взгляд на Роусу. – Роуса?

Она сглатывает, закрывает глаза и лепечет:

– Похоже… похоже на птицу.

Пьетюр склоняется к ее лицу так близко, что она чувствует его жаркое дыхание, и шепчет торопливо и тихо, чтобы не услышал Паудль:

– Что ты видела?

Сердце Роусы бешено стучит в груди; ей вспоминаются брошенная на пол одежда, письма, камни, колыбелька. Она поворачивается к Паудлю и, ничуть не изменившись в лице, спокойно говорит:

– Это птица. Кречет. Не подходи к нему, он переполошится.

– Кречет? – восхищенно переспрашивает Паудль. – Я хочу посмотреть…

Пьетюр каменеет.

– Нет. Ты его напугаешь, – говорит Роуса. – Иди сюда и помоги мне перевязать рану Йоуна вот этой тряпицей.

Помешкав немного, Паудль садится подле Роусы и бросает тоскливый взгляд в тот угол, где осталась птица.

Пьетюр заметно успокаивается и, поднимаясь на ноги, тихонько фыркает.

– Вот и правильно, Паудль. Это птица опасная и метит обыкновенно в глаза. Зато ценится очень высоко. Не хотелось бы, чтобы она на тебя напала, а то нам ее крылья дороже, чем твое лицо.

Он снова посмеивается, но глаза Паудля суровы.

Пьетюр криво улыбается. В течение шести ударов сердца никто из них не двигается с места.

Наконец Роуса касается плеча Паудля, указывает на тряпицу, и он подает ее ей. Руки его подрагивают от сдерживаемой ярости.

Пьетюр отворачивается и скрывается в темном углу чердака.

Роуса и Паудль переглядываются и прислушиваются к тому, как Пьетюр вполголоса успокаивает птицу, подвигаясь к ней поближе. Потом он, видимо, убирает лежащие на полу вещи: раздается шуршание ткани, шелест бумаги, перестук камней.

У Паудля изумленный вид, но у Роусы нет ответа на его вопросы – по крайней мере, такого ответа, чтобы Паудль, выслушав ее, не набросился на Пьетюра или не счел ее помешанной.

Время течет. Все трое, избегая встречаться друг с дружкой взглядами, следят за игрой теней, молча смотрят, как Йоуна бьет дрожь, как он стучит зубами. Роуса задремывает, уронив подбородок на грудь, и тут же просыпается.

Пьетюр с мрачным видом возвышается над ней, положив руку на пояс. В глазах его Роуса читает, что он сейчас перережет ей горло. Этот взгляд неумолим и жесток, как взгляд кречета, и в нем читается одно лишь непреодолимое желание убивать. Роуса отчаянно мотает головой. Нет, пожалуйста, не надо! Она открывает рот, но ей не удается даже набрать в грудь воздуха. Он наблюдает за ней, и три прерывистых вдоха спустя она отводит глаза. Тогда он отворачивается и продолжает промокать полотенцем лоб Йоуна.

Паудль ерзает, косится на Пьетюра и коротко улыбается Роусе, но она не может улыбнуться в ответ: ее лицо превратилось в застывшую маску.

Потерев лицо ладонями, Пьетюр встает.

– Нас ждет скот. И надо снова прочистить дорожку в снегу. Идем, Паудль.

– Я останусь с Роусой.

– Ты пойдешь со мной. – Голос Пьетюра звучит глухо и твердо. Обращаясь к Роусе, он продолжает: – А ты позовешь меня, если Йоуну станет совсем худо.

«И что же ты тогда сделаешь?» – чуть было не вырывается у Роусы. Но Пьетюр смотрит на Йоуна с такой безнадежностью, что она молча кивает.

Пьетюр снова выходит в метель, и Паудль, бросив на Роусу короткий и полный отчаяния взгляд, следует за ним. Мир за дверью превратился в смутно различимый за снежной завесой хаос белых пригорков и кочек, состоящих изо льда и воздуха. Ничего не видно уже на расстоянии вытянутой руки, и кажется, что жизни за пределами дома больше не существует. Ежась от холода на пороге, Роуса провожает взглядом Пьетюра и Паудля, которые отошли всего на пару шагов и уже превратились в неясные силуэты. Еще два шага – и снег поглощает их целиком.

Роуса принимается за вязанье, надеясь, что постукивание спиц заглушит кряхтение Йоуна, но невольно прислушивается к каждому его вдоху. Ей хочется снова увидеть кречета, взглянуть на странные предметы на полу, но ноги и руки будто окаменели.

Йоун хрипло дышит в такт стонущему за окнами ветру и ежится, словно ребенок, у которого прихватило живот. Роуса кладет ладонь ему на плечо. Он весь горит. Она прижимает к его лбу мокрое полотенце, смачивает ему щеки, подбородок, грудь.

От этих движений между ними возникает поразительная близость. Вот он – человек, который ложился на нее сверху и овладевал ею. Но в то же время она как будто впервые касается его, ощущает жар его кожи, разглядывает неровные и извилистые шрамы, покрывающие его грудь и спину. Что могло так его изувечить, почему эти раны так и не затянулись, но превратились в выпуклые рубцы?

Роуса убирает волосы со лба Йоуна. Он словно бы сделался меньше ростом.

Она медленно наклоняется и целует один из шрамов на его груди. Губами она чувствует, как сокращается его сердце, как расширяются и сжимаются укрытые ребрами легкие.

Он дергается. Она отшатывается, но он так и не приходит в себя.

Кречет в темноте взъерошивает перья; Роуса снова вздрагивает от неожиданности и поеживается, услышав его крик. Ей вспоминается другая легенда. Когда-то, в стародавние времена, толстушка куропатка и кречет-охотник были братом и сестрой, но однажды в приступе ярости кречет растерзал свою не умеющую летать сестрицу, жадно проглотил ее мясо и издал полный страшной муки крик, который эхо разнесло далеко-далеко. С тех пор кречет всегда охотится на куропаток. Он так дико кричит, потому что отныне его удел – быть убийцей вопреки собственной воле.

Роусу охватывает липкий ужас, и ноги не слушаются ее, но все-таки она берет свечу, поднимается и идет к птице, как будто ее тянет туда невидимой нитью.

С каждым движением страх только нарастает. В четырех шагах от кречета она останавливается и всматривается в темноту в поисках вещей, которые лежали здесь совсем недавно.

На полу ничего нет.

Она возвращается мыслями к событиям прошедшего дня. Когда Пьетюр успел все унести? Она припоминает, что задремала ненадолго. Но куда же он спрятал письма? Ее саги? И те, другие листочки, исписанные непривычной к такой работе рукой? Роуса опускается на пол, прислоняется лбом к доскам и закрывает глаза. Она так устала, что готова расплакаться. Дерево нагрелось от идущего снизу жара.

Она снова открывает глаза и вдруг видит, что уходящий в темноту пол испещрен дюжинами глубоко прорезанных в нем угловатых символов.

Руны.

В голове у нее проносится целый вихрь мыслей. Она вдруг догадывается, почему чердак все время заперт, почему ее муж не пускает в дом чужих, почему он запретил ей подниматься сюда. Но кто вырезал эти руны? Не он же сам.

Пьетюр? Люди поговаривают, будто он язычник.

А еще говорят, что Анна перед смертью увлеклась ворожбой. Ведьм и тех, кто им покровительствует, в Тингведлире сжигают на костре. Что мог сделать Йоун с женой, которая гадала по рунам и того и гляди навлекла бы на него дурную славу?

Роуса сует руку в карман, трогает камень с гальдраставом и косится на лежащего без сознания Йоуна. Теперь он слаб и беспомощен, но даже раненый bóndi остается bóndi и по-прежнему властен приговорить ее к смерти.

Она пересекает чердак, спускается по лестнице, проходит через baðstofa и кухню и распахивает дверь. Снежный вихрь, ворвавшийся в дом, пронизывает ее насквозь и не дает сделать вдох. Задыхаясь, Роуса закрывает глаза и со всей силы швыряет камень прямо в гущу метели. Когда снег растает и Йоун найдет его, она скажет, что знать ничего не знает.

Теперь, когда карман ничего не оттягивает, Роуса как будто лишается защиты. Она захлопывает дверь, ведущую в мороз и метель, и сворачивается клубочком у hlóðir. Ей так хочется стиснуть в руке какой-нибудь талисман, чтобы успокоиться, но в кармане остались только крестик и стеклянная женщина. Роуса нащупывает ее и крепко сжимает в кулаке, ожидая, что она треснет или вовсе рассыплется. Но эта хрупкая, крошечная, изящная фигурка крепче, чем кажется на первый взгляд. Даже когда Роуса согревается и перестает дрожать, стекло по-прежнему холодит ее ладонь.

Ночью метель прекращается, но снег тяжело облепляет дома и холмы шерстяным саваном. Лед сковал все вокруг, и кто знает, сколько мертвых тел погребено под ним?

Провозившись во дворе полдня, Пьетюр и Паудль возвращаются уставшими и мрачными. Они раздобыли двух крыс, чтобы накормить кречета, и ничего больше.

Пьетюр держит крыс за хвосты и раскачивает туда-сюда.

– Может, не скармливать их птице? Они того и гляди пригодятся нам самим, если мы не хотим резать овцу. Или друг друга. – Он ухмыляется. – Улыбнись, Роуса. Сначала я заколю Паудля. В нем много мяса, выйдет отличное жаркое.

Она растерянно смотрит на него.

– Нет нужды меня благодарить, – продолжает он. – Было бы глупо с моей стороны пускать тебя на мясо. Датчане весной дорого за тебя заплатят. Если вы с птицей доживете до конца зимы, я разбогатею. А как съем Паудля, еще и растолстею.

Пьетюр хохочет, и Паудль, поколебавшись, неуверенно подхватывает его смех. Роуса тоже выдавливает из себя улыбку, хотя ее так и тянет сжаться в комочек где-нибудь в углу, закрывая руками беззащитное горло.

Они принимаются за вязание в неуютном молчании, нарушаемом только прерывистым дыханием Йоуна, и стараются не замечать вползающие в дом тени.

Время от времени кто-нибудь берет Йоуна за руку и по капле вливает ему в рот домашний brennivín. С каждым вдохом Йоун тает на глазах. Лицо его заостряется, под кожей выпирают кости.

Приготовив жаркое, Роуса подносит ложку к его губам: съешь хоть немножко, Йоун, elskan. Но он не может глотать и только невнятно лепечет что-то, ворочается и взмахивает руками в полусне, будто отбивается от воображаемого врага. Снова она думает, что он совсем как ребенок. Даже не верится, что когда-то этот человек в ярости бросал на нее угрожающие взгляды.

Как-то раз, когда она утирает пот с его лба, веки его трепещут и поднимаются и он заглядывает прямо ей в глаза. Ладонь его бессильно хватает воздух. Она отшатывается, и рука Йоуна падает обратно на тюфяк.

– Он хочет взять тебя за руку, – тихо говорит Пьетюр.

Роуса растерянно смотрит на него, и он кивает. Она медленно протягивает руку и сжимает пальцы Йоуна. Его губы изгибаются в слабом подобии улыбки. У нее сжимается сердце. Она поднимает глаза на Пьетюра. Он смотрит на них, странно скривив губы, но, заметив ее взгляд, снова одобрительно кивает.

Она гладит Йоуна по ввалившейся щеке, и они с Пьетюром по очереди обмывают рану, которая становится ярко-алой и набухает все сильней.

Спустившись в baðstofa, Роуса поворачивается к Пьетюру.

– Йоуну нужна помощь, – шепчет она. – Катрин…

– Идти за Катрин – просто безумие.

– Безумие – это сидеть здесь, – отрезает Роуса. – Тебя не заботит, что он может умереть?

– Конечно, заботит! Но мы будем плутать в снегу несколько дней, будем ходить кругами. И наверняка умрем. И он тоже умрет. Поэтому, Роуса, да, меня заботит, что он может умереть. Но я не хочу, чтобы мы все последовали за ним.

Он с громким топотом взбирается обратно на чердак, и Роуса, кажется, слышит сдавленный всхлип.

Снаружи завывает ветер. Пламя свечей вздрагивает, тени шевелятся и снова застывают.

Роуса думает, что Паудль уже уснул, свернувшись на одеялах, но он приподнимается и тихо говорит:

– Пьетюр тоже в отчаянии. Ты же сама видишь.

Он берет ее за руку, и они сидят рядом в беспокойном молчании.

Вдруг над головой у них раздается шум, и Пьетюр торопливо спускается с чердака. Роуса отодвигается от Паудля, отдергивает руку.

– Я кое-что придумал! – выкрикивает он хриплым от волнения голосом, стремглав несется через всю комнату и устремляется в кладовку, с грохотом захлопнув за собой дверь. Десять вдохов спустя он возвращается, сияя.

– Идемте!

Когда они поднимаются наверх, Пьетюр с торжествующим видом достает мешочек с листьями, похожими на засохшую капусту.

– Морские водоросли. Мы ими скотину пользуем. – Он сует мешочек Роусе. – Почему я раньше об этом не подумал? – Он радуется, как ребенок. – Их тоже можно заварить. Принеси миску и холстину, Роуса. И вскипяти воды.

Она делает все, как он велел. Пьетюр опускается на колени подле Йоуна и откидывает одеяла.

Рана воспалилась и так распухла, что ее края вздуваются вокруг шва, будто алчный, яростно оскаленный рот.

Пьетюр передергивается.

– Обмой ее и положи сверху водоросли. Но сначала подержи его.

Он принимается обтирать рану.

Йоун стонет.

– Ему же больно! – вскрикивает Роуса.

– Лучше пускай потерпит, чем умрет.

Паудль держит Йоуна за руку, и Пьетюр, стиснув зубы, с силой надавливает на рану. Комнату наполняет смрад гниющих внутренностей. Все трое зажимают рты: от запаха их мутит.

Йоун кричит, мечется и воет, будто раненое животное. Пьетюра трясет. Он весь в поту.

До самого позднего вечера они продолжают обрабатывать рану и вливать Йоуну в рот отвар из водорослей. Они вытирают ему лоб влажным полотенцем. Переменив одеяла, Роуса гладит Йоуна по щеке – будь он в сознании, она бы никогда не осмелилась на такое – и чувствует внезапный прилив нежности.

Когда Пьетюр и Паудль засыпают в baðstofa, она крадется в дальний угол чердака, чтобы все-таки отыскать письма и платье, которые спрятал Пьетюр, и хорошенько рассмотреть нацарапанные на полу руны. Что-то вдруг привлекает ее внимание: между половиц всунут одинокий клочок бумаги. Решив, что это одно из ее собственных писем, Роуса торопливо разворачивает листок и обнаруживает, что он исписан незнакомым петляющим почерком: это не ее рука, но и не Йоуна.

Роуса щурится в полумраке и подносит свечу ближе. Это клочок письма, которое, по-видимому, кто-то разорвал на части и скомкал.

…тревожные слухи о твоей жене. Если я сообщу об этом в Копенгаген, тебе придется держать ответ – тем более после смерти Биргит. Право же, нет нужды ни повторять, насколько это серьезно, ни напоминать тебе о смертельной опасности, что нависла над…

Роуса вглядывается в следующую строчку, от которой осталась только верхняя половина, когда письмо рвали на части, но не может разобрать ни слова.

Биргит была женой Эйидля, и Роуса знает, что она захворала и умерла незадолго до Анны. Но каким образом смерть Биргит могла навлечь подозрения на Анну?

Складывая письмо, чтобы вернуть его на место, Роуса замечает кляксу на слове «смертельной». Была ли она здесь раньше? Как будто нет. С подступающим ужасом Роуса смотрит на собственную руку и видит на указательном пальце бурое пятно: от страха у нее вспотели ладони, и чернила смазались.

У нее пересыхает во рту, и она как можно глубже прячет листок в щель между половиц. Затем принимается оттирать палец краем юбки, но чернила впитались в кожу.

С наступлением ночи наверх поднимаются Пьетюр и Паудль и отправляют ее в baðstofa отдыхать.

Роуса едва передвигает ноги от усталости. Она силится понять, что могло значить письмо, но глаза ее закрываются сами собой и она проваливается в сон без сновидений.

Ее будит внезапный шум. С бьющимся сердцем она вскакивает.

Звуки шагов.

– Кто здесь? – шепчет она.

Поскрипывают доски, шуршит солома, слышится негромкий хруст. В животе у Роусы все скручивается от страха. Она пытается отползти на дальний край постели, но и так уже упирается спиной в стену.

В кухне что-то с грохотом падает. Пьетюр и Паудль торопливо спускаются по лестнице.

– В чем дело?

– Что стряслось?

Съежившись на кровати, Роуса лепечет:

– В кухне кто-то есть.

Все трое, напрягшись и задержав дыхание, осторожно заглядывают в кухню.

Кто-то распростерся на полу возле печи, словно кучка брошенного тряпья. Пьетюр и Паудль встряхивают незваного гостя. Он обмякает в их руках, голова его бессильно болтается, волосы падают на лицо.

– Катрин! – в один голос вскрикивают Пьетюр и Роуса.

Та не отзывается, и Роусу охватывает ужас, но тут она замечает, что грудь Катрин поднимается и опадает.

– Как она сюда попала? – спрашивает Роуса.

Мужчины недоуменно качают головой.

– Заверните ее в одеяла и перенесите поближе к печи, – распоряжается Роуса. Она принимается греть жаркое, и вскоре их окутывает пар. Мало-помалу, будто выплывая из глубокого сна, Катрин приходит в себя. Поморгав, она слабо улыбается Роусе.

– Ты жива. Я уж думала, зря нос морозила.

– Но как…

Катрин выставляет перед собой ладони в рукавицах.

– Рыла в снегу ходы, как лисица.

Ее начинает бить дрожь, глаза стекленеют.

– Лучше помолчи, Катрин, – говорит Пьетюр.

– Берегите ее… Я не хочу… как Анна… – Она роняет голову на грудь.

– Что – как Анна? – спрашивает Роуса. – Катрин! Катрин?

– Она болтает всякий вздор, – говорит Пьетюр. – Оставь ее в покое.

Катрин вздрагивает, открывает глаза и делает несколько глотков чая, который Роуса подносит к ее губам. Укутав гостью новыми одеялами, все трое выжидающе смотрят на нее.

Некоторое время спустя Катрин зевает, будто пробудившись от долгого сна.

– А где же Йоун? Он охотно вышвырнул бы меня обратно на мороз.

Никто не улыбается.

Катрин с трудом приподнимается.

– Где он? В чем дело? С ним что-то случилось?

– Его боднула овца, – говорит Роуса. – Рог вошел глубоко и…

– Покажите, – сдавленным от волнения голосом требует Катрин.

Пьетюр холодно смотрит на нее.

– Тебе надо отдохнуть. А потом сразу возвращайся к себе. – И он косится на Роусу.

– Где он? – не унимается Катрин.

Роуса умоляюще смотрит на Пьетюра.

– Она могла бы помочь ему.

– Нет!

– Но он умрет.

– Я сказал – нет!

Катрин и Паудль глядят на них.

Роуса выпрямляется.

– Я не позволю ему умереть.

На лице Пьетюра написано страдание.

– Йоун не потерпел бы, чтобы на него глазели.

– Не глупи, Пьетюр, – отрезает Роуса и тут же вздрагивает, ожидая вспышки его ярости, внутренне готовясь к тому, что сейчас он ее ударит.

Но он только изумленно таращится на нее, как будто видит впервые.

– На чердаке, – угрюмо говорит он.

Повисшее было в комнате напряжение рассеивается, словно сняли крышку с кипящего котелка и весь пар вышел наружу.

Они поднимаются на чердак. Одеяла сбиты на сторону; Йоун лежит, неестественно разбросав руки и ноги, словно мертвый. Рубахи на нем нет, и видно, что он превратился в тень. Роуса не может отвести глаз от глубокой впадины его груди, от ямы на месте живота, от проступающих под кожей ребер. И еще эти выпуклые рубцы, которыми вдоль и поперек исчерчено все его тело. Он выглядит измученным и беспомощным.

Роуса принимается укрывать его одеялом, но Катрин отталкивает ее руку.

– У него горячка. Пускай лежит так.

– Он страшно разозлится, – бормочет Пьетюр.

– Это мы уже слыхали.

Катрин озирается. Скользнув взглядом по тюфяку, она щурится, всматриваясь в темный угол, где сидит на своей жердочке кречет, похожий на высеченную из камня статую, – будто страж, охраняющий надписи на полу.

Пьетюр следит за выражением ее лица. Рука его тянется к поясу, где висит нож.

– Хороши же вы! – сердито выпаливает Катрин, махнув рукой в сторону Йоуна. – Вы что, убить его пытались?

Пьетюр успокаивается. Он убирает руку с ножа, и Роуса выдыхает.

Катрин опускается на колени и легонько ощупывает рану Йоуна ловкими пальцами.

– Не трогай его, – говорит Пьетюр. – Ему бы это не понравилось.

– Умереть понравилось бы ему еще меньше, – ровным голосом отвечает Катрин.

– Ты можешь спасти его? – спрашивает Роуса.

– Он еще дышит, несмотря на все ваши старания, но рана гниет изнутри. – Она поворачивается к Роусе. – Мне нужен нож и вода. И водорослей побольше.

– Пьетюр, – говорит Роуса. – Ты слышал, что сказала Катрин.

Пьетюр не двигается с места. Паудль с озабоченным видом мнется у него за спиной.

Роуса вздыхает.

– Паудль, принеси Катрин все, что ей нужно.

Он в нерешительности смотрит на Пьетюра. Роуса приподнимает брови. Паудль кивает, спускается вниз и сразу же возвращается со всем, что потребовала Катрин.

Та улыбается ему.

– Мы с тобой не знакомы, но наверняка слыхали друг о друге. Здесь это обычное дело.

Она осторожно распарывает кривые стежки Роусы и надавливает на рану. Из нее вытекает зловонный желтоватый гной. Роуса вынуждена отвернуться, чтобы ее не стошнило.

Катрин морщится.

– Воды.

Роуса подает ей миску, и Катрин тонкой струйкой смывает выступивший гной. Йоун по-прежнему без сознания. Только по судорожно вздымающейся груди можно понять, что он еще жив.

Катрин промывает рану отваром из водорослей.

– Выглядит она ужасно и пахнет гадко, но это яд из нее выходит. Йоун выживет, если сумеет его побороть.

Она поворачивается к Пьетюру:

– Ну а теперь мне пора возвращаться к себе домой, верно?

Пьетюр смотрит на собственные башмаки.

– Оставайся.

Катрин кивает.

– Люди становятся куда приятней, когда делают что-нибудь для тебя.

Все молчат.

– Я переночую в хлеву.

Роуса вскидывается было, но Катрин поднимает руку.

– Заодно присмотрю за скотиной, а Пьетюру не придется то и дело хвататься за нож.

Пьетюр бросает на нее сердитый взгляд, но она только тихонько хихикает. Йоун стонет, и Роуса гладит его по щеке. Вдруг Пьетюр хватает ее запястье и так сильно стискивает, что она дергается от боли. Он медленно разворачивает к себе ее ладонь и видит чернильное пятнышко на пальце. Пристально изучив его, Пьетюр поднимает на нее взгляд. Она выдергивает руку и потирает запястье. На скулах его проступают желваки, но он отворачивается, что-то тихо говорит Паудлю, и они спускаются вниз, чтобы расчистить дорогу в снегу.

Оба они заново протаптывают тропинку к хлеву и к кладовке, не слушая попыток Роусы объяснить, что эта затея слишком опасна: из-за метели Катрин может оказаться запертой в хлеву. Пьетюр неумолим: он обещается расчищать тропинку дважды в день, но не позволит Катрин ночевать в доме. Роуса хочет возразить, однако Катрин качает головой.

– Он сдержит слово. Он знает, что я могу помочь Йоуну.

Пьетюр скупо кивает.

Катрин и Роуса снова готовят отвар из водорослей. Они опаляют баранью голову, очищая ее от шерсти, и от едкого дыма щиплет глаза, а потом Катрин показывает Роусе, как выварить голову и, привязав к ней камень для тяжести, погрузить ее на дно бочонка с сывороткой. Так мясо можно будет хранить в течение нескольких месяцев. Пока они замешивают тесто для ржаного хлеба, Катрин рассказывает, что случилось в селении.

– Когда пошел снег, мужчины поспешили на выгон, чтобы загнать домой скот. И тут начался moldbylur – хлопья такие густые, что собственной руки не разглядишь. Мужчины так и не возвратились. Их забрал бог снега.

– Они все еще в поле? – Роуса всплескивает руками.

– Замерзли насмерть, если только не укрылись в какой-нибудь пещере. – Катрин прерывисто вздыхает. – Метель разбушевалась так, что даже Гвюдрун ничего подобного не помнит. Люди уже принялись судачить, что это все, мол, проклятие чье-то, и тут начали обрушиваться крыши. Кто-то успел выбежать. Кто замешкался, тех погребло заживо.

Роуса мотает головой.

– Немыслимо…

– Только что они кричали нам – и вот их уже нет… Мы раскапывали сугробы, звали их. Все без толку. Их было шестеро: четверо ушли в поле, еще двоих завалило. Тел мы так и не нашли.

– Они, наверное, так и остались под снегом, – говорит Роуса.

Катрин смотрит на нее пронзительным взглядом.

– Никаких следов.

– Но те, кто пошел за овцами, – нельзя же их бросать.

Губы Катрин дрожат.

– Отправить за ними других людей, обрекая их на верную смерть? Я ведь потому и пришла. Мы не знаем, что делать.

– Счастье твое, что ты не замерзла насмерть.

– Мне к морозу не привыкать. Я знаю, что нельзя останавливаться, и умею находить пещеры, где можно укрыться. Я частенько выхожу из дому в метель… – Она осекается и слабо улыбается. – Я думала, Йоун… Он ведь bóndi.

Роуса дотрагивается до ее руки.

– Ты ждала от него совета? Или хотела помолиться с ним вместе? Нужно было идти к Эйидлю. Или его дом тоже завалило снегом?

– Эйидль в добром здравии. Все причитает, что это страшное проклятие и кара Господня. Но я пришла просить у вас съестного. Все наши припасы или остались под снегом, или вовсе пропали. Это нахальство, но…

Роуса всплескивает руками.

– Разумеется! Мы с радостью поможем. Дадим вам все, что нужно. – Тут она замечает выражение лица Катрин. – Почему ты улыбаешься?

– Если ты собралась взять на себя роль bóndi, не забывай требовать платы за свою доброту. Йоун еще пожалеет, что не научил тебя уму-разуму.

Роуса краснеет.

– Иной раз мне кажется, что он меня еле терпит.

– Он всех еле терпит. – Катрин криво усмехается. – И больше всех – самого себя.

Роуса выжидает.

Катрин зарывается кулаками в тесто и сдувает прядь волос, упавшую на лицо. Щеки ее припудрены мукой, и она выглядит совершенно невинно.

– Стоило мне только захотеть, и я могла бы смешать Йоуна с грязью.

Задержав дыхание, Роуса ждет продолжения.

Катрин передергивает плечами.

– Он думает, что это из-за меня Анна повредилась в уме.

Роуса недоуменно смотрит на Катрин, и та ухмыляется.

– Это я превратила ее в ведьму.

Роуса тщательно подбирает слова, прежде чем сказать:

– Я слышала, что на нее стали находить… помрачения.

– И это, конечно, из-за меня. Йоун любит винить всех вокруг и никак не хочет понять, что сплетни неизбежны, когда ты bóndi.

Роуса придавливает пальцами комок теста.

– Что случилось на самом деле?

Катрин трет глаза рукой.

– Анна хотела ребенка. Отчаянно хотела. Она собирала камни, в полночь ходила по дому, читала заговоры. Поползли слухи, и Йоун испугался.

Роуса вспоминает найденный клочок письма, предупреждавшего о смертельной опасности.

Катрин бледна.

– Потом Пьетюр сказал мне, что Анна заболела.

– Сразу после того, как начались пересуды, – бормочет Роуса. Ее вдруг пробирает озноб.

– Именно. Йоун сказал, что у нее лихорадка. Не прошло и нескольких дней, как она умерла, и он тут же похоронил ее. Я так ее и не увидала. – Катрин утирает глаза рукавом.

Роуса сжимает ее пальцы.

– Ты же не думаешь…

– Я обезумела от горя и обвинила Йоуна… в чем только не обвинила. Он назвал меня ведьмой и велел ни с кем не говорить об Анне.

– Он угрожал тебе? – шепчет Роуса.

Катрин склоняется к ее лицу.

– Он напомнил мне, что это он всех нас кормит. И что ведьм отправляют на костер. Анна говорила, что боится его. Я никогда не понимала, почему, но тогда…

– Ты думаешь…

– Нет. Он бы не стал… Нет, я так не думаю. – Но улыбается она слабо и неубедительно. – Сельчане судачили об этом с заезжими купцами, а ты, конечно, знаешь, как легко перевираются такие истории. Человек, которого жители северных гор почитают за ангела, на южных островах может прослыть дьяволом.

Роуса кивает. Руки ее дрожат.

– Ты вся белая, словно молоко. Давай поговорим о чем-нибудь другом, – поспешно прибавляет Катрин.

– А ты… – Голос Роусы звучит сдавленно. Она откашливается. – Ты не боишься снега?

Катрин устремляет взгляд куда-то вдаль, и на губах ее играет легкая улыбка.

– Я рассказывала тебе о своей дочери Доуре. Она любила мечтать. Ненаглядная моя девочка. Кудри белые, как шерсть лучшей выделки. Откуда они у нее были такие? Я их на палец накручивала. – Она вытягивает перед собой руку и бессильно роняет ее.

Лицо ее столь безжизненно, что Роусу охватывает ужас. Она знает, чем кончится эта история.

Катрин продолжает:

– Когда ее пабби… когда лодка… остались одни щепки, тел так и не нашли. Эгир[18] – алчный бог. Людям он почти ничего не дает, разве только рыбу. От горя Доура замкнулась в себе. Наверное, виной всему был ее возраст. Но я не хотела докучать ей, душить ее своей любовью; некоторые родители, бывает, так и ластятся к детям, что твои собаки.

Роуса кивает.

Катрин снова принимается месить тесто и присыпает его мукой.

– Доура где-то бродила и днем и ночью. Я не мешала ей. Но однажды пошел снег, и она не возвратилась домой. Все селение отправилось на поиски; мы звали ее, кричали во все горло. Но она как сквозь землю провалилась. Я думаю, что это huldufólk утащил ее к себе. – Глаза Катрин блестят. – Мне нравится воображать, что теперь она живет в тепле и уюте в какой-нибудь расселине Хельгафедля.

Роуса дотрагивается до ее руки.

Катрин шмыгает носом.

– После этого мне невыносимо видеть, как молодая девушка блуждает по пустошам в чужом краю, где земля может поглотить ее без следа.

Йоун

Недалеко от Тингведлира, декабрь 1686 года

В пещере холодно без огня, но я теперь уже знаю, что для нападения разумнее выждать подходящий момент. Снова и снова я проверяю остроту своих ножей. На большом пальце выступают яркие бусинки крови.

Я должен скрываться: если торговцы уже успели распустить слухи обо мне на юге, любой, кто догадается, кто я таков, тут же схватит меня – или того хуже. Те же, кто укроет меня у себя, будут высланы. Изгнание – все равно что смертный приговор.

Скоро зимний снег укроет мои кости.

Я сижу, и наблюдаю, и жду.

Сотни раз я воображал, как сделаю это, но теперь мне не хватает смелости. Быть может, это последнее, что я совершу в своей жизни во имя ярости и во имя любви, и я страшусь гнева Божьего. Злодеи и убийцы обречены вечно гореть в аду. Однако после встречи с Пьетюром я понял, что такова моя судьба.

Мы оставили тела Болли и Торольфа на съедение лисам и воронам, и я уговорил Пьетюра сесть со мной в лодку. Поначалу он был неразговорчив. Мы пристали к берегу в небольшой бухточке, и я предложил ему сушеной рыбы, баранины и эля. Он ел и пил с жадностью изголодавшегося человека.

За едой он довольно скупо поделился со мной своей историей. Об Эйидле он сказал: «Ничтожный человек, которому хочется казаться значительней, и поэтому он топчет ногами других. Он считает себя милосердным, но его любовь душит, как сорная трава».

Он рассказал, что никогда не знал своего настоящего пабби, однако мама очень его любила. Вдвоем они скитались по всей стране. Нигде им не удавалось задержаться надолго – быть может, из-за их черных волос и темных глаз, а может, просто из-за того, что они были чужаками. Я и сам видал, как это бывает: путешественников сторонятся, потому что они не местные, и они вынуждены ехать в другое селение. Но и оттуда их гонят, и так продолжается, покуда они не превратятся в груду костей, гниющих на обочине дороги.

– Твоя мама умерла от болезни? – спросил я.

– Ее сожгли за ворожбу, – без всякого выражения ответил он. – В Исафьордюре. Мне было двенадцать.

– Я так… – Я покачал головой.

Губы Пьетюра искривились.

– Она кричала, а они хохотали. Предлагали ей затушить огонь, помочившись в него.

Он умолк, и картина эта так и стояла у меня перед глазами. Я уже хотел было положить руку ему на плечо, но удержался, боясь оборвать протянувшуюся меж нами нить понимания.

Я принялся разводить костер из сухого овечьего навоза: разложил поверх него клочки шерсти, чтобы огонь занялся, и высек искру, ударив кремнем о кресало.

– Ты дрожишь, и тебе нужно промыть раны. Поднимай рубаху.

Его взгляд скользнул по моему лицу, и я понял свою ошибку.

– Я не причиню тебе зла. – Я вскинул ладони. – Постою здесь, а ты сделаешь все сам. Вот тебе вода и шерсть.

Пьетюр не шевельнулся, и тогда я повернулся к нему спиной и спустился к морю. Вода в сером сумеречном свете казалась железной. Я закрыл глаза, вдыхая свежий соленый воздух. Стоит хоть немного пожить у моря, и оно навеки оставит след в твоей душе.

В студеном вечернем воздухе чувствовалось приближение морозов. Задержав дыхание, я представлял, будто слышу, как нарастает на морской глади ледяной покров: тихое потрескивание, мало-помалу превращающееся в громкий рев. В Исландии зима губит людей не раздумывая.

Мою задумчивость прервал вскрик. Я резко обернулся. Пьетюр держался за бок, и из-под его пальцев сочилась тоненькая багряная нить.

– Болли, – задыхаясь, произнес он.

Я бросился было к нему и замер на месте. Он кивнул. Я осторожно вытер кровь. Он вздрагивал от боли, но не уворачивался.

– Нечем перевязать, – пробормотал я. – Вот. – И, оторвав полоску от своего плаща, я замотал его грудь.

Пока я возился с раной, глаза мои скользили по отметинам и штрихам шрамов, покрывающих все его тело. Это была карта его детства – всех тех неизвестных лет, которые он провел в скитаниях, покуда Эйидль не взял его к себе. А может, сам Эйидль и оставил эти шрамы.

Пьетюр поморщился от моего взгляда, словно от нежеланного прикосновения, и отстранился.

Позже он уже позволял мне ежедневно обмывать его ссадины и перевязывать изувеченную левую руку, на которой то и дело открывалась старая рана – он так и не объяснил, что с ним стряслось. Но на руку эту он смотрел с таким лицом, будто она вызывала у него отвращение. Его глаза темнели от ненависти, и мне казалось, что я вижу собственное отражение в морской глади.

Дорога в Стиккисхоульмюр заняла у нас три дня. Каждую ночь мы привязывали лодку в какой-нибудь пустынной бухте, и каждое утро я ждал, что Пьетюр захочет уйти. Я собирался с духом, готовясь отпустить его. Эйидль ни за что не поддержал бы меня перед альтингом, если бы я возвратился один.

Дни шли, и Пьетюр все больше погружался в себя. Я налегал на весла, стараясь не думать о том, как ему должно быть больно. Он был, в конце концов, лишь средством для достижения цели.

Однако каждое утро, стоило мне обнаружить, что он никуда не делся, я чувствовал облегчение; каждую ночь, стоило мне представить, что он уходит, я погружался во мрак.

Может статься, его шрамы вызвали у меня жалость. А может, он просто оказался первым человеком, с которым у меня завязалась дружба. Он словно был плоть от плоти этой милой моему сердцу суровой земли с чревом, полным огня, – земли, которую терзают студеные ветры и укрывают льды.

Каждое утро он отвязывал лодку и помогал мне столкнуть ее в холодную воду. Я забирался в лодку, протягивал ему руку, и он присоединялся ко мне. Даже тогда, в первые дни нашего знакомства, нам было легко молчать.

Он, по-видимому, тоже сразу почувствовал со мной родство, и мы не нуждались в словах. Как-то раз, когда я глядел на него, вспоминая Торольфа с Болли и сделку, на которую они намекали, он вдруг сказал:

– Я согрешил, это правда.

Вокруг шумно волновалось море. Я опустил глаза на его покрытые шрамами руки.

– Твое лицо. – Он улыбнулся. – Ты сморщился от омерзения.

– Нет, – сказал я. – Это замешательство. Почему же ты позволил им…

– Это всего лишь тело. – Он пожал плечами. – Мне же нужно как-то зарабатывать себе на хлеб.

Он увидел, как потрясли меня его слова, и снова заулыбался.

– Я не больно-то им дорожу. Ты не поймешь.

Но я понял. Чувство отвращения к собственному телу было мне знакомо. От собственных шрамов меня мутило. Но шрамы Пьетюра значили для меня совсем другое: они свидетельствовали о его силе и о том, что он, несмотря ни на что, все-таки сумел выжить.

Иной раз я жалею, что не бросил его на берегу какого-нибудь ледяного залива. Пьетюр стал лезвием, пронзившим сердце моей прежней жизни, но и я, в свою очередь, тоже погубил его. Я мечтаю заново пережить то мгновение, когда увидел его на берегу. Я буду смотреть, как он в ужасе спасается бегством. Я буду смотреть, как с хохотом мчатся за ним его преследователи. А потом сяду в лодку и выйду в открытое море. Я скажу Эйидлю, что так и не нашел Пьетюра. И тогда мое новое будущее расстелется передо мной, ясное и незамутненное, как волна, еще не разбившаяся о берег.

На третье утро я уже упрашивал Пьетюра пойти ко мне в помощники. Жить в моем доме, а не в доме Эйидля. И он согласился без колебаний.

Однако его возвращение в Стиккисхоульмюр вызвало куда больший переполох, чем я предполагал. Сельчане узнали, что ему удалось выжить в одиночку, как умеет только huldufólk, и снова, как в его отроческие годы, пошли пересуды – дескать, он и не человек вовсе. Люди смеялись и говорили, что я приютил в своем доме нечисть.

Эйидль бушевал у меня под дверью и требовал, чтобы я вернул ему сына.

– Он не плащ, и я его у тебя не одалживал, чтобы отдавать обратно, Эйидль.

– Ты бесчестный человек, Йоун. – Губы Эийдля сжались в тонкую линию. – Ты должен заставить его вернуться ко мне.

Я развел руками.

– И как же? Он сам решает, что ему делать, и он захотел остаться со мной.

– Уж не думаешь ли ты, что после того, как ты украл у меня ребенка, я поддержу тебя на альтинге?

Вдруг за плечом у меня вырос Пьетюр.

– Я не ребенок, Эйидль, и я тебе не принадлежу. Ступай грози кому-нибудь другому. Меня ты больше не запугаешь.

Выражение Эйидля смягчилось, и он ласково потянулся к щеке Пьетюра. Однако тот вздрогнул и отступил назад. Тогда лицо Эйидля исказилось от ярости; он развернулся и пошел прочь, широко шагая, и черный талар его хлопал на ветру.

Пьетюр вздохнул. Я почувствовал, как напряжение отпускает его.

– Ты его боишься?

Стиснув зубы, он кивнул.

Я вспомнил его исчерченную шрамами кожу, и сердце мое сжалось.

– Он тебе отомстит, – прошептал Пьетюр.

– Пускай попробует.

– Лучше я уйду. Куда-нибудь подальше отсюда.

Я подумал о Торольфе и Болли.

– Ты останешься здесь.

Мало-помалу все привыкли к тому, что Пьетюр живет со мной, и решили, что я сумел его укротить. Пьетюр оказался усердным работником, и сельчане стали получать от меня вдвое больше зерна и рыбы. Разумеется, люди по-прежнему судачили о нем, но теперь они кормились плодами его трудов и поэтому перешептывались тихонько.

Временами я замечал, как Эйидль смотрит на Пьетюра и как горестно опускаются углы его рта. Но уже в следующее мгновение он принимался грозить нам обоим адскими муками, и я понимал, за что Пьетюр презирает его: как бы ни тщился Эйидль убедить всех, что он избран Господом, на деле это был ничтожный, мелочный и алчный по своей натуре человечишка.

Я надеялся, что женитьба на Анне утихомирит сплетников, считавших, что я веду себя чересчур странно и не подпускаю к себе никого, кроме Пьетюра. На время это и впрямь подействовало, но как только она принялась блуждать по пустошам, все началось по новой. На сей раз это были толки другого рода: его жена несчастна, она жертва колдовства. Люди, прищурясь, поглядывали на меня, и я знал, что им любопытно, почему Анна так печальна и чем я ей не угодил.

Сперва она бродила по берегу. Когда с ней здоровались, она на время поднимала безучастный взгляд и опять продолжала царапать знаки на камнях, ломая ногти и не чувствуя боли.

Катрин потом нянчилась с ней, перевязывая ее кровоточащие руки, но в глазах ее не было и тени удивления.

– Это ты ее надоумила, – сердито прошипел я.

– Вовсе нет. – Катрин продолжала возиться с израненными пальцами Анны, и лицо ее было непроницаемо.

– Постоянно выискиваешь повсюду мох и еще утверждаешь, что ты здесь ни при чем? Да ты, никак, за глупца меня держишь. Она читала заговоры. Люди скажут, что она ведьма. Ты знаешь, как Эйидль…

– Это не заговоры, – отрезала Катрин. – Кончай причитать да послушай.

Я склонился к шевелящимся губам Анны: она как будто шептала заклинание. Глаза ее затуманились. Холод пронзил меня до самых костей. Голос ее походил на слабое потрескивание огня в hlóðir, однако я сумел разобрать слова: «Дитя. Прошу Тебя, Господи, даруй мне дитя. Умоляю Тебя».

Я отпрянул.

Катрин впилась в меня острым взглядом.

– Молись не молись, только просьба ее невыполнима, потому что она не дева Мария, чтобы понести от Святого Духа.

– Попридержи язык! Тебя надо судить за такое кощунство.

– Может быть, – согласилась Катрин. – А может, это тебе надо подарить своей жене ребенка.

Я пытался. Я пытался, и неоднократно. Однако стоило мне увидеть ее лицо, ее глаза, ее тело – и всякий раз у меня ничего не получалось. Она начинала рыдать и говорила, что я не настоящий мужчина. Она была права, и я ненавидел ее за это.

Я смастерил колыбельку из выброшенного на берег плавника, моля небеса, чтобы она подарила Анне надежду и утешила ее. Однако Анна сочла мой подарок жестокой шуткой и попыталась разломать его на куски.

Неделю спустя глубокой ночью Пьетюр нашел ее на склоне Хельгафедля: она хотела загадать три желания на могиле Гудрун, дочери Освивра. После этого она стала ходить к Эйидлю. Несколькими месяцами ранее умерла Биргит, и он сторонился Анны, однако после того, как она впервые пришла к нему, я стал ловить на себе его пронзительный взгляд, так и лучащийся радостью. Я придумал, что делать: обвинил Катрин в том, что она заморочила Анне голову ворожбой, и запретил ей приходить к нам. Затем я запер Анну на чердаке и объявил, что у нее сделалась лихорадка.

Я вовсе не хотел обходиться с ней жестоко. Но всякий раз, как мне вспоминается наша последняя буйная ссора, меня начинает мутить. Закрывая глаза, я так и вижу ее искаженное в крике лицо и кровь. Целое море крови.

А потом в полумраке летней ночи я вырыл жене могилу.

Часть пятая

Жарче всего любовь пылает втайне.

Исландская пословица

Роуса

Стиккисхоульмюр, ноябрь 1686 года

Катрин держит слово: она ночует в хлеву и дважды в день, ранним утром и поздним вечером, пробирается сквозь снежную завесу в дом, чтобы промыть рану Йоуна. На другой день весь гной выходит, и Катрин вкладывает туда чистый кусочек ткани, вытаскивая его всякий раз, когда ей нужно обработать рану. По мере того как воспаление уменьшается, пелена, заволакивающая сознание Йоуна, спадает, и он поскуливает от боли. Еще через день каждая перевязка уже сопровождается его отрывистыми подвываниями.

Роуса не в силах смотреть на это; она сидит в baðstofa, вяжет и мечтает ничего не слышать. Пьетюр скорчился на постели напротив, стиснув зубы и сжав дрожащие руки в кулаки. Один Паудль остался наверху, чтобы держать Йоуна и передавать Катрин воду, водоросли и прочие травы, которые она закладывает в рану: звездчатку, дягиль и мох.

После особенно мучительной перевязки Катрин опускается на колени подле Роусы, которая сперва пыталась помочь ей, но в конце концов забилась в угол и в ужасе наблюдала издалека.

Катрин кладет руку ей на плечо.

– Его крики – хороший знак, Роуса.

– Но этот запах! Будто тухлое мясо.

Катрин кивает.

– Тяжело видеть мучения любимого человека.

Любимого? Об этом Роуса никогда не думала. Она обязана почитать мужа и повиноваться ему – так велит Библия. Она хочет быть ему хорошей женой, потому что от этого зависит и мамина, и ее собственная жизнь. Но любовь? Она разглядывает лицо Йоуна; она знает каждую его черточку, каждое выражение. Протянув руку, она касается его щеки, проводит пальцем по губам: уголки приподняты, и возле них залегли морщинки прошлых улыбок. Когда-то он был счастлив.

Когда она поднимает глаза, в дверях стоит Паудль, жует сушеную рыбу и смотрит на нее. Она краснеет. Глаза его походят на темные пещеры, и он отворачивается и уходит.

Она не пытается его остановить.

Если прелюбодеяние совершил мужчина, его вздергивают на виселице или отрубают ему голову, а если женщина, ее бросают в озеро Тингведлира в завязанном мешке. В Библии сказано, что тот, кто вожделеет в сердце своем, уже прелюбодей. Пусть уходит, это к лучшему.

На другой день, когда она готовит еду, Пьетюр зовет с чердака:

– Роуса!

Потом к нему присоединяется Паудль, и оба они кричат в исступлении:

– Роуса! Роуса!

Ложка со стуком падает на пол. Роуса стремглав взлетает по лестнице, понимая, что Йоун умер. Сердце ее так и падает – и тут же наступает облегчение. Она наконец-то сможет вернуться в Скаульхольт с Паудлем. Жизнь в Стиккисхоульмюре покажется ей страшным сном. Но в какое же чудовище она превратилась, что желает смерти собственному мужу?

Собравшись с духом, Роуса входит в комнату.

Йоун полусидит на тюфяке, и Пьетюр подносит кружку с отваром из мха к его губам. Они с Паудлем смотрят на него так, будто своими глазами наблюдают воскресение Лазаря.

– Он хочет пить, – изумленно говорит Пьетюр.

– Слава Господу! – Роуса подбегает к Йоуну, замирает на мгновение и обнимает его. – Йоун, elskan, я так… так рада.

Колени ее дрожат. Она не решается посмотреть на Паудля.

Йоун слабо улыбается.

– Похоже, мне надо было чудом избежать смерти, чтобы ты стала примерной супругой.

Будь Роуса дерзкой, как Катрин, она бы ответила, что на волосок от смерти и он был покладистым мужем. Она через силу улыбается.

– Я сделала жаркое.

Краем глаза она видит, как обмякают плечи Паудля и как он выходит вон. Она старается не думать о боли, отразившейся на его лице.

– По мне как будто целое стадо лошадей проскакало, – говорит Йоун.

– Тебе нужно отдохнуть, elskan. Поспи. – Ее так и тянет побежать вдогонку за Паудлем. Взять его за руку, прижаться к нему и сказать… Что она ему скажет?

– Я и без того слишком долго спал. Поди сюда. – Йоун берет ее ладонь и целует. От его прикосновения по коже пробегает дрожь.

В далеком темном углу расправляет крылья кречет. Услышав шуршание перьев, Йоун вздрагивает, оборачивается к Роусе и с силой сжимает ее руку.

– Ты никому не расскажешь про птицу?

Она молча качает головой.

Его иссохшие пальцы стискивают ее ладонь еще сильней.

– Кречеты ценятся дороже золота, Роуса. Если в селении узнают, что я держу у себя птицу на продажу, мне начнут завидовать, и это обернется бедой…

Она сглатывает.

– Селение замело. Сюда никто не приходил, кроме…

– Роуса! – предостерегающе шипит Пьетюр.

Она вздрагивает. Пьетюр ходит туда-сюда по комнате и грызет ноготь на большом пальце. Время от времени он останавливается, набирает в грудь воздуха, будто хочет что-то сказать, но продолжает ходить молча.

– Постой спокойно, Пьетюр, – хрипло произносит Йоун. – Пол насквозь протрешь.

– Нужно сказать Катрин, что ты очнулся, Йоун, – говорит Роуса. – Она будет очень рада.

Пьетюр останавливается и одаривает ее свирепым взглядом.

Йоун так и вскидывается, охнув от боли:

– Катрин?

Роуса переводит взгляд на Пьетюра.

– Ты ему не сказал?

– Катрин была здесь? – повторяет Йоун.

– Благодаря ей… – начинает Пьетюр тихим голосом.

– Катрин была здесь? На чердаке? – со злостью перебивает его Йоун. – Отвечай, дьявол тебя забери! – Лицо его побелело, и он сгибается пополам, прерывисто дыша.

Роуса опускается подле него на колени.

– Катрин хотела помочь тебе. – Она протягивает руку к щеке Йоуна, но не решается дотронуться до нее. – Она никому ничего не скажет.

Птица, колыбелька, надписи на полу – что из этого могла видеть Катрин?

– Ты ничего не знаешь, – задыхаясь, бормочет Йоун. – Ты не…

– Я знаю, что она не станет распускать слухов, Йоун. – Роуса делает глубокий вдох, чтобы успокоиться, и смотрит ему в глаза. – Доверься ей, попробуй…

– Замолчи, Роуса.

Роуса сжимает колени, чтобы они перестали дрожать, и с трудом говорит:

– Катрин не скажет Эйидлю ни слова, Йоун. Тебе нечего бояться.

У Йоуна вырывается нечто среднее между кашлем и смешком.

– Сам посуди, – продолжает Роуса. – Ты таял на глазах. Катрин спасла тебе жизнь. Так ведь, Пьетюр?

Пьетюр смотрит на мягкое сияние окна, бледного, словно skyr, и подсвеченного с улицы снежным блеском.

– Я не хотел, чтобы она здесь оставалась, – тихо говорит он, – но ты умирал.

Роусе и в голову не приходило, что Пьетюр может бояться. Его голос звучит совсем по-мальчишески, как, наверное, звучал много лет назад, когда Йоун взял его к себе. Вид у него потерянный, лицо побелело. Когда он сглатывает, у него булькает в горле.

Роуса заставляет себя взять исхудавшую ладонь Йоуна в свою. Кости его походят на иссушенные ветки, обтянутые пергаментной кожей с проступающими под ней голубыми веревками вен.

– Пьетюр не виноват.

Молчание длится три прерывистых вдоха.

– Приведи ее ко мне, – свирепо говорит Йоун.

Роуса поднимается.

– Ты не сделаешь ей ничего худого? – Она переводит взгляд с Йоуна на Пьетюра. – Никто из вас ничего ей не сделает?

Повисает долгое молчание.

Наконец Пьетюр тихо отвечает:

– Конечно, нет. Приведи ее.

Однако оба они отводят глаза и переглядываются, словно безмолвно договариваясь о чем-то.

– Хорошо. – Роусе трудно дышать. Быть может, у нее получится предупредить Катрин, что надо уносить ноги.

Небо окрасилось в металлически-сизый цвет свежего синяка. Ледяной воздух вспарывает легкие. Роуса бредет к хлеву, и каждый ее выдох повисает облачком, остывает и медленно растворяется.

Может, то же самое происходит с душой, думает она. Вдруг однажды и я исчезну, растаю, как лед в бурном ручье?

Роуса отгоняет эту святотатственную мысль и всем телом налегает на дверь в хлев.

Она заперта на засов. Все в мире ее мужа или закрыто, или на замке. Роуса с трудом стягивает рукавицы; онемевшие от холода пальцы скользкие от подтаявшего льда. Долго провозившись с засовом, она наконец отворяет дверь и юркает во влажную и тихую духоту хлева.

Скот шумно толкается в темноте, овцы тревожно блеют, лошади фыркают.

На балке в глубине теплится одинокая свечка, и на полу под ней съежилась Катрин.

Роуса открывает было рот, но Катрин поднимает руку.

– Молчи, послушай. Вот оно! Слыхала? – Глаза ее горят странным огнем, и она слишком крепко вцепляется в руку Роусы.

Роуса вслушивается в постанывания снаружи, в завывания ветра и хруст снега.

– Это просто ветер. Не бойся…

– Я и не боюсь. Ты слыхала такое раньше? – Голос Катрин звучит как-то слишком весело. Улыбнувшись, она продолжает слишком поспешно: – Да, это наверняка ветер. И все-таки похоже на… – Она снова устремляет взгляд вдаль, склонив голову набок.

Чтобы скрыть подступающий страх, Роуса выпаливает:

– Йоун очнулся.

– Паудль мне уже сказал. Это хорошо. – Но тут лицо ее мрачнеет. – Что стряслось? Ему хуже? Или он отказывается пить мои зелья? – Она криво ухмыляется. – Ведьмино пойло.

– Он хотел бы… поговорить с тобой.

Катрин приподнимает брови.

– Он ужасно переполошился. – Роуса отцепляет приставший к стене клочок шерсти и мнет его в пальцах. Он грубый и маслянистый на ощупь. Она переводит взгляд на Катрин. – Он хочет знать, что ты видела на чердаке.

– Да? – Катрин это, кажется, скорей развеселило, чем напугало.

Роуса делает глубокий вдох.

– Чердак прежде был заперт. И теперь Йоун думает, что ты станешь распускать слухи, и… и его обвинят в seiðr и казнят.

– Он думает, что я собираюсь его на костер отправить? – хихикает Катрин.

– Как ты можешь смеяться? Он в бешенстве!

– Ох, Роуса, я была замужем и знаю, как успокоить разбушевавшегося мужчину. Я буду смиренна и тиха, как сама Пресвятая Дева. – Глаза ее блестят, и Роуса неуверенно улыбается в ответ.

Катрин берет ее за руку, они выбираются в снежную мглу и бредут через огромные сугробы. Мир стал совсем крохотным – не видно ни холмов, ни неба, ни бескрайнего моря, и только они вдвоем – два крошечных островка тепла и жизни в этой мгле.

Со всех сторон скалится, обнажая кривые зубы, незнакомая снежная пустыня.

Когда они входят в дом, Пьетюр, напряженно подобравшись, сидит в baðstofa и обтачивает ножом край выброшенной на берег коряги. Вид его внушает страх: весь он точь-в-точь каменная глыба, выкорчеванная из земли и перенесенная в тепло дома, но по-прежнему хранящая в своем неостывшем нутре грозную память о вулканическом прошлом.

Он поднимает глаза, и взгляд его перебегает с Роусы на Катрин.

– Йоун хочет вышвырнуть тебя на мороз.

– Ну, значит, он просто болван. Ведьм или топят, или сжигают, – говорит Катрин. – От снега толку мало, и раз уж ты меня предупредил, я еще и парочку одеял у вас прихвачу. А изнутри меня согревает адское пламя.

Губы Пьетюра кривятся.

– Я сказал ему, что ты слишком умна, чтобы трепать языком почем зря.

– Я уже сто раз могла бы его погубить, давным-давно. Но предпочла молчать.

– Так я и думал. Будь с ним помягче. Он еще слаб.

Она кивает, обменивается с ним понимающими взглядами и поднимается по лестнице на чердак.

Роуса хочет последовать за ней, но Пьетюр качает головой.

Она пытается протиснуться мимо него.

– Это мой дом.

Он обхватывает ее запястье, почти не сжимая, но она чувствует, какая сила таится в его пальцах.

– Я не даю тебе пройти, чтобы ты не тратила сил зря, – говорит Пьетюр. – Можешь подняться к нему, если хочешь, но он все равно выставит тебя вон.

Роуса вырывается и потирает запястье в том месте, где он дотронулся до нее.

– Я не заразен, – смеется он. – В нечисть не превратишься.

Вдруг наверху начинается громкая перебранка, а затем раздается поскрипывание досок, вскрик и грохот.

Роуса и Пьетюр бегут к лестнице. Роуса взбирается на чердак первой.

Йоун лежит на полу, а Катрин склонилась над ним. Поначалу Роуса думает, что Катрин ударила его, но затем понимает, что он силится подняться на ноги, а она не дает ему это сделать. Оба они напряженно всматриваются в темный угол чердака, где сидит птица, стоит колыбелька и пол процарапан руническими надписями. Лица у них хмурые, осунувшиеся.

– Он хотел встать и упал, – объясняет Катрин с деланой веселостью в голосе. – Но вроде бы остался цел. Давай же, Йоун. – Она наклоняется, подхватывает его и что-то шепчет ему на ухо. Вид у нее свирепый, и Роуса ждет, что Йоун прикрикнет на нее, но он кивает.

– Зачем ты встал? – недовольно спрашивает Пьетюр. – Рана могла опять открыться.

Катрин, помогая постанывающему от боли Йоуну улечься обратно на тюфяк, отвечает:

– Он сказал, что хочет попробовать свои силы. Я его предупреждала, но ему же, как всегда, лучше знать.

В голосе Катрин мешаются враждебные и опасливые нотки; она словно готовится дать отпор дикому зверю и, за напускным яростным напором пытается скрыть свой страх, пронизывающий все ее естество.

Однако в лице Йоуна нет враждебности; оно бледно, как свечной жир. Шея и грудь его блестят от пота, и он глотает воздух с усилием, явно превозмогая боль. Роуса с изумлением замечает, что он и сам выглядит напуганным.

В темноте у нее за спиной снова и снова бьет крыльями кречет; он пытается взлететь с насеста, но привязь всякий раз тянет его обратно.

– Успокой его, Пьетюр, – с трудом говорит Йоун. – Не то он запутается и сломает крыло.

Катрин не выказывает ни малейшего удивления, когда свеча Пьетюра вырывает из мрака очертания птицы и колыбельки.

Пьетюр осторожно приближается к кречету, хватает его прежде, чем тот успевает взлететь, и сажает обратно на насест. Птица застывает на жердочке, раскрыв клюв и слегка растопырив крылья. Ее поза выражает крайнее беспокойство.

Роуса слышала, как мужчины говорили, будто кречетам во время охоты помогает не только зрение, но и слух: они способны расслышать бешеное биение кроличьего сердечка. Должно быть, целый хор колотящихся сердец сбивает птицу с толку.

Когда Йоун успокаивается и дыхание его выравнивается, все трое возвращаются в baðstofa.

Катрин хватает Роусу за руку и притягивает к себе, чтобы Пьетюр не расслышал.

– Эти руны, – шепчет она. – Ты можешь их прочесть?

Роуса качает головой.

– Это древняя магия. – Глаза Катрин широко распахнуты. – Обман и рассечение сердца.

– То есть…

– Убийство. Кто-то хотел навлечь на тех, кто живет в этом доме, болезнь и смерть.

Роусе становится холодно.

– Но кто…?

– Их не было здесь до того…

– До того, как появилась Анна?

– До того, как Йоун запер чердак на замок.

– Но кто же…?

Катрин смотрит на нее тяжелым взглядом.

– Это руны болезни и смерти. И Анна… Я не могу не думать, что…

– Но Йоун не стал бы…

– Нет. Не думаю. Но теперь я его как будто совсем не знаю.

– Может, Пьетюр?

– Может быть. Но кто бы ни вырезал эти надписи, дом ваш проклят, а Йоун и Пьетюр опасны. И это еще не все, Роуса. – Катрин крепче стискивает ее руку. – Половицы в углу, под кучей тряпья, выпачканы кровью. Ее пытались оттереть, но мой муж был рыбаком, и уж я-то знаю, как выглядит кровь.

Роуса вспоминает нож, засохшие бурые пятна, прядь спутанных белокурых волос. Внезапно все складывается, будто к замку наконец нашелся подходящий ключ.

– Йоун! Он, значит… – Она зажимает рот руками.

Взгляд Катрин темнеет.

– Тут что-то другое.

– Ты говоришь, Анна его боялась?

Катрин молча кивает, кусая губу.

В голове у Роусы полный сумбур.

– Мне нужно бежать отсюда. Я уеду, как только начнется оттепель.

Катрин отскакивает от нее: по лестнице спускается Пьетюр.

– О чем шепчетесь?

– Так, бабьи разговоры, – не теряясь, отвечает Катрин.

Пьетюр приподнимает брови, и Роуса приходит в смятение.

– В кладовке лежит баранина, мне нужно ее приготовить, – лепечет она.

– Я помогу, – подхватывает Катрин, вставая.

– Нет, – говорит Пьетюр. – Катрин, ты расскажешь мне, как нам поскорее поставить Йоуна на ноги. Садись сюда. – Он похлопывает по скамье рядом с собой.

Он знает, что она видела, внезапно понимает Роуса.

– Я тоже останусь, – говорит она. – Баранина на холоде не испортится.

– Нет, Роуса, – отрезает Пьетюр. – Дела есть дела. Останется только Катрин.

Катрин склоняет голову и жестом отсылает Роусу прочь. Делать нечего, и Роуса оставляет ее наедине с Пьетюром.

В кладовке как будто даже холодней, чем на улице. Дверь заиндевела, из крохотных щелок в дерновых стенах проросли морозные узоры.

К изумлению Роусы, за столом она обнаруживает Паудля, разделывающего баранью тушу. Она облегченно улыбается, но он смеривает ее ледяным взглядом. Она вспоминает, как он посмотрел на них с Йоуном и, стиснув зубы, вышел из дома.

– Как твой муж? – спрашивает он, не поднимая глаз.

– Он… – Кто он? Лжец? Убийца? Человек, который посадил свою жену под замок и объявил, что это для ее же блага? Роуса вздыхает и садится. Паудль почти незаметно отодвигается от нее.

– Он чувствует себя лучше.

– Хорошо. Я уеду, зная, что ты счастлива.

– Уедешь?

– Как только придет оттепель.

– Возьми меня с собой! – вырывается у нее прежде, чем она успевает опомниться.

Паудль удивленно смотрит на нее.

– Почему вдруг…

– Я хочу возвратиться в Скаульхольт. – Дрожа, она накрывает его руку своей.

Он смягчается.

– Роуса, это немыслимо.

– Я очень несчастна.

Он сжимает ее ладонь.

– Ты не можешь уехать.

– Я здесь не останусь.

– Совсем недавно ты страшно беспокоилась о своем муже. – Он гладит ее по щеке.

Ее так измучила эта неловкость между ними, похожая на хрупкий лед, который проломится от любого неверного шага. Она почти мечтает, чтобы он наконец треснул, чтобы черная вода поглотила ее – все лучше, чем сковывающие ее мучительное ожидание и необходимость быть осторожной.

Она прерывисто вздыхает.

– Мы отправимся домой, Паудль. Когда потеплеет.

Глаза Паудля печальны.

– Я хотел бы… Но для тебя это опасно…

Роуса прекрасно понимает, что это лишь несбыточная мечта. Все равно что пешком отправиться в Данию прямо по воде или отрастить крылья и нынче же вечером полететь к маме.

Паудль касается пальцами ее губ, выпускает ее руку и отворачивается. Ей сразу становится холодно.

– Мы скоро увидимся снова, – мягко говорит он. – Я приеду следующим летом.

– Да, приезжай непременно, – бесцветно отзывается Роуса. Будущее представляется ей глубокой черной пещерой. Следующее лето тонет в бездне.

Паудль обнимает ее, и они соприкасаются лбами. Его ясные голубые глаза совсем близко. Смотреть в них – все равно что заглядывать в собственную душу. Роуса кладет руку ему на грудь, и каждый толчок его сердца отдается в ее ладони, и каждый его вдох сливается с ее дыханием. Как их различить?

– Роуса! – громко зовет кто-то с улицы.

Они с Паудлем отшатываются друг от друга, как ужаленные. Роуса поворачивается к нему спиной, и тут в кладовку врывается Катрин. Она переводит взгляд с Роусы на Паудля.

– Овцы пропали. И коровы.

– Пропали? – переспрашивает Роуса.

– Как это? – изумляется Паудль.

Они быстро возвращаются в дом и, кутаясь в платки и натягивая рукавицы, снова выходят в метель. По дороге Катрин рассказывает, в чем дело.

Они с Пьетюром услышали какой-то шум и выбежали во двор. Кто-то то ли звал на помощь, то ли кричал от боли.

Они подумали, что это один из тех несчастных, которые отправились на выгон и угодили в снежную бурю. Они бросились на крик и, добравшись до хлева, обнаружили, что двери открыты и ходят ходуном на ветру, а весь скот исчез.

– Но как? – Роуса задыхается от ледяного ветра. – Мы ведь закрыли двери, Катрин!

– Я так и сказала Пьетюру, который назвал меня безмозглой старой ведьмой. Снег вокруг хлева вытоптан, но следы быстро заметает.

– Их занесет очень скоро, – тяжело дыша, говорит Паудль.

– А крик этот так походил на детский плач, – задумчиво прибавляет Катрин.

– Ты думаешь, тут кто-то бродит? – неуверенно спрашивает Роуса.

Однако Катрин, блестя глазами, не отвечает.

– Гляди! – Она показывает на темный силуэт впереди. – Вон Пьетюр. И вот в каком виде мы нашли хлев. Двери нараспашку.

Лицо Пьетюра мрачно. Кровь приливает к щекам Роусы, хотя она точно помнит, что они с Катрин закрывали дверь.

– Мы будем искать по двое, – говорит Пьетюр. – Катрин пойдет с Паудлем. Роуса – со мной. – Она мотает головой, и он сердито шипит: – Я не хочу потом рассказывать Йоуну, что у него пропали не только овцы, но и жена.

Роуса собирается было заспорить, но Катрин и Паудль уже начали протаптывать тропинку в снегу, следуя за одной из множества дорожек, оставленных копытами на белом покрывале.

Пьетюр направляется в противоположную сторону, куда ведет одна-единственная дорожка: по-видимому, какая-то овца оторвалась от стада и в слепой панике ринулась наобум. Мороз щиплет им нос и щеки, и они бредут сквозь густо падающий снег, ничего не слыша и ничего не видя, кроме бескрайней белизны. Снег тяжело повисает на ресницах Роусы, и стоит ей вытереть глаза, как тут же налипают новые хлопья. Сердце у нее падает; ей кажется, что она слепнет, но нужно идти дальше. Пьетюр где-то близко, но его не видно. Она останавливается, испуганно окликает его.

Спустя мгновение Пьетюр оказывается рядом, и, несмотря на весь свой страх, она льнет к нему, точно к скале, к которой ее вынесло бурное море.

– Возьми меня за руку, – велит он.

Роуса покорно вцепляется в него изо всех сил.

Паудля и Катрин нигде не видно. Она зовет их, но ответа нет.

Роуса осталась наедине с Пьетюром и богом снега Уллем, и в глубине души она знает, что один из них ее убьет.

Она снова окликает Катрин и Паудля, но крик ее тонет в метели. Плакать нельзя: слезы превратятся в лед и, когда она станет вытирать их, сдерут кожу с ее лица.

Мороз просачивается сквозь платье и платок Роусы, забирается ей под кожу, пронизывает кости. Зубы ее стучат. Это безумие. Надо сказать Пьетюру, что пора возвращаться домой, иначе они оба умрут.

Быть может, ровно поэтому он меня и ведет куда-то. Быть может, Йоун велел ему убить сперва меня, а потом Паудля и Катрин.

Роуса останавливается, и Пьетюр кричит ей что-то невнятное, но она мотает головой. Он устремляет на нее свинцовый взгляд и опять кричит, но она не двигается с места. Она не хочет умирать в снегу.

И вдруг она слышит чей-то плач.

– Стой! – вскрикивает она. – Что это было? Паудль и Катрин?

Но звуки эти доносятся с другой стороны – с той, в которую идут они сами.

– Я ничего не слыхал.

– Вот же! – И снова причитания. Настойчивые, размеренные, похожие на блеяние овцы, но более пронзительные. Волосы у Роусы на затылке встают дыбом. Пьетюр тоже застывает как вкопанный.

– Теперь слышишь? – Роуса нашаривает в кармане стеклянную женщину. Она холодна на ощупь, и это успокаивает. Роуса представляет, будто ступает по камням, которые когда-то давно расплавили, чтобы сделать из них эту безупречную фигурку. Она родилась в огне, проделала долгий путь по морю и суше и уцелела. Такая хрупкая на вид – и упорно остается невредимой.

Снова раздаются все те же причитания.

Пьетюр вытирает лицо от налипшего снега и вытягивает руку в направлении звука.

Они бросаются в ту сторону, и белая стена преграждает им путь. Юбки Роусы вымокли и отяжелели; она падает, и снег забивается ей в нос и в рот. Пьетюр помогает ей подняться и тащит ее за собой.

– Ég ríf ykkur í bita! – кричит он в метель. Я тебя на части разорву! У Роусы волосы на голове шевелятся от ужаса.

Тишина. Плач как будто стих. Пьетюр кричит и кричит, проклиная вихрящуюся снегом пустоту, пока брань его не начинает звучать заклинанием на неведомом языке. Роуса так устала, что уже не в силах передвигать ноги. Она падает снова и снова, и Пьетюр почти волочит ее на себе, скрипя зубами от усилий.

Снег стонет у них под ногами, будто сама земля содрогается в ужасных родовых муках.

И вдруг вдалеке едва различимо слышится все тот же жуткий плач.

Роусой на миг овладевает мысль, что это huldufólk манит их за собой и хочет погубить. Зажатая в ее кулаке стеклянная фигурка, словно кусочек льда, обжигает кожу сквозь рукавицы.

Зов повторяется еще раз, все отчетливей и ближе.

Они кричат в ответ и снова устремляются вперед, увязая в сугробах, как в реке, которую переходишь вброд. Роуса спотыкается, силится устоять на ногах, но опять падает и всхлипывает.

Пьетюр поднимает ее.

– Я возьму тебя на руки.

– Нет! Отпусти! – Рот ее наполняется металлическим привкусом крови, ноги гудят от усталости, но она не позволит этому человеку – этому чудовищу – нести ее. Превозмогая себя, она продолжает идти. Еще немного, и она уже готова рухнуть в снег, но тут Пьетюр останавливается.

– Гляди!

В белой дымке вырастает темный силуэт. Они, должно быть, уже сотню раз прошли мимо, не заметив его в снежном тумане.

– Что это? – лепечет Роуса. Ростом и очертаниями он напоминает человека, но талия у него слишком широка; он угрожающе раздувается посередине.

– Þú ert draugur! – кричит Пьетюр. Ты призрак! Кровь стынет у Роусы в жилах.

Пьетюр с опаской приближается к фигуре, которая сгибается пополам и воет. Он бросается вперед, обхватывает ее руками, и она оседает, как бесплотный дух. Пьетюр поднимает ее, застонав от боли в изувеченной руке. Роуса видит пшеничные волосы, бледное лицо, полузакрытые голубые глаза.

Это женщина.

Роуса в ужасе смотрит на Пьетюра: она уже знает ответ на свой так и не заданный вопрос. Она угадывает имя этой женщины прежде, чем он его произнесет.

– Анна.

Йоун

Под Тингведлиром, декабрь 1686 года

Иногда жестокость порождает новую жестокость, словно споры плесени, которые, пробудившись от спячки, начинают плодиться и пожирать все вокруг. Анна сама была виновата в том, что я посадил ее под замок; это так же верно, как если бы она связала себе руки и заперлась на чердаке.

С каждым новым месяцем, когда выяснялось, что она так и не понесла, ее неприязнь ко мне лишь усиливалась. Катрин считала, что она мечтает воспитывать дитя из-за того, что сама была лишена детства. Но я знал, что это не так. Она нуждалась в живом существе, которое оказалось бы полностью в ее власти.

Я хотел полюбить ее. Я прилагал огромные усилия, чтобы заставить себя сесть подле нее, взять ее за руку, обнять. Но чем дольше мы жили вместе, тем больше давала о себе знать жестокость ее натуры. Искалеченные люди часто вымещают ярость на других; по-видимому, годы жизни в страхе наполняют их сердца ядом, который мало-помалу отравляет все вокруг.

Я замечал, как Анна пинала овец и выдергивала у курицы перья из хвоста, когда думала, что никто ее не видит. Наших детей она бы тискала, целовала и при этом щипала за мягкие пухлые ножки.

Я не считаю ее злодейкой; она причиняла боль и тут же пыталась смягчить ее лишь потому, что не знала иного способа показать свою любовь.

Поначалу ее блуждания в одиночестве меня не беспокоили. Я бы легко позволил ей бродить по селению хоть весь день, лишь бы это помогало, однако со временем у нее появились причуды. Она принялась ходить с палкой и что-то бормотать себе под нос. Люди изумленно смотрели на нее и потом рассказывали мне, что моя жена вызывает духов.

Я пришел в бешенство. Пронюхай Эйидль, что в моем доме блюдут древние обычаи, он бы меня со свету сжил. Я так и видел его взгляд, пылающий, как костер, на который он меня отправит. Я знал, что он распускал по всему селению слухи, будто это Анна прокляла Биргит, накликала на нее хворь и погубила ее.

Когда я спросил у Анны, что она шепчет, она отвечала:

– Да просто песенку, которую услыхала от Катрин.

Катрин клялась и божилась, что не учила Анну никаким заклинаниям. Эта женщина лживей, чем многоликая луна.

Я взял Анну за руку.

– Не выходи из дома, elskan. Это опасно для тебя… для нас обоих.

Но Анна продолжала бродить по холмам, выкладывала на курганах узоры из выброшенных на берег веток и оставляла рядом с ними пучки трав.

Как-то раз Эйидль привел ее домой, торжествующе улыбаясь.

– Руны! – злорадствовал он. – Жена bóndi читает заклинания и чертит повсюду руны. На альтинге я задам вопрос, с чего бы нам подчиняться человеку, который не может уследить за собственной женой.

– Смакуешь чужие несчастья, Эйидль? Анна нездорова и нуждается в отдыхе. Но она добрая христианка и не станет баловаться ворожбой.

– Я видел руны, Йоун.

– А я – нет, – отрезал я. – Тебе померещилось. – Я силился улыбнуться, и у меня заныли скулы. – Почему это именно тебе везде видятся руны? Может, нам стоит об этом спросить на альтинге?

Эйидль сверкнул глазами, но ничего не ответил – по крайней мере, в тот день; однако на другое утро Олав принес мне письмо, в котором Эйидль угрожал рассказать о выходках Анны на альтинге и обвинить ее в смерти Биргит.

Я снова попытался втолковать Анне, какую опасность она навлекает на нашу семью.

– Эйидлю только повод дай, elskan, и он немедля отправит тебя на костер. Пойми же, он будет особенно жесток с тобой, потому что хочет досадить мне. – Я взял ее тоненькие пальчики, настолько хрупкие, что их легко можно было переломить. – Не выходи из дома. Тебе ничего не грозит, покуда ты здесь.

Она вырвала руку, как будто мое ласковое пожатие обожгло ее.

– До меня тебе дела нет, – прошипела она. – Ты боишься, как бы люди не запятнали твое доброе имя.

– Одумайся, Анна. Не говори того, о чем потом пожалеешь.

– Кабы твои драгоценные сельчане только знали, какой ты жалкий червяк…

Я представил себе, как она с глухим стуком рухнет на пол, как будет горяча ее кровь цвета вина, – и в ужасе отшатнулся.

– Ударь меня, – ехидно процедила она. – Может, тогда наконец почувствуешь себя мужчиной.

Я отвернулся и принялся колотить ладонью по стене, покуда весь дом не затрясся от грохота. Я даже не почувствовал, что разбил руку в кровь.

Перевязывая мою рану, Пьетюр тихо произнес:

– Она опасна, Йоун. Она погубит себя и нас за собой утянет. И станет хохотать, когда нас потащат на костер.

Следующей же ночью Пьетюр нашел Анну на склоне Хельгафедля: она бормотала вслух свои три желания на могиле Гудрун, дочери Освивра. Он привел ее обратно и мрачно сказал: «Она хочет поговорить с Эйидлем. Наедине».

Пьетюр помог мне приладить на дверь замок из переплавленной болотной руды. Мы отнесли на чердак тюфяк и ночной горшок, и Анна, потерянная, как малое дитя, позволила нам уложить себя на свою новую постель и укутать одеялами.

Я мучительно раздумывал над тем, оставлять наверху колыбельку или нет. Анна, конечно, видит в ней жестокую насмешку. Однако, убрав ее, я нанесу своей жене последний удар: это подтвердит, что она никогда не понесет от меня ребенка.

Несмотря на протесты Катрин, я запретил ей приходить, «чтобы не заразиться», и велел объявить сельчанам, что Анна больна. «Ей стыдно показываться людям, – сказал я. – Она на себя не похожа».

Это была правда: как только Анна очнулась от полузабытья и поняла, что ее заперли, она принялась раздирать лицо ногтями и рычать, подобно дикому зверю. Она билась в дверь и вопила, чтобы ее выпустили. Всякий раз, как я уже готов был сдаться и отпереть замок, Пьетюр тут же напоминал, почему этого делать нельзя.

– Эйидль придет погреть руки у костра, на котором она будет гореть. И мы вместе с ней.

Когда Анна утихла, я подумал, что она успокоится и станет послушней. Я надеялся, что мы сможем выпустить ее.

Но когда я отворил дверь, она сидела в дальнем углу и чертила что-то на полу острым камнем. Я окликнул ее, но она продолжала чертить; чтобы привлечь ее внимание, пришлось схватить ее за руку. Но и тогда она взглянула только на пальцы, обхватившие ее запястье, как будто не узнавая ни мою, ни свою собственную руку.

– Как поживаешь, муж мой? – Она улыбалась такой же застывшей улыбкой, какую я однажды видел на лице повешенного.

Я посмотрел на знаки, которые она вырезала на полу, и ощутил желчную горечь во рту.

– Что это? – воскликнул я. Она проклинала меня? Или это было заклинание, призывающее злых духов? Может статься, эти каракули выдавали мои секреты? – Что ты написала?

– Только правду, – прошептала она, слабо улыбаясь, и я понял, что она погубит нас всех. Мало было запереть ее на чердаке. Она все уничтожит. Что будет с Пьетюром? Сельчане без колебаний обвинят его в колдовстве.

Я не мог не думать о том, насколько легче стало бы нам всем, если бы она исчезла. Я ненавидел себя за столь отвратительную мысль; наверняка это дьявол внушал мне ее. Но желание это затаилось в дальнем уголке моей души. Мне хотелось потушить в Анне искру жизни.

На другое утро, когда я пришел на чердак, она сидела у стены. Она улыбалась и казалась почти безмятежной. У меня отлегло от сердца. Я присел рядом и погладил ее по щеке.

– Похоже, тебе легче, любовь моя.

– Мне намного легче, Йоун. – Она прильнула ко мне, все еще улыбаясь. Я погладил ее по волосам, и она повернула голову, потерлась щекой о мою ладонь, а потом приподнялась и оказалась у меня на коленях.

– Анна. – Я попытался высвободиться и столкнуть ее. – Я не могу, покуда ты… Ты еще нездорова.

Она обвила мою шею руками и поцеловала меня в губы.

– Мне намного лучше. Ты сам сказал.

– Анна. – Я снова попытался оттолкнуть ее. – Анна, перестань, я не могу…

Она скатилась с моих колен на пол и поднялась. Глаза ее сверкали.

– Вот именно, не можешь! Я хочу ребенка, а ты не можешь мне его дать!

– Я не лягу с тобой, покуда…

Она разразилась жутким скрипучим смехом, улеглась на тюфяк и раздвинула ноги.

– Возьми меня, Йоун. Я вся твоя. – И снова захохотала.

Я покачал головой и отвернулся. Я был весь в поту.

– Ах, нет? – Она вскочила. – Я знаю, кто ты таков. Эйидль кое-что подозревает и будет очень рад узнать, что я видела.

– Ты ничего не видела, – задыхаясь, пробормотал я. – Ты не станешь…

– Я видела, какое у тебя было лицо. Я видела, куда ты смотришь, – вовсе не на меня.

– Да пропади ты пропадом! – Я набросился на нее, но она увернулась, стянула через голову сорочку и осталась голой.

– Иди же ко мне, Йоун, – неожиданно нежным и мелодичным голосом сказала она и сделала шаг вперед. – Докажи, что я неправа.

Я отвернулся.

– Прикройся. Я не лягу с сумасшедшей женщиной, которая…

– Ты вообще не ляжешь с женщиной! – выплюнула она. – Я расскажу всему селению, как ты жалок. Вы оба жалки! Пусть ты и большой человек, но вам обоим шеи свернут, когда я расскажу на альтинге…

Я схватил ее за горло и поднял в воздух. Задыхаясь и хрипя, она принялась раздирать мои руки ногтями. Я выпустил ее и, дрожа, уставился на собственные ладони.

Она лежала на полу, глотая воздух и хватаясь за горло.

Я упал на колени и обнял ее.

– Прости меня, Анна! Прости… – Я покрывал поцелуями ее щеки, веки, губы. – Я не причинил бы тебе боли, но пойми меня…

Она повернулась ко мне лицом, огонь ярости еще пылал в моих жилах, и я, сжимая в объятиях ее обнаженное тело, впервые за долгое время ощутил возбуждение.

Я лег на нее сверху, и она поцеловала меня. Я закрыл глаза, стараясь не спугнуть желание. Она обвила меня руками и ногами. Я поцеловал ее в шею.

Однако у меня ничего не вышло. В последнее мгновение я почувствовал, что опадаю внутри нее. Я скатился с нее и рухнул на пол.

У меня заныло под ложечкой. Анна отползла подальше и, дрожа, съежилась в углу. Она разбила губу, когда упала на пол. Теперь она провела по ней рукой и растерла кровь по рунам на полу, а потом мазнула окровавленным пальцем по моим губам.

Я отпрянул.

– Ты чудовище, – прошептала она.

Меня затошнило, и я сплюнул кровь и желчь. Я хотел попросить прощения, но разве можно было простить такое?

Весь день мы с Пьетюром просидели в baðstofa. Что нам было делать? Я не мог признаться ему в том, что сделал с нею; сказал только, что она и впрямь помешалась и вымазывает чердак собственной кровью. Пьетюр отвечал, что ее нужно отправить обратно в Тингведлир.

– Она не хромая лошадь, чтобы возвращать ее дяде.

– Верно, – холодно подтвердил Пьетюр. – От хромой лошади мы бы как раз легко отделались: перерезали бы ей горло да подвесили тушу в кладовке на зиму.

Никто из нас не улыбнулся.

Той ночью мне снилось, что я чудовище, что люди шепчутся обо мне, и меня прошибал холодный пот. Перед глазами у меня стояло лицо пабби, а в ушах отдавался его хохот и злобное шипение: «Жалкий червяк!»

Я проснулся рано; в глаза мне словно песку насыпали, но в голове прояснело. Я отопру чердак. Пускай себе сплетничают – я отправлю Анну обратно к ее дяде.

Однако, поднявшись наверх, я нашел дверь открытой, а комнату – опустевшей. Лишь руны, глубоко прорезанные в половицах, подтверждали, что Анна была здесь. Да еще в тусклом свете блестела крохотная стеклянная фигурка прелестной женщины, которую я когда-то подарил ей в знак своей любви.

Пьетюр клялся головой, что не знает, когда она исчезла, как сумела выбраться и куда могла уйти. Он оседлал Скальм и отправился в селение, а потом объездил близлежащие холмы, стараясь не привлекать к себе внимания.

Он искал ее два дня, но безуспешно.

– Может, она утонула, – сказал он, сделав большой глоток эля. – Хотела доплыть до какого-нибудь острова, и море забрало ее.

– Она не умеет плавать, – ответил я. – Она не настолько безрассудна.

– А жаль, – буркнул Пьетюр.

Он ел и пил так жадно, будто его вовсе не волновало, что моя жена как сквозь землю провалилась, и во мне крепло подозрение, что он знает о местонахождении Анны куда больше моего. Я совершенно точно запирал чердак. Я это помнил.

Прошло три дня, об Анне не было никаких вестей, и Пьетюр предложил сказать сельчанам, что ей стало хуже.

Катрин, разумеется, захотела увидеть ее.

Стараясь, чтобы мой голос звучал твердо, я отвечал:

– Нам с Пьетюром обоим нездоровится. Мы боимся, что это оспа: у Анны ужасная сыпь. Ты можешь заразиться.

Катрин сжала губы. Я вспомнил, что у нее пропала дочь, и почувствовал укол совести.

– На. – Она сунула мне в руку пучок трав. – Завари их Анне, а для тебя и Пьетюра я соберу еще.

Еще две ночи спустя я вырыл могилу.

Роуса

Стиккисхоульмюр, ноябрь 1686 года

Как только Роуса произносит это имя, ресницы Анны трепещут. У нее большие голубые глаза и пухлые губы – наверняка она хороша собой. Но щеки ее ввалились и покрыты слоем грязи, невидящие глаза блуждают. Она кашляет, и Роуса вздрагивает.

– Роуса, возьми ее за руку, – тяжело дыша, велит Пьетюр. – Мы отведем ее в землянку.

Но Роуса как к земле приросла, и голова ее идет кругом – весь мир будто выдернули у нее из-под ног, и теперь она повисла на краю зияющей бездны.

– Живо, Роуса! – злится Пьетюр.

Она мотает головой. Если она дотронется до этого, оно станет явью, воплотится в жизнь. Вот он, draugur из ее кошмарных снов, – существо, которое преследовало ее, которое стояло у нее в изголовье по ночам. Вот он, дух, который довел ее до помешательства; он высосет из нее душу и оставит пустую оболочку на съедение воронам.

– Она жива, – сердито говорит Пьетюр. – Поди сюда и помоги мне ее поднять.

Анна снова оседает, застонав от боли и едва не утащив Пьетюра за собой в сугроб, и это зрелище вырывает Роусу из оцепенения. Она бросается вперед, чтобы поддержать голову упавшей, и Пьетюр кладет руку Анны ей на плечи.

Роуса выдыхает, чтобы успокоиться, и старается думать только о том, что надо шаг за шагом идти вперед. В голове у нее полный сумбур. Как-то в Скаульхольте, когда она была еще девочкой, проезжий купец жонглировал луковицами на глазах у восхищенной толпы. Луковиц становилось все больше и больше, пока наконец, к восторгу детей, они не посыпались с неба прямо ему на голову. Роусе кажется, что еще один такой головокружительный поворот – и весь ее мир рухнет.

Она решается украдкой взглянуть на вымазанное грязью лицо Анны, темнеющее всего в нескольких дюймах и покрытое синяками. Анна, по-видимому, в полузабытьи; бледные веки лихорадочно трепещут, будто в судорожном припадке. И вдруг она сгибается пополам, обхватывает руками живот и с громким воплем снова падает наземь.

Чертыхаясь, Пьетюр пытается поднять ее, но она садится на корточки прямо в снегу и завывает.

– Она проклята! – вскрикивает Роуса. – В нее вселился дух… Дьявол!

– Ну и дура же ты, Роуса! – Поморщившись, Пьетюр снова поворачивается к Анне. – Вставай! – Тон его суров, но обращается он с ней мягко. Видя, что он не дает волю гневу, Роуса немного успокаивается.

Наконец Анна приходит в себя. Она позволяет Роусе и Пьетюру подхватить ее под руки, и они бредут дальше. Дважды с ней делается припадок, и она чуть было не падает, и дважды Пьетюр всевозможными уловками убеждает ее продолжать путь. Его истинные чувства выдают лишь стиснутые зубы. Роуса никогда не видела, чтобы он обходился с кем-то столь ласково, хоть и заметно, что он едва сдерживается.

Вдруг Роуса застывает на месте.

– Нужно идти в дом. Там тепло.

– Землянка ближе, – отзывается Пьетюр устало, будто увещевая капризного ребенка. – Там еда, эль и одеяла. Но нет, всяко лучше тащить Анну в дом, до которого целых двести шагов. Там она умрет с удобством, а мы подвесим ее в кладовке рядом с бараньими тушами, и пускай себе болтается, покуда снег не сойдет.

В горле у Анны что-то хрипит, и Роуса понимает, что это смешок.

– В землянку, – с трудом бормочет Анна.

Роуса кивает. Больше они не произносят ни слова.

Пьетюр расчищает дверь от снега, и они вваливаются в темную землянку. Он зажигает три сальных свечи, и, когда глаза Роусы привыкают к полумраку, она замечает, что комнатка обжита. Скамьи, два соломенных тюфяка. На столе стоят кувшины с элем, со стропил свисает вяленое мясо. Роуса даже замечает неоконченное вязанье.

– Кто здесь живет? – спрашивает она.

– Никто, – отвечает Пьетюр. – Мы с Йоуном приходим сюда ночевать, когда поздно возвращаемся с рыбалки.

Роуса изумленно глядит на него, но он молчит.

Анна забирается в кровать и протяжно стонет. Пьетюр, не удостоив ее взглядом, наливает эля в три выточенные из бараньего рога кружки.

– Нужно остановить эти припадки! – восклицает Роуса. – Она же умрет!

– Это вовсе не припадки, – говорит Пьетюр и, сделав большой глоток, передает Роусе ее кружку. – Теперь она не умрет. Пускай отдыхает.

– Но ты сказал…

– Ничего ей не грозит. Через это проходят многие женщины.

Роуса ахает.

– Так она…

– Да. – Пьетюр задирает полы одежды, в которую укутана Анна, и становится виден ее надутый живот, тугой, точно спелое яблоко.

Роуса ахает.

Не просто жена Йоуна, а жена, которая ждет ребенка. Целый вихрь мыслей проносится в уме Роусы.

Ее охватывает жалость к этому хрупкому созданию. Живот Анны так велик, что сама она кажется маленькой; руки и ноги точно веточки, обточенные морем.

Роуса тянется к Анне, но та отталкивает ее и осыпает бранью. Роуса замирает, держа руку перед собой, будто предлагает дикому зверю ее обнюхать. Но, вглядевшись в глаза Анны, она понимает, что за маской ярости прячется перепуганный ребенок.

Она улыбается дрожащими губами.

– Позволь мне помочь тебе.

Анна приникает к ней. Роуса обнимает ее, затем мягко укладывает на спину и снимает с нее одежду слой за слоем, пока Анна не остается в одной сорочке. Все ее тело покрыто синяками и вымазано грязью.

– Ты жила на улице? – спрашивает Пьетюр.

Анна растерянно смотрит на него.

– Катрин… – Ее голубые глаза светлеют и наполняются слезами. – Мне нужна Катрин.

Роуса гладит ее по перепачканной щеке.

– Катрин… уже здесь. Она скоро придет. – Но и сама понимает, насколько неубедительно звучит эта ложь.

Пьетюр хмурится и отворачивается.

Анна снова кричит и корчится от боли, а потом прижимается к Роусе, тяжело дыша. Ее огромные глаза глядят жалобно.

– Я умру? Не дай мне умереть.

Роуса стискивает ее холодные пальцы.

– Ну, полно. Нет, ты не умрешь. Выпей-ка эля.

– Не дай мне умереть, не дай умереть, – чуть слышно повторяет Анна. – Я не умру.

Пьетюр снова поворачивается к ней.

– Где ты жила все лето и осень?

Она отшатывается от него.

– Оставь ее в покое, – говорит Роуса. – Подай мне полотенце и налей воды; я хочу ее умыть.

Пьетюр выполняет ее просьбу.

Роуса бережно обтирает лицо и руки Анны. Та смотрит пустым взглядом.

– Мне было страшно. Я так… – Ее пронзает дрожь, и она издает стон – протяжный, бессловесный плач, который отражается от стен землянки, и на затылке у Роусы волосы встают дыбом: на мгновение ей кажется, что она смотрит в зеркало. В последние месяцы она ощущала точно такую же мучительную боль, будто ее раздирало надвое.

Анна снова сотрясается всем телом, и живот ее напрягается; она стискивает зубы и рычит. Когда боль проходит, Роуса гладит Анну по волосам и подносит к ее губам кружку с элем.

– Вы сказали всем, что она умерла, – тихо говорит Роуса, поднимая взгляд на Пьетюра.

Его глаза вспыхивают.

– Что нам еще оставалось делать? Она… сбежала. – Он опускает голову.

– Далеко, – шепчет Анна. – Далеко-далеко. – Она всхлипывает и поеживается под сердитым взглядом Пьетюра.

Роуса с укором смотрит на него, и он, покраснев, переводит глаза на Анну. Скривив губы, он делает шаг вперед, но Роуса заслоняет Анну собой.

– Не трогай ее! Это с ней сделал ты.

– Нет! – Пьетюр краснеет еще сильней. – Это не я. Я бы не стал…

Роуса сощуривает глаза.

– Что ты сделал?

– Я… я ее пальцем не тронул.

Анна вздыхает и снова бормочет: «Далеко-далеко», и этот размеренный напев заполняет всю комнату, так что кажется, будто шепчут сами стены.

Ноги Роусы дрожат, но она отважно смотрит прямо в хищные глаза Пьетюра.

– Ты ее прогнал!

– Так было лучше. Без нее…

– Но Йоун…

– Он понимал, что так будет лучше. Она бы его погубила.

Роуса ежится. Они предпочли выдумать, что Анна умерла, лишь бы не рассказывать о ее побеге. И Йоун сыграл роль почтенного вдовца, убитого горем.

Пьетюр смотрит на Анну. Лицо его искажается презрением.

– А теперь ты вернулась портить нам жизнь. Проделала такой опасный путь, рискуя собой и ребенком, и все для того, чтобы выставить напоказ свое пузо…

– Довольно, Пьетюр! – Роуса наклоняется к Анне и гладит ее по щеке. Однако Анна ничего не отвечает, только шипит.

В перерывах между схватками она лежит без движения, тяжело дыша. Ее мокрое от пота лицо напоминает серый камень, омытый речной волной, и Роуса чувствует ее страх столь же остро, как и свой собственный, будто это темнота, которая окутывала ее все последние месяцы.

– Нужно привести Катрин, – говорит она.

Пьетюр качает головой, но Анна вдруг пронзает его острым взглядом.

– Катрин, – стонет она срывающимся голосом. – Позовите Катрин.

Она снова сгибается пополам от боли и воет.

– Она слабеет, – шепчет Роуса, вытирая влажной тряпицей щеки и лоб Анны. По ее телу пробегает очередная судорога, и она вся дрожит. Ноги Роусы тоже подрагивают, потому что Пьетюр смотрит на нее, но она устала, так устала бояться. Она сжимает ладонь Анны.

– Ступай же. Поторопись! – Пьетюр не двигается с места, и Роуса прибавляет: – Если она умрет, я расскажу…

– Уймись, женщина! – недовольно обрывает он ее. – Я поищу Катрин.

Он выходит на мороз, хлопнув дверью, и в землянке становится тихо: Роуса слышит только, как кровь шумит у нее в ушах и как сбивчиво дышит Анна.

Роуса стискивает холодную руку Анны. Кончики ее пальцев посинели. Она безмолвно смотрит на переплетение корней дерновой крыши.

– Ты заходила в эту землянку, – тихо спрашивает Роуса, – когда была… когда жила в Стиккисхоульмюре? Мне Йоун запретил.

Анна по-прежнему не отвечает, но внезапно замирает и начинает дышать тише.

– Я видела руны, – шепчет Роуса. – На чердаке. И… пятно. Он бил тебя?

Анна устремляет взгляд прямо на нее и кричит; Роуса отшатывается, и ей хочется зажать уши, чтобы не слышать этого душераздирающего звука.

Когда боль стихает, она вытирает лоб Анны и тихо продолжает:

– Я видела кровь на чердаке. Йоун ударил тебя? Или Пьетюр?

Анна смотрит на нее лазурными глазами, холодными, как само сердце ледника.

– Они забирают все. Мужчины забирают все.

Роуса открывает рот, чтобы возразить, и не находит слов. Она вспоминает рассказ Пьетюра о том, как викинги закрепили за собой право на эти земли, вырубая леса и распахивая поля до тех пор, пока те не превратились в пыль и бесплодные камни. Мужчины хотят получить все. Тело женщины – тоже часть земли, которую они объявляют своей. Роуса откашливается.

– Но они не пытались… Они не били тебя…

– Я мечтала о ребенке, – задыхаясь, бормочет Анна. – Мечтать опасно. – Она обнимает себя руками и смеется так пронзительно, что звук этот напоминает звон бьющегося стекла. Накатывает очередной спазм, она задыхается, и смех переходит в стон.

По спине Роусы пробегает холодок. Словно она воочию увидела хаос, мало-помалу овладевающий ее собственным разумом, – смесь ярости, страха и боли потери. Она прижимается губами ко лбу Анны.

– Тебе ничего не угрожает, – шепчет она.

Глаза Анны – две темные пещеры.

– Дура.

Роуса то и дело заглядывает к ней под юбки, но ничего не меняется. В перерывах между схватками Анна лежит в забытьи, и тихие вздохи срываются с ее полуоткрытых губ.

Роуса опускает руку в карман, чтобы потрогать стеклянную женщину. Но карман пуст, и фигурки в нем нет. Наверное, она валяется где-то в снегу. Роуса встряхивает головой, чтобы отогнать пронзительную боль потери. Она уже связала собственную судьбу с этой вещицей, которая оставалась невредимой, даже когда ее сдавливали в кулаке, хотя и казалась совсем непрочной. Йоун счел фигурку подходящим подарком – она символизировала смирение, но Роуса привязалась к этой стеклянной женщине потому, что она, на вид хрупкая, как тонкий лед, все же уцелела. А между тем уцелеть под гнетом бесконечных требований Йоуна – это все равно что устроить бунт.

Роуса вытирает слезу, гладит Анну по влажной щеке, потом по животу.

– Так легче или хуже?

Глаза Анны блуждают, она стонет. Роуса пытается справиться с подступающей паникой.

Пьетюр не возвращается. Сальные свечи оплыли и почти догорели. Роуса едва успевает зажечь две новые свечи, пока прежние не погасли окончательно.

Она отворяет дверь, чтобы поглядеть, не идет ли Пьетюр, но дурманящий вихрь кружащихся в сером небе снежных хлопьев слепит глаза. Сумрак заходится воем, и Роуса даже не может понять, день сейчас или ночь. Она захлопывает дверь.

Анна слабеет все больше, дышит учащенно. Она на миг открывает глаза, когда накатывает новый приступ боли, но тут же, подвывая, начинает метаться на постели.

Роуса шепчет ей на ухо бессмысленные слова утешения, но кожа Анны скользкая, как мокрый обсидиан, и глаза затуманены.

Роуса ложится рядом с ней, надеясь забрать на себя хоть малую часть ее боли. Однако Анна скалится и злобно шипит. Роуса подавляет страх и отвращение. Она знает, что нужна Анне.

Зубы Анны стучат, и Роуса поднимает отброшенное в сторону платье, чтобы укрыть ее. В кармане что-то есть. Она запускает туда руку и достает сплюснутый камушек, на котором изображен рунический символ защиты. Камень этот более темный и плоский, чем тот, который она когда-то выбросила в снег, и все равно ей становится легче, когда она сжимает его в руке. Она вкладывает его в ладонь Анны и тихо читает вардлоки, строчки из саг, «Отче наш» – все вперемешку.

Это бормотание, по-видимому, успокаивает Анну: дыхание ее выравнивается, и в перерывах между приступами боли она как будто задремывает.

Вдруг накатывает новый спазм, и Анна сжимается в комок. Она кричит, и Роуса вдруг замечает темную лужицу крови, расползающуюся по одеялам из-под ее сорочки.

– Кровь! – От ужаса у Роусы перехватывает дыхание. Она видела такое у овец. Послед перекрыл родовые пути. Анна истечет кровью.

Грудь Роусы сдавливает, как будто на ней туго затягивают путы. Она знает, что нужно сделать. Ребенок может выжить, но… Его придется вырезать из материнского чрева.

Анна умрет.

К горлу Роусы подступает комок. Поначалу она не в силах пошевелиться. Но потом, подумав о ребенке, она прерывисто набирает в грудь воздуха. Она видит решение так же ясно, как каплю талой воды на своей ладони. Хотя бы одну жизнь еще можно спасти, и это лучше, чем ничего. Сидеть сложа руки, пока Анна умирает от потери крови, равносильно убийству. Анна тем временем становится все бледней; ее руки, губы и нос отливают синевой, как будто она уже леденеет.

Роусу охватывает паника, но она понимает, что бояться так же бесполезно, как подносить свечку к сугробу в надежде его растопить. Она знает, что делать. Она прикусывает губу, пока не чувствует металлический привкус. Потом берет со скамьи нож Пьетюра, подходит к Анне и дрожащими руками задирает ее сорочку.

Тщетно она пытается припомнить какую-нибудь молитву, заклинание, строчку из саги. Она только и может, что прошептать: «Прости меня»; голос ее надламывается, и лезвие упирается в раздувшийся живот Анны.

На белой коже выступает крохотная красная бусинка. Сущий пустяк по сравнению с целыми лужами подсыхающей крови, которой вымазаны бедра Анны и пропитаны тюфяк и одеяла, но к горлу Роусы подступает тошнота, и она останавливается.

На нее накатывает ужас запертого в клетке зверя, изводивший ее месяцами; она знает, что есть обязанности, которые она должна выполнять, и наказы, которым она должна повиноваться.

Но потом она снова думает о малютке, который никогда не видел белый свет и не причинил никому зла. Это невиннейшее из созданий умрет прежде, чем успеет открыть глаза и издать первый крик, оказавшись в той ледяной безысходности, которая зовется жизнью.

Роуса расправляет плечи и стискивает челюсти. Она должна это сделать. Это возможность спасти жизнь, и она ухватится за нее обеими руками. В распростертой на скамье Анне она видит себя, видит боль, которая терзает ее саму. И у нее есть надежда прекратить эту боль.

Она принимается резать.

Лезвие остро. Появляется кровь. Анна кричит.

– Знаю, это больно, извини, – всхлипывает Роуса.

Анна стонет.

– Осталось чуть-чуть. И ты прижмешь к груди свое дитя. Обещаю. – Роуса вжимает амулет в ее ладони.

Кожа Анны холодна, как море, глаза дики. Одной рукой Роуса стискивает ее ледяные пальцы и камень в них, другой – нож.

Вдруг лезвие натыкается на что-то твердое и упругое. Роуса отдергивает руку и инстинктивно вытирает ее, чтобы избавиться от ощущения, что она режет по живому.

Анна опять стонет, и Роуса вспоминает, как доверчиво смотрела на нее молоденькая лисица.

Она гладит Анну по холодной щеке.

– Тебе ничего не грозит, обещаю. – Голос ее дрожит, но эта ложь необходима. Иногда милосердней обмануть, чем сказать правду.

Слишком много крови. Липкой, горячей, неприятно отдающей металлом. Роуса обтирает рану. На руку ей капает слеза.

Анна лежит неподвижно, едва заметно дыша безвольно полураскрытым ртом.

Роуса делает вдох и надавливает на нож. Снова на нее брызжет струя крови. Она ждет, что сейчас раздастся детский крик.

Тишина. Роуса засовывает руки в разверстую рану и тянет. На свет чудесным образом появляется крохотное тельце, целое и невредимое.

– Какая прелесть! – ахает Роуса. Но стоит ей развернуть ребенка к себе лицом, как в горле у нее встает комок. Новорожденный голубоватого цвета и, по-видимому, не дышит. Но даже это не самое страшное: он похож на морское существо, выброшенное на берег. Кожа его переливается, глаза густого черного цвета полуоткрыты. Вместо половых органов – гладкий бугорок.

Роуса давит ему на грудь, надеясь, что та начнет подниматься и опадать, но ребенок по-прежнему не оживает. Она дует ему в лицо, поворачивает его и шлепает по попке, целует в бледную щечку.

– Дыши. Дыши же!

Без толку. Так и не проснувшаяся жизнь отвечает ей мертвой тишиной.

Роуса баюкает обмякшее тельце, прижимается губами к остывающему лбу ребенка, гладит ступни с перепонками между пальчиками, маленький острый подбородок, уши с треугольными кончиками, как у аульва. На ум ей снова приходят легенды о huldufólk.

Она прерывисто вздыхает и заворачивает крошечное существо в одеяло, пряча его ручки, ножки, уши и подбородок. Теперь это самый обыкновенный мирно спящий младенец.

– Анна. Твой ребенок. Он… он очарователен, погляди.

Веки Анны трепещут, и Роуса кладет дитя ей на грудь. На губах матери появляется тень улыбки.

– Это девочка? – чуть слышно спрашивает она.

Роуса порывисто вздыхает.

– Да, девочка.

– Отдай ее Катрин, – голосом тихим, как дыхание, шепчет Анна.

Роуса склоняется над ней.

– Анна. Чей это ребенок?

– Назови ее… Доура, – шепчет Анна и вздрагивает. Лицо ее обмякает.

– Кто ее пабби, Анна?

– Скажи Йоуну, что я прощаю… Оддюр Тордсон был… – Анна силится что-то сказать, но ее дыхание пресекается.

– Кто такой Оддюр Тордсон?

Глаза Анны пустеют. Больше она не произносит ни звука.

Роуса ждет, что она скажет что-то еще, шевельнется, вздохнет – что угодно, лишь бы стало ясно, жива она или уже входит в царство смерти. Однако роковой миг пролетает незамеченным. Невозможно понять, когда Анна еще остается собой, а когда превращается в лежащую на скамье окровавленную оболочку. Смерть забирает ее неслышно.

Роуса не в силах плакать; она опустошена, точно скорлупка. Она укладывает мертвого младенца так, что кажется, будто Анна держит его в руках. Потом одергивает сорочку Анны и укутывает мать и ребенка несколькими одеялами. Если не присматриваться, то можно подумать, что они просто укрылись от холода и спят.

Роусе кажется, что проходит чуть ли не полдня, прежде чем дверь наконец распахивается и в землянку вместе с ледяным ветром врывается Пьетюр.

Роуса оборачивается.

– Катрин, я… – Слова замирают у нее на губах. Пьетюр один. Он растерянно смотрит на постель, на тела, на забрызганные алым стены, на перепачканные руки и лицо Роусы – она словно надела маску из засохшей крови.

– Я пыталась… – лепечет она, и из глаз у нее льются слезы.

Пьетюр с угрюмым видом откидывает край одеяла и разглядывает крошечное уродливое тельце.

– Она была обречена, Роуса. Посмотри, какой он маленький. Он родился раньше срока – и это, пожалуй, было милостью небес.

– Где Катрин и Паудль?

Пьетюр качает головой, и Роуса чувствует боль, как от удара кулаком в живот. Она плачет. Пьетюр снова заворачивает ребенка в одеяло и кладет его обратно в руки Анны.

– Он выглядит как… – Роуса не может произнести это слово: как чудовище.

Пьетюр сжимает челюсти.

– Это ребенок не Йоуна… – Он осекается, и наступает молчание.

– Она сказала, что его пабби – Оддюр Тордсон, – тихо говорит Роуса.

Пьетюр резко вскидывает голову и потрясенно застывает.

– Оддюр Тордсон?

Роуса кивает.

– Ты уверена? Она назвала Оддюра Тордсона?

– Да. Кто это?

Пьетюр вполголоса повторяет это имя, как заклинание.

– Пьетюр! Кто такой Оддюр Тордсон?

Лицо его кривится от боли и какого-то еще неясного чувства – то ли ужаса, то ли отвращения.

– Оддюр Тордсон, – скрипучим голосом выдавливает он, – это дядя Анны.

Йоун

Тингведлир, декабрь 1686 года

Сейчас темно, и Оддюр наверняка спит. Я представляю, как он, мертвецки пьяный, шевелит отвислыми губами и выдыхает вонючие алкогольные пары.

Дверь приотворена. Я тенью проскальзываю в щель.

Маленький домишко кажется совсем голым: здесь всего одна комната с парой кроватей. На одной из них крепко спит хозяин. Все кругом покрыто слоем грязи и липким налетом; стол и скамья усыпаны недоеденными корками. Огонь почти догорел; из очага уже несколько недель не выгребали пепел. Отыскав в углу немного сухого овечьего навоза, я подбрасываю его в костер и принимаюсь дуть на угли, покуда оранжевое пламя не озарит комнату.

Он ворочается и стонет во сне, но не просыпается. Я снимаю с пояса толстую веревку – она куплена у датчан и так прочна, что хоть на быка с ней иди – и связываю ему ноги и руки, соединив его ладони на груди в молитвенном жесте. Он дергается, ворчит и продолжает храпеть.

Я придвигаю скамью к кровати, но ставлю ее вне досягаемости его кулака.

Наливаю себе в кружку brennivín, сажусь и жду.

Пьетюр явился на чердак посреди ночи и потряс меня за плечо:

– Йоун! Йоун!

Я оттолкнул его.

– Оставь меня в покое. Рана огнем горит.

Пьетюр склонился к самому моему лицу.

– Я нашел Анну.

– Анну? Как? Она…

– В землянке.

– Не может этого… – Мысли так и закружились у меня в голове. – Отведи меня к ней. – Я попытался подняться, но снова откинулся на тюфяк и закашлялся: бок пронзила острая боль.

– Тихо. – Пьетюр приобнял меня одной рукой и помог усесться. – Она…

– Она – что? – Я хотел было встать, но рухнул обратно, схватившись за живот: мне показалось, что внутренности мои вот-вот вылезут наружу. Что-то в выражении лица Пьетюра остановило меня. – Что?

– Анна… умерла, – хрипло ответил он.

– Покажи ее мне.

Пьетюр подхватил меня на руки, будто весу во мне было не больше, чем в ребенке, хотя я заметил, как резко он втянул в себя воздух.

– Оставь меня! – вскрикнул я. – Тебе же больно.

– Ерунда, – ответил он и, взвалив меня к себе на спину, принялся спускаться по лестнице. Пробираясь по снегу, он прижимал меня к себе. Каждый его шаг лезвием вонзался мне в бок, и я втягивал воздух сквозь стиснутые зубы.

Я прислонился головой к его теплому плечу, стараясь не показывать, как мне больно.

Анна лежала на постели, в ее объятиях покоился завернутый в одеяло ребенок. Роуса стояла на коленях подле них и держала Анну за руку. Плечи ее тряслись.

Я положил ладонь ей на плечо и ощутил каждую ее хрупкую косточку. Она дернулась и отодвинулась от меня.

– Я не чудовище, – сказал я, но слова мои прозвучали рыком, и она снова вздрогнула.

– Конечно, нет, Йоун, – пролепетала она, испуганно округлив глаза. Я видел, как бешено стучит ее сердце, по дрожанию нежной кожи в ямке между ключиц.

Я хотел улыбнуться, но получилась гримаса.

Тяжело дыша, я рухнул на скамью: каждый вдох казался мне языком пламени, лизавшим рану.

В смерти Анна была красива. Капризный рот ее утратил свои упрямые очертания, а лицо больше не искажала злоба, при жизни то и дело омрачавшая ее взгляд.

– Она была обречена с самого начала, – пробормотал Пьетюр. – Погляди, кожа да кости. Одному Богу известно, как она сумела сюда добраться.

Она хотела ребенка – и вот он у нее есть. Но произнести подобную жестокость вслух я не мог.

Я потянулся к крохотному сморщенному комочку.

– Бедное мое дитя!

Пьетюр покачал головой.

– Не твое.

Я нахмурился.

– Но…

– Этот ребенок не может быть твоим, Йоун. Ты же знаешь, что не может… – Он осекся, и я обхватил голову руками.

Роуса и Пьетюр переглянулись, и Пьетюр покачал головой: молчи, мол.

– В чем дело? Что она вам сказала?

– Это неважно, – отозвался Пьетюр.

– Скажи ему, – вмешалась Роуса так решительно, будто события последней недели ожесточили ее.

Пьетюр тяжело вздохнул.

– Скажи мне!

Оба они молчали.

– Ее дядя, – наконец еле различимо прошептала Роуса, и мне даже почудилось, что я ослышался. Я попросил ее повторить, потому что это было совсем, совсем невозможно.

Пьетюр взъерошил волосы.

– Пабби – Оддюр Тордсон.

– Нет! – Я вздрогнул, вспомнив того безмозглого пьяницу, в чьем доме Анна жила до нашей свадьбы. С ним она росла как трава. Я припомнил, что она избегала его как могла и то и дело уходила бродить по холмам. Мне вспомнилось и то, с какой радостью она согласилась стать моей женой – так отчаянно ей хотелось уехать из Тингведлира. Но близость со мной была ей неприятна, и когда я ложился на нее сверху, глаза ее наполнялись таким презрением и ненавистью, что у меня ничего не выходило.

Я закрыл глаза. Душа ее погружалась в омут, а я наблюдал за тем, как она снова и снова уходит под воду. Все мои попытки спасти ее ни к чему не привели.

– Я перережу Оддюру горло, – медленно выговорил я.

– Нет, Йоун, – сказал Пьетюр.

– Я этого так не оставлю.

– И все-таки придется.

– Но почему она решила вернуться к нему? – Я посмотрел на собственные руки и увидел, что они дрожат. – Почему не пошла куда-нибудь еще?

Пьетюр отвел глаза, и у меня снова возникло подозрение, что он угрожал ей. Но задать ему прямой вопрос я был не в силах. Чтобы подтвердить свою страшную догадку, мне пришлось бы обличить его, осудить его.

– Оддюр! – пробормотал я. – Я придушу этого жалкого подонка.

– Нет! – зашипел Пьетюр. – Тебя приговорят как преступника, и этим ты делу не поможешь. Весной мы отправимся на альтинг и потребуем правосудия.

Я злобно хохотнул.

– Как? Как можно обвинить его в том, что он изнасиловал мою жену, если я всем рассказал, что она в могиле?

Повисло молчание. В темноте за стеной падал снег, укутывая и пряча все на свете. Роуса по-прежнему держала Анну за руку, поглаживая ее сиреневые пальцы. Должно быть, почувствовав мой взгляд, она подняла голову и холодно посмотрела на меня.

– Теперь ты посадишь и меня под замок, чтобы я молчала?

Я растерянно уставился на нее.

– Роуса, я…

– Я никому не расскажу о ребенке, – перебила меня она. – Не ради тебя, а ради нее. Люди жестоки. – Она погладила Анну по бледной щеке. – Я не допущу, чтобы о ней снова пошли слухи.

Пьетюр, который только что, напрягшись, следил за Роусой, медленно выдохнул и прислонился к стене. Однако я знал, о чем он думает; о том же самом думал и я. Оставлять тело Анны в землянке опасно. Земля слишком промерзла, чтобы похоронить ее, но если сельчане увидят и ее саму, и обезображенное тельце ее внебрачного ребенка, поднимется страшный переполох. И тогда остаться bóndi я уже никак не смогу: Эйидль обвинит меня в убийстве.

Пьетюр сжал мою руку.

– Нужно сделать это сегодня.

– Земля еще несколько недель не оттает, – пробормотал я.

Роуса перестала шептать молитвы и набросилась на меня:

– Ты хочешь похоронить ее сейчас? Упрятать ее под землю, даже не оплакав?

– Кто ее оплакивать-то станет? – буркнул Пьетюр. – Ты ее не знала, Роуса. У нее не было друзей.

– Катрин любила ее.

– Катрин ее уже оплакала.

– Но ее не было на погребении, – продолжала Роуса с упрямством, вызывающе выставив подбородок. – Катрин любила ее, как собственную дочь. И потеряла ее, как собственную дочь. Ты говоришь, что ты не чудовище, но отказываешь…

– Ни в чем я Катрин не отказываю. – По-видимому, это прозвучало злее, чем я предполагал: Роуса сжалась. – Я не хочу, чтобы она опять страдала, – уже мягче прибавил я. – Разве твое горе утихнет, если ты разделишь его с Катрин? Разве ее скорбь вернет Анну?

Роуса опустила голову, и на руку ей капнула слеза.

Я сделал глубокий вдох и заговорил спокойнее.

– Мы должны уберечь Катрин от боли. Ты и сама видишь, что рассказать ей правду было бы жестоко.

Роуса ничего не ответила, только убрала прядь волос со лба Анны.

– Похороним ее сегодня, – сказал я.

Роуса прикусила губу. Взгляд ее недовольно сверкал, но она молчала.

Я потер глаза.

– Если мы разведем костер, чтобы прогреть землю, это будет слишком заметно.

– Будем надеяться, что Эйидля придавило рухнувшей крышей, – мрачно произнес Пьетюр и, помолчав, продолжил: – Если мы вынесем ее на холм, природа все сделает сама.

– Нет! – одновременно воскликнули мы с Роусой. Она вскочила, скривившись от отвращения: – Чтобы лисы глодали ее тело? И тело ребенка? Сердца у тебя нет…

Пьетюр вскинул руки.

– Я и рад бы поступить иначе, но что нам еще делать?

– Я никогда не верила слухам о том, что ты не человек. Но теперь…

– Пьетюр этого не сделает, – вмешался я, положив руку на плечо Роусы. – Мы просто думаем, как похоронить ее, не вызвав новых пересудов.

Роуса стряхнула мою руку, резко выпрямилась и подошла к огню.

– Жаль, что я… – Она осеклась, и я увидел, как она сердито вытирает щеки, а потом пинает носком башмака один из камней, которыми был выложен очаг.

Наверняка она жалела, что вышла за меня, что не осталась в Скаульхольте, и готова была оказаться где угодно, лишь бы не здесь. Эти сожаления, эта тоска читались в том, как вздрагивали ее плечи, как она сторонилась нас, судорожно замирая, точно угодивший в ловушку зверь. Но я не спросил, о чем она жалеет. Не решился заговорить об этом.

Пьетюр тоже следил за ней, напрягшись всем телом. Я поймал его взгляд и покачал головой.

Он вздохнул.

– Нельзя же похоронить ее в море.

– Тело так и будет плавать подо льдом до весны.

Роуса что-то пробормотала.

– Говори, – велел Пьетюр.

– Камни от очага, – тихо сказала она, и на лице ее отразилась такая ненависть к самой себе, что у меня защемило в груди.

Мы завернули каждое тело в льняные простыни вместе с камнями.

Пеленая младенца, я положил камень ему на грудь. Я тихо попросил прощения у холодного тела Анны и поцеловал ее в лоб с запекшейся на нем кровью.

Мы понесли ее к берегу, и рана причиняла мне такую боль, что я едва держался на ногах. Пьетюр старался отговорить меня. Он настаивал, что справится сам. Но я не мог не проводить Анну в последний путь. Она все время презирала меня, но теперь, глядя на то, как смерть смягчила ее черты, я понимал, что она всего лишь прятавшийся под маской ярости перепуганный ребенок.

Когда я поднял Анну, Роуса приблизилась ко мне, чтобы помочь.

– Ну а если я тебе запрещаю? – грозно спросил я.

Она вздернула подбородок и взглянула мне прямо в глаза.

– И что с того?

Лицо ее было сурово и непроницаемо, и в этот миг она внезапно напомнила мне Анну.

Мы несли Анну втроем. Основная тяжесть пришлась на нас с Пьетюром: мы держали ее за ноги и за плечи. Я дышал сквозь стиснутые зубы.

Пьетюр остановился.

– Ради всего святого, отдохни.

Я помотал головой.

– Идем дальше. – Я сжал зубы. Каждый шаг хоть немного, но искупал мою вину перед Анной.

Роуса шла между нами и прижимала к себе спеленатого ребенка, такого крохотного, что он поместился бы у меня в ладонях. Лицо ее было бледно и сурово, точно посмертная восковая маска, какие делают в чужих краях.

Боже, что я сделал с этими женщинами?

Мы с трудом двинулись вниз по холму, все глубже увязая в снегу. Плоские равнины спрятались под белым покровом, походившим на мятую шерстяную ткань.

Вдалеке простиралось море, угрюмо темневшее под слоем льда.

Море обманывает: белая корка на его поверхности кажется прочной, но под ней алчно булькают черные воды, зарясь на живой мир по ту сторону льда.

Я знал, что рано или поздно, несмотря на все случившееся, солнце снова поднимется в небо, и лед засияет под его лучами осколками стекла. Мир озарится.

Мы спускались по склону, и все движения отдавались в моем раненом боку. При каждом шаге меня пронзала боль, острая, как грани стеклянной фигурки, моего подарка женщине, которую я не сумел спасти.

С моря дул студеный ветер. Невозможно было разглядеть, где заканчивается берег и начинается вода; только виднелись наросты в тех местах, где замерзающая волна нахлынула на лед, прежде чем застыть окончательно. Маленькие льдины дыбились и теснили друг друга, как могильные камни.

Мы двинулись по твердой кромке. Темная вода заколыхалась, лед застонал у нас под ногами, ворча, как белый медведь, словно бы в знак предупреждения. Мы остановились. Сердце билось у меня в горле. Я ждал, что сейчас вот-вот раздастся треск и заревет вода.

Мир затаил дыхание.

Я обернулся к Роусе.

– Оставайся тут. Дай мне ребенка.

– Я тоже пойду. – Она упрямо сжала дрожащие губы.

– Не глупи, – прорычал я.

Она опустила взгляд. Я почувствовал облегчение.

Я взял у нее маленький сверток, и мы с Пьетюром двинулись вперед, хрустя башмаками по льду, который скулил под нашим весом. Холодная голова Анны подпрыгивала у меня на плече.

Я закрыл глаза и на миг представил, что сумел бы смягчить ее нрав. Что лаской, новыми платьями и украшениями можно было бы вытянуть яд, которым наполнил ее сердце Оддюр задолго до нашей встречи. Я подумал: что, если те же мысли терзают и Пьетюра, но, как всегда, истинные его чувства оставались для меня загадкой. Неужто он и впрямь выгнал ее и обрек на смерть? Я ни за что не спросил бы его об этом – я не мог.

Мы остановились в десяти лошадиных корпусах от того места, где сплошной белый лед сменился круглыми глыбами с неровными краями, а дальше простиралось темное море.

– Дальше мы не пойдем, – пробормотал Пьетюр. – Боюсь, он не выдержит.

Он подобрал палку и ударил по льду. Лед пошел трещинами, черная вода жадно хлынула на поверхность. Не самый ли это страшный грех – прятать ее тело? Оно сгниет в море, его съедят рыбы, и никто не узнает об этом. Я заглянул в черную пучину. Мне показалось, что я смотрю в пустоту моего собственного будущего: утаивая правду, я отдаляюсь от Господа и оказываюсь во мраке.

Но было поздно. Пьетюр уже столкнул в воду сперва младенца, а затем и Анну, ногами вперед.

Камни, завернутые в саван, потянули ее на дно, и белое пятно растаяло в темноте. Вода поглотила все. И ее широкую, но быстро исчезающую улыбку, которую я видел так редко. И вспышки ярости. И то, как она сжимала челюсти и бросала на меня свирепые взгляды. И ее мечту о ребенке. И ее искалеченную способность любить. Все это мгновенно исчезло. Морское чудовище проглотило ее и зевнуло, так и не насытившись.

Я попытался прочесть над ней молитву, но разум мой был пуст, как чистый лист пергамента. Я так и не смог придумать ничего, кроме «Прости меня».

– Аминь, – прошептала Роуса у меня за спиной.

– Когда буря стихает, волны еще бушуют, – пробормотал Пьетюр и поежился. Я понимал, почему: мы стояли на скрипучем льду, под которым только что исчезло тело Анны, и эти слова казались зловещим предзнаменованием. Мы не произнесли «Аминь».

Лед стонал.

Мы шли домой молча. Луна-свидетельница плыла в небе, пристально вглядываясь в нас.

Теперь, в доме Оддюра, эти сдобренные brennivín воспоминания разожгли пламя в моей груди. Я готов. Каждый удар сердца отдается болью в ране, как будто затянувший ее тонкий слой новой кожи может порваться в любое мгновение. Еще десять вдохов – и все это станет неважным. Месть будет моим последним подарком Анне. А потом я свернусь в клубок и усну.

Оддюр по-прежнему храпит, распластавшись на кровати, как мертвец. Я провожу по его пальцу острием ножа, чтобы выступила кровь. Охнув, он просыпается и осоловело моргает в свете огня. Тут он замечает меня, замечает нож у меня в руке.

– Боже правый! – вскрикивает он и пытается вскочить, но руки и ноги у него связаны, и он тяжело падает на пол. – У меня нет денег. – Язык у него заплетается от спиртного. – Возьми оловянные тарелки.

– Не нужны мне твои тарелки. – Я улыбаюсь. Я не жесток, но слишком уж он смешон – полураздетый, потный, тяжело дышащий. Анна бы расхохоталась, увидев его таким.

– Ты хочешь золота? – заискивающе спрашивает он. – Я покажу тебе, где живет Гюннар Арнасон. У него есть золото, много. И драгоценный красный камень с кулак размером.

– Красный камень? – Меня это вовсе не интересует, но хочется понять, действительно ли Оддюр не только негодяй, но еще и лжец.

– И огромный. Я тебе помогу. Гюннар – болван, он меня и не заподозрит.

Я медленно наклоняюсь к нему, и лицо мое оказывается совсем близко от его лица. Его глаза по-прежнему полны страха, но теперь в них мелькает еще и надежда. И алчная хитрость. Голову даю на отсечение, никакого камня не существует. Если я сейчас развяжу Оддюра, он тут же прирежет меня и украдет мой кошелек.

– Стало быть, ты не только совратитель, но вдобавок лжец и вор?

Оддюр сводит брови и всматривается в меня.

– Да я… я тебя знаю. Кто…

– Не помнишь меня, Оддюр?

На его лице отражается ужас, и он пытается скрыть его, торопливо воскликнув:

– Йоун! Дорогой мой родич! – И заливается очень громким хохотом. – Да ты весь в грязи и совсем одичал. Славную ты придумал шутку. Но веревка режет мне руки. Я не смогу принести тебе эля, ежели у меня пальцы онемеют.

Я наклоняюсь ближе и рычу:

– Я пришел за Анной.

– За Анной? Она… – Глаза его бегают по сторонам. Лоб блестит от пота. – Я не знаю, где она. – И тут же прибавляет, но поздно: – Ходили слухи, будто она летом померла и ты ее схоронил.

– Ты знаешь, что это неправда.

Он облизывает губы.

– Неправда? Значит, она жива? – Он косится на нож. – Ты злишься. Коли ты не можешь уследить за собственной женой, Йоун, нечего срываться на мне.

– Она пришла в Стиккисхоульмюр. – Я слежу за его лицом. – Несколько недель тому назад. – Я делаю паузу. – Не интересно ли тебе узнать, где она пропадала?

Он сжимает кулаки, но ничего не отвечает.

– Так вот, она была в Тингведлире, – злобно чеканю я, вглядываясь в него. – Все это время я думал, что она мертва. Но она укрылась здесь. В твоем доме.

Он смотрит ошеломленно.

– Вовсе нет! Я не видал ее с самой вашей свадьбы. – Врет он складно, и весь вид его изображает оскорбленную невинность. – Поверь мне, Йоун.

– Лжешь! – Я приставляю нож к его горлу, надавливаю, и стучащий молоточками пульс через лезвие передается моей руке. – Господу противны лжецы, Оддюр. Хочешь умереть, прибавив еще и обман к списку твоих злодеяний?

Глаза его блуждают, он прерывисто дышит.

– Клянусь, я не видал ее. – Он сглатывает. – Убери нож… мне больно.

Я надавливаю сильнее.

– Кто отец ребенка?

Он растерянно моргает, и я еще сильнее вжимаю нож в его горло. Лезвие пропарывает кожу, и по металлу стекает капля крови.

– Кто?

Он сглатывает.

– Какого ребенка? Я ничего не знаю о ребенке. Мне больно, Йоун. – Он всхлипывает.

Плечи мои опадают, и я опускаю нож.

– Она не появлялась здесь?

Оддюр потирает горло.

– Говоришь, она благополучно вернулась к тебе? – хрипло бормочет он. – А… ребенок?

– Они оба мертвы, – мрачно отвечаю я. – Ребенок был уродцем и неправильно лежал в утробе. Пришлось разрезать Анне живот. Она умерла от потери крови.

Лицо его вытягивается, и он спрашивает надломленным голосом:

– Ей было очень больно?

– Да. – Во мне вскипает дикая ярость, и я не вижу причин щадить Оддюра. – Она умирала в страхе и агонии.

– Я надеялся… – Он прерывисто вздыхает.

– Как ты смеешь оплакивать ее? Это ты сделал ее несчастной и довел до отчаяния.

– Нечего обвинять меня.

– Ты отравил ей детство. – Я обвожу рукой полуразрушенный дом.

– Уж коли ты так ищешь виноватых, Йоун, на себя посмотри.

Я раскрываю рот от изумления.

Он приподнимается, и на его потном обрюзгшем лице написано злорадство.

– Что ж ты за мужчина, раз жена от безысходности сбежала от тебя?

Я трясу головой.

– Ты пренебрегал ею.

– Я? – Он смеется. – Это ты ею пренебрегал, Йоун. Она мечтала о ребенке, но…

– Не нарывайся, Оддюр.

– Хочешь правду? – ехидно ухмыляется он. – Ты выгнал ее из своей постели, потому что ты не мужчина. Я слыхал, что ты не можешь зачать ребенка, потому что тебя интересует совсем другое. Я слыхал…

Не успев даже подумать, я бью наотмашь. Голова его откидывается назад, а мой кулак обжигает боль. Я жду вспышки ярости, но он улыбается, и мне хочется бить Оддюра, покуда его лицо не превратится в кровавое месиво.

Однако сдержанность берет верх. Я успокаиваюсь и медленно выдыхаю.

Оддюр тихонько фыркает.

– У тебя кишка тонка убить меня, bóndi.

Мысленно я уже вытаскиваю из-за пояса второй нож и вспарываю ему горло. Однако не успеваю я пошевельнуться, как Оддюр вдруг подается вперед, выбивает у меня из рук нож, который со звоном отлетает куда-то в темноту, и набрасывается на меня. Я с грохотом падаю на пол и не успеваю даже сделать вдох, как он, пыхтя, уже придавливает меня своей тушей.

Он тянется ко мне связанными руками и сжимает мне горло здоровенной лапищей. Я задыхаюсь. Я хочу столкнуть его, но это все равно что пытаться поднять океан. От каждого движения рана вот-вот откроется снова.

Силы покидают меня, в глазах темнеет. Я вскидываюсь всем телом в последней отчаянной попытке сбросить его с себя. От раны по животу расходится боль. Мир сжимается и меркнет. Наверное, лицо Оддюра будет последним, что я увижу перед смертью. Я пытаюсь молиться, но Господь молчит.

Вдруг моя рука нашаривает за поясом второй нож. Из последних сил я слегка откатываюсь на бок и хватаю его.

Он чувствует, что я слабею, и его свирепое лицо оказывается совсем близко. В это мгновение я узнаю в нем даже не собственного пабби, а себя самого: тот же ужас и безумие, та же ненависть, искажающая черты. Отвращение и страх, прежде лежавшие на дне моего сердца, поднимаются во мне, извиваясь, точно старая перетершаяся леса.

– Она была права: ты и впрямь слабак, – смеется Оддюр. – Жалкий червяк – вот как она тебя назвала.

Слова эти звенят у меня в ушах. Те же самые слова, которые бросила тогда Анна: жалкий червяк. Но как он мог узнать об этом? Разве что… Понимание пронзает меня, как остро наточенное лезвие. Анна возвращалась сюда.

Ярость придает мне сил, и я сталкиваю Оддюра. Он перекатывается на живот, и его связанные руки оказываются прижатыми к полу, но он продолжает смеяться. Я опять приставляю нож к его горлу.

– Она была здесь! Признай это, иначе я тебя убью.

Поколебавшись, он кивает.

– Она пробралась ко мне в дом среди ночи, вскоре после солнцеворота.

– И ты спрятал ее у себя?

Он снова кивает.

– Почему же она ушла? – По затылку у меня пробегает холодок. Я хорошо представляю, что мог потребовать с нее Оддюр за крышу над головой и молчание.

Глаза его бегают по сторонам, он облизывает губы.

– Не знаю.

– Лжешь! – Я даю ему подзатыльник, и он охает. – Ты пожелал ее. Ты ее принудил?

Он мотает головой, но я замечаю, как расширяются его глаза, и, заглянув в них, будто в зловонное подземелье, понимаю, что это правда.

Я приваливаюсь спиной к стене. Меня выворачивает. Моя жена так боялась меня, что вернулась к этому?

Я медленно поднимаю на него глаза.

– Ты понял, что она понесла, и отправил ее обратно ко мне?

– А куда я должен был спрятать ребенка?

Я начинаю понимать. Он выставил ее, беспомощную, беременную, на мороз. Он послал ее на смерть.

Он улыбается. Улыбка эта похожа на открывшуюся в земле трещину.

– Хорошо, что она померла, Йоун. Сам посуди. Тебе не грозят сплетни, да и обо мне эта потаскушка больше никаких мерзостей не расскажет.

Зарычав, я отвешиваю ему затрещину. Голова его запрокидывается, и я ударяю его еще раз. И еще раз.

Он смеется.

Только что узнал о смерти Анны и ребенка, только что признался в своем злодеянии – и смеется.

Меня охватывает первобытная ярость, и я уже не в силах сдерживаться. Я хватаю камень из очага и впечатываю его в лицо Оддюра.

Раздается треск, и смех его обрывается. Я проламываю камнем его череп, и меня наполняет дикое ликование, будто я – карающая длань самого Господа, уничтожающая дьявола, который так долго терзал весь мир.

Я отшвыриваю камень и, пошатываясь, отхожу от его истекающего кровью и извивающегося тела. Рана открылась, и моя собственная кровь мешается с его кровью. Дрожа, я прислоняюсь к стене и смотрю на него, покуда он не затихает.

Кровь во мне яростно поет, и я вспоминаю, как Анна улыбалась мне во время нашей первой встречи, – пугливо, будто дикарка. Мне мерещится ее смех, заглушающий звуки моего собственного сбивчивого дыхания.

– Покойся с миром, – шепчу я.

Я сижу рядом с телом Оддюра, покуда оно не остывает, покуда мои мускулы не немеют и на шее у меня не проступают черные следы от его пальцев.

В комнату сочится серый унылый свет. Я поднимаюсь, разминаю ноющие руки и ноги и возвращаюсь в свою пещеру. Тело мое измучено усталостью, но разум свободно парит в вышине.

Скоро кто-нибудь меня найдет, будь то люди Эйидля или разгневанные крестьяне из Тингведлира. И я безропотно положу голову на плаху.

Роуса

Стиккисхоульмюр, ноябрь 1686 года

После морского погребения Анны в доме воцаряется принужденная, грозная тишина. Пьетюр и Йоун переговариваются натянутым шепотом и тут же умолкают, если Роуса начинает прислушиваться.

Заметив, что она смотрит на них, Йоун приподнимает брови.

– Ты сумеешь молчать, Роуса? Если они возвратятся? Иначе нам грозит опасность. Всем нам. И тебе.

Она кивает. Если. Она старается не представлять себе замерзшее и заиндевевшее тело Паудля в снегу. Ее мутит всякий раз, как эта картинка встает у нее перед глазами.

Она готовит, подметает и вяжет как бы в полусне, не в силах забыть ни горячую скользкую кровь, ни похожие на темные пещеры и полные ужаса глаза Анны, стонущей и мечущейся от боли. Она с трудом выкарабкивается из кошмаров: ей снится, что в руках у нее крошечный сморщенный младенец, вырезанный из чрева Анны.

Видя, что она плачет, Йоун сжимает ее плечо. Однажды он даже целует ее в щеку. Но душа ее закаменела, замкнулась в прочной скорлупе горя.

– Ты все хорошо сделала, Роуса, – говорит Пьетюр. – Ее нельзя было спасти.

Но слова эти звучат приглушенно, как будто она под водой, а его голос доносится откуда-то снизу, из морской бездны. Эта попытка утешения не достигает ее сердца.

Снег продолжает лениво сыпаться с небес, и ветер, прокатываясь над крышей, придает сугробам причудливые очертания. Вокруг дома вырастают ледяные горы. Когда-то Роуса залюбовалась бы этой пугающей красотой, но теперь она представляет Катрин и Паудля, умирающих от голода и холода в снежной пелене.

На третий день после смерти Анны снегопад прекращается, ветер стихает, и сквозь облака просвечивает солнце. Мир купается в слепящем оранжевом сиянии.

Роуса выходит на порог и, щурясь, вглядывается в красоту переливчатой дали.

– Может, они еще живы, – говорит за ее спиной Йоун.

Она оборачивается, и он берет ее за руку. Его заскорузлые пальцы грубы, но она не вырывается.

– И помни, я тебя предупреждал. Если они возвратятся, ты должна… – Он вздыхает, морщит губы. Щеки его ввалились, веки покраснели. – Им нельзя ничего рассказывать. Это огорчит Катрин и…

– Я не дура. – Она опять отворачивается.

Весь день она глядит на плоскую снежную равнину, и весь день равнина эта остается пустой, как лист пергамента. Темнеет рано. В сумерках с улицы вдруг доносится крик.

Пьетюр и Йоун бросаются к двери, и Пьетюр с хохотом восклицает:

– Благослови Боже эту старую ведьму!

Выглянув из-за их спин, Роуса различает в полумраке неясные очертания лошади с двумя всадниками. Перед ними трусит стадо коров и блеющих овец. Руки и ноги Роусы внезапно немеют. Она не может пошевелиться, и, чтобы не упасть, ей приходится ухватиться за дверь.

Йоун и Пьетюр, смеясь, торопятся им навстречу.

– Как вы нашли скотину? – кричит Йоун. – Это все животные? Они не пострадали? Даже лошади здесь! Да вас того и гляди в seiðr обвинят!

Приблизившись, всадники с трудом спешиваются. Катрин опирается на руку Паудля: она хромает, и ему приходится тащить ее на себе. Оба они измучены, сильно исхудали и в льющемся из дверного проема свете кажутся полупрозрачными духами, пришедшими с холмов.

Пьетюр загоняет скот в хлев, а Роуса ведет Катрин и Паудля в дом.

Щурясь от яркого света, они садятся к оранжевому теплу огня.

– Это просто чудо, – задыхаясь от волнения, говорит Роуса и сует им миски с жарким. Их бьет дрожь, и руки у них так оледенели, что не могут удержать миски. Роуса трясет Катрин за плечо. – Ты можешь есть? Ты ранена? – На осунувшееся лицо Паудля она посмотреть не в силах. Ей вспоминаются истории о том, как люди, заплутавшие среди холмов, трогались рассудком.

Катрин закашливается.

– Наколдую себе новую ногу. – Она криво ухмыляется Йоуну, и тот закатывает глаза.

Роуса кормит Катрин и Паудля с ложки, и они, не успевая перевести дух, начинают рассказывать, как им удалось выжить. Они обнаружили все стадо высоко на склоне холма. К тому времени уже стемнело, они выбились из сил и решили заманить скот в одну из пещер, которую хорошо знала Катрин. Сами они питались сушеной рыбой и копченой бараниной, а животные лизали мох на стенах пещеры.

– Они так изголодались, что я опасался, как бы они не съели нас, – говорит Паудль.

С ним все хорошо. Он жив. Ноги Роусы дрожат. Она чуть было не берет его за руку, но Йоун задумчиво наблюдает за ними.

В дверях появляется Пьетюр.

– Ты крепка, как лед, Катрин. Даже крепче.

Катрин как будто что-то прикидывает в уме.

– Нам показалось, что мы видели тебя, Пьетюр. В первый день, когда я уже боялась, что мы заблудимся и насмерть замерзнем. Помнишь, Паудль? Я увидала какого-то человека, широкоплечего, высокого и темноволосого, прямо как ты, Пьетюр. Но когда мы окликнули его, он отвернулся и пустился вниз по склону.

Лицо Пьетюра спокойно.

– В метель что только не привидится. Но теперь все уже позади. Съешьте еще жаркого. Вам нужно согреться.

Он опускает глаза и принимается наполнять их опустевшие миски. Но Роуса вдруг настораживается. Она припоминает, как осталась с Анной наедине, а Пьетюр отправился искать Катрин и Паудля. Но не мог же он оставить их замерзать!

Пьетюр бросает быстрый взгляд на Йоуна и склоняет голову. От этого едва заметного движения сердце Роусы уходит в пятки.

Он видел их! Он видел их – и пошел в другую сторону.

Если Пьетюр с легкостью оставил Катрин и Паудля умирать в снегу, что бы он тогда сделал с ними, узнай они о судьбе Анны? Никак нельзя допустить, чтобы они обо всем догадались.

И теперь, после того, что Роуса видела, Йоун ни за что не позволит ей вернуться домой. Ему будет недостаточно просто объявить ее мертвой, как это было с Анной. Он пустится за ней в погоню и убьет ее на самом деле.

На другой день после начала оттепели Йоун и Пьетюр уходят в хлев задать корм скоту, а Паудль заглядывает к Роусе в кухню. Увидев ее, он улыбается, но она отворачивается, и улыбка его гаснет.

– Позволь мне помочь тебе, – говорит он, пытаясь отобрать у нее тесто.

– Нет. – Она отодвигает тесто в сторону. – Ты должен быть в хлеву.

Уходи, думает она. Прошу тебя.

Он стоит не шевелясь и молчит, словно она его ударила.

– Ступай в хлев, Паудль. Йоуну и Пьетюру нужна твоя помощь, а мне нет.

Он уходит, и ей становится так больно, будто с нее сдирают кожу. Но нельзя подвергать его опасности. Она представляет, в какую ярость придет Йоун, когда узнает, что она рассказала Паудлю об Анне; она вспоминает, как выступили на его скулах желваки, когда он напомнил ей, что нужно молчать.

Лучше всего держаться от Паудля подальше. Иначе ее решимость ослабеет.

Она расплющивает тесто кулаком и прерывисто вздыхает.

На пятый вечер Роуса остается в доме одна. Катрин и мужчины в хлеву. Утром они отнесут в селение съестные припасы и станут помогать людям заново отстраивать разрушенные дома. Роуса страшно устала: весь день она пекла ржаной хлеб. Мука почти кончилась, но Йоуна это как будто не беспокоит. Интересно, чем объясняется такая щедрость: то ли чувством вины, то ли желанием, чтобы сельчане оказались в еще большем долгу перед ним.

Роуса снимает с hloðir последнюю буханку и садится за вязание. За дверью раздаются шаги. Она ожидает увидеть Йоуна или Катрин, но это снова Паудль.

– Я уже закончила, – говорит Роуса прежде, чем он откроет рот. Она думает, что он уйдет, но он остается стоять в дверях. – В чем дело?

– Не надо. – Он подходит ближе и останавливается перед ней.

Она вскидывает подбородок.

– Уходи. – Воздух между ними искрится. Он берет ее за руку и притягивает к себе; они оказываются так близко, что она видит только его глаза. – Я… – Она отталкивает его. – Пожалуйста…

Он выпускает ее и трет лицо.

– Я помню, когда я понял это впервые. – Голос его осекается. – Когда я убедился… что люблю тебя.

У нее пересыхает во рту. Нужно остановить его. Если кто-нибудь услышит эти слова, оба они поплатятся жизнью.

Паудль гладит ее по щеке. Она вздрагивает, но не отстраняется – она не в силах отстраниться.

– Нам было по двенадцать, – шепчет он.

Двенадцать? Он любит ее с тех самых пор? Но, взглянув на него, она понимает, что всегда это знала. Он играет прядью ее волос.

– Это было тем летом, когда я еще не начал помогать пабби крыть крыши, – говорит он. – А ты должна была сидеть дома с отцом. Помнишь?

Она кивает и закрывает глаза. Это лето они провели на улице, под зорким солнцем, описывающим круг в вышине. Свет без конца, бездонная небесная синева. Паудль. Плаванье. Черника на болоте. Он тайком положил несколько ягод в карманы Роусы, стиснул ее в объятиях, и ягоды расплюснулись лиловыми пятнами.

Они играли, будто она истекает кровью.

Нам казалось, это смешно – воображать, что меня ударили ножом, думает Роуса с горькой иронией.

– Это было прекрасно, – шепчет она. Его лицо снова оказывается близко. Его улыбка, тепло, щетина на подбородке. Кожу ее покалывает, и все тело наполняется гулом, точно морские раковины, которые время от времени выносит на берег. На первый взгляд они кажутся пустыми, но стоит поднести их к уху, и эхо стучащей в висках крови заставит их запеть.

Он теребит прядь ее волос.

– Помнишь, как описывается в «Саге о людях из Лососьей долины» Гудрун, дочь Освивра? «Среди женщин, выросших в Исландии, она была первой по красоте и уму»[19]. Но на самом деле все не так. Это ты.

– Что я?

– Самая красивая женщина в Исландии.

– Насмехаться жестоко.

Лицо его серьезно.

– А ума в тебе вдвое больше, чем красоты.

Она отворачивается.

– Вовсе нет. А ты льстец.

– Я говорю правду. – Он снова склоняется к ней.

Она делает шаг назад.

– Я… – Кто? Замужняя женщина? Обманщица? Убийца? Внутри у нее все сжимается, когда она вспоминает кровь Анны. Целые лужи крови. – Я не могу…

– Я знаю, – понуро говорит он.

Она чувствует на своем лице его дыхание, чувствует, как колотится его сердце. Обнять его – что может быть естественней? Падать будет легко: земное притяжение тянет ее вниз. Нужно уйти. Нужно прогнать его. Нужно позвать мужа. Она берет его за руку, прижимается к ней щекой и закрывает глаза.

– Прости меня.

Она и сама не знает, у кого и за что просит прощения. Однако слова эти надламывают что-то у нее внутри. Она кладет руку ему на грудь.

Под ее ладонью трепещет его сердце.

Дыхание его горячо. Он целует ее губы, щеки, нос, волосы, веки, шею. Между поцелуями он шепчет:

– Никогда… не… оставляй… меня.

Она смеется и целует его в ответ. Его прикосновения проникают сквозь одежду, и она, несмотря на разделяющие их слои ткани, чувствует себя обнаженной. Губы его теплы и солоны. Она с жаром целует его, все больше ужасаясь своему поступку.

Наконец она вскрикивает и отталкивает его.

– Нет! Я…

– Ты верна мужу. – Он со вздохом касается губами ее лба. – Не страшись за свою невинность, прекрасная дева. Я буду спать у твоих ног, как верный пес.

– Глупый! – смеется она. – Что-то мне подсказывает, пес, что ты захочешь среди ночи забраться ко мне под одеяло. Но собакам полагается спать отдельно.

Он обиженно поскуливает и хочет лизнуть ее в щеку.

– Поди отсюда! – Она подталкивает его к соседней постели. Он разочарованно ворчит, но потом она слышит, как он ложится.

По его дыханию она понимает, что он еще не спит, и поеживается: лицо ее до сих пор горит от его поцелуев. Но она не станет играть со смертью. Она лежит в темноте, и кожа ее пылает.

Наконец она забывается сном. Ветер снаружи утихает.

В сумеречные часы, когда ночь сменяется утром, земля вздрагивает, и на море трескается лед. Покачиваясь на волнах, на поверхность всплывает тело.

Рука его как будто машет из воды.

Часть шестая

Мужчин надлежит обезглавливать, а женщин топить.

Тот, кто отнял чужую жизнь, должен отправиться в вечное изгнание.

Logbók Islendinga[20]

Роуса

Стиккисхоульмюр, ноябрь 1686 года

Когда Анну вытаскивают из моря, лицо ее выглядит жутко. Под полупрозрачной кожей просвечивает сеть голубых вен. Губы почернели, полураскрытые глаза пусты, как небо. Сизая рана вдоль всего живота выглядит еще страшней; впрочем, никто не разглядывает ее пристально и поэтому не замечает, что из утробы вытащили плод. У Роусы перехватывает дыхание, когда Йоун вносит тело в baðstofa. Взволнованные и перепуганные сельчане, шумно перешептываясь, входят следом.

Роуса помнит, как нежная и теплая кожа Анны расходилась под ножом. Помнит, как лезвие, преодолев сопротивление, внезапным омерзительным рывком пропороло плоть. У нее скручивает внутренности.

Всхлипывая, Катрин снова и снова целует бледные щеки Анны.

Старуха Гвюдрун подходит ближе и всматривается в тело широко раскрытыми от ужаса и лихорадочного возбуждения глазами.

– Гнилью не пахнет – стало быть, в море она пробыла недолго. Но умерла-то несколько месяцев назад!

Пьетюр и Йоун обмениваются взглядами. После этого Пьетюр велит всем выйти вон и начинает выталкивать собравшихся за порог, на вечерний холод. Bóndi должен оплакать жену, говорит он.

– Да ее никак убили! – кричит Олав.

Пьетюр поднимает ладони.

– Не беспокойтесь, мы отыщем злодея.

Злодея. Йоун никогда не признается в том, что первая жена ушла от него, а потом вернулась с чужим ребенком в утробе. Роуса с содроганием осознает, что им нужно будет кого-то обвинить. Она переводит глаза на Йоуна, надеясь, что тот развеет ее опасения, но он не решается встретиться с ней взглядом и смотрит на Пьетюра. Тот косится на Роусу и приподнимает брови в немом вопросе. Йоун медленно кивает, плотно сжав губы.

Роуса отступает назад, пока не прижимается спиной к дерновой стене. Где Паудль? Должно быть, на улице вместе с остальными. Она думает о Сигридюр, которая осталась далеко-далеко, в тесном домишке в Скаульхольте, и подавляет всхлип.

Катрин по-прежнему стоит, склонившись над Анной, плачет и сжимает ее холодные руки. Роусе хочется обнять ее, но стыд и чувство вины пригвождают ее ноги к полу.

– Как так? – бормочет Катрин, не отрывая взгляда от тела. – Она была… Йоун, ты же сказал мне, что она умерла несколько месяцев назад. От лихорадки. Но… кто это сделал? Как?

В воздухе повисает свинцовое молчание. Мужчины переглядываются, и теперь уже Йоун переводит глаза на Роусу. От этого разговора приподнятых бровей и стиснутых губ сердце ее падает в бездну.

Наконец Пьетюр вздыхает.

– Уму непостижимо.

– Ты же объявил, что она умерла, – шипит Катрин. – Сразу после солнцеворота.

Йоун разводит руками. Он даже не краснеет.

– Ты ее похоронил. Ты для нее могилу на холме вырыл. Я приносила цветы…

– Она ушла, – прерывает ее Пьетюр. – Оставила своего любящего мужа…

Катрин фыркает.

– …и мы так ее и не нашли. Что же еще нам оставалось думать? Мы решили, что она умерла.

– Если бы ты и впрямь ее любил, Йоун, – сердито чеканит Катрин, – ты бы продолжал искать. Всегда. Но ты, похоже, вовсе и не горевал.

Роуса представляет, как Катрин каждый год выходит из дому в метель и разыскивает в снегу следы давно умершей Доуры, которую земля поглотила много лет назад.

– Тебе было проще думать, что Анна мертва, – шипит Катрин. – Уж не обрадовался ли ты, когда…

– Что ты от меня хочешь, Катрин? – устало спрашивает Йоун. – Разве Анна воскреснет, если я стану выть и рвать на себе волосы? Это притворство только живым и нужно. Мертвым от него никакого проку.

Катрин утирает слезы ладонью и коротко кивает.

– Ты должен отомстить за нее, Йоун. Зарезать невинную девушку и бросить труп в море – что за мясник на такое способен?

Мясник. Губы Роусы дрожат.

– Как мы его найдем? – Пьетюр пожимает плечами. – Какая только тьма не живет в сердцах у людей! И никто об этом не знает. – Голос его спокоен, руки не трясутся.

– Люди должны узнать правду о смерти Анны, даже если ее собственному мужу нет до этого дела, – говорит Катрин.

И снова взгляд Йоуна скользит по Роусе. Потом он отворачивается и мрачно смотрит в пустоту. Она чувствует, что жизнь ее словно взвешивают на весах.

Наконец, медленно моргая, будто пробуждаясь от глубокого сна, он бормочет:

– Эйидль.

– Эйидль не опустится до убийства, – фыркает Катрин.

– Верно. Но он будет потирать руки от радости, потому что все это можно обернуть против меня.

– Ты считаешь, что он обвинит тебя?

Йоун качает головой.

– Для этого он слишком умен. Он выберет кого-нибудь из тех, кто мне дорог и кому сельчане не доверяют.

Его взгляд останавливается на Роусе. Пьетюр тоже смотрит на нее, и в глазах его мелькает нечто похожее на жалость. Тут и Катрин поворачивается к ней и закрывает ладонью рот.

Роуса поднимает руки, как будто это может защитить ее от водоворота, который вот-вот поглотит ее.

– Вы же не думаете…

Лицо Йоуна мрачно.

– Что думаем мы, elskan, не будет иметь значения.

– Но никто не поверит…

– Эйидль убедит их, что тебе была выгодна смерть Анны, – говорит Йоун. – Он оклевещет тебя, чтобы очернить мое имя. Кто станет уважать bóndi, если его первая жена ушла от него, а вторая убила первую и спрятала труп?

Роуса вцепляется в край стола. Как будто весь мир перевернулся, но при этом ее пытаются убедить, что стоять на голове совершенно разумно.

Катрин обнимает ее.

– Мы тебя защитим.

Роуса вглядывается в мужчин, ища подтверждения ее словам, но Пьетюр и Йоун застыли и глядят друг на дружку. Лица их словно высечены из камня.

Эту ночь все проводят в доме. Вокруг Роусы будто вырастает клетка, будто с каждой мыслью и с каждым словом ее все туже стягивают путы, и ей мучительно хочется рыдать и выть.

Но слезами горю не поможешь, и когда она обнимает всхлипывающую Катрин, глаза ее остаются сухими. Они заворачивают тело Анны в простыни, словно укутывают спящего ребенка.

Она старается не думать об одиноком младенце, про которого никто не знает и который спит на морском дне под колыбельную песню китов.

На следующий день наступает серый рассвет: солнце почти не выбирается на небо из морского чрева.

Дождь размеренно стучит по дерновой крыше в такт мечущимся мыслям Роусы – зудящее беспокойство не давало ей уснуть всю ночь и наутро по-прежнему звенит под кожей. Йоуна тоже снедает тревога: он лег в постель напротив и притворялся спящим, но слишком частое и отрывистое дыхание выдавало его смятение. Теперь он зевает и потягивается.

– После дождя начнется оттепель. Я пойду чинить разрушенные дома.

Роуса садится.

– Но это невозможно. Твоя рана… и…

– Как еще мне заслужить доверие людей? Я пока что их bóndi, Роуса.

– Они ждут, что ты станешь горевать по Анне. – Как он не понимает? Если он пойдет чинить дома на следующий же день после того, как в море нашли труп его жены с распоротым животом, люди сочтут его бесчувственным. Хуже того, они могут даже подумать, что он знал о смерти Анны. Подозрения падут на него самого и близких ему людей, и он укажет на Роусу. – Нельзя тебе к ним идти.

Йоун морщится, но тут в baðstofa с мрачным видом входит Пьетюр.

– Эйидль дважды проезжал мимо хлева и успел поговорить с сельчанами.

– Значит, уже сочиняет небылицы о гибели Анны.

– Нет, не об этом. Он называет тебя прелюбодеем.

– И хочет, чтобы меня казнили в Тингведлире? Как же он предсказуем.

– Не только предсказуем, но еще и назойлив, как приставший к подошве кусок дерьма. Он заявил, что дом и подворье нужно осмотреть, чтобы отыскать доказательства твоей лжи. – Пьетюр кашляет. – У землянки они тоже останавливались.

Глаза Йоуна расширяются, а Роуса ахает.

– Они не…

– Она заперта, – говорит Пьетюр. – И все же…

Перед глазами Роусы встает жуткая сцена: пропитавшаяся кровью кровать, запятнанный пол.

– Я там приберусь. – У нее все скручивается внутри от одного воспоминания о густом металлическом запахе, но, если кто-нибудь обнаружит кровь, это станет свидетельством ее преступления.

Йоун хмурится.

– Это не женская работа.

Она вздергивает подбородок.

– Ты же хотел, чтобы твоя жена скребла полы и подметала.

Йоун вздыхает. На миг Роусу охватывает жалость. Быть может, и он раздавлен страхом и чувством вины. Но тут он переводит глаза на Пьетюра, и ее снова охватывает подозрение, что муж отправит ее на костер, лишь бы спасти свою шкуру.

Йоун надавливает пальцами на веки.

– Если дождь продлится долго, мы сможем ее похоронить.

Роуса кивает.

– Может быть, когда ее… после похорон толки стихнут? – Ей уже представляется пламя, лижущее ее ноги. Она смотрит на мужа.

Йоун напряженно улыбается.

– Люди здесь все равно что стервятники. Эта история послужит им пищей на долгие годы.

И вот Роуса смотрит с порога, как Пьетюр, Катрин и Паудль спускаются по склону.

Йоун стоит подле нее. Она чувствует на себе его взгляд и замирает.

– Ты умница, Роуса, – наконец говорит он. – Ни слова не проронила.

– А ты… Ты ничего не скажешь?

Его лицо мрачно. Она выдыхает и задерживает дыхание.

Он подходит ближе и мягко обхватывает ее запястье. Рука ее холодна и бледна. Роуса думает об Анне и содрогается.

Кожа у него цвета потемневшего воска.

– Если бы ты рассказала Эйидлю, он мог бы добиться моей казни. Если бы рассказал я… – Нет нужды договаривать до конца. Скулы его очерчены такими глубокими тенями, что лицо походит на череп с пустыми глазницами.

Роуса выдергивает руку.

– Я не допущу, чтобы тебя казнили. – И, как только слова эти срываются с ее губ, она думает, что, наверное, так и есть.

Лицо его смягчается, и она на миг видит в нем одинокого ребенка, который надеется криком прогнать ночь. Дрожа, она поглаживает его по щеке. Все равно что приласкать полудикого волка.

Он берет ее за руку, а потом торопливо прижимает ее к себе с такой силой, что она едва может дышать. Она так и застывает в его объятиях. Наконец он выпускает ее.

– Ступай. Тебе нужно отмыть землянку.

Она берет ведро и щетку и отправляется вниз по холму. Она не оборачивается, но знает, что он смотрит ей вслед. Глубоко в груди она по-прежнему чувствует отголоски передавшейся ей дрожи его рук, точно скрежет сталкивающихся ледников.

В землянке пусто и холодно. С той самой ночи сюда никто не заходил. Крови оказывается больше, чем помнится Роусе. Она замерзла и затянулась корочкой алого льда с рубиновыми вкраплениями. Но теперь, с началом оттепели, темные лужицы оттаивают, и кажется, что сам пол истекает кровью.

Комнатку наполняет кислый медный запах. У Роусы сжимается желудок, и она подавляет рвотные позывы.

Она торопливо прибирает: сперва поливает из ведра скамью и тюфяк, потом принимается за пол. От воды запекшаяся кровь снова становится жидкой, и Роуса сметает пропитавшуюся ею солому вместе с грязью в большую кучу. Но как теперь вынести это жуткое месиво на улицу? Наверное, не стоило лить на пол столько воды. Тогда солому можно было бы сжечь.

В конце концов Роуса собирает ее в охапки, запихивает в ведро и несет к ручью; там она бьет башмаком по льду, проделывает в нем дыру и выливает мерзкую жижу в воду.

Она вся перепачкалась бурой кашицей и поэтому плещет себе на грудь и руки, старательно отмывая платье от пятен.

Но хотя бы в землянке больше не пахнет кровью. Только поднося пальцы к самому носу, Роуса улавливает еле заметный запах… как будто сырого мяса. Она закрывает глаза и несколько раз сглатывает, пока не пройдет комок в горле.

Внезапно за спиной у нее слышится покашливание. Роуса резко оборачивается.

В дверях, запыхавшийся, как после бега, стоит Паудль. Он с изумлением разглядывает ее мокрую одежду и качает головой.

– Сельчане уже сплетничают вовсю, – тяжело дыша, выпаливает он.

На Роусу накатывает дурнота.

– Что они говорят?

– Та старуха – Гвюдрун, да? Она утверждает, что знает, кто убил Анну.

– Ну тогда она провидица. – Роусу мутит: она уже знает, что сейчас скажет Паудль.

– Они говорят, что второй жене Йоуна, то есть тебе, была выгодна смерть Анны.

И тут Роуса начинает хохотать. Это так же неожиданно для нее самой, как и для Паудля, но она не может перестать и сгибается пополам от смеха. Она понимает, как все закончится: ее привезут на альтинг и повесят. Мужчинам за убийство отрубают голову, а женщин вешают – так рассказывал ей пабби. Тела казненных оставляют гнить в назидание остальным. Вороны обгладывают их до костей.

Смех ее переходит в прерывистые заикания. Йоун такого не допустит. Но если обвинят ее, это подтвердит его невиновность…

– Я не дам тебя в обиду. – Паудль обнимает ее.

– Нет! – Она упирается руками в его грудь и пятится назад. Она не может подвергать его опасности, не может позволить ему шагнуть в болото, которое поглотит их обоих.

Он хочет подойти ближе, но она вытягивает руки перед собой, будто обороняясь от нападения.

– Я мужняя жена, и не тебе меня спасать.

Он останавливается, и в глазах его отражается такая боль, что она чуть было не сдается и не падает в его объятия. Она переводит дыхание.

– Мне нужно… нужно рассказать Йоуну, что они говорят.

Он скупо кивает.

– Можно с тобой?

– Конечно, – говорит она, словно они друг другу чужие.

Паудль идет следом за ней вверх по склону, и жалящие капли превращают красивое белое покрывало в серую топкую жижу. Если дождь не прекратится, селению будет грозить потоп – опасность даже более серьезная, чем метель.

В грязи под ногами Роусы что-то сверкает. Она наклоняется. Маленькая стеклянная женщина. Одна рука у нее откололась, а вглядевшись пристальнее, Роуса замечает еще и глубокую трещину, проходящую через самую середину фигурки, как будто на нее наступили. Теперь она изуродована, и остается лишь выбросить ее. Но Роуса подбирает и прячет в карман эту хрупкую вещицу, прочностью которой совсем недавно так восхищалась.

В десяти шагах от дома они слышат громкие мужские голоса и женские вопли.

На одно страшное мгновение Роуса воображает, что это Анна воскресла, выпуталась из савана и пронзительно кричит.

Однако, подбежав ближе, она узнает голос Катрин. Дверь открыта нараспашку, и слова хорошо слышны на улице.

– Я тебя знаю, Йоун. Я по глазам вижу, что тебе стыдно.

– Попридержи язык, женщина, – огрызается Йоун.

– Ее обвиняют, а ты даже не пытаешься вмешаться! Изверг ты!

Роуса застывает под дверью.

Медленно, понизив голос, Йоун отвечает:

– Пустые сплетни вовсе не то же самое, что обвинение на альтинге.

– От одного до другого недалеко. И если из-за тебя с ней что-нибудь случится…

Роуса входит в кухню, и Катрин тут же умолкает. Они с Йоуном, раскрасневшись и бросая друг на друга злобные взгляды, стоят по разные стороны hlóðir. Пьетюр сердито наблюдает за ними из угла.

– Роуса! – Йоун сжимает ее в объятиях. – Я не позволю им тебя погубить. Доверься мне. – Лицо его совершенно искренно, будто он верит собственным словам.

– Эти пересуды уже губят ее, – говорит Катрин.

– Но что я могу сделать? Я не знаю, что случилось с Анной! – отрезает Йоун, но тон его, хоть и резкий, кажется очень убедительным – ничто в голосе не выдает лжи.

– Тогда почему ты не ищешь убийцу? – наступает Катрин. – Люди ждут, что ты в ярости бросишься на поиски того, кто распорол живот твоей жене, точно рыбе. Почему же ты не обыскиваешь каждую пещеру в Исландии? Разве что… – Глаза ее расширяются. – Ты знаешь! – Она зажимает ладонью рот. – Господи! Ты знаешь, кто это сделал!

– Нет, конечно! Но каким образом моя ярость заставит негодяя сознаться? Нужно выждать удобный момент – иначе можно его спугнуть.

– Пока ты выжидаешь, они уже обвинили Роусу!

Роусе кажется, что жизнь утекает из ее ладоней, словно тающий лед. Йоуну проще простого рассказать всем, что она преступница. Она уже готовится сознаваться. Быть может, Паудль и Катрин поймут, что она вовсе не собиралась убивать Анну, только хотела спасти ребенка – сморщенное крохотное существо, которому не суждено было сделать ни единого вдоха.

– Катрин права, Йоун, – тихо говорит Пьетюр. – Если ты не найдешь виновника, его найдут сельчане. Эйидль с радостью…

– Эйидль! – выплевывает Йоун. – Будь он проклят. Я не позволю ему обвинить Роусу.

– Но он ее обвинит, – твердо возражает Пьетюр. – И ты это знаешь.

Оба они столь искренни, столь убедительны в своем порыве встать на ее защиту. Однако Роуса не может отделаться от подозрения, что все это игра на публику и что подлинные их желания таятся в одинаково темной глубине их глаз. И все же, когда Йоун смотрит на нее, лицо его омрачено печалью. Роуса разрешает себе надеяться.

Она молчит. На улице барабанит дождь. За стеной, в кладовке, оттаивает тело Анны.

– Вы можете обвинить меня. – За спиной Роусы с мрачным видом вырастает Паудль. – Скажите, что это сделал я. – И он передергивает плечами, как будто предлагает всего лишь развести костер, чтобы согреться, или поесть, чтобы утолить голод.

– Нет! – ахает Роуса.

Йоун качает головой.

– Это слишком опасно, Паудль…

– Ничего они мне не сделают, да это им и не нужно.

Пьетюр резко фыркает.

– Йоуну придется кое-что с тобой сделать. Если ты признаешься в убийстве его жены, он должен будет подвесить тебя за причинное место и бросить твое тело гнить на вершине Хельгафедля.

Паудль разводит руками.

– Мне и не нужно ни в чем признаваться. Я просто исчезну, и это вызовет подозрения. А потом вы скажете, что, по всей видимости, это я… убил Анну. – Он смотрит на Роусу ясным взглядом.

– Нет! – дрожа, повторяет она. – Тебя повесят и…

– Они меня не найдут, – говорит он тихо, но твердо.

– Но ты нигде не сможешь поселиться. Ты сделаешься изгоем. Ты будешь жить в страхе или замерзнешь до смерти. Ты не можешь…

– Я не смогу жить, если тебя повесят. – Голос его надламывается, но взгляд по-прежнему пристальный. Она знает это его выражение еще с детства, когда они бегали наперегонки и он твердо намеревался обогнать ее любой ценой. Как-то раз он бежал так быстро, что в конце концов у него подогнулись ноги и его вырвало.

– Нет! – Роуса поворачивается к Йоуну. – Скажи Паудлю, что он не может… не должен так поступать!

Йоун вздыхает и смотрит на Пьетюра; тот скрещивает руки на груди, закрывает глаза и коротко кивает.

– Это может спасти тебе жизнь.

– Нет!

Йоун оборачивается к ней.

– Роуса, я не стану его обвинять. Пускай люди судачат о нем вместо тебя. Ему придется скрываться всего одну зиму. Потом слухи забудутся. Он сможет начать новую жизнь где-нибудь в другом месте – на востоке, например.

– Но это несправедливо! И никто не поверит в его виновность.

– Что же нам еще остается? – Йоун берет ее ладонь в свои.

Вы можете сказать всем правду. Но он не скажет. И страх вынуждает ее промолчать.

Она вырывает у него руку и гордо выходит на улицу, где бушует ледяной ветер и косой дождь падает с хмурых небес тысячами игл.

Она жадно хватает ртом студеный воздух, но все равно ей кажется, что она тонет.

Вслед ей доносится: «Роуса!»

Она бегом спускается с холма и пробирается в теплый хлев. Лошади мирно жуют сено. Увидев ее, они поднимают головы и тут же снова возвращаются к трапезе. Слезы Роусы совсем не трогают их, и от этого ей становится легче. Она обвивает руками шею Хадльгерд, и тепло лошадиного тела обволакивает ее.

Когда дверь хлева со скрипом распахивается, Роуса не оборачивается. Паудль не произносит ни слова – только обнимает ее, прижимает к себе и мягко покачивается из стороны в сторону. Это успокаивает, как дрожание водной глади, как шепот волн; сердце стучит в ее груди, отмеряя оставшееся время.

Если бы только она была смелей! Я думала, что поступаю правильно, сказала бы она тогда. И он бы, наверное, поверил.

Ну а если нет? Вдруг ее признание заставит его посмотреть на нее другими глазами? Увидеть в ней женщину, способную на преступление? Женщину, превосходно овладевшую искусством обмана?

Последняя трусость – отступаться от правды, лелея хрупкую надежду на то, что Паудль не разлюбит ее, даже если их будут разделять целые мили; на то, что сердце его по-прежнему будет стремиться к ней, когда они разлучатся. Нужно найти в себе силы признаться и не дать оклеветать Паудля, но Роуса не может решиться: а вдруг она спасет его лишь для того, чтобы он с презрением смотрел, как ее поведут на виселицу? Пожалуй, уехать отсюда, прочь из этих кровавых мест и от жестоких людей, даже лучше для него. И поэтому она молчит, а он, обнимая ее, покачивается взад-вперед. Подняв глаза, она видит, что щеки его мокры – должно быть, от дождя, но она не уверена.

– Прости, – шепчет он.

Она кивает, уткнувшись ему в грудь.

– Я надеялся…

Она знает. Она тоже надеялась. Но этой надежде давным-давно вспороли брюхо, а кишки бросили на съедение падальщикам.

– Сначала я вернусь в Скаульхольт, – шепчет он ей в волосы. – Отыщу твою маму и скажу ей, что с тобой все хорошо. Не хочу, чтобы она думала…

Роуса снова кивает.

– Проведу там три ночи, а потом отправлюсь дальше. Эйидль может послать кого-нибудь в погоню. Но я все равно останусь там на три ночи, Роуса. Понимаешь меня?

Она поднимает голову и прижимается губами к его губам. Этот поцелуй полон не желания, а отчаяния; она прекрасно понимает, чего он не скажет вслух и о чем так ее и не попросит.

Он станет ждать ее в Скаульхольте. Он дает ей три ночи, чтобы решить, согласна ли она оставить своего мужа.

Йоун

Тингведлир, декабрь 1686 года

Как только на горизонте занимается заря, я выскальзываю из дома. Я забираю с собой окровавленный камень и один из ножей, а пустой мешок плоти, бывший когда-то Оддюром, оставляю валяться на полу. Больше он никому не причинит зла. Когда я поднимаюсь по склону холма, небо уже залито ослепительным сиянием. Я закрываю глаза, раскидываю руки и впиваю свет всей грудью.

В пещере темно и холодно. Я принимаюсь разводить огонь. Опустившись на колени, я обнаруживаю в пепле отпечаток башмака. Огромного мужского башмака.

Кто-то знает, что я здесь.

Я больше не чувствую прежнего страха, когда представляю, как Олав схватит меня.

Я опутал себя по рукам и ногам тугой нитью судьбы, и остается надеяться только на то, что я хотя бы смогу сам выбрать себе смерть.

Эйидлю нужно, чтобы меня схватили. Он хочет меня унизить: сперва публичное судебное разбирательство, потом указ из Копенгагена и, наконец, позорная казнь – острое лезвие и окровавленная плаха. Быть может, я смогу приблизить собственный конец, если стану отчаянно сопротивляться: лучше умереть быстрой смертью в темной пещере, чем претерпеть подобное бесчестье.

Я вытаскиваю нож. Он посверкивает в лунном свете, указывая мне известный путь к избавлению внутри меня самого, который я мог бы избрать. Нет. Я сажусь на корточки у входа в пещеру, в том самом месте, где лунный свет сходится с тенью, и жду.

Паудль исчез из Стиккисхоульмюра той самой ночью, как и обещал.

Наутро Катрин отправилась рассказать об этом сельчанам, и я встретил ее выжидающим взглядом. Она угрюмо кивнула. Их замысел сработал: люди поверили, что преступник – этот чужак, который выследил Анну, зарезал ее и спрятал тело подо льдом.

Я видел, как побледневшая Роуса выслушивает Катрин и отворачивается.

Когда я спросил, что так встревожило ее, она отвечала:

– Это ненадолго. Даже те, кто не знает Паудля, рано или поздно усомнятся в его виновности. Он не был знаком с Анной – зачем ему убивать ее?

– Он ведет себя так, будто виновен, – сказал я. – И они знают, что люди совершают злодейства, когда оказываются во власти дьявола.

– Они глупцы, – отрезала Роуса и зашагала в хлев.

Пьетюр подошел ко мне.

– Она права, – тихо сказал он.

Я кивнул.

– Знаю. Но будем надеяться, что бегства Паудля окажется достаточно. Если Эйидля удалось обмануть, надежда у нас есть.

Но даже произнося эти слова, я понимал, что оба они правы. Эйидль не успокоится, покуда не уничтожит меня. А обвинив мою вторую жену в убийстве первой, он как раз сумеет достичь желанной цели.

Мы решили похоронить Анну на холме. Я рассчитывал, что нас будет четверо и я смогу предаться скорби о былом, не чувствуя на себе чужих оценивающих взглядов. Однако пришли все сельчане – даже те, кого ранило обвалившейся от снега крышей. Похороны тех несчастных, которые погибли под завалами, были назначены на ближайшее время.

Пьетюр сказал, что мы с ним вдвоем должны нести Анну к ее могиле, но от одной этой мысли меня замутило – наверное, потому, что мне вспомнилась та ночь, когда мы тащили ее окровавленное тело по льду. Я по-прежнему помнил, как ее холодная щека касалась моей, будто мы с ней слились в извращенных любовных объятиях.

И поэтому, когда Катрин возразила, что Анну должны нести женщины, я согласился. Мы с Пьетюром поднялись на холм и ждали там с остальными сельчанами.

– Будем надеяться, что на этом все кончится, – прошептал он.

Я натянуто улыбнулся ему в ответ и прочел в его необычайных глазах, похожих на глаза дикого ястреба, то же дурное предчувствие, которое терзало меня самого. У Пьетюра за поясом торчал нож, и у меня тоже.

Дождь перестал, тучи разошлись, и непривычный для поздней осени солнечный свет залил морскую гладь. Я смотрел, как падают на землю четко очерченные лучи, как будто с небес проливаются сияющие потоки.

Донесшиеся из толпы шепотки вырвали меня из задумчивости. Женщины несли Анну. Я не знал, что Катрин обернула тело в новый саван, и только теперь увидел, что Анна укутана в лучшее полотно, какое только нашлось в моем доме. Сперва меня окатило досадой при виде такой растраты. Но потом я вгляделся в лица женщин и с ужасом осознал, что должна была увидеть Катрин.

Зияющая рана, похожая на разверстый рот. Выпотрошенный живот. Растерзанная утроба. Теперь у Катрин было больше времени, чтобы осмотреть тело; горе ее притупилось, и она могла увидеть все, что не заметила в тот день, когда Анну вытащили из воды. Что сказала ей Роуса? Господи, хоть бы она выдумала что-нибудь или притворилась, что ничего не знает!

У обеих виднелись потеки слез на щеках. Я выругался. Роуса ей рассказала.

Я ощутил всепоглощающий стыд за все, что натворил. Взгляд Катрин обжег меня, и я отвел глаза. Наверняка она представляла, как Анна бродит по пустошам в одиночестве, изголодавшаяся и озябшая, и все потому, что я выдумал, будто она умерла.

Стоило Катрин сказать лишь слово, и вся тяжесть вины обрушилась бы на нас с Пьетюром. Все узнали бы, что мы лжецы и обманщики. А потом для Эйидля не составило бы никакого труда выставить нас убийцами и Анны, и ее ребенка.

Катрин стояла, сжав губы, и смотрела, как мы опускаем тело в могилу. Кулаки ее дрожали. Ладонь Пьетюра лежала на рукоятке ножа.

Когда Эйидль прочел над телом молитву, я выступил вперед и произнес прощальное благословение; все собравшиеся тихо вторили мне, когда это требовалось. Я старался дышать размеренно, чтобы голос не срывался. Я должен был это выдержать.

Не смотри на ее тело. Воцарилась тягучая тишина. Лица в восковом свете осунулись и походили на черепа. Всякая плоть – как трава[21]. Я закрыл глаза и прошептал: «Аминь». Катрин заплакала и стиснула зубы.

Тут Эйидль вышел вперед и вскинул руки.

– Настал мрачный день.

– Я уже сказал свое слово, Эйидль, и прибавить к нему нечего.

– И тем мрачнее он потому, что подозрение падает на живущих в доме bóndi.

– Уймись, Эйидль, – процедил я.

Тонкая улыбка, игравшая на его бескровных губах, лишала меня самообладания.

– Воистину это черный день. И мы будем пребывать во мраке, пока не свершим правосудие.

– И мы его свершим, как только найдем злодея, – отрезал я и бросил быстрый взгляд на Катрин.

Она стояла раскрыв рот, готовая заговорить.

– Он ведь сбежал. Чем не признание? Ты должен разыскать его, – сказал Эйидль.

– Как по мне, для обвинения этого недостаточно.

– Так ты не отправишься в погоню за негодяем?

– Я не стану преследовать его, не зная наверняка, что он виновен.

– Йоун! – вскрикнул Пьетюр. Но было уже слишком поздно.

– Так ты не веришь, что он виновен? – возликовал Эйидль.

– Я не знаю, – пробормотал я, моля Бога, чтобы Катрин промолчала. Лицо ее было сурово, в глазах блестели слезы, но она ничего не сказала.

Спасибо, подумал я.

Я начал спускаться по склону. Сельчане, взволнованно перешептываясь, двинулись следом.

– У мальчишки не было причин убивать ее! – выкрикнул Эйидль у меня за спиной.

Пьетюр тихонько выругался. Я знал, что он, как и я, прекрасно понимал, чего хочет Эйидль. Виновность Паудля нарушала его замыслы. Ему нужен был другой преступник, кто-нибудь из близких мне людей, кому сельчане не доверяют и у кого были причины убить Анну. Глаза его метались с Роусы на Пьетюра и обратно. Я напрягся. Пьетюр скрестил руки на груди и вздернул подбородок. Катрин уставилась на меня.

Роуса вцепилась в свою шерстяную юбку и прислонилась к Катрин. Увидев ее впервые, я счел ее слабой женщиной, но теперь-то я понимал, что за этими молчаливыми книксенами и скромно опущенными глазами скрывалась натура из кремня и стали.

И все же, когда Эйидль обратился к ней, глаза ее испуганно расширились.

– Паудль твой родич, Роуса?

Она посмотрела ему прямо в глаза.

– Пусть так, и что с того?

Я внутренне возликовал от такой дерзости. Быть может, она даже возьмет над ним верх.

Но Роуса продолжала:

– Он бы не причинил Анне зла. – Помолчав, она прибавила совсем тихо: – Он и не причинил.

Я напрягся, ожидая, что сейчас она расскажет, как дурно мы с Пьетюром обошлись с Анной, как мы лгали, как мы обманули всех.

Я уже видел, как загорятся глаза Эйидля, когда он узнает правду. Я уже представлял, с каким восторгом люди выслушают подтверждение тому, что они и так подозревали: Пьетюр варвар и дикарь, развративший мою душу. Мы с ним оба лишимся головы.

– Паудль ничего не сделал Анне. – Ветер разнес над холмом ясный голос Роусы. – И я не хотела… Я вовсе не собиралась…

Лица людей заострились, и они сгрудились поближе к ней, окружили ее кольцом, будто стая волков. Я бросил отчаянный взгляд на Катрин, но ее оттеснили в сторону.

– Говори, девочка! – велел Эйидль, и глаза его внезапно засверкали.

– Я знаю, что случилось. – Роуса порывисто вздохнула. Голос ее прервался. Сельчане придвинулись еще ближе, готовясь сделать все, что ни прикажет Эйидль. – Я пыталась ее спасти. Я не собиралась…

– Роуса, не смей! – закричал я. Но крик этот утонул в галдеже взволнованной толпы.

– Ты? – переспросил Эйидль.

Я не мог этого допустить. Чего бы это мне ни стоило, я не позволю ей брать на себя мою вину.

Но было слишком поздно. Люди окружили Роусу. Я почти не видел ее; Катрин пыталась растолкать их, но они сомкнулись плотным строем. «Убийство!» – донеслось до меня.

– Она убила Анну! Вы сами слышали! – воскликнул Ньядль Агнарссон.

Роуса вскрикнула сдавленным от страха голосом.

– Нет! – Я попытался оттащить людей от нее. Но они стояли так тесно, что бороться с ними было все равно что стараться сдвинуть гору.

Эйидль наблюдал, скрестив руки на груди.

Катрин с воплями пробивалась через толпу. Послышался хряст и вскрик: это Пьетюр ударил кого-то. Лицо его было полно отчаяния.

Я выбросил вперед кулак, но не успел он достичь цели, как на моем горле сомкнулись лапы Олава. Я попытался высвободиться, но он держал меня железной рукой. Я не мог дышать. Кровь стучала у меня в голове.

Я увидел, как кто-то, нагнувшись, нашарил на земле камень, разогнулся и швырнул его. Раздался вскрик Роусы. Катрин взвизгнула. Она рыдала, раздирала ногтями чужие спины, окликала людей по именам, умоляла их остановиться, но они не слушали ее. В Роусу полетели новые камни, и она снова закричала. Я увидел, как в мешанине тел на мгновение мелькнуло ее лицо, а потом снова скрылось под рвущими пальцами и замахивающимися кулаками.

Пьетюр взвыл и ринулся в толпу, но его отбросили назад.

Роуса вскрикнула сорванным голосом, но крик этот оборвался на середине.

Я изо всех сил лягнул Олава и бросился вперед, высвобождаясь из его рук. Потом резко развернулся и врезал ему кулаком в живот. Он согнулся пополам.

Решение пришло ко мне так же легко, как входит в плоть заточенное лезвие. У меня был лишь один способ остановить эту волну, готовую нахлынуть на Роусу и поглотить ее. Я набрал полную грудь воздуха и гаркнул: «Стойте!» Но никто не слушал.

– Стойте! Это я! – заорал я. – Это сделал я!

Толпа застыла, притихла и медленно повернулась ко мне.

– Это сделал я, – повторил я.

Все глаза остановились на мне. Люди отхлынули от Роусы. Она съежилась на земле, постанывая, закрыв руками лицо и голову. Катрин бросилась к ней и обняла ее. Я увидел, что у нее разбита губа и глаз залит кровью.

– Это сделал я, – снова повторил я, уже тише.

Лицо Эйидля просияло.

– Что ты сделал?

– Не надо, Йоун! – воскликнул Пьетюр.

– Я убил Анну, – сказал я спокойно. – Это я преступник.

Все разом ахнули. Роуса застонала. Пьетюр вскрикнул и выругался. Но громче всего звучал голос Эйидля, и восторг его был явственно ощутим.

– Ты убил ее! Как? Зачем?

– Это останется между мной и Богом. Я ничего вам не расскажу. Я обращаю свое признание к одному лишь Господу. Знайте одно: Анна умерла из-за меня. А теперь отойдите от моей жены.

Произнося эти слова, я уже знал, что они правдивы. Я был виноват в том, что этот несчастный младенец, лежащий поперек в ее утробе, погиб. Она повредилась в уме, она лишилась надежды, она блуждала по холмам из-за меня. Я убил ее, и это так же верно, как если бы я набросился на нее с ножом. И теперь я должен был наконец раскаяться и заплатить за свое преступление.

Толпа сомкнулась вокруг меня. Я не сопротивлялся, когда они волокли меня по земле, когда плевали мне в лицо. Олав дважды ударил меня в живот, но я почти ничего не почувствовал.

Несмотря на слезы Роусы и ярость Пьетюра, меня притащили к землянке. Я знал, что мне должно быть чудовищно страшно, но почему-то чувствовал такое торжество, как будто содрал с себя один за другим несколько слоев одежды и вместо испещренной шрамами иссохшей плоти обнаружил пышное оперение. Пускай люди смеются надо мной, но мысли мои теперь крылаты и парят высоко в небе. Роуса спасена. Пьетюр тоже. Я заулыбался, а потом и вовсе засмеялся.

Олав снова и снова бил меня, но хохот пузырился у меня на губах, как если бы ледник, долгие годы укрывавший вершины гор, внезапно растаял и превратился в бурлящий поток.

Когда Олав уже собирался втолкнуть меня в землянку, Пьетюр схватил мою руку:

– Зачем?

Я стиснул его руку в ответ, надеясь, что сила этого пожатия объяснит ему все, что я не могу произнести вслух.

Тут Олав впихнул меня внутрь и захлопнул дверь. Я услышал, как в замке поворачивается ключ. От могучей туши Олава на стену легла гигантская тень. Путь к спасению был отрезан.

Роуса

Стиккисхоульмюр, ноябрь 1686 года

Роуса не может устоять на ногах и падает в объятия Катрин. Лицо ее залито кровью, сочащейся из рассеченного лба, вывихнутая рука онемела. Ее всю трясет. Она никогда не представляла, что подобное вообще возможно, что люди с такой легкостью превращаются в чудовище с сотней когтей, глухое к крикам боли и мольбам жертвы и полное решимости уничтожить ее. Ей уже казалось, что они разорвут ее на части.

Теперь они даже не смотрят на нее – проходят мимо и направляются обратно в селение, перешептываясь и прижимаясь друг к дружке.

Роуса всхлипывает, и Катрин гладит ее по волосам, не давая упасть. Потом она ведет Роусу к ручью, усаживает на камень и начинает промывать ее раны, повторяя: «Тихо, тихо, все кончилось. Они больше тебе ничего не сделают, elskan. Тише, Роуса».

Мало-помалу слезы Роусы высыхают.

Катрин опускается на колени и берет ее лицо в свои ладони.

– Ты спасена, – говорит она. – А вот Йоун – нет. Ты можешь идти?

Роуса кивает. Катрин берет ее за руку, и они поднимаются вверх по склону к одинокому дому Эйидля. Пока Олав избивал Йоуна, Эйидль даже пальцем не пошевельнул, чтобы прекратить эти издевательства – только скривил губы от отвращения и ушел к себе.

– Скорее, – задыхаясь, бормочет Катрин. – Пока еще не поздно.

Глаз Роусы опух и не открывается, дышит она по-прежнему прерывисто. Катрин стучится в дверь Эйидля, и Роуса, пока еще не в силах говорить, замечает, что губы ее сжаты, а лицо сурово.

– Молчи и прими покаянный вид, – шепчет Катрин.

Роуса принимается вытирать глаза, но Катрин останавливает ее.

– Нет, пускай он видит слезы. И кровь.

Катрин распахивает дверь. Эйидль стоит на коленях и молится. За спиной у него подметает земляной пол Гвюдрун. Она поднимает голову, и ее белесые глаза начинают блестеть.

– Ты! – шипит Катрин.

Плечи Гвюдрун каменеют, но она ничего не отвечает – только слепо нашаривает на столе Библию Эйидля и протягивает ему. Он берет книгу, поблагодарив ее кивком, и она продолжает неторопливо шуршать щеткой по полу.

– Катрин, дитя мое. – Эйидль улыбается. – И ты, Роуса. Произошла ужасная путаница, но я рад, что тебе ничего не угрожает: слава Господу, Йоун признался. Подумать только, ты чуть не поплатилась жизнью за его злодеяния! Вы пришли просить совета или помолиться?

– Я пришла просить пощады. – Катрин, сощурившись, косится на Гвюдрун и опускает глаза. Роуса следует ее примеру и понуривает голову.

Ветер бьется в стены, и доски стонут.

– Пощады? – Эйидль впивается в нее взглядом.

За дверью каркает ворон. Роуса переводит дыхание.

На скулах Катрин играют желваки. Сглотнув, она складывает ладони не то в молитвенном, не то в просительном жесте.

– Я пришла просить пощады для Йоуна.

Эйидль приподнимает брови.

– Он сознался. Судить его будет альтинг, а не я. Если оттепель продолжится, мы отправим гонца на юг уже завтра.

Гвюдрун продолжает мести. В комнате холодно и голо, как в склепе.

– Но ты мог бы попросить законоговорителя…

Ветер просачивается сквозь дыры в дерновых стенах. Слабый огонек вспыхивает ярче и трепещет. Роуса поеживается.

Эйидль улыбается.

– С чего бы мне его просить?

– Я не верю, что он убил Анну.

Гвюдрун кашляет. Ворон снова издает пронзительный крик.

Роуса закрывает глаза. Как доказать невиновность Йоуна без ее собственного признания? Она вспоминает, как вцепились в нее сельчане. Они бы разорвали ее в клочья.

– Пусть альтинг решает, виновен он или нет. Быть может, это дело передадут в Копенгаген. – Эйидль почти улыбается, как будто это доставляет ему наслаждение.

Ветер шумно переводит дыхание. Роуса смотрит на Эйидля, и губы ее кривятся.

Он разводит руками.

– С чего бы мне вступаться за этого грешника? Его смерть будет благословением для селения. – Холодная улыбка Эйидля становится шире. У него своя корысть: именно к нему перейдут дом, земли, положение Йоуна. Он сделается большим человеком и сможет стать следующим bóndi. Роуса догадывается, что он скажет на альтинге: дескать, всем остальным недостает и влиятельности, и благоразумия, чтобы заслужить это звание, и поэтому именно он должен быть и prestur, и bóndi.

– Ступайте, – говорит Эйидль. – Я должен возблагодарить Бога за Его справедливый суд.

Катрин бросает на Гвюдрун прощальный злобный взгляд и делает книксен. Горячей и сухой ладонью она сжимает руку Роусы и тянет ее за собой на улицу. Они бредут вниз, к берегу, смаргивая слезы.

Море начало оттаивать, и под почернелым стеклом бурлит вода. Пронизывающий ветер, прилетевший из холодных северных краев, теребит чепец Роусы и швыряет в лицо Катрин седые пряди волос.

Катрин хватает Роусу за руку.

– Ты не можешь сознаться.

Роуса задыхается от холода, леденея до самых костей на порывистом ветру.

Йоун умрет.

Кто-то окликает их, и, обернувшись, Роуса видит Гвюдрун, с трудом идущую против ветра, который едва не сбивает ее с ног. Когда она наконец подходит к ним, Катрин смеряет ее презрительным взглядом.

– Тебя бы толкнуть, чтоб грохнулась на эти камни. Ступай обратно прислуживать Эйидлю.

– Эйидлю! – Гвюдрун причмокивает и сплевывает.

Роуса поднимает брови.

– Ты недолюбливаешь Эйидля? Я-то думала, это Йоун злодей.

– Эйидль везде ищет выгоды для себя, но называет это Божьим промыслом. Он бы спокойно позволил сельчанам растерзать тебя, девочка.

– Что-то я не заметила, чтобы ты вмешалась, Гвюдрун, – угрюмо говорит Катрин. – Ты и с места не сдвинулась, пока остальные швыряли в нее камни. Она вся в крови.

– Скверно вышло, – кивает Гвюдрун. – Но Эйидль мог все это остановить. Что за мужчина станет смотреть, как женщину бьют? Он-то и есть настоящий злодей.

– Значит, по-твоему, Эйидль не достоин стать новым bóndi? – спрашивает Роуса. – Но при этом ты у него в доме полы метешь?

Ветер дует в лицо Гвюдрун, и она моргает поблекшими глазами.

– Нужно ведь как-то зарабатывать на кусок хлеба. Но теперь этот негодяй заговорил о десятине…

– Вот оно что! Десятина. И впрямь негодяй. – Роуса горько усмехается.

– Смейся, смейся над старухой. Только Йоун никогда не требовал с нас того, чего мы дать не можем. Он прислал Пьетюра, чтобы тот помог мне починить дом, и ничего не попросил взамен. А Эйидль нас голодом заморит и скажет, что это во славу Божию. Ну а ты… – Она поднимает на Роусу слезящиеся глаза. – Йоун ведь хороший муж?

– Я… – Роуса прикусывает губу. – Он…

– Эти юнцы вечно хотят, чтобы им все поднесли на блюдечке. Он тебя бил?

– Нет.

– Вот! Хороший, стало быть, муж. Я, конечно, подслеповата и на ухо туга, но признание его слыхала. Врал он все. Признался в том, чего не делал, чтобы что-то скрыть, верно? Кого он защищает?

Роуса изучает собственные рукавицы, а Катрин смотрит в пустое море.

– Неважно. Признание это было ложью, а Йоун теперь покойник. – И Гвюдрун снова причмокивает губами.

Роуса поворачивается лицом к ветру, чтобы он сдул слезы с ее ресниц. В молчании Гвюдрун чувствуется угроза. Но вдруг она наклоняется к ним с Катрин и хватает их за руки.

– Покойников полагается выносить через стены. Смотрите не позабудьте.

А потом, хмурясь и что-то бормоча себе под нос, Гвюдрун оставляет их наедине и принимается тяжело взбираться вверх по склону.

Раздумывая над словами Гвюдрун и прихрамывая на ходу, Роуса возвращается в дом Йоуна. Идти все еще тяжело, и рана над глазом ноет, но ей нужно побыть одной, чтобы решить, что делать дальше.

Роуса проводит пальцами по мягким домотканым покрывалам, лежащим на кроватях в baðstofa, раскрывает Библию с тонкими веленевыми страницами, которая, должно быть, стоит целое состояние. Теперь все это принадлежит Эйидлю.

Она закрывает глаза и представляет, как Паудль едет на юг через тающие снега. Нужно отпустить его. Он должен вернуться в Скаульхольт и вырваться из череды несчастий, которые преследуют ее саму. Роуса сжимает в кармане стеклянную женщину, пока зазубренный скол не впивается ей в руку. Фигурка раскололась. Вся ее жизнь расколота.

Внезапно решившись, она расстилает на одной из постелей одеяло. В его середину она кладет Библию, горшочек с медом и вязальные спицы из китовой кости, на которые у обыкновенного хуторянина ни за что не хватит денег. Поразмыслив, достает из кармана камень с гальдраставом и кладет его к остальным вещам. Все это она заворачивает.

Она озирается. Что еще можно забрать?

Сверху раздается громкий скрежет. Роуса вздрагивает. Наверное, какой-то дух возмущается воровством. Но тут она вспоминает, что это кречет, и бешеное биение сердца успокаивается. Она кладет узелок на постель и взбирается по лестнице.

На чердаке темно, но белые полоски на перьях нахохлившейся в углу птицы словно излучают свет. Она стоит целую сотню коров или тысячу мер полотна. За этих поистине королевских птиц, за этих парящих в небе охотников люди готовы убивать друг дружку.

Жители заснеженных северных краев зовут их когтителями. Роуса понимает почему: у кречета длинные чешуйчатые лапы с кривыми и зловещими черными когтями. Они впиваются в насест с такой силой, что наверняка могут проткнуть жертву насквозь.

Роуса тянется вперед и дотрагивается до перьев, которые на ощупь оказываются мягче полотна самой лучшей выделки. Птица взвивается, хлопает крыльями, повисает на жердочке вниз головой и так бьется в держащих ее опутенках, что Роуса уже боится, как бы она не повредила крыло.

Она вспоминает, как ей казалось, что в кречета вселилась душа Анны. Он склоняет голову набок и смотрит на нее немигающими глазами.

Роуса снова протягивает к птице руку и начинает шепотом повторять свой любимый кусочек из «Саги о людях из Лососьей долины» – тот самый, где Болли убивает своего лучшего друга Кьяртана. Когда-то они с Паудлем вместе читали его вслух.

– Тогда Кьяртан сказал Болли: «Теперь, родич, ты, как я вижу, собираешься совершить подлый поступок, но я охотнее приму от тебя смерть, родич, нежели убью тебя».

Птица, дрожа, напряженно замирает.

– Когда Болли нанес Кьяртану удар, тот упал и умер на его коленях, – шепчет Роуса. – Болли заплакал и раскаялся в содеянном. Но от слез мертвые не оживают.

Птица хлопает крыльями, словно в знак согласия.

– И все же, – продолжает Роуса, – убийство не то же, что… – Она осекается. Как назвать то, что она совершила? Она знала, что Анна умрет, когда разрезала ей живот. Это, безусловно, убийство. Но она хотела спасти ребенка. Катрин поняла, когда она рассказала ей. «Важно само намерение», – сказала Катрин, и в глазах ее блестели непролитые слезы.

Роуса делает шаг вперед и мягко берет кречета в руки. От страха он дрожит всем телом, но не пытается вырваться. Он, по-видимому, привык к человеческой ласке. Роуса представляет, как Йоун ловил его, как, должно быть, осторожно и нежно связывал ему крылья. Он держал птицу взаперти, но кормил ее каждый день и ухаживал за ней.

Она вспоминает шепот, который доносился с чердака по ночам. Какие тайны доверили этому кречету?

Его золотые глаза безжалостны: это глаза охотника, чье единственное предназначение – охотиться и убивать.

Внезапно всполошившись, он пытается напасть на Роусу, но мало-помалу успокаивается, и она обхватывает его одной рукой. Он легче, чем она ожидала, будто и вправду призрак. Она медленно спускается по лестнице вместе с кречетом, стараясь не пугать его тряской и следя, чтобы крючковатый клюв и когти не впились ей в лицо.

Оказавшись в baðstofa, Роуса озирается в поисках какого-нибудь предмета, на который можно посадить кречета. Наконец она вытаскивает из одеяла Библию и выходит на холодный, пропитанный морской солью воздух с книгой под мышкой и птицей, прижатой к другому боку.

Темнеет, и по небу быстро разливается чернота. Звезды горят ярко, как свечи: ночь обещает быть морозной. Ветер кутает застывшую луну разлохмаченным шарфом облаков. Держа Библию в одной руке, Роуса аккуратно усаживает птицу на корешок. Та инстинктивно вцепляется в переплет и вонзает в него острые когти, продырявливая мягкую телячью кожу.

Роуса ждет, пока кречет не успокоится. Потом очень медленно развязывает кожаные опутенки на его лапах. Она возится с ними неуклюже, боясь поранить птицу. Однако та, застыв и слегка вздрагивая, сидит спокойно, как будто догадывается, что хочет сделать Роуса. Потом расправляет крылья и издает резкий крик, словно поторапливая ее. Желтые хищные глаза вспыхивают свирепым, неистовым огнем.

Когда Роуса тянет за ремешок, кречет хлопает крыльями, больно ударив ее по лицу, и она отшатывается – как может в этом существе, будто созданном из воздуха, таиться такая сила? Пальцы не слушаются ее, но наконец веревка развязывается и падает на землю.

Птица сидит на Библии. Она свободна. Она разворачивает крылья, но не улетает – только смотрит на Роусу пронзительным взглядом и ждет.

– Я понимаю, – шепчет Роуса. – Тебе страшно. Но ты для этого создана.

И, повернувшись к горам, она поднимает руку и подбрасывает вверх Библию вместе с вцепившейся в корешок птицей. Книга падает на землю, но кречет хлопает крыльями и взмывает ввысь. Десять вдохов спустя он уже превращается в крохотную черную точку на фоне белого клыка Хельгафедля.

Роуса провожает взглядом свободную птицу, и от этого величественного зрелища у нее перехватывает дух. И вдруг в словах Гвюдрун проступает смысл.

Покойников полагается выносить через стены.

Йоун покойник. Такой приговор вынес ему Эйидль.

Йоун

Тингведлир, декабрь 1686 года

Я сижу в пещере, разглядываю отпечаток башмака в пепле и жду. Ощупав рубаху, я обнаруживаю, что она промокла, и пальцы мои окрашиваются кровью.

Если Олав не явится в самом скором времени, живым он меня уже не застанет. Я закрываю глаза, понуждая собственное тело не сдаваться. Оно хорошо послужило мне, несмотря на рану.

Втолкнув меня в землянку, Олав связал мне руки и ноги. Несколько часов я прождал, что Эйидль придет глумиться надо мной, и кровь моя яростно кипела в жилах.

Меня разбудил удар башмака по ребрам. Я застонал, и Олав рывком приподнял меня.

Передо мной стоял Эйидль. Он улыбался.

– Выглядишь скверно, Йоун.

– А ты, поди, расстроен тем, что я еще жив.

Улыбка его померкла.

– Помни, что страдания приближают нас к Богу.

– Мои страдания приближают тебя к исполнению твоей мечты.

– Не все так расчетливы, как ты, Йоун.

– Ты озлобленный старикашка, Эйидль, – вздохнул я. – Ступай отсюда и дай мне поспать.

– А ты бы не озлобился? – прошипел он, приблизив ко мне лицо. Я видел каждую морщинку на его коже, бледной, как у прокаженного. – Разве ты бы не возненавидел человека, укравшего у тебя ребенка и погубившего твою жену? Она захворала и умерла от горя, потому что жена твоего врага наслала на нее порчу! Разве ты бы не презирал того, кто высмеивал тебя у всех на глазах? Того, кто отравил разум твоего сына…

– Пьетюр тебе не сын! – рявкнул я. – И ты измывался над ним!

– Мальчишкой владел дьявол! – громко взвизгнул Эйидль. – Чтобы совершить обряд очищения, мне приходилось…

– Бить его? – выплюнул я. – Взрослый мужчина избивает ребенка до крови! И это возвышало тебя в собственных глазах? Трус!

– Надо было избивать его еще сильней, чтобы спасти его душу. Чтобы уберечь его от твоего греха.

Я дернул связанными руками, представляя, с каким упоительным хрястом мой кулак врежется в череп Эйидля.

– Ты мучил Пьетюра, потом вышвырнул его на мороз и потребовал вернуть его обратно, чтобы издеваться над ним и дальше. Изверг!

Эйидль дернулся.

– Я сделал все, чтобы защитить его. Я любил его. Я… все еще люблю его, но он… пропащая душа. – Губы его сморщились, глаза заблестели.

Я почти почувствовал жалость к нему. Я смягчился.

– Пьетюр – хороший человек. Поговори с ним. Вы можете помириться.

– Ты глуп, Йоун. Ты пожертвуешь собой ради спасения тела Пьетюра вместо того, чтобы очистить от греха его бессмертную душу.

– А ты, значит, душу его спасаешь?

– Смейся-смейся. Но Господь изгнал Адама из рая и позволил ему самому выбирать путь праведника или грешника.

– Пьетюр грешен не больше, чем любой другой.

Эйидль встал на колени и прижался губами к моему уху. Я чувствовал исходящий от него сухой жар, как будто его неистовая религиозность была пламенем, горевшим у него в груди.

– Он порочный человек, – прошептал Эйидль, – такой же, как и ты.

У меня перехватило дух.

– Анна рассказала мне, кто ты таков. Прежде люди ни за что бы в это не поверили. Но теперь ты убийца. Ты убил Анну, чтобы никто не узнал правды. Вскоре вся Исландия узнает о твоих извращенных наклонностях. На альтинге тебе отрубят голову. Люди станут плеваться, произнося твое имя.

Стены сжимались вокруг меня. Я видел один лишь горящий взгляд Эйидля.

Он продолжал:

– Душа твоя будет вечно корчиться в адском пламени, и повсюду будут говорить о твоих преступлениях и проклинать тебя, покуда имя твое не изгладится из людской памяти.

Я хотел ответить, но мне не хватало воздуха. Это было ложью. Я ничего себе не позволял – только разные мысли иногда приходили мне в голову в ночном мраке. Думал ли обо мне Пьетюр? Подозревал ли он что-то? Я потряс головой, и меня вырвало.

Эйидль снова склонился надо мной. Глаза его наполнились всепожирающей чернотой.

– Я знаю, через что должен пройти Пьетюр, чтобы освободиться, очиститься и стать праведником – таким, каким я пытался его сделать. У него не должно быть иного друга, иного утешения в этом мире, кроме Господа. И тогда он снова обратится к Богу. И тогда душа его спасется. А ты умрешь. И будешь гореть в аду.

Я пристально смотрел на него.

– После твоей смерти Стиккисхоульмюр преобразится, – ядовито продолжал он. – Наконец-то здесь все будет так, как угодно Богу.

Я заглянул прямо в его мертвые глаза.

– Ты мне отвратителен. Будь ты моим пабби, я бы зарезал тебя во сне.

Эйидль отпрянул, перевел дух, отвернулся от меня и забарабанил по двери. Олав открыл, и Эйидль выскользнул наружу. Дверь за ним захлопнулась, и настала темнота.

В темном чреве ночи я проснулся оттого, что кто-то скреб по стене прямо над моим ухом. Я так и подскочил, отчаянно жалея, что у меня нет ножа: я не ел и не пил уже так долго, что готов был проглотить что угодно. Но, когда скрежет раздался опять, я понял, что для животного он слишком размеренный и настойчивый.

Кто-то пытается пробраться внутрь! Наверное, кто-нибудь из сельчан решил убить меня более жестоким способом, не дожидаясь казни. Скрежет сделался громче, и я внезапно сообразил, что неизвестный пытается проделать в стене дыру. Я почувствовал, как на меня подуло холодным ночным воздухом, и приготовился драться, но тут кто-то прошептал:

– Йоун!

– Роуса! Но как…

– Поспеши! – Она приникла к дыре, и я различил в темноте блеск ее глаз. Внезапно в руке у нее сверкнул нож, и я отпрянул, но потом догадался, что она хотела перерезать путы. Я принялся тереть веревку о лезвие и, когда она лопнула, растер онемевшие руки, а потом освободил связанные ноги.

– Возьми меня за руку, – прошептала Роуса.

Я послушался и пролез в дыру. Порыв ночного ветра ударил мне в лицо, и дыхание мое пресеклось; брызги дождя напомнили о холодном море – о том, как я входил в него, предвкушая, что сейчас сяду в лодку, а впереди ждали бескрайние просторы времени. У меня закружилась голова.

– Как ты… Где Олав?

Раздался тихий смешок Пьетюра, от чего сердце мое вздрогнуло.

– Мы собирались напоить его отваром Катрин, – сказал он, – но она не смогла найти нужных трав. – Он фыркнул. – И тогда я ударил его по голове камнем.

– Он…

– Жив. Привалился к двери, точь-в-точь мешок с дохлой рыбой. Но я не собираюсь ждать, покуда он очнется. Мне не слишком улыбается класть голову на одну плаху с тобой, Йоун.

– Никакой плахи. – Голос Катрин звучал сурово, и даже в темноте было понятно, что она сердита. – К утру вы уже будете в нескольких милях отсюда.

– Но куда мне податься?

– Не говори мне, – сказал Пьетюр. – Если меня найдут, я не хочу, чтобы меня жгли и резали, выбивая признание.

– Ты не пойдешь со мной?

– Моя внешность обречет нас обоих на верную смерть. Я всегда буду слишком походить на того негодяя Пьетюра из Стиккисхоульмюра. – Он ухмыльнулся, и зубы его сверкнули в темноте. – А вот если ты будешь один и отпустишь бороду подлинней, тогда, может быть, уцелеешь.

– Но ты… – У меня упало сердце. После того, что он для меня сделал, внешность станет его смертным приговором. – Я не могу допустить, чтобы ты…

– Все уже решено. Роуса и Катрин притворятся, что они здесь ни при чем, а когда Олав очнется, будут причитать над ним. Все подумают, что это я помог тебе выбраться через дыру в стене, покуда они возились с Олавом у двери. И Катрин охотнее пошлет людей Эйидля за мной, чем за тобой – не так ли, Катрин?

Я не хотел этого, но не мог найти слов, чтобы объяснить, какое отчаяние вызывает у меня мысль о том, что из-за меня его станут преследовать по всей Исландии.

– А теперь нам пора расстаться, – сказал Пьетюр. Различить выражение его лица в темноте было невозможно. Он набросил мне на плечи плащ, а в руки вложил узелок. – Роуса собрала тебе кое-какие вещи из дома.

За пояс и за голенище он сунул мне два ножа.

– Тебе самому нужно оружие, – запротестовал я.

– У меня четыре. – Я снова увидел, как в полумраке сверкнули его зубы. – А теперь поспеши.

Я притянул к себе Роусу и крепко обнял ее.

– Прости меня, – прошептал я ей на ухо.

Лицо ее было мокро, не то от слез, не то от дождя, и она молча кивнула.

– На чердаке лежит серебро, – сказал я. – Тебе хватит на жизнь, если вернешься в Скаульхольт. – Она замерла в моих объятиях, и я торопливо прибавил: – Только если ты сама этого хочешь. Дом принадлежит тебе. Эйидль постарается его отобрать, но ты можешь доказать свое право на него перед альтингом. Хочешь – оставайся, а хочешь – уходи, как пожелаешь.

– Я… Спасибо, Йоун.

Я выдавил из себя улыбку.

– Видишь, твой муж теперь все тебе разрешает.

Она сдавленно хихикнула и вложила мне в руку камень. Я опустил глаза и в свете луны с трудом различил начертанный на нем рунический символ.

– Он защитит тебя, – шепнула Роуса.

Я кивнул и повернулся к Катрин. Сжатые челюсти выдавали кипящий в ней гнев: я дурно поступил с Анной, и столько раз не сумел спасти ее, и всех обманывал. И все же Катрин крепко обняла меня и прошептала:

– Ты можешь исправить все, что натворил. В Тингведлире кое-кто должен заплатить причитающееся с него.

– Я знаю.

– Уходим, покуда Олав не очнулся, – поторопил Пьетюр и потянул меня за руку. И мы поспешно пустились вверх по склону, в ту сторону, где возвышался Хельгафедль, в самое сердце Исландии.

Боль в боку не давала мне бежать, и Пьетюр замедлил шаг, чтобы идти со мной вровень. Мы молчали. У нас не было слов.

Я сожалел, что не признался ему в своих желаниях еще много лет назад. Столько вздохов похоронено в молчании, столько мучительных дней томления и страха. Но даже сейчас, зная, что мы больше никогда не увидимся, я не мог открыть ему свое сердце. Лучше никогда не заговаривать об этом, никогда не знать правды.

Я не мог обнажить перед ним душу, страшась, что на лице его отразится презрительное омерзение и она будет растоптана.

Как-то раз я увидел крылатое насекомое, напоминавшее мотылька, но более изящное и восхитительной окраски, словно какой-нибудь монах, уставший разукрашивать миниатюрами рукописи, решил расцветить другое творение Господне. Создание это приземлилось на куст неподалеку. Несколько мгновений я, затаив дыхание, наблюдал за тем, как трепетали его крылья, а потом оно снова взлетело. Мне так захотелось рассмотреть это чудо поближе, что я со всей возможной осторожностью взял его в руки – и обнаружил, что обломал его хрупкие крылышки. Оно попыталось взлететь, но упало на землю и осталось лежать, хлопая прекрасными изувеченными крыльями. Мне пришлось наступить на него, потому что было жестоко продлевать эти мучения. Не тронь я его тогда – и оно бы полетело дальше, целое и невредимое.

Я не стану открывать Пьетюру сердце, чтобы потом не пришлось давить его ногой.

Когда мы поднялись на вершину Хельгафедля, Пьетюр остановился и повернулся ко мне.

– Я знаю, что ты пойдешь на юг. Больше ничего мне не говори.

– И ты не говори. Но ничто не заставит меня предать тебя. – Я не мог посмотреть ему в глаза. – Ни пытки, ни угроза смерти.

Он вздохнул, обвил меня руками и прижал к себе, так что я чувствовал, как отдается стук его сердца у меня под ребрами. Он был крепок, как мускулы самой земли. Мы соприкоснулись лбами и постояли неподвижно в течение четырех вдохов. Я закрыл глаза, вбирая в легкие чистый запах его пота.

Сердце мое было осколком стекла.

– Прощай, Йоун, – сказал он.

– Прощай, – прошептал я.

Теперь, скорчившись в пещере в ожидании палача, я счастлив, безмерно счастлив, что промолчал тогда. Перед смертью я буду вспоминать это объятие, это чувство тесной близости, распростершее над нами свои хрупкие крылья. Я рад, что не погубил его ненужными словами.

У входа в пещеру раздается шорох. Я сжимаю нож и вглядываюсь в темноту. Кажется, там мелькнула черная тень? Я щурюсь, но все сливается в неразличимую серую муть.

А потом я совершенно точно слышу приглушенный вздох. Я немедля бросаюсь вперед, обнажив нож. Руки мои хватают одежду и обнаженную кожу, пальцы смыкаются на чьем-то горле. Я заношу нож.

– Стой!

Я замираю. Голос знакомый, но это же не может быть…

– Пусти меня! – хрипит он.

И я отпускаю. И падаю.

Нож со звоном летит на землю. Это невозможно. И все-таки…

– Пьетюр?

Раздается кашель, кресало чиркает о кремень, и вспыхивает маленький огонек.

Из темноты появляется лицо Пьетюра. Он в крови и синяках, как и я сам, а когда он улыбается, я замечаю, что у него сломан зуб.

– Да будет тебе известно, – хрипло говорит он, – что я не дам себя задушить.

Не задумываясь, я набрасываюсь на него с объятиями. Даже если он оттолкнет меня – пускай. Но он так вцепляется в меня, будто и сам тонет, а я – спасительное бревно, брошенное добрым человеком в коварные морские волны.

Когда он отстраняется от меня, лицо его серьезно.

– Вижу, ты навестил Оддюра.

Я понимаю, что он вспоминает тех двоих, которые гнались за ним по берегу много лет назад. И что, прикончив Оддюра, я и сам сделался злобным и бессердечным мерзавцем, едва ли лучше тех людей, которых я убил. Я не могу взглянуть в глаза Пьетюру.

Но в голосе его нет упрека, только ласковое беспокойство.

– Твое лицо… Нужно обмыть раны.

Я пытаюсь отмахнуться от него, но он достает бутылочку с жидкостью – судя по запаху, это brennivín, – смачивает полу плаща и бережно отирает мои ссадины. Я дергаюсь, и он свободной рукой хватает меня за подбородок.

– Ради всего святого, посиди смирно.

С ним я чувствую себя под надежной защитой.

– Ты и вообразить не можешь, как мне хотелось тебя увидеть, – шепчет Пьетюр так тихо, что я сомневаюсь, не померещилось ли мне это. Слова его разбивают лед у меня внутри. По моей щеке ползет слеза. Он стирает ее и дотрагивается пальцем до собственных губ.

– У тебя вкус моря. И грязи. – Он ухмыляется и осторожно принимается за мои раны.

Когда с ними покончено, я промокаю его ссадины краешком своего плаща. Хуже всего выглядит лиловый порез над левым глазом. Я касаюсь его бережно: меня терзает мысль о том, как ему больно.

Он замечает, что я морщусь.

– Тому, кто это сделал, я отрезал пальцы.

Непонятно, шутит он или нет. Я не переспрашиваю.

– Ты выдержишь долгий путь? – спрашивает он.

Я качаю головой.

– Когда мы дрались с Оддюром, рана снова открылась. – Я задираю рубаху.

Он резко втягивает в себя воздух, шумно сглатывает и промывает рану остатками brennivín.

– Нам нужно уходить, – говорит он. – Ты протоптал дорожку из дома Оддюра к этой пещере.

– Это тебе нужно уходить. У меня нет сил.

Он медленно кивает, ложится на землю, сцепляет руки за головой и закрывает глаза.

– Что ты делаешь?

– Жду смерти вместе с тобой.

Я ругаюсь с ним, и проклинаю его, и называю глупцом, и умоляю уйти. Едва не плача, я пытаюсь сдвинуть его с места, но с тем же успехом можно толкать землю.

– Или мы уйдем вместе, или умрем вместе, – говорит он. – Выбирай.

Я обхватываю голову руками, медленно выдыхаю и, хромая, бреду к выходу из пещеры.

Пьетюр хлопает меня по спине.

– Я уже начал опасаться, что твои мозги остались в доме Оддюра, там же, где растеклись его собственные. – Криво ухмыльнувшись, он закидывает мою руку себе на плечо, и мы, израненные, ковыляем вверх по склону, прочь из Тингведлира.

– Ты хороший человек, – бормочу я.

– Я дьявол. Разве тебе не говорили? – В голосе его прячется улыбка.

Я останавливаюсь и поворачиваюсь к нему лицом.

– Не отшучивайся. Я горжусь тем, что знал тебя.

Пьетюр поджимает губы.

– Если ты не перестанешь разговаривать так, будто собрался помирать, мне придется научить тебя уму-разуму. Не заставляй меня бить тебя, Йоун. Я устал.

Улыбнувшись ему, я замечаю краем глаза какое-то движение и вглядываюсь в даль. В нашу сторону направляются двое.

Пьетюр следит за моим взглядом.

– Идем. Нужно спешить.

Ближе к полудню рана болит сильней. Я то и дело спотыкаюсь и падаю на колени. Временами мы теряем из виду наших преследователей, но потом они появляются снова, и каждый раз все ближе.

Наконец Пьетюр останавливается. Я уже думаю, что он отправится дальше один. Но он молча поднимает меня на руки, прижимает к себе и продолжает идти. Это должно быть мучительно для него. Он считает шаги сквозь стиснутые зубы, словно пытаясь обхитрить боль.

– Оставь меня, – задыхаясь, бормочу я. – Иди один.

Он качает головой.

Ему то и дело приходится останавливаться. Всякий раз я принимаюсь спорить с ним и пытаюсь идти сам, но меня шатает, и я сгибаюсь пополам от боли. И раз за разом Пьетюр подхватывает меня и несет дальше.

И я понимаю, что это и есть любовь – когда один искалеченный человек с трудом тащит на себе второго, превозмогая усталость и боль, под суровыми очами этого неприветливого края.

В любви каждый из нас крест и каждый из нас Христос.

Думать так – богохульство, но меня это уже не заботит. Я будто внезапно очнулся. Будто всю жизнь мое застывшее тело качало на волнах подо льдом, а теперь я оттаял, ожил и пытаюсь выбраться на поверхность, и меня вытаскивают из темноты на свет.

Пьетюр тащит меня на себе ночь напролет. Когда мы останавливаемся, над горизонтом распускается серый рассвет. Наших преследователей больше не видно, но они по-прежнему идут за нами, приближаются с каждым вдохом.

Часть седьмая

У кого нет брата, тот не защищен с тыла[22].

Исландская пословица из «Саги о Ньяле»

Роуса

Скаульхольт, декабрь 1686 года

На вершине холма Роуса натягивает поводья Хадльгерд и оглядывает раскинувшиеся внизу земли, которые когда-то называла своим домом. Село как будто уменьшилось, и захудалые домишки застенчиво съежились.

Паудль должен был уехать отсюда несколько дней назад. Пытаясь представить будущее без него, Роуса видит перед собой только лед без конца и края. Может быть, он отправился на восток. Может быть, однажды он вернется. Может быть…

Она закрывает глаза и прислушивается к птичьему гаму над головой. Вороны перекрикиваются меж собой: в заморозки они изголодались, но с наступлением оттепели будет чем поживиться.

Ей стоило раньше уехать из Стиккисхоульмюра, но она осталась там еще на три ночи после побега Йоуна, рассчитывая набраться мужества и рассказать Эйидлю правду об Анне. Вдруг тогда Йоун сумел бы возвратиться? На миг Роусе показалось, что она сумеет исправить и прошлое, и будущее, если объяснит, как все было на самом деле. Она представила себе тихую замужнюю жизнь, на которую когда-то надеялась: ежедневные хлопоты по дому, долгие часы ожидания мужа с поля или с рыбалки. Она мечтала о скучной, спокойной, безмятежной жизни.

– Без толку ходить к Эйидлю, – сказала Катрин. – Он и слушать не станет, что Йоун невиновен. Это ему невыгодно.

И Роуса понимала, что она права. Узнав о побеге Йоуна, Эйидль рассвирепел, обвинил во всем их с Катрин и не поверил, когда они стали отпираться. Он даже пообещал, что если Роуса расскажет, куда направился Йоун, то ей достанется его дом – который, впрочем, и без того ее. Но она молчала. В Стиккисхоульмюре все для нее окончательно померкло.

Спустя три долгих одиноких ночи Роуса приняла решение возвратиться в Скаульхольт. Она поедет домой. К маме. На встречу с Паудлем она не осмеливалась надеяться.

Она уговаривала Катрин отправиться с ней.

– Мое место здесь, – упорно отвечала та.

И в тишине несказанных слов чувствовалось, что она тоскует по дочери, Доуре, и надеется на ее возвращение.

Роуса помнила, как засияли глаза Катрин, когда Анна, хоть и ненадолго, воскресла из мертвых, вышла из земного чрева, будто аульв. Она понимала, что дело в одной лишь Анне: в то мгновение в душе Катрин ожили и тоска, которой никогда не суждено утихнуть, и маленькая крупица надежды – все, что чувствует любой, кто потерял дитя.

Когда-нибудь она вернется.

И поэтому Роуса поцеловала Катрин в щеку, оседлала Хадльгерд и поскакала на юг, в Скаульхольт.

Хозяева пускали ее переночевать в хлевах, и она съеживалась клубочком под боком у лошади, чтобы было теплее. Она ела сушеную рыбу прямо в седле и пила из ручьев. Под недремлющим оком, глядящим на нее с небосвода, она чувствовала себя ничтожной, но свободной. Она как будто смотрела на саму себя сквозь годы. Она видела крохотную живую искорку, пробирающуюся через холмы, песчинку в этом раздробленном на части мире, на этой земле, которая то глотает тела, то изрыгает их обратно, точно по волшебству.

Она гадала, провел ли Паудль три обещанных дня в Скаульхольте или сразу отправился дальше. Быть может, он сказал ее маме, куда собирается. Быть может, если она подождет его здесь, когда-нибудь он вернется. Долг, который удерживал ее подле Йоуна, был подобен якорю: он не давал ей уйти, но зато сулил надежность. Ураган чувств к Паудлю, напротив, кружил голову и лишал опоры.

Это безрассудно, но Роуса не может его отпустить.

Бывает любовь настолько глубокая, что в ней можно утонуть с головой. Роуса знает, что, когда Паудль рядом, весь остальной мир расплывается, превращаясь в путаницу бархатистых теней и неясных отзвуков. Но еще она знает, что любовь, качающая ее на своих волнах, просочится ей в рот, и в нос, и в горло, наполнит легкие, и в один прекрасный момент, смеясь, она обнаружит, что давным-давно утонула и теперь может лишь смотреть на струящиеся сверху лучи, навсегда прикованная ко дну якорем своего огромного и неподъемного чувства.

Роуса запустила пальцы в гриву Хадльгерд и поскакала дальше на юг, стараясь не думать об этом.

И вот она приехала. Она дома.

Но дом кажется другим, как будто за время ее отсутствия все здесь переменило очертания. Нет, как будто сама она – камень, отколовшийся от утеса и унесенный подводным течением, которое долго швыряло его и било, пока наконец он снова не очутился у породившей его скалы, однако края его так сильно источены морем, что уже невозможно найти то место, откуда он когда-то упал.

Роуса ударяет пятками в бока Хадльгерд, и кобыла пускается рысью вниз по склону.

В утреннем безмолвии она добирается до маминого дома незамеченной.

Сигридюр еще спит, и маленькую baðstofa наполняют раскаты ее храпа. Лицо ее во сне кажется постаревшим и болезненным: челюсть отвисла, кожа походит на мятый пергамент. Но дышит она теперь без труда, и в груди ее с каждым вдохом больше не слышно хрипов.

Роуса чувствует прилив облегчения и нежности. Она садится на край своей прежней постели и целует мать в морщинистую щеку.

Сигридюр беспокойно распахивает глаза, ахает и раскрывает объятия.

– Роуса! – вскрикивает она. – Девочка моя, я думала… – Она целует дочь снова и снова, и слабые руки ее дрожат. – Но почему?

– Я боялась… за тебя. Из-за метели.

У Роусы накопилось столько невысказанных слов и нерассказанных историй, но сейчас она закрывает глаза и делает глубокий вдох: теперь все будет хорошо. Потом она как-нибудь расскажет всю правду – когда будет уверена, что лицо Сигридюр не омрачится и она не ответит, что не узнает свою дочь.

Только расскажет она не все. День за днем она будет выбирать, о чем можно говорить вслух. И постепенно ее рассказы сложатся в полную и правдивую картину. И тогда она научится принимать себя такой, какой она стала. Женщиной, способной на страшные поступки. Женщиной, сделавшей то, что было правильным. Женщиной, сумевшей выжить.

Однако правда вовсе не незыблема, как земля. Теперь-то Роуса это знает. Правда – это то вода, то пар, то лед. Одна и та же история может меняться, таять и принимать новые очертания.

Но сейчас Роуса просто приносит одну миску жаркого на двоих и забирается на кровать к маме. Они прижимаются друг к дружке, чтобы было теплей, совсем как в прежние времена.

Днем она отправляется на поиски Паудля. Сигридюр говорит, что он недавно вернулся, но ничего ей не объяснил – сказал только, что Роуса в безопасности.

Он все еще здесь! Роуса мечтает просто увидеть его и не осмеливается надеяться на большее. И все же болезненное, жгучее предвкушение ворочается у нее в груди.

Дом Паудля пуст, в комнатах темно, словно его уже нет в Скаульхольте. Сердце Роусы падает. Она выбегает на мороз и зовет его. Далекие и безразличные горы отвечают ей эхом. Она бежит к реке Хвитау, снова и снова выкрикивая его имя.

Люди выглядывают из дверей, шепчутся и подталкивают друг друга локтями, но ее это не заботит. Она отчаянно изголодалась по Паудлю. Это не любовь, не желание – потребность. Ее нельзя превозмочь, как нельзя обойтись без еды. С каждым вдохом Роуса остро ощущает его отсутствие – как будто их имена были рядом на странице саги, а потом его имя выскоблили, оставив пустое белое пятно.

Она бежит к Хвитау, потому что он должен быть там, непременно должен, на берегу, где они когда-то сидели вместе, где она читала ему вслух, где он впервые посмотрел на нее так, словно в мире не существует ничего, кроме нее.

И он словно вдруг соткался из знойного марева ее желания: вот он – стоит у воды и смотрит на бурлящий поток. Она сразу замечает, как уныло ссутулились его плечи. Его мысли так же легко прочесть, как притчу, которую знаешь едва ли не наизусть. Сердце ее колотится в груди. Она останавливается, приглаживает волосы, переводит дух.

– Холодно нынче топиться, – говорит она.

– Роуса! – Глаза его загораются. Он протягивает к ней руки, и она бросается в его объятия. Все тревоги разом отпускают ее – и чувство вины, и страх, что он осудит ее. Мысли о муже и обо всем произошедшем в Стиккисхоульмюре теперь далеки и затянуты коркой льда. Они остались в другой жизни. Больше нет ничего, кроме этой близости и покоя.

– Я боялась, что ты уехал, – невнятно бормочет она ему в грудь.

– Я бы ждал тебя целую вечность. – Слова его отдаются в ней гулом, как течение, просыпающееся подо льдом.

Он прижимает ее к себе и целует ее волосы, щеки, лоб. И она неловко отвечает на его поцелуи, не попадая губами в губы, пока оба они не начинают смеяться, и она вбирает его смех всей грудью.

На другой день Снорри Скумссон, прихрамывая, подходит к ней и берет ее под руку.

– Твой муж знает, что ты здесь, Роуса?

Когда-то давно она бы покраснела, промямлила извинение и улизнула от него. Но теперь она смотрит старику прямо в глаза.

– Это не твоя печаль.

Густые седые брови Снорри шевелятся.

– Еще как моя. Твой муж присылает нам провизию. И ежели пойдут слухи, что ты шатаешься здесь, строишь глазки и виляешь хвостом, нам всем несдобровать.

У нее екает сердце, но она превозмогает себя.

– Сплетничать грешно, Снорри. А терять расположение епископа тебе сейчас не с руки.

– Есть грехи и пострашнее, и они вполне заслуживают того, чтобы о них сплетничали, – злобно выплевывает он.

Роуса отворачивается и уходит, но слышит, как он кричит ей в спину что-то о скромности и прелюбодеянии.

Она гадает, где сейчас ее муж, удалось ли ему спастись. Вырвавшись из-под его влияния, она наконец увидела его таким, каков он есть на самом деле – напуганный человек, который отчаянно борется за жизнь в безжалостном мире. Она надеется, что он отыскал надежное убежище.

Роуса нащупывает в кармане маленькую стеклянную женщину. Эта фигурка всегда будет напоминать ей о Йоуне. На месте отколовшейся руки торчит острый обломок. Роуса надавливает на него, и на пальце выступает кровь. Она с изумлением думает, до чего хрупким бывает тело и каким отчаянным упорством нужно обладать, чтобы выжить.

Когда Сигридюр не видит, Роуса поглаживает живот: с каждым днем дотрагиваться до натянувшейся кожи все больнее. С тех самых пор, как они с Йоуном разделили ложе в сентябре, у нее не было месячной крови. Когда-нибудь округлившаяся фигура выдаст ее тайну. Но пока что ее знает только она и никто другой, и ей не грозят сплетни и косые взгляды.

Как-то после Рождества, в которое они ели сушеную рыбу со skyr, но спиртного не пили, одним морозным утром, когда солнце почти не показывается из облачного склепа, с холмов спускается всадник.

К седлу его приторочены сумки, набитые тканями, металлическими и сланцевыми тарелками и ножами, деревянными ложками и разными предметами роскоши. Сельчане окружают торговца. Они суют ему в руки кто половинки и четвертинки серебряных монет, кто отрезы полотна; некоторые предлагают кур в обмен вон на ту тарелку и моток пряжи за крохотный горшочек соли.

Из рук в руки передают деньги и товары, из уст в уста – новости. Роуса узнает, что у побережья плавают большие льдины, что альтинг нынче соберется рано, что урожаи по всей стране очень скудны и люди умирают от голода.

Сельчане вздыхают, качают головами и уходят, унося покупки с собой.

Роуса дожидается, пока все разойдутся и торговец соберется ехать дальше. В кармане у нее лежит одна-единственная серебряная монетка, целая и тяжелая.

– Что у тебя в этом мешке? – спрашивает она. Быть может, если он задержится еще немного, ей удастся разузнать что-нибудь о Стиккисхоульмюре.

Торговец ухмыляется, подмигивает Роусе, развязывает веревку и кладет ей на ладонь что-то блестящее и холодное, как вода. Только эта вещица тверда на ощупь, и внутри нее темнеет нечто похожее на яйцо.

Это примитивная женская фигурка из стекла – тонкие бороздки изображают пряди длинных волос. Роуса разглядывает овальный предмет в ее прозрачной сердцевине, и у нее перехватывает дыхание.

Это крошечный младенец, любовно выточенный из дерева. Его прелестные ножки прижаты к животу, а ладошку он поднес ко рту и посасывает большой палец. Миниатюрные глаза закрыты. Мастер, по всей видимости, сделал чрево матери полым, чтобы ребенок в нем перекатывался.

– Она прекрасна, – тихо говорит Роуса. – Но как деревянная фигурка оказалась внутри?

– Понятия не имею, – хмыкает торговец. – Тот северянин, у которого я ее раздобыл, тоже не знал. Как такое вообще возможно?

– Никак, – шепотом отзывается Роуса.

Стекло и дерево. Первый материал тверд, но хрупок, а второй более податлив, но прочен. Казалось бы, их нельзя соединить. И все же вот она, эта вещица: стекло защищает дерево от сырости и гнили. Если стеклянная фигурка разобьется, деревянный младенец сгниет, но пока женщина невредима, ребенку в ее утробе ничего не угрожает.

Роуса достает деньги из кармана. Изумленно взглянув на огромную серебряную монету, торговец кивает и берет ее. Судя по его широкой улыбке, сделку он счел выгодной.

– Ты говоришь, что приехал с севера, – будто невзначай говорит она. – А в Стиккисхоульмюре не был?

Он качает головой, и сердце ее падает.

– Туда я и не заглядываю. Люди там суеверные, обычаи странные. Они держатся особняком и чужаков недолюбливают.

Она вздыхает и уже собирается уходить, стиснув в кулаке стеклянную женщину, но тут торговец говорит ей вслед:

– Впрочем, я кое-что слыхал от одного знакомого. Пустые сплетни, как по мне.

Она оборачивается.

– И что же?

– На берегу нашли какого-то мужчину. Имени его не вспомню, но человек большой в тамошних краях. Ходят слухи, что он взял себе в помощники аульва. Он вроде бы убил двух жен и ударился в бега.

По спине Роусы пробегает холодок: она представляет, как Йоун сидит взаперти в ожидании суда или как Эйидль приказывает Олаву жестоко расправиться с ним.

– Куда его отвели? Где он теперь?

Торговец смотрит на нее прищурившись.

– Так он же мертв. Я вроде так и сказал. Похоже, что утонул. Тело обнаружили на берегу, но лодки так и не нашли. Кто-нибудь украл, наверное. Он был укрыт одеялом, сам целехонек. Странная история, ей-ей. Господи Иисусе, да что с тобой? Обопрись на меня.

Он хватает ее за руку. Она пытается отдышаться, сжимая стеклянную фигурку так крепко, что та должна вот-вот разлететься вдребезги.

– Я не хотел тебя пугать. Иной раз забываешь, что женщины такие чувствительные.

Роуса качает головой.

– Я не боюсь. Мне… мне пора.

Она разворачивается и бросается бежать, прерывисто дыша, и останавливается только на берегу Хвитау. Воды ее ревут, и холодные брызги окропляют щеки Роусы, попадают ей в легкие, проникают в самые кости, пока она не начинает замерзать изнутри.

Роуса сгибается пополам и воет, обхватив руками живот, чтобы хоть как-то согреть ребенка в своем чреве – ребенка, потерявшего отца. Вся она словно окаменела, оледенела, совсем как стеклянная женщина, зажатая в непослушных пальцах. Она еще сильнее стискивает этот вышедший из земных недр древний каменный осколок, который столетия раздробили в песок, а огонь превратил в вещицу невероятной красоты, совсем не похожую на прежнюю россыпь песчинок.

Когда Паудль находит ее на берегу, уже стемнело. От холода она дрожит всем телом.

Вода с ревом катится мимо, суля буйный разгул стихии, а затем – ледяную тишь.

Роуса отводит глаза от реки. Ее муж мертв. Впервые в жизни она принадлежит сама себе. Как широко она, оказывается, может раскинуть руки, как по-новому чувствует их тяжесть. Прерывисто вздохнув, она обхватывает себя руками.

Паудль утирает ее слезы.

– Ты замерзнешь, – слабо улыбаясь, говорит он. – Смотри не изойди слезами до смерти, Роуса. – И он кладет теплую ладонь ей на щеку, склоняется ближе и целует ее в кончик носа.

От этого прикосновения что-то в ее груди обрушивается.

Наконец она поднимает на него глаза. Когда их взгляды встречаются, у нее кружится голова, екает в груди и пересыхает во рту, и она не в силах произнести ни слова. Она обвивает руками его шею, ладони его ложатся ей на талию, и она подается навстречу ему всем телом – кровью, костями, сердцем, дыханием. Она становится податливой, как вода.

Паудль ведет ее по тропинке в укромную пещерку у реки, куда не заглядывает никто из сельчан. Он расстилает на земле плащ, они ложатся рядом, и он прижимает ее голову к своей груди. Ей кажется, что она плачет, а может, это не ее слезы, а его, или вовсе брызги речной воды, стынущие на коже. А потом все превращается в потное, жаркое марево, и остается только тяжесть его тела, и его силуэт, и его округлившийся, глотающий воздух рот, когда он двигается внутри нее.

Он останавливается и прижимается лбом к ее лбу; глаза его, заглядывающие в ее глаза, улыбаются. Ее пронзает ощущение, что ее видят по-настоящему, что ее понимают без слов. Задыхаясь, она целует, целует и целует его, а в последнее мгновение ловит раскрытыми губами его вскрик, отзывающийся эхом в них обоих.

Когда все заканчивается, Паудль, все еще вздрагивая, кладет ладонь на ее чуть выпуклый живот, а она прижимается щекой к его груди. Каждый дюйм его тела так же знаком ей и так же притягивает ее, как сама земля, на которой они лежат.

Он снова целует ее, гладит по волосам, а потом перекатывается на голые камни и укутывает ее плащом.

– Не хочу, чтобы ты замерзла.

– Мне не холодно, – шепчет она.

– Ты дрожишь, – возражает он и притягивает ее к себе.

Ей потребовалось столько времени, чтобы наконец понять, что они с ним – две переплетенные нити одного и того же отреза ткани, и без него ей не за что будет держаться.

Когда она прижимается к нему, что-то острое впивается ей в бок. Она засовывает руку в карман и вытаскивает расколотую стеклянную женщину – подарок Йоуна. Трещина разошлась сильней, лицо покрылось щербинками. Теперь уже невозможно ни прочесть на нем смирение, ни различить покорно опущенных глаз.

– Что это? – спрашивает Паудль.

– Ничего. – И Роуса прячет ее обратно в карман, звякнув ею о другую стеклянную фигурку, купленную у торговца.

Она вдыхает свежий туман подступающей ночи и снова обнимает Паудля; тела их созданы по мерке друг друга, как камень с гальдраставом – по мерке ее ладони.

Тело помнит любовь точно так же, как камень помнит огненную силу, породившую его на свет. Он ждет глубоко под холодной землей, тоскуя, пока не обретет свободу. И тогда он переплывает реку, пересекает океан, долго странствует в чужих краях и наконец находит дорогу домой.

Роуса закрывает глаза. Когда она снова откроет их, будет уже утро; плотный тяжелый воздух, навалившийся на нее весом целого океана, рассеется, и ей снова станет легко дышать.

Ее округляющееся тело наконец будет принадлежать лишь ей самой.

А в одно из следующих утр, ждать которое не так уж долго, растает лед. Земля зашевелится, и новая жизнь пробудится ото сна и расцветет под лучами восходящего солнца.

Неделей ранее

Не бойся смерти, ибо всякий умрет в некий час, и никто не избегнет кончины[23].

Исландская пословица из «Саги о Вельсунгах»

Йоун

Под Стиккисхоульмюром, декабрь 1686 года

Мы сглупили, решив возвращаться этим путем, говорю я, но Пьетюр не слушает. Должен признаться, замысел его неплох: найти лодку и добраться на веслах до одного из далеких островов в бухте, где нас не найдет ни один рыбак. Там мы с ним будем жить вдвоем, питаться рыбой и пить дождевую воду.

Мы оба изучили тысячи здешних островков так же хорошо, как карту шрамов и лиловых рубцов на коже друг друга. Стоит нам захотеть – и мы могли бы затеряться среди этих островков, и поэтому у нас есть еще надежда отыскать убежище и жить там в покое и тишине.

Оттепель продолжается; дождь барабанит по земле каждый день, и она становится скользкой, точно тюленья кожа. Мне даже хочется, чтобы снег снова укутал ее толстым саваном. Тогда все, даже сама смерть, засияет красотой.

Но в оттепель у земли отходят воды, и воздух наполняется запахами соли, моря, новой жизни. Мы возвращаемся к побережью, где ждет моя лодка. Я почти чувствую вкус нашего будущего – свежего и чистого, как талая вода. Я ловлю взгляд Пьетюра, и он улыбается.

Мы проделали опасный путь: шли из Тингведлира на север почти целую неделю, держась берегов речек. У Пьетюра с собой была леса для рыбной ловли, и ему, по обыкновению, невероятно везло: за сотню вдохов он вытаскивал из воды целых три рыбины.

– Я бы мог отправить тебя на костер за колдовство, – как-то раз сказал я.

Он ухмыльнулся.

– И кто тогда наколдует тебе рыбу?

Мы ели, потом тушили костер – Пьетюр забрасывал его землей, чтобы пепел не выдал нас преследователям, – а с наступлением темноты отправлялись на поиски пристанища. Иногда мы устраивались на полянке среди кустов, иногда – в пещере. Однажды заночевали прямо в расселине.

Стащив с меня рубаху, Пьетюр обмывал и перебинтовывал мою рану. Я старался не морщиться, но каждое прикосновение обжигало мучительной болью.

Чтобы сделать мне перевязку, он отрывал полоски от собственной нижней сорочки, а потом одевал меня заботливо, как ребенка. Я видел, как он стискивает зубы, двигая изувеченной рукой, но, когда я спрашивал, не больно ли ему, он качал головой.

– Ничего страшного, – глухо говорил он. – А теперь посиди смирно.

Стоило мне подумать о том, как жить без него, и на меня опускалась беспросветная ночь. Сердце мое. Душа моя.

Когда я наконец одевался, мы ложились на землю лицом к лицу, почти соприкасаясь в темноте. Пьетюр уставал тащить меня на себе и засыпал быстро, а я долго лежал, наблюдал за тем, как движутся его глаза под закрытыми веками, и чувствовал на щеке тепло его дыхания. Следя за его беспокойными снами, я все время погружался в удивительную тишину и тоску.

Возьми меня с собой.

Эти мгновения и были всей моей жизнью. Я наконец-то мог дышать. Когда я смотрел на спящего Пьетюра, любовь моя была больше, чем дыхание, больше, чем я сам.

Иногда мы просыпались по ночам, продрогшие, прильнув друг к дружке. И тогда, в темноте, весь мир утрачивал границы, как волны, лишенные кожи и плавно перетекающие одна в другую, и тела наши двигались со слаженностью весел, увлекая нас в неизвестность. Время и ощущения расплывались. Это были краткие мгновения золотого сияния, тонкого, как паутина, натянутая так, что вот-вот порвется, и они расцвечивали жизнь, погруженную во мрак.

Я не просто обвивал Пьетюра руками, я обнимал его кровью и костями, сжимал его силой мускулов и души – всем, чем я был и чем надеялся стать.

Пусть на меня обрушится гнев Господень, но я был спасен, я стал самим собой.

Потом мы с ним засыпали, переплетясь руками и ногами. Перед тем, как провалиться в сон, я глядел на звезды, на коже моей остывали капли пота Пьетюра, и я чувствовал себя живым, падшим, но как никогда счастливым. В эти пропитанные жаром капли времени я мечтал, чтобы все горы в Исландии завалили нас камнями и навсегда спрятали от пристального взгляда всего мира. Если бы нас и нашли когда-нибудь, наши тела лежали бы под завалами рядом – перепутанные, переплетенные, неразлучные.

Но эти мгновения дикого блаженства тают так же быстро, как трепещущее отражение раздутой луны на поверхности моря. Оно недолговечно: стоит набежать облаку или подуть ветру, и оно растворяется.

В каждом человеческом сердце пылает крошечный огонек надежды на то, что завтрашний день принесет любовь, которая утолит его затаенное желание быть понятым. Но некоторые сердца горят таким алчным огнем, что он становится всепожирающим адским пламенем. Он превращает все в мертвый пепел и пыль, а ветер уносит их в пустоту.

Но пока этот огонь горит, от него так тепло… И свет его уходит в бескрайние пространства.

Продвигаясь вдоль русла реки, мы оказались у ее устья. Впереди море и свобода. Мы подождем наступления ночи на берегу, а потом, надеюсь, отыщем мою лодку и сядем на весла. Пьетюр обмыл и перевязал мне рану, и, несмотря на дрожь подступающей лихорадки, на душе у меня спокойно.

Наступает всепоглощающая темнота, но я слышу дыхание волн и чувствую запах соли. Море с самого моего рождения было рядом; оно – источник жизни.

И вдруг в черном звездном небе с легким треском прорезывается отчетливая полоска света. Я толкаю Пьетюра. Мы глядим, как вдали над горизонтом распускаются струящиеся цветные ленты. Это похоже на знак свыше. Я хватаю Пьетюра за руку, и она надежна, как сама земля. Мы смотрим, покуда не начинает щипать в глазах, покуда свет не меркнет и солнце не разливает над горизонтом свое зеленовато-золотое сияние.

А потом, словно одного чуда недостаточно, над головами у нас назло чернокрылым воронам, которые каркают и кружат в небе, появляется крохотная птичка. Это хрупкое создание должно было давным-давно улететь в теплые края или погибнуть здесь. Но она жива, и она парит на своих слабых крылышках над бурными водами. Никогда ей не пережить эту суровую зиму – и однако она продолжает бороться.

Краем глаза я замечаю, что в море мелькает что-то белое. Я не вспоминал об Анне уже много дней, но теперь готов поклясться, что вижу машущую бледную руку. Я трясу головой, и видение пропадает.

Мы начинаем карабкаться по камням, спускаясь к берегу и, как я надеюсь, к моей лодке – если она все еще там. Когда мою рану простреливает боль, Пьетюр хватает меня за руку. Когда он сам не может опереться на изувеченную руку, я подхватываю его. Мы не дадим друг другу упасть.

Я оглядываюсь назад. Холмы Стиккисхоульмюра совсем близко. В дымке можно различить очертания дома, в который я вложил столько сил. На мгновение мне кажется, что я вижу движущуюся тень или даже две тени; среди камней как будто развеваются полы длинной одежды. Уж не черный ли это плащ? Я щурюсь, и он исчезает. Наверное, это ворон взмахнул крылом.

Я поворачиваюсь к морю и, превозмогая боль, продолжаю спускаться по камням вслед за Пьетюром. С каждым шагом мне в бок словно входит лезвие. Я дышу сквозь стиснутые зубы. Пьетюр протягивает мне руку, но я выдавливаю из себя улыбку и знаком велю ему не останавливаться. Я продвигаюсь вперед все медленней, спотыкаюсь все чаще. Ноги и руки горят огнем, кожа пересохла. Наконец, задыхаясь, я тяжело оседаю на камни и кричу Пьетюру:

– Брось меня!

– Не глупи.

– Ты должен идти. Нас схватят.

– Ты…

– Пьетюр, я уже покойник.

– Неправда. Не говори так, не то я сам тебя убью. А ну вставай. – Голос его дрожит, и он, стиснув зубы, пытается поднять меня на ноги.

Я отмахиваюсь от него.

– Дай мне умереть. Найди лодку. Дождись торгового судна на каком-нибудь из островов и отправляйся с ними в Данию.

– Ты пойдешь со мной. – В глазах у него нестерпимая боль.

Я качаю головой.

– Я буду знать, что ты жив, и это принесет мне утешение. Там с тобой перестанут обращаться как с выродком. Ты будешь свободен и начнешь новую жизнь.

– Я не оставлю тебя… – Голос его надламывается. Я никогда не видел, чтобы он плакал. Он яростно вытирает слезы.

– Так нужно, – мягко говорю я.

– Я лучше умру, – цедит он сквозь зубы. Я знаю это выражение. Его не переубедить. И поэтому я медленно киваю и соглашаюсь отдохнуть, соглашаюсь поспать. Мы сворачиваемся в клубок, он крепко обнимает меня. Все его тело дрожит, но я не знаю, от холода или от отчаяния.

Со мной он никогда не будет свободен. Я навлеку на него гибель.

Я просыпаюсь в темном чреве ночи, при слабом свете звезд. Прижимаюсь губами к губам Пьетюра. Он ворочается во сне и тянется ко мне. Я целую его руку и кладу ее ему на грудь. Снимаю со своей шеи кожаный шнурок, на котором болтается крошечная фигурка из стекла. Торговец сказал, что это Иуда Фаддей, католический святой и покровитель отчаявшихся, но для меня это было неважно; мне понравилась сама вещица.

Я вкладываю фигурку в ладонь Пьетюра. Обвязываю края плаща вокруг шеи, чтобы получилось нечто вроде мешочка, в котором матери носят на груди детей, и наполняю его камнями. В первую очередь я кладу туда амулет, который мне дала Роуса. Всякий раз, как я наклоняюсь, боль впивается в меня ножом; самодельный мешок слишком тяжел для моих ослабевших от лихорадки мускулов. Я боюсь, что камней не хватит. Впрочем, я не раз видел, как люди тонут, и знаю, что хватит одного вдоха.

Пьетюр спит. Я поднимаю мешок над головой и вхожу в море.

Вода холодна.

Не могу.

Я оборачиваюсь к Пьетюру. Он возненавидит и проклянет меня.

Но потом я представляю, как он орудует веслами. Как стоит на палубе торгового судна, и ветер треплет его волосы, унося в прошлое годы жизни в страхе. Как он сливается с толпой в Копенгагене – обычный человек, такой же, как и все. Больше никогда за его спиной не будут раздаваться шепотки: «Huldufólk!», «Дьявольское отродье!». Без меня он станет свободным.

В любви мы раскрываемся – так после землетрясения раскрывается земля.

Я снова поворачиваюсь к морю и иду вперед. Меня захлестывает удивительная легкость, будто камни больше ничего не весят. Всю жизнь я боролся с течением, но теперь возвращаюсь в спокойные воды.

Небо дышит прохладой, и никогда еще я не чувствовал себя настолько живым.

Благодарности

Считается, что писать нужно в одиночестве и что писатели любят уединение, но мой роман никогда бы не появился на свет без постоянной поддержки (и деликатной критики) множества людей. Я очень им благодарна и очень многим обязана.

В первую очередь спасибо моему прекрасному, грозному и бесстрашному агенту Нелли Эндрю, чей бескомпромиссный перфекционизм помог мне преодолеть бесчисленное количество правок, переработок и вычеркиваний отдельных фрагментов. Я и мечтать не могла о такой талантливой союзнице, которая столько сделала для моей книги. Вы просто уникальны. Благодарю Марилию Сальвидес за упорную работу и за помощь, а также Лору Уильямс, поддержавшую меня в последнюю минуту. Спасибо всей команде «Peters Fraser and Dunlop».

Спасибо моему замечательному редактору Джиллиан Тейлор, которая полюбила «Стеклянную женщину» с первого прочтения (и написала самое чудесное письмо, какое мне только доводилось получать). Ее горячая вера в роман и в мой писательский талант бесценны, равно как и ее редакторское чутье. Спасибо моему выдающемуся литературному редактору Хейзел Орм, чей зоркий глаз помог мне значительно улучшить текст, Беа Макинтайр и ее прекрасным корректорам Юджини Вудхауз и Кэтрин Сарджент, а также Кейти Боуден и Лоре Никол. Спасибо команде «Michael Joseph», которая посвятила все силы работе с романом.

Я выражаю огромную благодарность Сигюрдюру Гильви Магнуссону и Аудни Даниэлю Юлиюссону из Исландского университета, которые с радостью согласились встретиться со мной и обсудить детали быта Исландии семнадцатого века. Благодарю также Рейину Хрённ Рагнарсдоуттир за ее советы насчет планировки хуторов и дерновых домов.

Спасибо моей сестре Аннабель, которой понравился неоконченный черновой вариант романа и которая предложила прекрасные и очень дельные замечания. Спасибо моей чудесной маме за то, что ей нравится все, что я пишу, за то, что она слушает и поддерживает меня и покупает мне целую уйму книг. Посмертная благодарность моему замечательному папе, мизантропу, который совсем не выносил шума, и поэтому я принялась жадно читать. Спасибо моей сестре Софи за любовь и за поддержку с неизменной долей сарказма.

Спасибо всем прекрасным людям, которые читали черновые рукописи, делились своими впечатлениями и давали мне советы. Благодарю Билла Герни за потрясающий разбор моих ранних черновиков (а особенно за то, что было сказано про самую первую рукопись: «А в Исландии-то супермаркет…»). Вдвойне спасибо Биллу за то, что он прочел и прокомментировал целых две черновых версии. Спасибо Нетти Герни за чудесные советы, что почитать, и за глубокое понимание моих рассказов. Сачину Чойтрамани – за проницательность, а Роберту Уорд-Пенни за тонкие суждения и похвалы, от которых мне неловко. Благодарю всех тех, кто прочел ранние версии романа и предложил свои замечания: Пенни Кларк, Ники Лими, Адель Кенни и Кейти Персер. Спасибо Кэти Томпсон за то, что она за бокалом вина обсудила со мной замысел романа, когда был готов только пролог.

Спасибо моим замечательным учителям, чей пример меня вдохновлял: Грэму Кросби, который впервые сказал мне, что я могу писать книги, а также Морин Фрили и Дэвиду Морли. Я очень рада, что преподаю литературное мастерство в Уорикском университете: это оказалось большим подспорьем в дальнейшей работе.

Спасибо Джону Вуду, который поддерживал меня в трудных обстоятельствах, подвозил до вокзала и подстраивался под бесконечно меняющиеся из-за книги планы, хотя это ужасно раздражает. Спасибо ему за то, что он распечатывал для меня научные статьи и присылал полезные ссылки на интересные сайты.

Огромная благодарность Лиз и Дугу Дэй за энтузиазм, за бесконечную поддержку и за то, что они присматривали за моими мальчиками, которые их совершенно заслуженно обожают. Вы оба прекрасны.

Безмерное спасибо Роджеру Диксу за все, что он для меня сделал, и за то, что он у меня есть. Постараемся не облажаться.

Спасибо моим замечательным сыновьям Артуру и Руперту за безграничное терпение и любовь, а также за то, что они мирились с моими постоянными путешествиями в воображаемый мир. Каждый день я смеюсь вместе с вами, каждый день я вами горжусь. Каждый день с вами я узнаю о себе такие вещи, каких раньше не знала. Я люблю вас больше, чем это можно выразить словами.

Послесловие автора

Может показаться необычным, что действие романа писательницы с Джерси происходит в Исландии семнадцатого века, но меня совершенно очаровала история этой страны и этой эпохи. Исландия – отделенный от всего мира остров с богатейшей культурой и системой верований, которые уникальны настолько же, насколько и ее невероятные пейзажи. Я с изумлением узнала, что некоторые местные жители до сих пор верят в huldufólk и что иногда люди в Исландии исчезают без следа. Достаточно взглянуть на эти дикие вулканы, льды и гейзеры, и сразу становится понятно, почему во времена Роусы исландцы так легко верили в существование тайных сил земли. Со временем, погружаясь все глубже в мир Роусы и Йоуна, я заметила, что пейзаж превращается в отдельного персонажа книги. Меня поразило, как страшно, должно быть, жилось в этих краях, где сама природа летом помогает тебе выжить, а зимой может тебя погубить. Саги, которые стали важнейшей частью средневековой западной литературы, тоже заворожили меня. В отличие от греческой и римской мифологии, где действуют боги и богини, саги повествуют о смертных мужчинах и женщинах и об их земной жизни – хотя и в них, как и полагается, появляются сверхъестественные создания.

Некоторые книги об Исландии оказались для меня очень полезными. «Имена моря» Сары Мосс (Sarah Moss, Names for the Sea: Strangers in Iceland) – увлекательные мемуары, которые вдохновили меня прекрасными описаниями пейзажей и глубоким погружением в культуру и историю страны. Я постоянно обращалась к монографии Кирстен Хаструп «Природа и политическая жизнь Исландии в 1400–1800 годах» (Kirsten Hastrup, Nature and Policy in Iceland 1400–1800). Немало полезных сведений я почерпнула из «Пустоши слов» Сигюрдюра Гильви Магнуссона (Sigurdur Gylfi Magnusson, Wasteland with Words) и из работы «1100 лет Исландии: история обособленного сообщества» Гюннара Карлссона (Gunnar Karlsson, Iceland’s 1100 Years: The History of a Marginal Society). Мне также очень пригодилась книга «Романы и любовь в Исландии позднего Средневековья и раннего Нового времени» под редакцией Кирстен Вольф и Джоанны Дензин (Kirsten Wolf, Johanna Denzin, Romance and Love in Late Medieval and Early Modern Iceland). Я с удовольствием прочитала «Самостоятельных людей» и «Исландский колокол» Хальдоура Лакснесса, и мне очень понравились романы Сьона «Скугга-Бальдур» и «Обломок “Арго”» (Argóarflísin). Наконец, «Вкус дыма» Ханны Кент превосходно передает исландский колорит.

Небольшое путешествие в Исландию вдохновило меня, и я узнала много нового. Это чудесная страна: просто уму непостижимо, насколько все здесь дышит историей, от пейзажей захватывает дух, а люди невероятно дружелюбны. Два преподавателя истории из Исландского университета, Сигюрдюр Гильви Магнуссон и Аудни Даниэль Юлиюссон, охотно согласились поговорить со мной о том, каким мог быть мир Роусы и Йоуна. На вопрос, как могли относиться в ту эпоху к грамотной женщине, я получила очень воодушевляющий ответ: оба профессора согласились, что не могут сказать наверняка, но это не так уж и важно, потому что я пишу художественную книгу. Я часто возвращалась к этой мысли во время работы. Любой роман выдуман его автором, и даже научно-популярная литература всегда содержит элемент вымысла и интерпретации. По мере сил я придерживалась правдоподобия, но не стеснялась кое-что выдумывать, когда исторические сведения было очень трудно найти или они помешали бы развитию сюжета. Все ошибки остаются целиком на моей совести.

Мне было интересно поразмыслить о том, каково приходилось женщине в то время – особенно такой женщине, как Роуса, одинокой и напуганной, мечущейся между старыми верованиями и новой религией, между семьей и мужем. Несмотря на мои современные привилегии – образование и финансовую независимость, – случалось так, что в обществе мужчин, которые по-прежнему смотрят на женщин свысока, я ощущала собственное ничтожество, а временами мне бывало страшно и даже казалось, что я схожу с ума. И поэтому Роуса, несмотря на разделяющие нас время и пространство, не так уж сильно отличается от меня. Как Роуса и как многие другие женщины, я каждый день напоминаю себе, что нужно быть храброй. Я надеюсь, что в будущем мои сыновья не станут вести себя так, будто их привилегии дают им право делать что угодно, а моим племянницам не придется перед выходом из дома проверять прочность своих доспехов.

Кэролайн Ли

Июнь 2018 года

Примечания

1

Цитата из сокращенного перевода О. Петерсон и Е. Балобановой. – Здесь и далее примеч. перев.

2

Ньёрд – скандинавский бог ветра и моря, обладающий огромными богатствами.

3

Папа (исл.).

4

Рим. 3:23.

5

Гальдрастав – магический знак, состоящий из переплетенных рун.

6

Рим. 11:20.

7

Быт. 2:23.

8

Аульвы (эльфы) – живущие в холмах и скалах представители «скрытого народца», внешне похожие на людей, но обладающие магической силой и огромным коварством.

9

Вардлок – песня-заклинание, необходимая для ворожбы.

10

Отрывок из «Прорицания вёльвы». Пер. А. И. Корсуна.

11

Цитаты из «Саги о Греттире» здесь и далее даются в пер. О. А. Смирницкой.

12

Трётль (тролль) – персонаж исландского фольклора, горный дух.

13

Талар – одеяние католического и протестантского духовенства.

14

Еф. 5:22.

15

Быт. 2:18.

16

Скрелинги – североамериканские индейцы, «варвары» в глазах исландцев.

17

Ин. 8:11.

18

Эгир – древний великан, властитель моря в скандинавской мифологии.

19

Здесь и далее «Сага о людях из Лососьей долины» цитируется в пер. В. Г. Адмони и Т. И. Сильман.

20

Исландский судовой журнал (исл.).

21

1 Пет. 1:24.

22

Цит. по пер. В. П. Беркова.

23

Измененная цитата из пер. Б. И. Ярхо.

Content

Кэролайн Ли
Стеклянная женщина

Словарь исландских слов и выражений

Пролог

Часть первая

Роуса

Часть вторая

Роуса

Часть третья

Йоун

Роуса

Йоун

Роуса

Йоун

Часть четвертая

Роуса

Йоун

Роуса

Йоун

Часть пятая

Роуса

Йоун

Роуса

Йоун

Роуса

Часть шестая

Роуса

Йоун

Роуса

Йоун

Часть седьмая

Роуса

Неделей ранее

Йоун

Благодарности

Послесловие автора

Примечания