Филип Хеншер

Дружелюбные

Заведу Махмуду, конечно

Серия «Великие романы»

Philip Hensher

The Friendly Ones

На обложке использована картина Альберта Анкера (1831–1910)

Печатается с разрешения литературных агентств Rogers, Coleridge & White Ltd и Andrew Nurnberg

Перевод с английского: Анны Логиновой

Copyright © Philip Hensher 2018

© Анна Логинова, перевод, 2021

© ООО «Издательство АСТ», 2021

Книга первая

Маленькие Спинстеры

Если бы жил я в пещере и виделся только с тобой,

Что бы тебе сказал я из того, что узнал я от стен?

Что человек недосоздан, что люди

Сотворены друг меж друга…

Джек Андервуд. Мгновение

Но в таком большом городе трудно выяснить, что это за люди и что им от вас нужно.

Артур Конан Дойл. Собака Баскервилей

Глава первая

1

День клонился к закату; Аиша встала и подошла к окну, выходившему в сад. Праздничное убранство появилось еще утром: под вязом поблескивала взятая напрокат красная печь для барбекю, на кустах висели гирлянды, а вдоль клумб выстроились фонарики. За оградой, стоя на стремянке, возился с фруктовым деревом пожилой человек. Он сгреб с газона белые опавшие лепестки, а теперь нашел себе занятие, позволяющее разглядеть соседей получше. В комнате все еще распинался итальянец. А мать и отец слушали его.

– Вот как? – рассеянно спросила Назия.

Нет, не таким ей виделся будущий зять. Гость был лыс. Растянутые рукава старого коричневого свитера, напяленного прямо поверх нарядной одежды, свисали на грязные запястья. До вчерашнего вечера Аиша с охотой внимала ему и поддерживала беседу, но внезапно умолкла и потеряла всякий интерес, передав его родителям, точно домашнего питомца, о котором долго мечтала, но ухаживать за которым ей быстро надоело.

– У нас на Сицилии часто устраивают такие праздники, – вещал он в эту самую минуту, – но летом слишком жарко, чтобы есть днем. Мы ждем девяти или десяти часов вечера, а потом едим холодные блюда, чаще всего пасту. Мы не жарим мясо на улице, как вы.

Настала очередь для реплики Шарифа:

– Надо же!

В ветках вяза красиво, громко и протяжно запела птица – с вопросительной интонацией, словно желая разузнать что-то об этом саде. Где-то под ней солнечные лучи просачивались сквозь листву, оставляя солнечные пятна на газоне; нанятые помощники, одетые в униформу в белую полоску, тихо переговаривались с серьезным видом, как хирурги на операции.

Назия чувствовала, что они сделали для итальянского гостя дочери все, что могли. Пригласили его в лучший, по всеобщему мнению, итальянский ресторан в Шеффилде, где он подозрительно ковырял в тарелке и что-то рассказывал о сицилийской кухне. В субботу все вместе отправились смотреть окрестности города: Шариф заблудился, а старинная помещичья усадьба не произвела должного впечатления. Вчера вечером она приготовила настоящий бенгальский ужин, но Энрико не смог его есть, о чем и объявил. Сегодня утром Аиша собиралась прогуляться с ним по городу, однако теперь отменила эти планы. «Ну мам! – всплеснула девушка руками, когда после завтрака Назия спросила ее, скоро ли они отправятся в путь. – Не приставай. Хуже не придумаешь. Нам тут и с газетой неплохо».

В квадратном домике из красного кирпича они жили уже четыре месяца. Идеальный дом, как будто с детского рисунка: квадратный фасад, латунный дверной молоток, по бокам – окошки, справа и слева – дымоход. Под чутким руководством Назии входную дверь перекрасили из лилового в «имперский синий», кухню сделали более современной, убрали ковровое покрытие и заново отполировали паркет. Ванную комнату из цвета авокадо перекрасили в оттенки белого. Но новоселья пока не справляли.

Аиша уже несколько месяцев упоминала своего друга Энрико, сокурсника по Кембриджу – они вместе получали степень магистра философии. Назия и Шариф решили: как бы дочь ни говорила о своем друге, доверительно или с вызовом, они с радостью его примут. Аиша сказала, что как-нибудь пригласит его на уик-энд. Прекрасная возможность позвать еще кучу гостей – насчет этого они не советовались с дочерью, поставив ее перед фактом. «Ох, мама, я тебя умоляю! – воскликнула та. – Зачем подвергать Энрико нашествию тетушек? Чтобы они замучили его болтовней про своих детишек? Представить не могу!» Но это было просто возражение, а не бунт и ультимативное хлопанье дверьми; вдобавок праздники любят все. Что бы они делали с Энрико, если бы у них не было законного предлога «посмотреть, как там дела с приготовлениями», Назие и вообразить трудно.

Итальянец, подаваясь вперед, точно желая сделать важное заявление, однако все так же разглагольствовал о своей родине:

– Мои родители всегда ездят в отпуск в августе. Вот уже сорок лет в одно и то же место, в Тоскане. На воды. Многие сицилийцы ездят в одно и то же время на воды. Так что у нас на Сицилии нет смысла устраивать посиделки в саду летом, в августе.

Казалось бы, итальянцы – красивый народ. Но вот сидит Энрико с бледными пухлыми руками, похожими на чищеные рыбины, с венчиком всклокоченных черных волос вокруг лысой макушки. И со своими сплющенными, неправильными и приметными чертами лица выглядит сущим недоразумением. Назия знала: в зависимости от места и обстоятельств один и тот же человек может производить совершенно разное впечатление. Энрико, объясняющий Аише в прокуренных кафе и библиотеках туманного Кембриджа, как все устроено в мире и как сделать его лучше, вполне мог ей понравиться. На мгновение Назия представила: вот он, с лицом, выражающим абсолютную убежденность в собственной правоте, крошит в пальцах кусочки кекса с цукатами над дымящейся чашкой чая и отправляет их в рот – а напротив, внимая, сидит Аиша. В воображении Назии у Энрико были шарф, коричневое пальто с капюшоном и шерстяные перчатки. Не тот человек, с которым можно вить семейное гнездо. Другое дело – слушать его речи во временном съемном обиталище с обоями, которые выбирала не ты. Публичный оратор, умеющий обильно и убедительно жестикулировать. Аиша стояла у окна, совсем отрекшись от своего итальянца. Завтрашний разговор в поезде будет вялым и кислым.

– Это тоже на Сицилии? – вежливо уточнил Шариф.

– На Сицилии?! – переспросил Энрико с легким изумлением.

Точно не он только что говорил о Сицилии, точно затрагивать эту тему – вообще из ряда вон и чуть ли не дурновкусие.

– Ну, в том месте, о котором вы говорили. Куда ездят отдыхать ваши родители.

– Нет-нет, – поправил Энрико. – Я же сказал, что в Тоскане.

– Надо же, – сказал Шариф.

И не добавил ни слова, лишь улыбнулся. Как всегда, когда не особенно хотел продолжать разговор сам и предоставлял собеседнику право решать, что дальше. А мог бы и поведать, как два года назад они ездили в отпуск в Умбрию, где он научился говорить Buon giorno[1] и Buona sera[2]. Энрико не заметил этого и пустился в разъяснения.

– А кто это там за забором? – спросила вдруг Аиша, не оборачиваясь. – Он уже целую вечность торчит на этой лестнице.

– Мы толком не общались с соседями, – пояснила Назия Энрико. – Здоровались, извинялись за строителей. Он ведь говорит с близнецами? У него такое странное имя, я даже и не запомнила.

– Это они с ним говорят, – ответила Аиша. – Пойду заберу их в дом.

– Аиша уже показывала вам сад? – поинтересовалась Назия. – Увы, садовники из нас никакие. Пришлось нанять человека. Приходит дважды в неделю. Но сад очень мил. Вы интересуетесь садоводством, Энрико?

Но Энрико не интересовался. А о саде своих родителей на Сицилии помнил только то, что там росли лимон и жасмин, который летом так сильно пахнул, что он не выдерживал и начинал чихать.

– О, жасмин! – Шариф сам призвал себя вернуться к разговору, что-то припоминая. Голос его звучал так ласково и напевно, что сердце Назии исполнилось любви к мужу. Но он снова умолк. Аиша вышла из комнаты и сразу же направилась через свежеподстриженную лужайку к близнецам, которые болтали с соседом через забор. Назия очень надеялась, что до завтрашнего поезда, на котором уезжали Аиша и Энрико, улучит несколько минут наедине с дочерью.

2

В этом доме они сумеют прожить до конца своих дней. В нем есть комнаты для всех троих детей и общая детская или вторая гостиная, которую можно отремонтировать собственноручно, пусть Аиша уже и не живет с ними.

– И сад такой милый, – заметила Назия, когда они отъезжали от дома, а агент по недвижимости радостно махал им, стоя возле своей машины.

– Садом надо заниматься, – ответил Шариф с такой интонацией, точно надеясь, что рано или поздно им с женой самим захочется садовничать. – У твоего деда был очень красивый сад. Странно, что никому из вас не передалось его таланта.

– Нана не был садоводом. За садом ухаживал садовник – вот в чем все дело. Двенадцать клумб цветущих растений, а когда они отцветали, садовник их выдергивал. Не то что англичане, которые поливают сухие прутики, надеясь на лучшее.

– Ну, – сказал Шариф, – кто бы ни ухаживал за садом, он был хорош.

– Сад твоего отца в Данмонди тоже был хорош, и, думаю, тоже из-за садовника. Надо бы и нам нанять.

– И повара, и дворецкого, и хидматгара[3].

– Хватит с нас и садовника, – урезонила Назия.

От открывшихся возможностей голова шла кругом. Оба они родились не здесь. Восточный Пакистан, Восточная Бенгалия, Бангладеш – на их памяти, когда они еще жили там и после этого, страна меняла имя несколько раз.

Широкая улица с могучими дубами по обе стороны казалась отличным местом для того, чтобы там поселиться. Назия, теперь уже беззаботно, вспомнила их первую квартиру над табачной лавкой, где они, тогда еще студенты, провели целую зиму. Казалось, они живут на дне морском, среди зеленых водорослей. По хлюпавшему под ногами ковру ползали чешуйницы, вся семья сбивалась к прокопченной керамической решетке газового камина, а Аиша, сопя, вдыхала и выдыхала влажный воздух, лежа в колыбели.

Кому-то их нынешняя жизнь показалась бы восхождением к горним высотам, триумфом, измеряемым в количестве квадратных метров. Назие же представлялось, что они с Шарифом мчатся во весь опор на хлипкой тележке, тормозя, лишь чтобы скатиться с дороги в мягкое вспаханное поле, да и остаться там, изумленно озираясь вокруг. Двадцать пять лет прошло.

Дома на улице пережили не одну перестройку и реставрацию. Они были старыми, с толстыми каменными стенами, и дом Назии и Шарифа получился отнюдь не самым экстравагантным. Им доводилось бывать в одном из соседних домов: пока они были на работе, привезли присланные из Дакки книги, и соседи напротив великодушно предложили занести их к ним. (Спасибо добрейшему брату Саму́, мужу золовки, мужниной сестры, который оставался в доме старика Хондкара.) По опыту они уже знали: некоторые из окружающих их людей всегда дружелюбны, а другие – нет. Обитатель соседнего дома говорил с ними всего несколько раз. Он любил возиться в саду: постоянно что-то подрезал, обрезал, стриг лужайку. У него был небольшой парник, пристроенный к кухонной стене дома; там он все время что-то подсаживал и пересаживал из горшка в горшок, пока на прошлой неделе не вынес растения и не высадил на клумбу. Он жил в доме Викторианской эпохи. Каменная кладка почернела от времени, как и столбики ворот, украшенные свирепыми зверями, стоящими на задних лапах: что это за звери – и не угадать из-за копоти и лишайников. На верхнем этаже дома была круглая башенка с зубцами в задней части и, наверное, круглым диванчиком-банкеткой внутри. До этой среды им казалось, что сосед живет один, но вдруг к дому подъехала скорая, и на носилках вынесли немолодую женщину с нечесаной седой копной. Странно, что все три или четыре раза, когда они переговаривались через забор, он ни разу не упоминал, что женат.

Имя этого соседа, врача на пенсии, показалось им столь диковинным, что они не смогли запомнить его с первого раза. Четверо его детей жили в разных уголках страны: кто-то в браке, кто-то развелся, а двое не успели обзавестись собственной семьей. На их улице он отнюдь не единственный доктор, который ушел на покой или вот-вот собирается это сделать. Кроме него, еще четверо или пятеро из тех, с кем общалась Назия: кто анестезиолог, кто хирург, кто педиатр. Разумеется, ей хватало такта не говорить о собственном здоровье и не упоминать, что ее брат Руми вот уже двадцать лет служит в Бомбее санитарным врачом и врачом общей практики. Шариф общался с соседями, даже с самыми близкими, с гораздо меньшей охотой, но всегда с любопытством слушал все, что рассказывали его жене. Она частенько останавливалась, чтобы полюбоваться весенним пробуждением жизни в палисадниках домов 124 и 126, а также, кажется, 139 – с табличкой «Инвернесс-лодж» на одном из воротных столбов. Розово-белое буйство яблоневого и вишневого цвета Назия находила отличным предлогом, чтобы представиться. Вскоре она уже рассказывала собеседнику о фруктовых деревьях в саду своего свекра в Данмонди. Но сад давно продан, на этом месте вырос многоквартирный дом, а от фруктовых деревьев остались лишь ее воспоминания. Интересно, как теперь выглядит Данмонди. И вообще Дакка.

3

В саду Аиша и близнецы обсуждали с соседом, врачом на пенсии, одно из деревьев. У него были темные глянцевитые листья, а в последние недели близнецы обнаружили, что оно начало плодоносить. Теперь среди листьев виднелись кисти плотных желтых плодов размером с финик, со складкой, похожей на пупок, снизу; мякоть только-только начала созревать. Дерево, чуть выше двух метров в высоту, подпиралось решетчатой оградой. Должно быть, их сад хранил еще больше сюрпризов и тайн: то, что казалось запущенными лианами, вдруг выпускало бутоны, цвело и вполне могло в один прекрасный день начать плодоносить. Загадка, да и только. Аиша до сих пор обошла не весь сад.

– Не знаю, съедобны ли они. – Девушка разговаривала вполне дружелюбно. Мальчишки же старательно изображали вежливость: руки сложены за спиной, головы наклонены набок – так у них было заведено перед тем, как высмеять жертву. – Может быть, это декоративное растение.

– Вполне, – ответил всем троим с лестницы сосед, обрезая яблоневые ветки, дерзнувшие перелезть через забор. – Их можно есть. Они, правда, вызревают не каждый год. Вспоминаю жаркое лето семьдесят шестого. Фрукты появились рано и поспевали все лето. Вот нынешние вполовину меньше тех, что были тогда. Но вам повезло.

– Я никогда не видел такого дерева, – признался Омит, а его брат-близнец Раджа высказал дурацкое предположение, что это манго.

Они родились в 1976 году в Северной центральной больнице недалеко от этого дома, а манговое дерево видели всего дюжину раз в жизни. И не в той стране, в которой родились.

– Нет, – мягко поправил доктор, – не думаю, что в Йоркшире можно вырастить манго. Это называется локва. А некоторые зовут ее мушмулой, мушмулой японской. Есть мушмула германская, она не такая. Надо дождаться, когда она полностью поспеет и начнет гнить. Только тогда ее можно есть. А эти почти как кумкваты, только кожура куда тоньше.

Потянувшись через забор и рискуя сорваться с лестницы, сосед с легкостью сорвал один из плодов. Они думали, что он его съест, но доктор быстрым отточенным движением бросил фрукт прямиком Радже. Тот не поймал, поднял с земли, с исследовательской тщательностью отчистил, но, вместо того чтобы отправить в рот, отдал брату. Омит послушно съел угощение.

– Какая большая косточка! – сказал он, извлекая ее и швыряя на землю. – Но очень вкусно.

– Ваши родители устраивают вечеринку?

Длинный стол с тарелками и прочими приборами, пять мисок с маринованными овощами, хлебом, райтой [4]; поблескивающая печь для барбекю, взятая напрокат на день; стулья, составленные по два-три-пять там и сям. Не прозвучало ли в голосе доктора упрека? Может, его все же стоило пригласить?

– Придут тетушки, дядюшки и наши двоюродные братья и сестры, – ответила Аиша. – В основном со стороны папы. Все, кто живет в Англии, кроме тетушки Садии, с которой мы не общаемся. Я и видела-то ее пару раз в жизни, когда была маленькой. Она живет в Ноттингеме, но не приедет. А еще у нас новорожденная сестренка, Камелия.

– Какое приятное имя, – пробормотал доктор и снова принялся подрезать ветки.

Какое-то время все были поглощены поеданием локвы. Мякоть под кожицей оказалась свежей и нежной, с кислинкой, пощипывала язык, как лимон, и хотелось еще и еще. Аиша выплюнула на ладонь гладкую жесткую косточку: для такого маленького плода она казалась огромной. Девушка швырнула ее на землю у края сада и выхватила у Омита только что очищенный плод.

– Спасибо большое! – сказала она. – Приятно было познакомиться.

Аиша хотела увести близнецов, но Раджа запротестовал и снова принялся рвать локвы с дерева. Кто-то приехал: снаружи доносились приветствия, и двое нанятых помощников принялись быстро и со знанием дела расставлять блюда и бокалы. Аиша улыбнулась соседу и взяла еще один плод у Раджи. Она вспомнила об Энрико, подвергшемуся знакомству с многочисленным семейством. Этого человека она собиралась… но, стоило ей вспомнить его теперешнего – лысеющего, гнусаво вещающего о себе и своем острове на нижней оконечности Европы, – романтические мысли тотчас улетучились. Она придет ему на выручку, но попозже.

4

Это оказались дядя Тинку и тетушка Бина; они жили дальше всех, в Кардиффе, – и, конечно же, приехали первыми. Вот они выбрались из своего автомобиля, глянцевого темно-синего BMW: Тинку в твидовом пиджаке и при галстуке, Бина в серебристом жакете, с блюдом, завернутым в фольгу, в руках. На фольге и автомобиле, на тетушкиных плечах и руках поблескивали островки полуденного света. Элегантностью и быстрыми движениями Бина напоминала ту птицу, что недавно пела в саду. Поочередно приветствуя то Назию, то Шарифа, одновременно она отчитывала сына, скорчившегося на заднем сиденье: он уткнулся в книгу и не обращал на мать ни малейшего внимания.

– Вот и мы, мои хорошие… Положи книгу и поздоровайся со всеми!.. Братец, сестрица, я привезла немножко сладенького, вам, думаю, понравится… Когда ты выйдешь из машины, тебе станет гораздо лучше…

– Мальчику плохо? – забеспокоился Шариф.

Назия в это время здоровалась с золовкой и ее мужем и забирала у Бины блюдо.

– Какой красивый дом! И район мне понравился. Вам повезло, вы живете в таком чудесном месте! А какой вид, когда въезжаешь! Всегда знала, что Шеффилд прекрасен, но в этом месте… Нет, с ним все в порядке, просто он хотел читать книгу на заднем сиденье… Тинку сказал, что это нормально… Всё эти извилистые дорожки, туда-сюда… А где Аиша? Она же приехала? Мы что, первые?

Маленький Булу – шестилетка с несоразмерно большими кистями рук и ступнями, с лицом цвета старого запущенного пруда, точно гниющий изнутри, – путался в собственных ногах, пытаясь пожать своей тетушке руку. Когда та ухитрилась его приобнять, он продолжал сжимать книгу – роман Энид Блайтон.

Прибыли новые гости – семья Моттишхед и Ада Браунинг с дочерью.

– Сходи на кухню, Булу, – сказала его мать. – Выпей стакан воды, и тебе сразу полегчает.

Они направились к дому, Бина шествовала первой, не переставая восклицать.

– А это, – представила Назия, – Энрико, друг моей дочери, они приехали вместе.

– Папин портрет! Смотри, Тинку, у них есть портрет нашего папы! Я про него совсем забыла. А где он раньше был? В какой красивый цвет вы выкрасили стены! Этот зеленый… как же называется оттенок? Шалфей? Точно, шалфей! Какая красота! Очень приятно познакомиться. Моттишхед? Какое необычное имя. Вы первый раз в Шеффилде? Мы рановато, Назия, понимаю. Ну, вы ведь совсем рядом… И с чего я взяла… Впрочем, Булу как раз полегчает до приезда остальных. А вы тоже учитесь в Оксфорде, как наша умница Аиша?

– В Кембридже, – с улыбкой поправил Тинку. – Это совсем разные вещи.

– В этом году в Кембридже, да, – ответил Энрико. – Я изучаю международные отношения.

– Как здорово, Аиша тоже их изучает! – Бина сочла, что это необычайное совпадение. То, что племянница познакомилась с молодым человеком именно там, не пришло ей в голову. – Она всегда была такая умница! Назия, в машине еще кое-что есть – я думала, муж уже достал и принес, а он забыл. Манго. Сорта «Альфонс» [5]. В багажнике, Тинку! Быстрей, шевелись! Вы когда-нибудь пробовали манго «Альфонс», миссис Браунинг? Попробуйте – они божественны! А где Аиша?

– Я учусь в Кембридже, – повторил Энрико. Он стоял в коридоре, будто не хотел пускать их в гостиную, а потом в сад через французское окно. – Но родился на Сицилии. Вы бывали на Сицилии?

Бина заметила Аишу в саду и сразу же протиснулась мимо Энрико с радостным возгласом. Тинку пошел на улицу, чтобы достать из багажника манго; Булу пил воду на кухне.

– Это очень красивый остров с лучшим в мире климатом, – вещал Энрико, уныло плетясь за новоприбывшей. Он так и не переоделся, и поношенный свитер, в котором он все утро читал газету, особенно бросался в глаза на фоне принарядившихся для праздника гостей.

– А вот и мальчики! – отвечала Салли Моттишхед. – Эй вы, парочка! Я помню день, когда вы родились. Ада!

На миг Энрико остался один; яркий свет, падая на его тусклую фигуру, слабел, становился коричневым, серым и ядовито-зеленым. Без семьи, без компании, никем не развлекаемый и не замечаемый.

Назия тщательно планировала угощение в тот день, не тревожась о неизбежной путанице. Сначала подадут чай, а к нему – закуски: самосу [6], фалафель, луковые чипсы и, конечно, маринованные овощи. Но будет и английская выпечка, та, что особенно идет к бенгальскому чаю. Корнуэльский пирожок [7], который обожает Шариф, и даже пирог со свининой: раз Аиша попробовала его по ошибке и с тех пор любит, а к нему английские пикули; она стала настоящим знатоком по части пирогов со свининой и острых маринадов, а кто не хочет – пусть не ест. И сладости, конечно: из магазина на Экклсэл-роуд: гуляб джамун, сандеш [8], и жиляпи [9], и шоколадный торт, и чизкейк с красной смородиной, который так нравится детям; а еще две вазы с фруктами: одна с теми, которые надо чистить, а вторая – с теми, которые можно есть просто так.

Назия решила, что очередь барбекю наступит чуть позже; печь стояла наготове уже почти час. Как только все тетушки и дети прибудут и немного перекусят, к столу начнут подавать бараньи ребрышки-гриль, куриные грудки, обжаренные кусочки цукини и баклажана и половинки помидора. Сама она не может всего упомнить; ну, так для того и позвали специальных людей в белых рубашках и чудесно отглаженных темных брюках – чтобы подливали чай и не забывали ничего из того, что принесли. И, по мере того как день проходит, чай с самосой и прочим уступит место напиткам в высоких стаканах: фруктовому лимонаду, американской шипучке и даже пиву для мужчин.

– Мы не в Бангладеш, – высокопарно заметил Шариф.

А потом намекнул, что итальянец, которого пригласила его дочь, может решить, что подавать только чай – весьма странно, что они чересчур религиозны или что-то в этом роде. Итальянец, совсем заброшенный Аишей, в это время вглядывался в гастрономическое разнообразие на столе с таким видом, будто бы в жизни ничего ужаснее не встречал.

Назия направилась туда, где близнецы и дочь разговаривали с соседом. Они рвали с дерева плоды, чистили их и увлеченно поедали.

– Мы так тревожились о вашей жене, – сказала она соседу-врачу. – Очень надеемся, что она скоро поправится.

– О, с ней все будет в порядке, – ответил он. И – вероятно по тому, как Назия вскинула руки, – понял, что ему хотят задать еще один вопрос, но не о его жене, а о детях, поедающих фрукты. – Локва. Вполне съедобна. Майк Тиллотсон любил экспериментировать со всякими небанальными растениями. Нет-нет, мою жену скоро выпишут. Спасибо за беспокойство. Тронут.

– Мы совсем не садоводы. – Назия убедила садовника высадить у дома желтые, красные, розовые и пурпурные цветы; когда они завянут, их можно будет выбросить, но сейчас они прекрасны. – Наш сад мне очень нравится, но я понятия не имею, как в нем что называется.

– Майк Тиллотсон однажды пытался посадить бамбук – он прожил три года, пока не погиб от корневой гнили, а еще райский цветок, тот не принялся вовсе. Олива до сих пор растет где-то тут. В жизни бы не поверил, что в наших широтах можно вырастить оливу. Он даже о манго подумывал.

– В саду моего свекра росло манговое дерево, – вспомнила Назия. – Шариф подтвердит, в детстве он очень любил его.

– А, ну да… – Доктора, кажется, это не впечатлило. – Еще жасмин – он знал и хорошие годы, и не особенно. Зацветет через пару недель.

– Где здесь жасмин? – уточнила Назия.

Мальчишки разбрелись по саду с пригоршнями желтых плодов. Она присматривала за приготовлениями: нанятые помощники с торжественным видом расставляли холодные закуски и снимали пленку с салатниц. Старик выбрал неплохой момент для общения; жаль, что праздным пенсионерам это удается далеко не всегда. И теперь стало ясно, что Бина, Тинку и Булу, которого рвало, приехали не слишком рано: в открывшейся двери появились полдюжины докторантов, которых, должно быть, пригласил Шариф, Стив Смитерс и, кажется, кузина Фанни, предупредившая, что приедет на машине из Манчестера раньше родителей и братьев.

– Рядом с глицинией. Вы должны узнать глицинию, милая. Она…

– О, простите! – невежливо оборвала его Назия и с широкой улыбкой обернулась ко вновь прибывшим. – Бина, это же Фанни? Я ее только что видела. Куда она подевалась?

– Только что была тут, – обмахивая ладонью лицо в тщетной попытке добыть прохлады, ответила Бина. – Где же она?

– Так вон! – сообщил умный Булу, радостный, что именно ему выпало разгадать загадку. – Ушла с Аишей наверх.

Вот они, сестрички, машут из окна спальни на втором этаже. Ну конечно: Аиша увидела Фанни первой и утащила ее в свою комнату, чтобы ответить на все-все вопросы и узнать новости до того, как кузину поглотит поток тетушек и двоюродных братьев и сестер. Должно быть, ей не терпелось рассказать сестре про итальянца, который в этот самый момент стоял рядом с нанятыми помощниками, накрывавшими на стол; он поднимал и опускал обратно на тарелку куски пирога со свининой и качал головой. Кислым своим видом он напоминал частицу антивещества, сопротивляющуюся течению праздника. Что теперь с ним делать, хотела бы знать Назия. Но он уже тут; а теперь Аиша и Фанни скрылись в сумраке спальни.

– Два садовника приходят раз в неделю, – ответила Назия на вопрос Бины. – Пять фунтов в час.

– Пять фунтов в час за двух садовников! – воскликнула Бина. – Подумать только! В Кардиффе такое невозможно, просто невозможно. У нас не найти садовника меньше чем за…

– Пять фунтов каждому, – решительно поправила ее Назия. – Смотри, проректор. Как мило с его стороны, что он пришел! Прости, Бина!

Милая Бина. Назия очень надеялась, что Аиша с кузиной не проторчат наверху все время, сплетничая будто маленькие девочки.

5

– На, попробуй! – Аиша вручила Фанни нечищеную локву.

– Это еще что такое? – спросила Фанни.

– Бог его знает, – ответила Аиша. – Попробуй, вкусно. У нас в саду растет.

– Значит, этот, – Фанни отложила плод на запыленную стеклянную столешницу туалетного столика. – Значит, это Тот Самый? – Она брала и опускала поочередно то расческу с серебристой ручкой, то мягкую куклу из зеленой ткани, то хозяйкину куклу Синди. В этой спальне Аиша больше не жила и не ночевала, так что там сохранились реликвии: на полках стояли недетальные описания геноцида, который она изучала, хотя по большей части ленилась, а школьные учебники по экономике, пара британских классических романов и изрядно потрепанные пятнадцатилетней давности книги серии из двенадцати романов о пони-сыщике. На овальном туалетном столике сидела Синди, которую Аиша и Фанни одевали и которой устраивали фантастические приключения, – она тоже уцелела, превратившись в напоминание о значимом, но давнем опыте, вроде серьезной болезни; Фанни повертела ее в руках и вернула обратно на столик.

– Кто тот самый? – переспросила Аиша, а затем произнесла нараспев: – Не по-ни-ма-ю, кого ты имеешь в виду, Фанни.

– Не называй меня Фанни, – сказала Фанни. – Все теперь зовут меня Нихад. Мама не понимает, почему все смеются, когда она говорит о «своей Фанни». Они едут сзади, медленно – ужас. До темноты, надеюсь, доберутся. Бобби хотел ехать со мной, но я настояла на своем.

– Какая же ты коровища! Трудно найти в Англии женщину, которой меньше твоего подходило бы имя Фанни. Так что все по-честному.

Они были всего лишь троюродными и всю жизнь жили в ста километрах друг от друга, разделенные грядой холмов, которую большинство англичан почему-то считают непреодолимым препятствием. Разница в возрасте между ними была три недели. Осенью 1968 года дядюшки и тетушки, сменяя друг друга, приезжали в Манчестер посмотреть на второго ребенка тетушки Рекхи в небольшом домике на два хозяина в Чидле, но почти сразу же отправлялись в Шеффилд, где в квартирке над газетной лавкой обитали Назия и ее новорожденная дочь. (Это была любимая история матери; Аиша без труда могла пересказать ее, словно видела все собственными глазами.) Рекха и Рашид тепло встречали родственников (кузен Шариф только-только закончил докторантуру по промышленному строительству и зарабатывал совсем немного) и передавали всякие вещички для малышки, поясняла потом Назия, но ведь Фанни и Аиша были почти сверстницами, так что, наверное, они купили еще один детский комбинезон и подарили ее дочери; и всегда давали немного денег, которые, добавляла она, тогда приходились очень кстати. Конечно, будучи совсем малышками, видеть они друг друга не могли – вскоре после рождения Аиши Назия и Шариф вернулись обратно в Бангладеш, или Восточный Пакистан, как он тогда назывался, и застряли в доме свекра в Данмонди на все время военного конфликта в 1971 году и напряженности, им порожденной. Но в семьдесят пятом все действительно изменилось, и они решили вернуться в Англию. Аише с Фанни (Нихад) было по семь лет; кузины очень часто виделись и стали лучшими подружками. Тема Того Самого Мужчины занимала их уже лет пятнадцать: в разное время им становились Адам Ант [10], Маркус Каргилл, живший через дорогу, герцог де Советьер [11], мистер Йорк – студент-практикант, преподававший французский язык в школе, где училась Аиша. Она узнала, где живет этот студент, и сестры почти четыре часа играли на детской площадке, пока он не вышел и она не смогла сказать: «Здравствуйте, мистер Йорк! А это моя кузина Фанни». Дома был скандал: они не пришли ни к обеду, ни к чаю, и их уже собрались искать с полицией.

Они даже придумывали всякое про сына тетушки Садии, Айюба, хотя ни одной из них не дозволялось его видеть после того, что сделал в 1971 году дядя Мафуз, и девочки не могли толком сказать, сколько лет кузену Айюбу, а порой даже сомневались, существует ли он на самом деле. Что не помешало ему какое-то время пробыть Тем Самым. А еще – сын управляющего кемпингом в жарких, поросших деревьями французских Севеннах, а также владелец большого поместья в Умбрии, куда они вместе ездили пару лет назад в честь получения магистерских дипломов. Их родители решили, что перед следующим этапом обучения неплохо было бы всем вместе съездить в Италию. Аиша собиралась в Кембридж в докторантуру по философии, чтобы потом постараться устроиться в ООН, «Международную амнистию» или куда-нибудь в этом же роде, а Фанни-Нихад должна была закончить курс обучения юриспруденции в Гилфорде, чтобы после этого заняться желанным предметом – английской филологией. Хозяин усадьбы из желтого камня оказался на удивление молод – года тридцать два-тридцать три, загорелый и с проседью, но настоящий герцог де Советьер, шикарный, по общему мнению. Он отразил нашествие крохотных скорпионов, которому подвергся дом; он был замечен без майки у кухонной двери, во дворике своего дома на склоне холма, совершенно неотразимый, – смазывал оружейным маслом охотничье ружье исполненными совершенства жестами безмолвного благоговения, точно гладил любимого пса.

– Я считаю, – серьезно сказала Нихад однажды ночью в большой спальне, отданной им с сестрой, – что в твоем случае это вряд ли будет наш синьор с его ружьем, бицепсами и полчищами скорпионов. Но это вполне может быть итальянец.

– Мамочку хватит удар! – При мысли о синьоре Аиша захихикала.

Теперь же обе смотрели из окна на Энрико. Стоя на лужайке, он вскидывал руки, стараясь разговорить накрывавшего на стол наемного помощника: тот только что расставил четыре чайных чашки и пытался отделаться от беседы. У забора близнецы, Булу, дядя Тинку и почему-то отцовский соавтор Майкл Бернс с женой поедали плоды с того нового дерева, а сосед что-то им объяснял. Почему бы Энрико не пообщаться с ними?

– Мы познакомились на семинаре, – сказала Аиша. – Потом он пригласил меня на чашку чая.

– А какие у него бицепсы?

– О, если ты…

– А про что был тот семинар?

– Про Пакистан. И военное право. У меня ужасное подозрение, что он решил, что я пакистанка или кто-то в этом роде. Правда, потом понял, что ошибался. Он был единственным, кто прочел то, что нам задавали. Как-то так.

– Слышала, что сегодня привезут маленькую Камелию.

– Скорей бы, – сказала Аиша.

6

– А вот дядя Шариф, – сообщила Долли маленькой Камелии, которая шла уверенным шагом в нарядном платьице, а не в H-образном комбинезончике с защитной подкладкой, в котором все ее видели в прошлый раз. Она подозрительно оглядела собравшихся и в поисках защиты уткнулась в материнское бедро. – А это Раджа и Омит, ты с ними не встречалась, но они особенные братья, близнецы. Ох, Камелия, да что же с тобой! Еще десять минут назад она была в полном порядке, болтала о своих кузенах – да-да, братцы, она про вас знает – и спрашивала, дадут ли торт. Нет, Камелия, не дергай маму – да что ж такое!

Робкая при посторонних, теми, с кем росла или чье рождение застала, Долли командовала только так; помыкать мужем, Самиром, оказалось труднее, хотя его она тоже знала всю жизнь – он был сыном самого давнего коллеги ее отца. Ее родные и двоюродные братья и сестры любили потешаться над тем, как Долли, стоило Саму войти в комнату, в мгновение ока превращалась из бойкой командирши в застенчивый цветок, стыдливо сворачивающий лепестки. Прошло несколько месяцев, а возможно и целый год, прежде чем она стала помыкать мужем точно так же, как и остальными. Саму относился к этому с юмором, но иногда, должно быть, задавался вопросом: на ком же он женился? Теперь же Долли, для семейной вечеринки нарядившаяся в темно-синее сари с серебряной оторочкой по подолу, пребывала в замешательстве: как же себя вести? Вхож ли сосед в круг или нет? Он на своей лестнице находился по другую сторону забора, следовательно, на него можно было не обращать внимания; в то же время остальные его, кажется, знали. От правильности оценки зависело, как поведет себя Долли: если игнорировать незнакомца не получится, она, подобно малышке Камелии, найдет, за чье бедро ухватиться в поисках защиты, будет молчать как рыба или, что вероятнее всего, ретируется в безопасное место, откуда сможет помыкать Саму и своим старшим братом Шарифом.

– Всем привет! – бодро сказала она. – Фанни и Аиша… А это друг Аиши? Мы о нем слышали – и манчестерские же скоро приедут, да, а где Бина, как здорово Шариф все устроил, посмотрите на чудесный стол, и… Мафуз, Садия?.. Нет, конечно. Не знаю, что это я вдруг…

– А это, должно быть, малышка Камелия? – спросил чей-то голос. – Наслышан о вас, юная леди.

Вот и ответ на вопрос: голос принадлежал пожилому англичанину, стоявшему на стремянке у дерева. Долли и Камелия вцепились друг в друга и переглянулись. Потом Долли опомнилась и представилась. Близнецы захихикали.

– Да, мы живем здесь вот уже тридцать лет, – рассказывал сосед. – Моей дочке было столько же, сколько этой малышке, помню, а сыну полгода, и скоро еще двое подоспели. У них уже свои дети. Ну, не у всех. Тяжелая зима была, когда мы только заселились. Мы первыми на улице установили центральное отопление. Масляный водонагреватель. Сад был запущен, зарос.

– Такие вкусные! – сказала Долли, не обращая на него внимания, своим родственникам. – Но такая большая косточка! Камелия, хочешь? Дать? Очисти для нее локву, Раджа, только вытащи косточку. Ешь понемногу, кусочками – маленьким девочкам трудно съесть такой большой фрукт целиком. Нравится? Не очень кислый?

– Здравствуйте! – сказал итальянец, подходя к ней и протягивая руку. – Я Энрико, друг Аиши, приехал на уик-энд. Я с Сицилии, но учусь в Кембридже.

В ответ Долли смогла лишь прыснуть со смеху и спрятать лицо в складках синей с серебром ткани.

7

Иногда Назие казалось, что было бы лучше для всех, если бы Садию и Мафуза пригласили на одно из семейных сборищ. Она скучала по Садие – в этом она могла себе признаться. В шестидесятых, когда Шариф только-только вернулся домой после получения диплома, Садия очень помогала им – в Дакке они жили совсем рядом. Без нее у Шарифа оставались только младшие сестры, Бина и Долли, но с ним сделалось что-то необъяснимое: он не стал заботливым, оберегающим старшим братом. Ей вечно приходилось уговаривать его что-то сделать: переехать в дом побольше, потому что теперь, когда у них близнецы, комнат не хватает, уехать обратно в Англию, когда все изменилось в Бангладеш в 1975 году и стало ясно: для таких, как они, в этой стране нет будущего. То же решение в семьдесят втором, должно быть, приняли и Садия с Мафузом: сорвались с места и в конце концов очутились с Англии (как они узнали спустя год с небольшим). Но причина, по которой они это сделали, была другой, противоположной. Однако чему не находилось объяснения, так это тому, насколько Шариф, с его ленцой, с привычкой растянуться перед телевизором, с задумчивым молчанием и медлительной улыбкой, был похож на старшую сестру. Оба они в такие минуты казались студентами, ждавшими снисходительной улыбки. Назие не хватало Садии. Шариф не позволял себе тосковать о ней, а теперь и остальные не поймут, вздумай они с женой вдруг наладить с Садией контакт. Они не виделись с похорон их матери. Назия знала, что Тинку и Бина в особенности вряд ли бы оценили, если бы, приехав сегодня днем со славным малышом Булу, позеленевшим от укачивания, обнаружили бы в саду Садию, сидящую под вязом и поедающую каре ягненка в компании мужа, Мафуза, убийцы и друга убийц. Содеянному им нет прощения. Как сказал Тинку, будь этот мир справедлив, Мафуза бы уже повесили или посадили в тюрьму. Но, так или иначе, Назия не могла забыть, что Садия ей всегда нравилась. Она-то никого не убивала.

– О чем это ты задумалась? – спросила Бина. – Ты только что вздрогнула.

– О, голова идет кругом! – ответила Назия. – Новый дом. Куча времени и сил уходит.

– Такой красивый! – воскликнула Бина. – У тебя настоящий талант создавать уют.

– Спасибо на добром слове, сестра, – рассеянно отозвалась Назия. – Мне нужно поздороваться с матерью Кэролайн, подруги Аиши. Прости.

Неужели это правда, и у нее талант? Вот у соседа, который присутствовал на сборище со своей стороны забора и немного мешал ей, этот талант, кажется, имеется. Она почувствовала особый запах, исходивший от него: не запах сада, ношеной одежды, пота и земли и не запах лекарств, как можно было предположить. Назия вспомнила, что сосед служил врачом – так сказали Тиллотсоны, когда продавали дом, – и что он ушел на покой. Очень характерный дух, слегка сладковатый аромат разложения. Он не был гостем, его не позвали на праздник, но он вполне радушно заговаривал с тем, кто оказывался в поле его зрения, вовсе не смущаясь, что приходится кричать через забор. Запах, который она ощутила, означал непринужденность, чувство обжитости. Назия думала, что им никогда не удастся так обжиться здесь. Утверждать, будто теперь-то они по-настоящему поселятся тут лишь потому, что это оказался самый большой дом из тех, в каких им доводилось тут жить, означало бы начисто отрицать их природу и историю их жизни. Шариф ездил в Англию заканчивать докторантуру, а когда к власти пришли военные, вместе с женой вернулся сюда, чтобы работать на кафедре в университете. Те, кого они знали или с кем состояли в родстве, делали примерно то же самое: мотались из одной части света в другую, останавливаясь в сдававшихся внаем домах и комнатах и устраивая праздники по случаю новоселья. Все они были бездомными существами, время от времени тратящими деньги на новые занавески.

– Но у тебя такой грустный вид! – Бине хотелось задержать Назию подольше. – Все прекрасно: еда, погода, все-все! Что случилось?

– Да все в порядке! – отмахнулась Назия. – Просто подумалось: те, для кого все это делается, как раз и не оценят.

Бина махнула рукой – изумленно, грациозно, небрежно: ни дать ни взять королева, прощающаяся с подданными после визита в какую-нибудь из стран Британского Содружества. Тем же самым жестом, который предназначался Назие с тех пор, как она вышла замуж за ее старшего брата Шарифа. Тем самым жестом, которым отмахивалась от невестки в садах Дакки, в библиотеках, на съемных квартирах в Шеффилде – где бы они ни встречались и когда бы Назия ни хотела изложить Бине свою точку зрения, как случалось часто.

А потом Бина обернулась к Долли, которая в тот самый момент объясняла дочке:

– Дядя – доктор на пенсии, видишь, как удобно, а жена у него, я слышала, в больнице. Четверо детей. И внуки. Не знаю, как его зовут. Тетушка Назия, наверное, знает. Так важно иметь хороших соседей! Нам не нужны доктора на пенсии. Дело вот в чем…

8

На террасе Тинку и Шариф поставили стул для итальянского друга Аиши, и почти сразу же Тинку принялся с ним спорить. Проректор совершенно обалдел; Шариф же наслаждался происходящим. Аиша долго вдалбливала в родителей: ни в коем случае, повторяю, ни в коем случае не ведите себя как бенгальцы и не путайте спор с дружеским общением. Им строго-настрого запрещалось узнавать политические убеждения своего оппонента по такому-то вопросу, чтобы тут же наброситься на него с возражениями. Предполагалось, что они станут вести себя как цивилизованные люди, говорить гостю «Как интересно!» и переводить разговор на нейтральные темы. Она прямо-таки настаивала на этом, и Шариф с Назией скрепя сердце вынуждены были согласиться. У Шарифа было такое чувство, что они ходят на цыпочках в жалкой попытке услужить: каждые три минуты начиная с вечера пятницы только и приговаривая «Надо же!» или что-то в этом духе. В качестве компенсации он затеял грандиозный спор с Назией о том, нужна ли Британии угледобыча: начали они в субботу перед сном, а в воскресенье, едва проснувшись, спорили аж до завтрака, после которого оба чувствовали себя значительно лучше, и ни один из них ни разу не сказал: «Надо же!» Назия недавно обзавелась велотренажером и обнаружила, что двадцать минут на нем даются ей без труда, если Шариф, зайдя в комнату, пускается в рассуждения о том, нужно ли исключать Бангладеш из Британского Содружества.

Аише запретили диктовать правила общения с гостем тетушкам, дядюшкам и двоюродным братьям и сестрам. «А это, – объявила Назия, – уже чересчур». И теперь Шариф с превеликим удовольствием и интересом наблюдал, как муж его младшей сестры, пребывая в неведении, вспарывает итальянца от пупа до челюстей [12]. Тинку выбрал для этого тему Италии.

– В Италии коррупция сплошь и рядом, – начал он и уже успел добраться до fons et origo[13] проблемы, как в духе истинного выпускника Калькуттского университета любил выражаться. – Если во всем полагаться на знакомства, родственные связи или на принцип «услуга за услугу», как можно стать современным государством?

– В Италии много проблем, – ответил Энрико. – Но проблемы есть в каждой стране.

– Но не столь непреодолимых, – не унимался Тинку. – Не тех, которые начинаются дома и преследуют тебя с рождения. Я много читал об Италии, и, думаю, все согласятся, что проблема именно в этом. Тебя учат, что ты обязан отцу и матери, потом – братьям и сестрам, потом – дядьям и теткам, потом – кузенам и кузинам, потом – названым братьям и сестрам, и потом – тем, о ком тебе велено знать, что это твои дядья… Будущее – в том, чтобы получать по заслугам. Которые познаются проверкой. А не в том, кто твой дядя.

– Эта проблема существует во многих культурах, – сказал Энрико и как будто потянулся за пивом, которое налил ему Шариф, а затем, точно отказываясь и от пива, и от компании, отодвинул от себя бокал, стоявший на садовом столике тикового дерева.

– Ага, значит, вы можете видеть дальше своего носа! – радостно провозгласил Тинку.

Шариф разгадал уловку зятя: он устроил ловушку, описав точку зрения оппонента в терминах, очевидно применимых для его собственной. Случись ему спорить с бенгальцем, тот, не почуяв подвоха, раскричался бы: «А ты! Сам-то ты! Сам такой!» Но итальянец позволил себе снисходительность и лишь намекал: уклончиво, изящно, мгновенно заглотив наживку. Шариф откинулся в кресле. Впервые Энрико удалось вовлечь в беседу о чем-то, кроме его родной Сицилии. Интересно, что посредством разговора о Сицилии это и получилось.

– Вы огляделись вокруг! И думаете, что бенгалец не имеет права показывать пальцем и говорить, что то, как у вас заведено, – неправильно! Но в этом-то вся и соль! Мы встречаемся, едим, пьем и – уходим! Скажите, вас когда-нибудь устраивали на работу знакомые отца? А матери?

– Нет, точно, точно нет, – ответил гость.

– Но Энрико… – Аиша только что вышла из дома вместе с Фанни и стояла у застекленных дверей в сад, скрестив руки на груди и с интересом прислушиваясь к беседе. – Расскажи, как ты избежал службы в армии. В Италии все еще есть обязательная военная служба, представляете?

– О, это было ужасно, – ответил он. – Так жутко, что думал, не выживу. С нами был один крестьянин-козопас, говоривший на языке, никому не понятном. И в первый же вечер, в казарме, все лежали и рассказывали, какие ужасы сотворили с подружками перед тем, как идти в армию. Я лежал и думал: надо выбираться отсюда. Два года мне такого не выдержать. Образованному человеку не место в подобном обществе. И я позвонил родителям. А потом, когда мне сделали рентген, оказалось, что я страдаю легочной недостаточностью – так, вроде бы, – судя по рубцам на легких после детской болезни, поэтому не годен к военной службе. Я пробыл там еще шесть дней и уехал. Демобилизовался по медицинским показаниям.

– Но Энрико! – воскликнула Аиша. – Ты ведь мне сам говорил, что твой отец знал какого-то генерала и позвонил ему.

– Ну это же не одно и то же! – возразил он.

Проректор аж заклокотал от удовольствия, когда дискуссия приняла такой оборот: шах, мол, и мат! Тинку и Шариф откинулись на стульях, медленно расплываясь в улыбке, какая бывает у адвоката, когда он произносит: «Ваш свидетель». Тинку оставил это без ответа: он ждал, что оппонент будет упорствовать и яриться.

– Ведь множество стран сталкиваются с подобными проблемами, а то и похуже! Как может быть равенство возможностей, – Энрико дошел до той кондиции, когда самый большой ляп грозился вот-вот вырваться из его уст, – там, где все от рождения предопределяется кастой, к которой ты принадлежишь? Этих возможностей у некоторых и вовсе нет. Как, например, у ваших неприкасаемых!

Тут Энрико потянулся за пивом. Шариф и Тинку обменялись беспокойными взглядами. Вправду ли они беспокоились или притворялись? Если ты выиграл спор из-за единственной ошибки оппонента, стоит ли гордиться триумфом? Решать они предоставили Аише – по крайней мере, должна же она показать бойфренду, без умолку вещающему о своей Сицилии, сколь мало он удосужился узнать о подруге.

– У нас нет каст, – сказала девушка. – Ты, наверное, имеешь в виду индусов. Мы не индусы. А еще ты решил, что мы из Индии. Но это не так.

Казалось, Энрико пришел в замешательство: он переводил взгляд от одного к другому, и каждый опускал глаза, очевидно изображая неловкость. Эти люди любили и умели спорить неустанно, но теперь они тихо сидели, демонстрируя, как выглядит подавленное замешательство, если изображать его тогда, когда другой попал в неловкое положение.

9

Тем временем у забора оставались лишь близнецы, и старик на лестнице умолк. Каждый слопал по двадцать плодов локвы и, без всякого сговора или пари с братом, упорно стремился увеличить это число до тридцати. Раджу и Омита всегда удивляло, как люди могут так мало есть, а то и отказываться от еды вовсе? Они наблюдали, как их тетушка и сестра изящно съели вилочкой по полкуска торта, клюя по крошечке, точно птички маленькими клювиками, и отставили тарелочки с недоеденной половиной – и глазам своим не верили: они-то управились со своей порцией десять минут назад. «Перестань давиться едой! Ешь медленней!» – часто говорили Омиту, а еще чаще Радже, который, как однажды сказал учитель в столовой, набивает клюв, как баклан. Но как же тут есть медленнее, если еды так мало, а есть так хочется! «А потом ужинать не станете!» – восклицала мать, когда они, придя из школы, мазали себе бутерброды любимой смесью: мармитом и намазкой для сэндвичей. Но от ужина они еще ни разу не отказались.

Близнецы знали, что мама устроит им взбучку, если они подойдут к столу и набросятся на любимую пищу: самосы, пироги со свининой и маринованные овощи. А на кухне куча народу резали и раскладывали еду по тарелкам, так что к холодильнику, чтобы сделать себе бутерброд и как-то перебиться, было не протолкнуться. Раджа и Омит просто умирали от голода. И не понимали, как можно жить и не хотеть есть практически каждую минуту. Они стояли у дерева, рвали и чистили локву и жадно пожирали ее.

– Какие вкусные! – сказал Раджа. – Мне они так нравятся! – И он отправил в рот очередной плод.

– Мне тоже нравятся! – подхватил Омит. – Я буду есть их все лето! Никогда…

Но тут же умолк: Раджа вдруг стал издавать странные гортанные звуки, безуспешно пытаясь что-то сказать. Омит спросил, в чем дело, но его близнец лишь издавал жуткие горловые звуки, сгибаясь пополам, точно его тошнило. Гости обратили внимание и стали вскакивать с мест. У Омита затряслись руки, он решительно толкнул брата в спину. Однако тот продолжал задыхаться; лицо его темнело и наливалось кровью.

– Кашляй, Раджа, кашляй! – подбадривал Омит, но Раджа всплескивал руками: а толку. Омит снова толкнул его в спину: сначала легонько, потом сильнее. Безрезультатно. Помощники оторвались от жарки мяса и с любопытством наблюдали. Со стороны казалось, что близнецы дерутся, но тут Омит вспомнил, чему его учили в школе. Он зашел за спину брата, ругая себя за недогляд, и, сложив руки в кулак, дал Радже под дых. К ним уже спешила мама, и, как ни странно, ловко перелезал через забор пожилой сосед. Значит, вот как это, когда твой брат умирает, с ужасом подумал Омит. Он бил его еще и еще, но безрезультатно, мама кричала, а Раджа издавал задыхающийся вопль, звук закупоренного горла, дергался и махал руками, а потом вдруг затих; голова его завалилась набок.

Пожилой сосед был удивительно спокоен.

– Положите его, – велел он. – Вот так, на спину. Мне нужен острый нож – вон тот, возле барбекю. Вытрите его. Быстрее! И ручка. – Это Аише, когда ее брат бросился выполнять поручение. – Простая шариковая. Достаньте стержень. Нужен только корпус. Быстрее. Хорошо.

Омит уже вернулся с ножом для резки мяса. Старик взял его, провел пальцем по лезвию. И опустился на колени, бормоча: «Я врач», словно отвечая на шум и крики, и протянул руку, чтобы взять из рук Аиши трубочку-корпус. Она нашла у себя в сумочке новую ручку и, стараясь унять дрожь в руках, сняла колпачок, скрутила наконечник и вытащила стержень. Руку сосед все это время держал терпеливо, но твердо, выжидающе; эта прямая, ждущая рука ясно давала понять: человек знает, что делает. Наконец Аиша справилась и отдала ему трубочку-корпус. Не успел никто ничего сообразить, как сосед сунул корпус ручки в карман рубахи и стал быстро щупать горло Раджи. Потом рука замерла, крепко держа шею мальчика, а свободной он быстро надрезал горло между своими средним и безымянным пальцами. Раджа не шелохнулся, когда лезвие рассекало его плоть. Достав из кармана рубахи ручку, пожилой сосед – врач – смело воткнул ее в разрез. Послышался свист: все ощутили, как воздух снова наполняет легкие Раджи. Но Аиша уже подводила мать к небольшой группке утешителей. Суматоха утихла. Пожилой доктор протянул руку Омиту, который помог ему подняться на ноги.

– Теперь с ним все будет в порядке, – сказал сосед, ни к кому особенно не обращаясь. – Кто-нибудь вызвал «скорую»? – (Шариф как раз ушел в дом, чтобы позвонить.) – Остальное сделают врачи. Мне приходилось проделывать такое пару раз. Выглядит так себе, но вреда практически не приносит.

– Ну… – подошел к брату Омит.

С Раджой все будет в порядке, пообещал доктор, но какое-то время он проведет с потеками крови на шее и торчащим из нее корпусом ручки. И ему очень нужно, чтобы Омит находился рядом.

Гости потрясенно столпились вокруг.

– Тебе лучше присесть, – сказал Тинку, обнимая Долли, коротко всхлипывавшую от отчаянной беспомощности, и попытался осторожно увести ее во дворик. – Не плачь. Все уже сделали без нас. Пойдем!

Врач щупал пульс Раджи – должно быть, от нечего делать или хотел и дальше казаться специалистом.

– Понимаю, что смотрится жутковато. Вас ведь учили тому приему, да? Но если он не срабатывает, ну… вы видели, что делать. Только решение нужно принимать быстро. Это, наверное, косточка от локвы.

– Да, скорее всего, – подтвердил Омит.

– Ну, впредь ешьте осторожнее, – посоветовал сосед. – Если еще будет что есть. Если локва заплодоносит еще раз. Ее посадили Тиллотсоны. И очень любили. Вы везучие, скажу я вам. Я уходил на пенсию из больницы – я был семейным врачом. Но такое не забывается. Раз мне пришлось удалять аппендикс. Вершина моего хирургического опыта. То, что я проделал сейчас, – детский лепет. Уже пять лет на пенсии. На моем месте сейчас молодой… вы, наверное, его знаете… доктор Хан.

– А где это? – У Омита кружилась голова. Раджа помыкал им всю их жизнь – а теперь в мгновение ока это чуть было не прекратилось. Брат едва не погиб и теперь лежал слабый, выдохшийся, держа его за руку; старый врач рассказывал о себе. Поодаль стояли Тинку и Бина; они поглядывали на них, явно ожидая указаний. Слушать старика приходилось одному Омиту.

– Что именно где? – уточнил старик. – Где я работал? На Эрлсфилд-роуд, как раз там, где она поворачивает. Я очень хорошо работал. Надеюсь, доктор Хан меня не подведет. Если увидишь его – скажи: «Доктор Спинстер шлет привет». Моей жены нет дома. Она сама в больнице.

Тут из дома вышел Шариф, и Тинку подался ему навстречу, чтобы спросить, когда приедет «скорая». Маму утешала – а по сути, удерживала – тетушка Бина. Значит, это его, Омита, долг – оставаться здесь, с доктором и братом, и ждать, когда его заберут в больницу.

– Внуки, конечно… – говорил старый доктор. Он что, забыл про Раджу? Отпустил его запястье. – Вполне нормально. У дочки четверо, у старшего – сын. Младшие двое еще не обзавелись. Они все завтра приедут. К матери, само собой. Там все серьезно, но еще не конец. Пока не конец. Вы никогда не хотели стать врачом, молодой человек?

Казалось, лишь произнося эти последние слова, старик понял, с кем разговаривает; тон его сделался душевным, ободряюще-безразличным, как и подобает врачу, беседующему с пятнадцатилетним подростком, проявившим мало-мальский интерес к его профессии. Но Омиту было не интересно. Они с братом хотели стать разработчиками компьютерных программ. Просто старик решил поговорить о своем с кем-то вроде Омита. Толпа начала рассасываться: люди тактично уходили, не ожидая, что с ними попрощаются как следует. Вдруг поблизости, в высокой листве по ту сторону дома с зубчатой башенкой, что-то замелькало, и в их сторону зашагали двое врачей «скорой помощи» с волшебным сундучком. С настоящими инструментами, а не ножом для мяса и корпусом шариковой ручки: они, запачканные кровью его брата, валялись теперь на земле. В замешательстве обходили карету «скорой», держа блюда, обернутые пленкой, манчестерские родственники. Рекха и Рашид с обеспокоенными лицами, их сын Бобби и – худшее время и место для этой новости трудно было придумать – его молодая жена Адити, несущая тайну, чтобы поведать ее миру: свой беременный живот. Омит почувствовал, что именно этого совпадения историй, каким бы несвоевременным оно ни было, все и ожидали; и, как только старый доктор принялся объяснять прибывшим медикам, что и как он проделал, мальчик встал рядом и принялся пялиться на врачей «скорой», приступавших к работе, в уверенности, будто вот-вот они сделают доктору Спинстеру жесткий выговор за то, что он сделал, вернее за то, чего не сделал. Праздник кончился. Гирлянды безрадостно, беспомощно свисали с деревьев над несъеденным угощением; а ведь там были и любимые блюда Омита. Его мать поспешила обнять Адити и все ей рассказать.

10

Почему-то Энрико так и сидел за столом, за которым они спорили, с кислой безразличной миной. Он что, ничего не заметил? Или решил, что это обычное дело? Аиша выглянула из гостиной, где расположились те, кто еще не ушел. Мама, папа и Омит уехали на «скорой» вместе с Раджой, Аиша вызвалась остаться, проводить всех, угостить чаем перед тем, как они разойдутся. Вышло по-дурацки, конечно, но что поделать. Последние гости не особенно спешили: всех подмывало поделиться своими историями о том, как кто-то попал в беду и как его спасло своевременное вмешательство. Они радовались обществу друг друга. Мама и папа пробудут в больнице весь день, думала Аиша, но ведь когда-то же они вернутся? Если обнаружится, что дядюшки и тетушки все еще здесь, это будет чересчур. К тому же никуда не делся вопрос, что делать с Энрико.

Он сидел в саду, допивая, кажется, уже третью бутылку пива. Его спина в поношенном буром свитере достаточно красноречиво давала понять, каково ему. Мог бы отправиться домой, но нет: он тут, с ними. Эта спина объяснила ей все. Энрико чувствовал, что с ним поступили в высшей степени негостеприимно: оставили на улице, проявили неподобающий интерес, а хуже всего – исправили фактическую ошибку. И если бы с Раджой и вправду случилось самое худшее, тем сильнее было бы раздражение. Посмотрев на итальянца, Аиша подумала, не попросить ли его и в самом деле уехать в Кембридж сегодня же вечером.

– Что у тебя тут? – Фанни подошла и взяла кузину под локоток. – Бедная наша Адити. Приехала такая – а всем на нее плевать.

– Ты здорово сберегла ее тайну, – пошутила Аиша.

– Честно говоря, я почти забыла, – призналась Фанни. – Она такая скучная! Что теперь?

– Ну, кто-то должен заплатить тем, кто привез еду. Какое расточительство!

– Можно все распаковать по пакетам, – рассудила Фанни. – Забрать домой – и пару недель не готовить. Хорошо, что ваш сосед оказался врачом.

– Потом он сказал: «Ну ладно, я полез обратно через забор», и все промолчали. Когда Раджу увезли и ему больше нечего стало делать. Но тут я поняла, что он имеет в виду, и сказала: «Ну что вы, пройдемте через дом». Оказалось, именно это он и хотел спросить. Можно ли ему пройти через наш дом.

– Люди его возраста часто хотят с кем-то поговорить.

– У него жена и четверо детей.

– Ну, тогда не знаю.

– Они порой такие странные. Я их не понимаю.

– Кого?

– Людей. А где малышка Камелия?

– Понятия не имею. Не мое дело.

И обе выглянули в сад – увидели спину сидящего Энрико и помощников, которые паковали и выносили вещи. У соседей кто-то закрывал застекленные двери, дальше по улице мать что-то кричала сыну-подростку, тот отвечал недовольным голосом. Чудесный день неумолимо клонился к вечеру. На плитке появились темные капли. Сестры стояли и не без радости смотрели на дождь, который занимался всерьез.

Глава вторая

1

Во дворе соседнего дома появился еще один мужчина. Аиша вспомнила, как старый доктор говорил про взрослых детей: должно быть, один из них. Она решила остаться. Объяснила итальянскому гостю, что пробудет здесь по меньшей мере до среды и дождется, когда Раджа окончательно поправится, а он, Энрико, прекрасно может сесть на поезд вечером в воскресенье. Энрико, в нарядной рубашке под потертым и замызганным свитером, поначалу засомневался, но Аише удалось его уверить, что вплоть до вечера воскресенья поезда ходят хорошо. Каждый час пять минут уходят поезда до Бирмингема, а там быстрый переход по платформе – а там и скорый до Кембриджа, весь вечер, до пол-одиннадцатого. На самом деле расписания она не знала, но, когда Энрико сядет в поезд до Бирмингема, с проблемой будет покончено.

Лишь когда снаружи донесся нетерпеливый рокот мотора и тиканье счетчика черного автомобиля такси, Аиша поняла, насколько ей не терпится избавиться от этого парня. «Бедолага…» – с удивлением поймала она себя на мысли. Он сидел уже надев плащ; рядом с ним на полу стоял небольшой саквояж: осталось лишь дождаться звука подъезжающего такси, чтобы с облегчением вскочить и, благодаря гостя, объявить: «Это, наверное, за тобой». И это ей надо было встряхнуться и осклабиться. Фанни ослепительно и неспешно улыбнулась, лениво поднимаясь, и обе сопроводили Энрико к дверям.

– Я отлично провел время, – хмурясь, сказал он. – Передай маме с папой огромное спасибо. – Энрико сделал неопределенный жест в сторону Аиши, но в одной руке она держала бутерброд, а в другой – кусок пирога со свининой.

Хотя дождь уже только капал, Аиша не хотела высовываться на крыльцо, так что вместо подразумеваемого им рукопожатия у них вышло что-то вроде пожатия плечами, когда двое синхронно приваливаются друг к другу.

– Жаль, что они не могут попрощаться с тобой лично, – официальным тоном произнесла она. – А с тобой мы увидимся в Кембридже через пару дней.

– Это не за Энри-ико! – протянула Фанни. – В машине кто-то есть.

Такси остановилось возле их ворот, но кузина оказалась права: в нем, нагнувшись, видимо подсчитывая деньги или собирая сумки, сидел человек.

– Так, может, все равно поедешь? – предложила Аиша. И надкусила пирог со свининой. – Какая разница, такси есть такси.

Пассажир вышел из машины. В руках у него были две потрепанные коричневые кожаные сумки. Он поставил их на тротуар и вольготно потянулся. Судя по выражению его лица, он даже порадовался, что промокнет. Поначалу Аиша решила, что он пойдет по дорожке к их дому, но нет: он приехал домой, а не с визитом. Это было видно по тому, как опустились его руки. Ей доводилось видеть такое раньше. Она смотрела на незнакомца и, услышав жалобы итальянца, ощутила, что ей мешают. Слегка удивленное, круглое лицо с большими тревожными голубыми глазами; оно напоминало полузабытую мелодию, которую вдруг слышишь в людном месте и замираешь, вслушиваясь в ритм. Жевать стало совершенно невозможно. Незнакомец ласково, добродушно, чуть печально и даже кокетливо окинул взглядом всех троих, а потом отвернулся. Таксист подъехал не к тому дому – с дороги номера были едва различимы, – и человеку с двумя кожаными саквояжами пришлось пройти шагов двадцать до своей калитки. Теперь, по мере того как он удалялся, лицо его становилось жестким, оценивающим, слегка разочарованным.

– Ну, я пойду, – заговорил Энрико.

– Увидимся! – ответила Аиша.

Она улыбнулась. Лучезарно и совершенно точно в его направлении. Но что-то в ее улыбке показалось Энрико странным. Сначало это заинтриговало его, а потом, будто он сообразил, в чем дело, – разозлило. Сгорбившись, точно все еще лило как из ведра, он направился к такси. Ни разу не обернувшись.

2

Лео уже забыл, как ходят поезда в воскресенье, и умудрился сесть не на тот. Обнаружилось это в Донкастере, и ему пришлось пересаживаться. Ни в том ни в другом поезде не продавали еды, и он очень от этого страдал. Подумывал даже купить сэндвич по прибытии в Шеффилд. Сидевшая напротив девушка в тяжелых ботинках, с короткой стрижкой а-ля Луиза Брукс и изящными лодыжками, согласилась: сущее безобразие, так и помереть с голоду недолго. Она сошла в Честерфилде.

Под козырьком крыльца соседнего дома стояли трое, по виду – уроженцы Азии: две женщины провожали мужчину. А, нет, он был европейцем. Шел сильный дождь. Интересно, куда девались Тиллотсоны. Отец, открывая дверь, выглядел на удивление бодрым и даже потирал руки.

– Здорово-здорово! – сказал он. – У дороги припарковался?

– Нет, – ответил Лео. – Утром машина не завелась. Что-то там сломалось. В итоге пришлось поездом.

– Ну так вызвал бы кого помочь. Для чего еще нужны эти люди?

– Нет, я всего лишь откликнулся на призыв госпожи Тэтчер. Спасай планету. Езди поездом. Мы все умрем!

– Не думаю, что, если ездить из Лондона в Шеффилд на машине, а не на поезде, мы проживем сильно дольше.

– Кажется, ты в ударе.

– Правда?.. Заходи. Тут такое было. Мне кое-что удалось сделать с час назад.

– Да ну? – скептично отозвался Лео.

Говорят, когда возвращаешься в дом, где прошло твое детство, он кажется меньше, чем был тогда. Дом остался тех же размеров; да и видел он его в последний раз на Рождество. Вот отец совершенно точно усох. Лео совсем не хотел слушать, что случилось час назад. С него хватило и прошлого раза. Лучше бы отец смотрел по сторонам и обращал внимание на других, а не пел дифирамбы себе любимому.

– В общем, наши соседи съехали, – говорил он. – Теперь дом купила славная семья, они из Азии, и вот эта семья устроила новоселье и позвала родственников. Нет-нет, не местных, все приехали. Ну, и один из них быстро ел и подавился. К счастью, я знал, что делать. Он скоро поправится. Руки-то помнят. Осмелюсь предположить, что он всегда будет мне благодарен за то, что я вовремя перелез через забор.

Сын хмыкнул.

– Для таких людей это все равно, как если бы ты говорил с ними по-французски.

Покоробленный высокомерностью этих слов, отец вопросительно посмотрел на него. Тот поинтересовался:

– Дома есть еда?

– О, полно! Я сейчас ужинаю в шесть. Твоя мать, по своему обыкновению, забила кладовую, да и в холодильнике не пусто. Все как всегда.

И Спинстер-старший отбыл в гостиную, где на подлокотнике кресла его ждала сложенная «Санди телеграф». Неужели он стал читать другую газету? Лео был готов поклясться, что прежде отец просматривал «Санди таймс». И «все как всегда» означало, что дети приезжают и требуют еды, едва бросив сумки у порога. Чистая правда: сам Лео неоднократно это проделывал. Но сейчас все изменилось. Он понял это, заглянув сперва на кухню, затем в кладовку. Кухня казалась пустой: одинокие кружка с тарелкой, вымытые, стояли на краю раковины. На старом сосновом обеденном столе красовалась россыпь хлебных крошек – старый доктор обходился бутербродами на поджаренном хлебе.

Оказаться в прохладной кладовке без окон означало вернуться в безвозвратно ушедшее детство. Когда он жил в этом доме, в нем обитали шестеро – предки, сам Лео, Блоссом, Лавиния и Хью. Частенько кто-нибудь из них притаскивал друга или подружку, которых тоже полагалось накормить. Иногда Лео, уже пятнадцатилетний, переживал приятные минуты, размышляя, что бы такое съесть: галету, или целый бутербродик, или, может, кусок сыра с маринованными овощами (которых имелось сортов семь-восемь) – а может, пирога? Как же тогда ходили в магазин? Без списка покупок, просто думая, что надо купить того-то и того-то, ведь кто-нибудь непременно захочет это съесть. Сейчас запасы истощились, точно дом находился в долгой осаде. Жестяная банка фасоли, стеклянная баночка маринованного лука с наполовину содранной полупрозрачной от стекавшего сока этикеткой и подозрительно мутным содержимым и банка арахисовой пасты для внуков. Потянувшись, Лео достал из холодильника коробку для торта. В ней оказался засохший до окаменелости прямоугольный предмет – некогда, вероятно, половина торта с грецкими орехами. Немного съестного отыскалось лишь в холодильнике: небольшой бифштекс, помидоры и маленькие картофелины в пакетах, круг ланкаширского сыра и открытая баночка пикулей. Содержимое кладовой красноречиво свидетельствовало, что мать ею давно не занималась. Отец теперь покупал еду только для себя.

– Выходит, никаких новостей, – сказал Лео, возвращаясь в гостиную с тем, что смог найти: галетами с арахисовой пастой и сыром и парой сомнительных маринованных луковок. В прохладном углу кладовой он обнаружил еще и бутылку пива.

– Ну да, подвижек нет ни в одну из сторон, – ответил Хилари. Перестал читать газету, свернул ее и отложил. – Я ходил туда после обеда. Она в отделении с какими-то жуткими стариками. Одна, с Альцгеймером, ходит всю ночь и кричит: «Что все эти люди делают в моей спальне!» Я пытался устроить, чтобы твою мать положили в отдельную палату, но пока свободных мест нет.

– Разве у тебя нет связей?

– Отчего же, есть. Но я не знаю, стоит ли. Увидишь ее завтра. Она совсем того от морфина, увы.

Это один из жизненных принципов его отца, вспомнил Лео: не следует бороться за все сразу. Если завтра тебе придется отстаивать необходимость паллиативной терапии, нет смысла сегодня жаловаться, что пастуший пирог холодный. Какое-то время они просидели в молчании. Темнело; единственным источником света была маленькая лампа у отцовского кресла; на столике лежала какая-то книга в бумажной обложке с закладкой на том месте, докуда он дочитал.

– Кажется, они неплохие, – примирительно сказал отец.

– В больнице? – удивился Лео.

– Нет, соседи, – ответил отец. – Те, что переехали. Из Азии. Двое мальчишек и старшая девочка, в университете учится. В Кембридже, кажется, она говорила. Сегодня все приезжали: и дяди, и тетки, и кузены с кузинами. Устроили в саду семейный праздник. Такие всегда общаются со всеми родственниками, стоит тех позвать – приедут. И еще старую мать привозят: сидит себе в своей комнате и шьет, и почти не говорит по-английски.

– Так сколько их там живет?

– О, я не про соседей. Их там четверо или пятеро, меньше, чем нас. Практичные люди, с профессией. По-английски говорят лучше, чем ты. Я имею в виду те семьи, которые мне доводилось видеть, когда я еще работал, – человек по восемь-девять, живут в страшной тесноте, неясно, кем друг другу приходятся, и счастливы как невесть кто. С чего, непонятно.

– Полагаю, у них так принято, – сказал Лео.

– Естественно, принято! – отрезал Хилари. – Не думаю, что кто-то считает, что так природа захотела.

– Ясно.

Отец посмотрел на него. Кажется, он впервые осознал, кто именно из детей приехал.

– У тебя есть время, значит? Не надо сочинять про отели? Расписывать читателям всю их роскошь? Считать, сколько колбасок дают на завтрак, и тому подобное?

– И тому подобное, – подтвердил Лео. – Что до колбасок, приходится верить им на слово. Мне удалось вырваться всего на день.

– Какой чудный способ зарабатывать на жизнь!

Лео снисходительно улыбнулся. Давным-давно он решил – а в поезде на Шеффилд еще раз себе напомнил – не реагировать на презрительные комментарии отца о его работе. Работа, хотя бы отдаленно напоминающая то, что считал таковой Хилари, из всех четверых была лишь у Лавинии, младшей сестры, да и то недолго: она оставила свою должность в отделе продаж «Проктер энд Гэмбл» ради медицинской благотворительной организации. Ниже всего по папиной шкале скатился Хью: он только что закончил школу драматического мастерства и перебивался крошечными ролями. У Блоссом было четверо детей и огромный дом на опушке леса, то есть алиби, и надо было наблюдать, с каким восторгом Хилари обычно упоминал о ней. Сам Лео работал не там, где подобает старшему сыну врача, и знал это. Он служил в ежедневной газете из тех, которые никогда не читал его отец, и в промежутках между копированием статей более маститых авторов порой ездил по стране, посещая отели и рестораны, чтобы потом выдать пару абзацев об их амбициях. Иногда Лео страшно хотелось провести ночь в таком заведении, а потом как следует обругать его. Но владельцы отелей твердили: «Мы будем знакомить Харрогит с новым уровнем роскоши». И после долгого дня он возвращался домой, чтобы ваять пространные заметки о ткани, из которой сшиты гардины, и писать что-то вроде: «В Харрогите, в котором, казалось бы, нет недостатка в отличных отелях, “Бельведер” продемонстрирует новый уровень роскоши». Вот чем занимался недавно разведенный докторский сын.

– Как поживает Кэтрин? – спросил Хилари, будто угадав, что мысли сына устремились прямиком в глубокую трясину его морального падения. – Она мне всегда нравилась.

– Мне тоже нравилась Кэтрин, – парировал Лео. – К слову, она сейчас гостит у Блоссом.

– Блоссом сказала, что они скоро приедут, но я понятия не имею, когда именно. Я ей сказал, что нет нужды брать детей, сам знаешь, ехать с четырьмя детьми и без них – огромная разница.

– Полагаю, собираться дольше, – согласился Лео.

Отец поднялся и подошел к окну, рывком сунув руки, сжатые в кулаки, в карманы и делая вид, что его очень заинтересовало нечто в саду. Наконец он небрежно бросил:

– Я вот тут думал: каково это – постоянно жить всей семьей, то есть со всеми взрослыми и детьми.

3

– Должно быть, твоему отцу страшно тяжело, – говаривала мать Лео, – весь день говорить другим, что им делать, а потом, приходя домой, обнаруживать, что с нами так не получится. Нам-то доктор не нужен, правда, милый?

Всякий раз, сообщая по-настоящему значимые вещи, те, что обдумывал по нескольку недель или месяцев, он делал это как бы мимоходом, порой даже выходя из комнаты или не оборачиваясь. Лео полагал, что это привычная манера опытного врача: добиться дельного ответа на вопрос о симптомах или вредных привычках куда проще, если задать его вскользь. Болтая, отец мог спросить: «А, кстати, вы все так же выпиваете больше бутылки водки в день?» или «Ваш муж все так же отыгрывается на вас?», когда пациент уже вставал, чтобы выйти из кабинета. Конечно, дети давно раскусили его и с давних пор, услышав: «А кстати» или «Это, конечно, не столь важно, но…», тут же вострили уши. Только Хью удавалось очень похоже изображать капризный тон, которым внезапно задавался простой невинный вопрос, будто вопрошающий пытался фальшиво напеть старинную веселую песенку.

На сей раз Хилари не задавал вопросов; он просто заметил, что не знает, каково это – постоянно жить огромной семьей, включая взрослых уже детей. Отец не собирался, вовсе нет, просто взять и предложить всем своим взрослым детям сорваться с насиженных мест и вернуться в отчий дом. Всего лишь случайное замечание – однако Хилари произнес его так, как говорил самое важное, тщательно следя за тем, чтобы не выглядеть серьезным, вроде бы в шутку повышая голос лишь на одну-единственную октаву. Каково это – жить всей семьей в одном доме?

Лео протянул:

– Ну-у-у… – Потом добавил: – Да… – Затем, как бы оттягивая ответ: – Эм-м-м…

Это «эм-м-м» грозило перейти в мычание, однако он рассматривал фразу со всех сторон.

Наконец ему пришлось заговорить. Отец молчал и ждал его ответа, слегка наклонив голову.

– Неплохо было бы, – сказал сын. – Но в наши дни это ужасно непрактично. Думаю, как и везде, – люди женятся, съезжаются и работают по соседству друг с другом. К тому же мы бы вряд ли поладили.

– Мне всегда казалось, что ты сдался чересчур рано.

– Сдался?

– С Кэтрин.

– А! – понял Лео. – Ну, теперь нам стало куда легче общаться.

Но отец раздраженно мотнул головой, и Лео понял: у родителя своя точка зрения на то, что они с женой стали чужими и развелись.

Их брак изначально был неудачной идеей. Иногда Лео думалось, что разделила их навсегда, положила конец тем радостям, что они все же изведали, долгая, мучительная и не очень приятная процедура подготовки к пышной свадьбе. Потому что за восемь месяцев до нее начались ужасные пространные и всепоглощающие обсуждения каждого аспекта предстоящего события. Они продолжали трахаться – вот что его в ней привлекало: секс без устали, по три, а то и четыре раза в день, и чувство, что он нашел партнершу по себе. Но перед свадьбой он не мог отделаться от ощущения, что сексом теперь заканчиваются большие ссоры. Они спорят об оттенке салфеток – переходят на личности – ругаются по-крупному – трахаются. Кэтрин увлекали тонкости церемонии; Лео рано или поздно со всем соглашался и радовался примирительному сексу; и вот на третий день медового месяца, сидя на пляже на Сейшелах лицом к красивому, как сценический задник, закату, она обернулась к нему, а он, с неохотой, к ней. И оказалось, что им больше нечего друг другу сказать. Управление туризма Сейшельских островов предложило ему отличный вариант: перелет туда и обратно, размещение и пара экскурсий.

Иными словами, брак был обречен с самого начала. Скоро Лео приехал в Шеффилд один и сообщил родителям, что они с Кэтрин разъехались и дело идет к разводу. «Разъехались на время?!» – воскликнула мать, подскочив с кресла, но отец раздраженно затряс головой. Для Хилари кризис настал в тот момент, когда брак – а точнее, развод Лео и Кэтрин, который продлился много дольше и потребовал куда больше сил, – миновал стадию болезненного разрыва со взаимными упреками и презрением и перешел в парадоксально удобное пространство для всеобщих грустных и унылых шуток; ироничную «щедрость» при разделе внушительной коллекции «Лего», случайный нелепый, почти абсурдный секс, во время которого Лео даже не удосужился снять носки, и чрезвычайно важный вопрос: «Чья вечеринка по случаю развода будет круче?» Кэтрин не поехала вместе с Лео, чтобы сообщить новость его родителям. Пришлось ему в одиночку смотреть, как поникла мать, как обернулся к нему отец с лицом, на котором больше всех других чувств отразилось раздражение. На самом деле их реакция ему даже понравилась.

– Ведь есть же те, кто сохраняет брак, – заметил Хилари.

– Есть и такие, – отозвался Лео. – Ты не против, если я включу свет?

– Как хочешь. – Он не спускал глаз с сына, когда тот включил две обычные настольные лампы; в комнате был общий свет – медный светильник, но его не зажигали: слишком уж ярко он заливал все. – Больше никто не планирует разводиться, полагаю.

– Не то чтобы… – начал Лео, но Хилари не нуждался в ответе и не стал его слушать.

– Я тут подумал – не то чтобы, просто подумал… – В его голосе вновь зазвучало интригующее капризное тремоло. – Может, теперь моя очередь.

– Твоя очередь?

– Моя очередь разводиться, – сказал отец.

– Это было бы интересно, – отозвался сын.

– В конце концов, сейчас или никогда, как говорится.

– Сейчас или никогда… А неплохой способ убить время для вас с мамой.

– О, я еще не говорил с твоей матерью! – воскликнул Хилари. – Скажу ей, когда все…

– Что?

– Когда все – что?

– Когда что – что?

Раньше отец уже задавал Лео вопросы в такой же манере, в это же время дня, когда дома больше никого не было. Когда жизнь сына резко перестала быть связана с Оксфордом, вопрос о его будущем был поднят точно так же, они даже сидели в этих же креслах. Сейчас Хилари заговорил о разводе в той же непререкаемой форме. И смотрел с полуулыбкой, ожидая, что до сына медленно начнет доходить.

– Ты серьезно? Неужели ты хочешь сказать…

– Серьезно ли я? – уточнил Хилари. – О разводе?

– О разводе с моей мамой? – переспросил Лео.

– О разводе с твоей мамой. – Хилари откинулся назад; кажется, ему было хорошо. – Зачем мне шутить?

Сын уставился на него.

– Мне следовало сделать это давным-давно. На самом деле я подумывал еще пять лет назад. Самое время. Вы все разлетелись кто куда. А тут бац – ты со своей новостью. И все. Два развода в одной семье одновременно – ну не абсурд ли? Ну и вот. Так что пора.

– Ты серьезно? – не удержался Лео.

– Перестань задавать этот глупый вопрос.

– Но мама…

– А что – мама? – звучным довольным голосом спросил Хилари: тон его был несколько наигран, но в то же время в нем слышались теплота и радость от чего-то давно забытого. – Маме я сам скажу. Об этом не беспокойся.

Но Лео хотел сказать не это. А что именно – уточнять он не решался. Сначала у него мелькнула мысль, что все разрешится само собой: любой на месте отца просто подождал бы полгода и похоронил жену, что избавило бы его от хлопот, связанных с разводом. Более гуманные соображения о том, что мать стоило бы пощадить, появились лишь после. Воцарилась тишина. Отец не мог говорить всерьез, просто не мог – и все.

– Как ты можешь такое озвучивать? – наконец сказал Лео.

– Почему нет? – удивился Хилари. – Что, это запрещено?

– Ты… – Лео взмахнул рукой.

– Я? – спросил Хилари. – Или «мы»? Ты пытаешься намекнуть на то, о чем не принято говорить вслух? Думаешь, после, скажем, семидесяти разводиться не следует? А может, и в шестьдесят уже поздно? Может, это зависит от прожитых вместе лет? Нельзя и помыслить о разводе после сорока лет несчастья в браке? Такое впечатление, что ты не желаешь понять, что я свободный человек и имею право принимать решения, да и у твоей матери тоже есть известная степень свободы. У меня нет иллюзий. Она заслуживает прожить остаток дней, не будучи прикованной ко мне. Этому… этому наказанию должен прийти конец.

– Но она долго не протянет! – Лео вынужден был это сказать. И отвернулся.

– Ну да, – ответил Хилари. – Так и есть. Потому-то дело и не терпит отлагательств.

– Ты с ума сошел!

Очевидно, этого-то Хилари и ждал: он откинулся в кресле, почти улыбаясь. Наконец-то. Вероятно, он нарочно начал разговор для того, чтобы сын назвал его ненормальным.

– Подумай, остановило ли кого-нибудь то, что его назвали сумасшедшим. Не правда ли, тема для размышления? А вот и Гертруда, – с сардоническим удовольствием заметил отец.

Гертруда, наверное, уже давно подбиралась к ним и теперь стояла в дверях. Вытянула чешуйчатую шею, покачивая туда-сюда; поставила сперва переднюю левую, а затем правую лапу на ковер с почти человеческим выражением сердитой целеустремленности, точно произносила убийственный аргумент. «Нет-нет, не так, а вот так!» – будто бы говорила она. И припечатывала правой лапой. Судя по выражению Гертрудиной морды, казалось, что после этого раздастся стук, но никакого звука не последовало, Гертруда лишь подошла поближе посмотреть, что тут творится. Узнавала ли она, кто есть кто? Поняла ли, что это Лео, подошла ли к нему, склонив зеленовато-серую морду с гибкими, но твердыми чертами, в знак сердитого неодобрения? Гертруда жила здесь целую вечность: ее купили, когда родилась Лавиния, чтобы старшим было на кого отвлечься. Иногда Лео набирался храбрости и звал ее Герти, но почему-то всякий раз тогда, когда ее не было в комнате; пристальный изучающий взгляд и безмолвное неодобрение – не для слабых духом. И вот она подошла, бесшумно топоча короткими толстенькими лапками; казалось, перемещать ее в пространстве стоит им неимоверных усилий. Что она делает целыми днями? Стал ли для нее приезд Лео невыносимо волнующим событием – или же мимолетным эпизодом среди смены времен года, чередования сна и прогулок?

– Наша старушка Гертруда, – ласково и расслабленно произнес Хилари. – Пришла, милая. Я вчера дал ей гибискуса. Он так ей понравился! Скажи: «Привет, Лео!»

– Блоссом так и не сделала того, что грозилась?

– М-м?

– Она же собиралась забрать ее за город, детям?

– Слава богу, нет, – ответил Хилари. – Я посоветовался, и оказалось, это не самая лучшая идея.

– А, помню. Поговаривали, что барсуки едят черепах, кажется.

– Только не при Гертруде, – сказал Хилари. – Гертруда, не слушай, что несет этот жуткий старик.

Но Гертруда не обращала внимания. Она вразвалку приблизилась к ним, миновав коридор и гостиную. Разговор о барсуках она проигнорировала, точно терпеть не могла дурновкусия, и продолжала двигаться вперед с терпеливой настойчивостью, смотря по сторонам с таким неодобрением, словно была вдовствующей герцогиней в полупустой комнате. Скоро люди, призраки ее медленного мира, мелькнут, как потревоженное пламя свечи, и исчезнут. Важно лишь то, что проводит здесь больше времени, чем она сама: стены и столы, пол и ковер и, конечно, сам ящик, любимый ящик.

4

Когда Лео проснулся на следующее утро, он обнаружил записку на клочке бумаги: запасливый отец хранил блоки для записей, оставленные в подарок фармацевтическими компаниями, и из экономии рвал их на четвертушки. В ней сообщалось, что Хилари ушел и хочет встретиться с сыном в больнице в два, в начале времени для посещений. Естественно, он забыл, что Лео без машины.

Дом не то чтобы стал незнакомым – он отгородился от Лео. В ванной остались лишь те сорта мыла и шампуни, которыми пользовался его отец: янтарный прозрачный кусок «Пирс», запах которого ни с чем не спутаешь, запах отца, и мыло бюджетной марки из супермаркета. Одевшись, Лео от нечего делать с интересом прошел по комнатам; и, хотя он все знал и все узнавал, многое осталось для него в туманном прошлом. Дом пребывал в обычном состоянии легкой заброшенности: что-то испортилось, порой много месяцев назад, но никто не думал это чинить: остановившиеся часы, подушка с разорванной наволочкой, в раздражении заброшенная за диван; книжная полка, рухнувшая на книги под ней. Там, где что-то все же делалось, это случалось в спешке и, как всегда, кое-как. Ручка двери в гостиную была разболтана: когда Лео присмотрелся, оказалось, что она отвалилась, а обратно ее прикрепили не на шуруп, а на голый гвоздь. Все было знакомым – и увиденным впервые за целую вечность. Пока он жил здесь, он мог не замечать гагатовых чаш, отделанных по ободу серебром, но они обитали здесь с незапамятных времен. Голубой ковер, пузатая ваза, расписанная японскими карпами, обои по рисунку Уильяма Морриса в гостиной, ящик для Гертруды на кухне, нарисованный пастелью вид озера Деруэнтуотер в прихожей: он жил среди этого всего годами и едва замечал. А теперь даже не без удовольствия вспомнил. Этот мир окружал его все детство.

Но и дом стал другим. Отстранение произошло не только потому, что Лео приобрел опыт и пожил отдельно. Среди неподвижных вещей, тщательно выбранных и купленных сокровищ, изменились и те, кто их выбирал. В тот вечер, когда Лео приехал и пошел в кладовую, он представил, как отец ходит вдоль полок супермаркета, думая исключительно о себе и о том, что ему бы хотелось съесть в последующие несколько дней. А сейчас, бродя по комнатам, Лео понял, что дом перестал быть полным людей.

В передней зазвонил телефон. Так было всегда: срочный вызов по работе для отца. Но, возможно, теперь это звонил сам отец, желая что-то сообщить, но он не стал снимать трубку, и скоро звонок прекратился; сообщения звонивший не оставил. Телефон в пустом доме, лишенном матери, отца, братьев и сестер, и Лео, наклонив голову, слушающий звук вызова, точно ожидая, что кто-то из покинувших дом на него ответит. Мелодию звонка аппарата марки «Тримфон» ни с чем не спутаешь, и теперь он слонялся из комнаты в комнату, припоминая, с чем именно она у него ассоциируется. О трех или четырех годах перед отбытием в Оксфорд, когда он был занят преимущественно тем, что бегал за юбками.

Пожалуй, в доме не осталось ни одной комнаты, где бы он не трахнул кого-нибудь: даже на полированном обеденном столе (он шатался, и вообще было совсем не так круто). Кухонный стол оказался прочнее. (С Барбарой.) А еще, конечно, то самое кресло, куда он усадил ту китаяночку с чудесной гладкой кожей и попросил раздвинуть ноги, чтобы он мог, опустившись на колени, попробовать ее там. «Можно мне попробовать тебя там?» – спросил он; сейчас это звучало смешно, да и она тогда уставилась на него. Полгода спустя он совершенно определенно сказал бы: «Можно лизнуть твою киску? Китаянка была одной из первых. Это произошло в гостиной, потому что он так и не сообразил, как пригласить ее наверх. Кэрол, вот как ее звали. В свою комнату первой он привел Джейн, с небритым лобком и чудесным запахом – она вспыхивала всякий раз, когда он его превозносил, – и светлым облачком волос на руках и ногах. Славная девчонка, очаровательно неухоженная, младшая из шести сестер. Как только не красили ее многострадальное личико, что только не надевали на нее с шести лет! И с каким смущенным удовольствием она смотрела, когда наконец дошло до дела! И отвела глаза лишь однажды – когда увидела дурацкий плакат с теннисисткой, почесывающей задницу, который с незапамятных времен висел над его кроватью. К его изумлению, после она расплакалась. И была такой нежной, такой счастливой, и даже простила ему то, как неуклюже он благодарил ее, и он бросился утешать ее и уверять, что будет любить ее вечно. Внизу разрывался телефон, но он не обращал на него внимания и смотрел ей в лицо так искренне, будто сам верил в свои слова. Несколько дней спустя он снял плакат – ему хотелось, чтобы его натуру могли понять славные девочки вроде Джейн, а не только оторвы, которым ничего не стоило назвать его «шикарным», «красавчиком» и «жеребчиком». Перед тем как стянуть бюстгальтер и позволить ему зарыться в ложбинку между грудей, они сильно удивлялись: как, тебе всего пятнадцать? И не только они. И Виктория – нет-нет, не Вики, а именно Виктория – рыжие волосы и привычка насмехаться над ним по пути из школы. Над «малявкой», который, «как собака», следит за ней и ее подругами. Глядите-ка – у малявки рюкзачок «Адидас»! Думает, что он особенный, ишь. А однажды он подошел и спросил: «А хочешь прийти и посмотреть, так ли я мал?» И она с презрительной гримасой, точно заключила с кем-то пари, пошла за ним, а ее подружки обидно обзывались за спиной. Он был готов поклясться, что она дойдет с ним до двери, а потом пойдет дальше, но этого не случилось. Рыжеволосая Виктория прошла по подъездной дорожке и зашла с ним в дом – его сердце забилось, и он смог поверить в это лишь тогда, когда она закрыла входную дверь. Она провела его наверх в спальню. В комнату Блоссом, если быть точнее. В какой-то момент она посмотрела наверх и заявила: «Это точно не твоя комната». Тогда-то он и понял, что ее напыщенный и презрительный вид – от неуверенности в том, что она врубается. Отец и братья вечно дразнили ее тугодумкой. А в комнате Блоссом повсюду были картинки с пони.

Он вспомнил всех девчонок, которые приходили сюда после Виктории: женская половина хомо сапиенс. После Виктории он понял, в чем секрет: не надо просить или извиняться, надо понять, что девушка, женщина, которую ты ввел в свою орбиту и собираешься трахнуть, тоже захочет с тобой трахаться. Они либо уже согласны, либо их нипочем не уговоришь. После Виктории он уже никого не преследовал; был не назойливым, а отстраненным и наловчился смотреть на желанных женщин так, точно едва их замечает. Когда дома не было ни отца, ни матери, ни сестер с братом, его жизнь и жизнь дома наполнялась сексом. Так и было. Один раз даже на лестнице.

Ну а потом он вернулся из Оксфорда – четыре месяца обернулись катастрофой. Там он тоже пробовал. Дерзкая реплика не возымела никакого эффекта. Безучастный взгляд в Оксфорде тоже не действовал. Пару раз визави отвечали таким же безучастным взглядом. Он не понимал. Такое впечатление, что все знали, что именно он говорил. Скоро он сам стыдливо опускал взгляд. В баре колледжа, не выдержав взгляда девушки, которая знала, что еще пару лет назад ее бы сюда не пустили. На семинаре. В библиотеке. Женщины чуяли жареное и вместо того, чтобы идти на контакт, смеялись и уходили. То, как он был превратно понят в Оксфорде, последняя ночь в январе, когда тот тип, Том Дик, с полудюжиной пьяных приятелей долбились в его дверь и орали: «Стесняшка! Стесняшка!» Неужели он когда-то пользовался успехом у женщин? Он вернулся в Шеффилд в начале февраля раздавленным, потерпевшим фиаско. Прошел целый месяц, и лишь после этого, в баре, он осмелился посмотреть на кого-то, стараясь не отводить глаз; и как только ему удалось сделать свой взгляд оценивающе-безучастным, женщина тут же на него ответила. То, что ни разу не сработало в Оксфорде, тут же сработало здесь. Он привел женщину домой; она осталась на ночь. Звали ее Линн. А через месяц он встретил Кэтрин. Однако в обрамлении череды побед так и остались те четыре месяца в Оксфорде.

Он остановился у подножия лестницы. Надо позвонить Лавинии… нет, Хью… нет, Лавинии… и выяснить, успел ли выживший из ума папаша сообщить им новость о разводе с мамой. Лавиния, должно быть, на работе; Хью дома и, вероятно, до сих пор дрыхнет. Он задумался. Это была самая сумрачная часть дома: отчасти из-за темной деревянной обивки и отсутствия окон; отчасти из-за густых зарослей глицинии, затенившей крыльцо у входной двери. Снаружи, в полумраке, кто-то стоял. Кажется, просто пытался заглянуть внутрь – или раздумывал, стоит ли звонить в дверь. Лео пришел в себя. И открыл.

– Я думала, это ваш отец, – сказала маленькая фигурка. – Ну, то есть я пришла поблагодарить его… Ну, вашего отца. Это же ваш отец… Ну, то есть вы ведь его сын?

Совсем юная; слегка всплескивала миниатюрными ручками во время разговора. Она знала, что дверь откроет он, а не отец. И начала, не подготовившись, говорить, полуприкрыв глаза ресницами, чтобы защититься – и объяснять не с того конца.

– Ну да, я его сын, – ответил Лео. – Вам нужен отец? Он ушел в больницу к маме.

– О… – ответила девушка. – Только чтобы… – Она снова всплеснула руками, не зная, что еще сделать.

Лео так и стоял у входной двери. Она явно продумала наряд: новые серая юбка и свитер светлее на тон, вспышка оранжевого на маленькой пластиковой с серебром броши – единственной уступке цвету, который ей, наверное, советовали носить почаще. Из-за этой броши Лео и решил, что надо бы помочь незваной гостье.

– Вы ведь живете по соседству? – спросил он.

Наверное, она решила, что все уже объяснила, и начала издалека.

– Меня зовут Аиша, – сказала она. – Я не живу в соседнем доме, я приехала на уик-энд, ну, может, еще на пару дней.

– Зайдете? Могу предложить вам чаю с печеньем, больше тут… В любом случае прошу. Приятно познакомиться. Вы…

– Все говорят, что это дом Тиллотсонов, – сказала девушка. – Я их ни разу не видела. Должно быть, устроились где-нибудь, где про них говорят «эти, которые живут в доме Смитов».

Они очутились на кухне.

– Ваш отец потрясающий… просто гений. Вчера. Просто перелез через забор и спас Раджу, мы даже моргнуть не успели. Раджа – это мой брат. Мама даже не пискнула. Ваш папа был спокоен как удав. Раджу уже выписали – только повязка на шее, и все. Брат его донимает, уговаривает снять бинт – просто хочет увидеть дырку в шее.

– Можно спросить у отца, – улыбнулся Лео, – но я не уверен, что он разрешит.

– Я ни разу здесь не была. – Она окинула взглядом кухню. Может быть, тоже под спудом очевидного, а также опыта, сравнивая, как немногим ранее это сделал Лео, со временами, когда она кряхтела под натиском шести душ, взрослых и не совсем, жаждущих пропитания. – Я не была ни в одном доме по соседству. Ну, один раз в прихожей. Меня зовут Аиша, – спохватилась девушка. – Простите, что не представилась сразу.

– Аиша, – повторил Лео. Он произнес ее имя в первый раз. И тут до него дошло, что она имеет в виду. – Я Лео Спинстер. И тоже тут не живу.

– Ага, ну вот, – сказала Аиша. Она прямо-таки светилась. Наверное, она готовилась, но в конце концов, когда дошло до дела, обнаружилось, как что-то мешает выговаривать слова в правильном порядке. – У вас на кухне хорошо… Так здорово прийти в соседний дом и обнаружить вещи, которые, ну, знаете, были в нем всегда, и чайник, и тостер.

– Тостер сломан, – сообщил Лео. – С Рождества его так и не починили.

– Видели бы вы наше жилище! Мама как с цепи сорвалась. Все-все новое – ну, не прямо все, но она заявила, что не для того ей новый дом, чтобы жить со старьем. Купила холодильник, который открывается не в ту сторону только потому, что она хотела установить его в определенном месте на кухне. У нее свои деньги: она сдает дома в Уинкобанке, так что теперь обставляет дом с размахом, что твой Ротшильд.

Должно быть, на лице Лео отразился ответ; только теперь он понял, что слонялся по дому и касался всего, что в нем есть, в изумлении и с удовлетворением, пусть и осторожным, беря в руки вещи, которые были тут всегда; кусок горного хрусталя на полке, раньше не замечаемый равнодушным взглядом и воспринятый с потрясением и узнаванием лишь сейчас – точно в первый раз. Он брал вещицу за вещицей и вертел в руках при знакомом свете пустого дома, позволяя им напоминать ему одну постельную подружку за другой.

– Чертовы часы, и те время не показывают! – говорит Лео. – Что вообще работает в этом доме?

Аиша взглянула на швейцарские железнодорожные часы, висевшие на сделанной из тесаной сосны двери в коридор. И протянула запястье, чтобы Лео мог увидеть, что показывают ее наручные часы, мужские, тяжелые. Теперь Лео посмотрел на часы: и почему он решил, что они остановились? Они все это время шли: надежно и неизменно. Двадцать минут второго.

– Который час? – спросил Лео. – Я забыл завести часы сегодня утром.

– Двадцать минут второго, – ответила Аиша. – Вам куда-нибудь нужно?

– Я думал, десять утра, – сказал Лео. – Мне нужно в больницу. О господи, надо было заказать такси, что ли.

– В какую больницу? Я могу вас подвезти. Мама не пользуется своей машиной. Вы ведь водите?

5

Велев ждать здесь, у подъездной дорожки, Аиша поспешила прочь – едва ли не галопом. Как-нибудь Лео может навестить все семейство, крикнула она через плечо. «Мамина машина» оказалась красным фиатом и в этом городе смотрелась слегка чересчур. Аиша приоткрыла входную дверь, что-то прокричала и захлопнула, не дожидаясь ответа. Вскочив в автомобиль, она лихо выкатилась по дорожке задним ходом и выехала на улицу. Опустила окно.

– Садитесь! – сказала она. – С другой стороны. Ну, быстрее!

– Большое вам спасибо! – сказал Лео. Сев за руль, Аиша мгновенно преобразилась, стала собранной и ловкой; ощущение, что она делает все невпопад, постоянно приходит в замешательство и едва удерживается, чтобы не захихикать, ушло насовсем. Он сел в машину. – Откуда ваши родители?

– Из Бангладеш, – ответила Аиша. – А, или вы имеете в виду в этот дом? Из Хиллсборо. Или нет?

– Значит, вы учились в школе в Хиллсборо?

– Ну да, почти все время, а потом меня забрали, и я сдавала экзамены на аттестат. Мама хотела, чтобы я поступила в Оксфорд. Нет ничего такого в том, чтобы спросить, откуда мы, – у нас смуглая кожа и так далее.

На самом деле Лео ужасно смутился, поняв, что только что спросил у английской девушки, откуда родом ее родители. Он что-то стеснительно пробурчал.

– Посмотрите-ка на нее, – сказала Аиша. – Вон на ту, с пирожком! Прямо под колеса. Ну же, быстрее, вы что, не можете ногами шевелить? Совсем не можете? Господи, кого только не увидишь в Брумхилле в понедельник утром!

– Кажется, я с ней в школе учился, – сказал Лео.

– Уверена, что нет, – сказала Аиша. – К вашему вопросу: родилась я здесь, но мои потом вернулись в Бангладеш – мы оттуда родом. Папа получал здесь диплом инженера, к нему приехала мама, и родилась я. Все, что я помню, – синяя дверь дома над лавкой, где мы жили, и немецкую овчарку, которая сидела в лавке на нижнем этаже. Когда он получил диплом, мы вернулись. Я так и не поняла зачем – в стране были ужасные времена. И потом, после тысяча девятьсот семьдесят первого, папа сказал: это долг. Он обязан остаться и преподавать в университете в Дакке. В нем нуждались там, да и стране понадобятся такие, как он. Он и сейчас так говорит, но это звучит как издевка: то, что там может понадобиться кто-то вроде него. Но мама говорит, что тогда, в семьдесят первом, все так говорили. Просто помешались на этом долге.

– А что произошло в семьдесят первом?

– О, простите. – Аиша сосредоточилась на дороге. – Я и забыла, что не все говорят об этом за завтраком, обедом и ужином. Бангладеш и случился – война за независимость. Он был частью Пакистана, а после войны сделался независимым и очень бедным, и до сих пор такой. Людей много погибло. У меня у самой дядю убили, я считай что его не помню. Мы говорим о семьдесят первом так, будто это было вчера; ну, как вы о битве при Гастингсе [14] – будто это случилось лет двадцать назад.

– Я вообще ничего об этом не знаю, – сказал Лео. – Мы с невестой однажды поехали в Индию. Решили, что это будет романтично.

– Ну, наверное, иногда так и есть, – сказала Аиша. В маленьком прямоугольнике зеркала заднего вида он поймал взгляд девушки; глаза ее блеснули. – Я сама видела Индию лишь однажды, Калькутту. У нас там была пересадка, и папа решил, что мы пару дней походим по городу. Куда именно вы ездили?

– В Раджастан. Дворцы и храмы. Ночь в дорогущем отеле, во дворце на озере, но только одна, остальные – жуткие мотели для рюкзачников. Моя будущая жена ужасно отравилась едой: думала, умрет или придется домой ехать.

– И что потом с ней было?

– О, в конце концов она поправилась. Ничего страшного.

– Нет-нет, я хотела сказать…

– А, мы в разводе. Если вы об этом. То, как она отравилась, и какие-то верблюды и дорожное движение – вот и все, что я помню об Индии. Наверное, надо съездить в Калькутту, – поспешно добавил он.

– Нет, не думаю, что там было место романтике, – сказала Аиша. – Я кое-что помню о раннем детстве в Бангладеш, но, конечно, воспоминания скомканы. Мы вернулись только тогда, когда мама и папа все окончательно поняли. В семьдесят пятом – решили, что с них хватит. Близнецы родились уже здесь. В Северной больнице, если быть точным. Помню, как мы ходили по снегу навестить маму, как я увидела их в первый раз. Снег меня впечатлил больше, чем братья.

– Значит, вся ваша семья здесь, – предположил Лео.

– Да, потихоньку перебрались все, – подтвердила Аиша. – В основном после семьдесят пятого, хотя мама с папой переехали первыми. А, нет, вру. Тетя Садия и дядя Мафуз успели раньше. У вас в семье есть военные преступники? Я почти не видела ни тетю, ни дядю – ну, может, один раз, года в два, когда еще ничего не понимала.

– Военные преступники в семье – как мило…

– Я так толком и не узнала, что именно они сделали, но нам не разрешают с ними общаться, и папа говорит, что если бы каждый действительно получал по заслугам, то дядю Мафуза ждал бы расстрел, виселица или электрический стул. Все, ну, то есть мои тетки, хором говорят: ничто не заставит их снова пригласить Мафуза или Садию к себе в дом, и это очень странно. Потому что во всем остальном они с папой в жизни не согласятся. Ну, вот и на месте. Как вы будете добираться до дома?

– Вы очень добры, – сказал Лео. – Надеюсь, я вас не отвлек от чего-нибудь важного.

6

Крыло больницы, которое он отыскал, помимо множества сбивающих с толку синих указателей, недавно обзавелось новым кирпичным фасадом с пандусом для колясочников, однако внутри узкие коридоры и окна с металлическими коробками и переплетами выдавали былую суть здания: в свое время его переоборудовали из наскоро возведенных в войну казарм. Как во всех таких заведениях, там сильно пахло дезинфицирующим средством – острым приступом желания от чего-то избавиться; в этом запахе ничего не было от реальной чистоты, лишь напоминание о том, что совсем недавно случилось нечто неожиданное.

Вокруг толпились семьи посетителей, несколько ветхих пациентов в халатах и тапочках шли покурить на улицу, двое ребятишек несли букеты желтых хризантем, а прямо посреди коридора сидела в больничном кресле-каталке пожилая женщина, жалкая и покинутая, выжидательно пялясь в пространство; ее, наверное, надо было забрать или вернуть на место, как томик словаря в публичной библиотеке. Лео нашел палату матери и подумал, что надо было тоже что-нибудь захватить. Букет хризантем. Или винограду.

Мать сидела на кровати в ночной рубашке и накинутой на плечи шали. Правая рука – под толстым гипсом, из-под которого любопытными зверьками торчали кончики пальцев. Выглядела она чистенькой и розовощекой, с копной непривычно седеющих волос вокруг лица, и при виде сына радостно улыбнулась:

– Вот это да! Что ты тут делаешь?

– Тебя пришел повидать. Решил, что тебе скучно.

– Твой отец только что ушел, – сказала мать Лео. – Он знал, что ты приедешь?

– Должен был знать, – бездумно ответил он. – Я приехал вчера вечером. Мы договорились встретиться тут. А что случилось?

– О, как он меня порой бесит! – пожаловалась она. – Вышел чаю попить, наверное. Представь – ни слова о том, что ты придешь!

– Наверное, хотел сделать тебе приятный сюрприз, – предположил Лео. – Но что это? С тобой-то что стряслось?

– О, не знаю… – Она не без усилия приподняла перебинтованную руку. – Так глупо вышло. Думала, просто ударилась, ушибла, а потом… жуткая боль, и твой отец сказал, что я ее сломала. Никогда не думала, что сломать руку так легко. Ты…

Но тут она стала смотреть в пустоту, и Лео вспомнил: должно быть, получила большую дозу морфина.

– Я приехал вчера, – повторил он. – Поздно вечером, иначе бы пришел. Я познакомился с новыми соседями!

Он не был уверен до конца, но взгляд Селии снова сделался осмысленным, и она улыбнулась слегка одурманенной улыбкой. Из окна палаты виднелся больничный двор с декоративным вишневым деревом. У дальней стены на скамейке сидел мужчина в твидовом пиджаке и читал книгу.

– Ко мне идут и идут, – говорила его мать. – Идут и идут. Вчера были Кэтрин и Джош. Это они принесли цветы.

Лео решил, что вряд ли его бывшая жена и сын приходили вчера, но лишь ободряюще кивнул.

– Она милая девушка, – сказала Селия. – Конечно, все из-за твоего отца. Он очень строг тут со всеми: говорит, что надо делать, как лечить. Думаю, – она резко замолчала и подавила смешок, – они его попросту побаиваются. Хорошо, когда за твоим здоровьем следит строгий профессионал. Он хороший врач.

– Надо было принести цветов, – сказал Лео.

Кажется, мать удивилась.

– Надеюсь, ты приехал не издалека, – дружелюбно сказала она. – Я бы очень огорчилась, если бы создала тебе проблемы. Очень рада была тебя повидать.

– Мама, я только пришел! – сказал Лео. – Я приехал на пару дней, чтобы тебя навещать.

– О, как мило! – воскликнула мать. Она, кажется, смогла сконцентрироваться, и теперь, увидев сына, по-настоящему просияла. – Ты приехал нарочно ради меня? Я чувствую себя нормально. Пробуду в больнице еще пару дней.

– Ну, я еще тут. Есть хочешь?

Вопрос оказался выше понимания Селии. Она, точно пробуя, увлажнила губы и провела по ним языком. Но затем опустила глаза и, наклонив голову, покачала ею, точно маленькая девочка, не желающая выдавать свои тайны.

– Ты когда-нибудь бывал в больнице? – спросила Селия тоном праздного любопытства. – Как я? Смотрите-ка – а вот и мой муж!

Лео спросил себя, кем она его считает. Никакого «папы»: она говорила о нем, точно о почетном госте на приеме, который решил обменяться парой теплых слов с маловажным незнакомцем. Но ее внимание было острее, чем он думал: спустя несколько секунд раздался нетерпеливый стук в дверь, закрытую Лео, и вошел отец с пакетом снеди из ресторанного дворика «Маркс энд Спенсер».

– Добрался, значит, – добродушно сказал он. – Я и забыл, что у тебя нет машины. Ну, как больная?

– Вполне, спасибо! – сказала Селия. – Боль под контролем.

– Еще бы – такими темпами накачиваться морфином. Она вообще не понимает, что происходит. Ей дали устройство с кнопкой, которую можно нажимать. Каждые шесть минут. Судя по тому, что я вижу, она постоянно им пользуется. Если его не заберут, она везунчик.

– Как я, доктор? – спросила Селия.

– Я не твой доктор, – отрезал Хилари.

– Я хотела сказать «Хилари», – парировала Селия. – Я прекрасно знаю, кто ты. Достаточно прожила за тобой замужем.

– И вправду, – буркнул Хилари. – Лео больше не хочет слышать подобной чуши.

– Вообще-то, – начала Селия, – я была бы признательна, если бы… – Но тут она осеклась, не найдя слов.

– Да, дорогуша? – отозвался Хилари.

Лео ни разу прежде не приходилось слышать от отца этого слова; так звали друг друга герои комедийного телешоу, нелепые пожилые женщины и мужчины; даже при собственных пациентах Хилари никогда не опустился бы до подобных выражений. Единственный раз, когда отец употребил что-то в этом роде, – однажды, вернувшись после приемного дня, он отмахнулся от расспросов: да, одни старушки со своими пустяками. Но теперь он назвал «дорогушей» его мать, и это прозвучало дико.

– И все потому, что она не хочет быть повнимательней и падает кверху сиськами.

– Так она упала? – спросил Лео.

– Я не падала! – запротестовала Селия. – Нет-нет.

– Ну вот, начинается, – сказал Хилари.

– Я упала оттого, что меня толкнули. Не хочу говорить кто, потому что у него могут быть большие неприятности.

– Меня вообще не было дома, когда это случилось! – возмутился Хилари.

– Как бы то ни было… – сказала Селия с приличествующими случаю нотками триумфа. – Как бы то ни было, в доме происходили вещи, которые к этому привели. Относись к этому как к части своих изысканий. Подумать только – я могла выйти замуж за кого угодно. За Алистера Кэрона. Школьный друг моего брата, очень я ему нравилась. Банкир в Сити. Не надо пилить кости и совать пальцы в задницу, чтобы заработать на хлеб. Ну, или если уж говорить о врачах, был Леонард Шоу…

– О, бога ради! – взмолился Хилари. – Не начинай опять про Леонарда Шоу. Конца-краю нет.

– …Он был милый, милый и славный, и мы встречались – с ним, да, и у него был друг, ужасный, жалкий друг, и однажды Леонарду Шоу надо было уехать за границу… в Париж, Рим или Брюссель, я забыла. И когда он уезжал, он попросил за своего жалкого друга Хилари: мол, тот никого в Лондоне не знает, торчит один как перст, может, я как-нибудь пошлю ему записку и позову в кино?

– Могу сказать, – заявил Хилари, – что все было совсем не так. Но пусть говорит морфин.

– Шел фильм «Король и я», – сказала Селия. – Как раз только что вышел. Тоже можешь добавить к своим изысканиям. Но ужасный жалкий друг Леонарда Шоу сказал, что хочет посмотреть то кино, ну, с пальбой и убийствами… про «гангстеров» и голову мертвой лошади на кровати, и….

Селия внезапно сглотнула и всплакнула – в равной степени от боли и при воспоминании о несчастной лошади. Пальцы ее судорожно сжались; много дней некому было накрасить ей ногти ее излюбленным бордовым. Она резко принялась жать на кнопку, и скоро гримаса боли сошла с ее лица.

– Видишь, это все дурман, – сказал Хилари, крайне довольный тем, что смог доказать свою правоту. – Ты, наверное, догадался по путанице с датами. Ты ведь был достаточно взрослый, чтобы помнить, когда вышел «Крестный отец», так?

– Вот и я удивился, – ответил Лео.

7

Лавинии все порядком надоели – и Соня, жиличка, и Перла, уборщица, и ее многочисленные так называемые сыновья и дочери, чьи имена она даже не пыталась запомнить. Перлу пришлось нанять из-за бардака, учиняемого Соней, а все, что платила Соня, уходило на то, чтобы помочь Перле, которая приходила дважды в неделю, в понедельник и пятницу, – или вместо нее являлся так называемый сын. Очень скоро деньги понадобятся самой Лавинии, чтобы поправить душевное здоровье после хаоса, создаваемого Соней, бесконечных жалоб и вранья Перлы, а еще из-за ее чертова сынка, имени которого никак не упомнишь.

Квартира в Парсонс-Грин принадлежала Лавинии. Вначале ей понравился слегка потрепанный балкон, который располагался вдоль гостиной в форме буквы «L», и показалось надежным то, что предыдущая владелица жила здесь двадцать лет; а мраморная отделка и прочие особенности и вовсе делали квартиру отличной покупкой: другие бы не заметили, а я – пожалуйста. Среди открывавшихся возможностей (а Лавиния всегда гордилась умением отыскивать возможности в людях, местах и вот в квартирах) было обязательное наличие как минимум одной свободной спальни. Это обещало доход как минимум шестьсот фунтов в год, и каждый съемщик – она помнит, как продумала это с самого начала, – сможет платить ей на счет кредитной карты, так что никто не отследит платежей. Что казалось ей разумным.

Благодаря Хью сразу нашлась Соня. Они жили вместе, когда учились в театральной школе. По словам брата, она была совершенно беспроблемной: тихой и доброй – сущий ангел. Оказалось, все относительно. Если среди таких же будущих актеров ее недостатки и не казались чем-то из ряда вон, то, поселившись с менеджером благотворительной организации со слегка скучной (Лавиния сама признавала это) рутиной, Соня повела себя как истинная драматическая актриса: постоянные заламывания рук, слезы, шум, отсутствие какого-либо распорядка дня и бесконечные требования в признаниях в любви, денно и нощно. (По ее словам, породил эту нужду бразильский юрист Марсело, который подло с ней обошелся.) А еще она обладала неистощимым запасом постоянно меняющихся историй о том, как ее бабушка прибыла с Ямайки вместе с тысячами других уроженцев Вест-Индии на круизном лайнере «Виндраш». И свела на нет все усилия Лавинии с Перлой и ее сыном.

Лавиния четко поставила условие: Перла ни при каких обстоятельствах не должна приводить в квартиру сына и перепоручать ему уборку. Ей вообще не верилось, что это сын Перлы: выглядел он максимум лет на десять моложе. Она не знала, сколько это продолжалось. Как-то в обед у нее выдалось свободное время; в пятницу, когда должна была прийти Перла, Лавиния явилась домой без предупреждения и застала там луноликого юношу лет двадцати с небольшим, который, вздыхая, гладил белье у нее на кухне. Она спросила, кто он такой. Он ответил: «Сын Перлы». А где она сама? А ее нет. Он нервно захихикал. Перла сейчас работает на миссис Путни. (Это то, что удалось разобрать Лавинии: фамилию Путни пришлось расшифровывать.) Лицо молодого человека, хранившее отпечаток долгой борьбы с акне, выражало беспокойство, взгляд был заискивающим; он попытался продолжать глажку, но Лавиния велела ему уйти. Она изрядно потрудилась, чтобы он понял, чего от него хотят. Юноша не знал телефонного номера «миссис Путни»; позже Лавиния предположила, что это не фамилия некоей леди, а адрес Перлы.

В понедельник она дождалась Перлу и, когда та явилась, сказала, что наняла на работу именно ее, так что давать ключ от ее квартиры кому-то другому нельзя. Даже сыну. Лавиния заговорила с Перлой в той самой гостиной в форме буквы «L»; у уборщицы было взволнованное лицо, руки в рукавах тонкого пальто уже умоляюще сложены. Лавиния не смотрела, но знала: снаружи, на улице, стоит мужчина десятью годами моложе Перлы, ковыряет землю носком ботинка, спрятавшись, ждет знака, чтобы подняться и заменить Перлу, пока та пойдет убирать где-нибудь еще. Может, Перла – агент международной сети, которая пристраивает нелегалов, поскольку худо-бедно справляется с собственными документами и английскими глаголами? Главное Лавиния сказала. Она не в состоянии сидеть тут все время, пока приходит Перла, – два раза в неделю ей просто себе не позволить.

Это случилось год назад. Ничего не проверяя, Лавиния оптимистично и уверенно предположила, что Перла велела своему сыну, или кто он там, не приходить больше: она сама будет делать всю работу, как велела мисс Спинстер. Лавиния не будет циничной. Она станет искать лучшее в любом человеке – даже в Соне; и определенно обдумает возможность того, что Перла выглядит значительно моложе, чем на самом деле: широкое лицо с тщательно натренированным невинным выражением весьма этому способствует. И не исключено, что юноша, притаившийся за деревьями во дворе, кажется старше из-за плохих зубов и больших ладоней. Так ведь бывает? В любом случае Лавиния ничего не проверяла. И Перла, что они обе с Соней признавали, сделала то, к чему оказались не готовы ни та ни другая: управилась с хаосом, создаваемым Соней в своей комнате, в ванной и на кухне, куда жиличка наведывалась за маской для лица или поджаренным сыром.

Всего за неделю до этого Соня вдруг заметила: «Перла такая милая». Они наконец-то очутились в одно время в одном месте: смотрели новости по телевизору. Соня не могла выдержать и двух минут без того, чтобы не сообщить что-нибудь совершенно неуместное о себе.

– Ты сегодня была дома? – удивилась Лавиния.

– Утром у меня было мрачное настроение, – безмятежно ответила Соня, – так что я решила позвонить в агентство и сказать, что неважно себя чувствую. Я сто лет не отпрашивалась с работы из-за недомогания. Все так делают. Так что сегодня я лечусь. Мне надо расслабиться. Я с Ямайки.

Лавиния всегда считала, что недомогание – это когда ты болеешь, а не когда у тебя нет настроения, даже на Ямайке. Но решила, что в театральном агентстве, где служила Соня, когда оставила надежду сделать карьеру актрисы, правила не такие, как во всех прочих местах.

– И Перла приходила, да?

– Она такая славная, правда! – продолжала Соня. – Она сказала, что я очень хороший человек и сердце у меня по-настоящему доброе.

– Что ты такого с ней сделала, чтобы она так сказала?

– Кто, я?..

Лавиния ждала ответа.

– Она что-то у меня спросила… а, поняла! Она спросила, нормально ли будет, если работу сделает ее дочь, – Перлу ждали где-то еще, у миссис… миссис я-забыла-как. Так или иначе, я согласилась, и она сказала, что я – очень хорошая.

– Соня, я ей велела работать у меня самой.

– Она назвала меня доброй, – начала Соня. – Ты не представляешь, что эти, в агентстве, смеют мне говорить! – Она притянула к себе голые коленки и прижала босые ноги к подушкам дивана; пальцы ног стали мять шелк, точно лапы котенка, делающего «молочный шаг».

– Я не потерплю, если квартиру будет убирать кто-нибудь, кроме Перлы! – отрезала Лавиния. – Я сказала ей об этом давным-давно.

– А, еще звонил твой брат, – сказала Соня. – Просил передать, чтобы ты позвонила.

– Хорошо, хорошо, – отмахнулась Лавиния, но Соня, не глядя на нее и уткнувшись в телеэкран, замахала перед ее носом бумажкой. Лавиния протянула руку. Почерком Сони на грязном мятом листке, сложенном в несколько раз, было написано: «Звонил Твой Брат».

– Он сказал, что это срочно. По крайней мере, было срочно, когда он звонил, – добавила Соня.

– Целое расследование… – пробурчала Лавиния и махнула рукой. – Сегодня?

– Нет, – ответила Соня, обалдевше выкатив глаза и пожимая плечами. – Нет, я же сказала – пару дней назад. Тогда как раз Клод заходил, а то бы я расспросила, как у него дела.

Лавиния села на телефон. Выяснять, почему Соня ведет себя так, а не этак, бессмысленно. Но, когда она еле дозвонилась до Хью через озадаченного соседа по квартире, которого не вспомнила, брат тут же, визжа от удовольствия, пустился в рассказ, как наговорил и натворил такого, что его выставили из «Пицца Экспресс», не успел он дожевать свою «венецию». В конце концов оказалось, что он совсем не уверен, что ей звонил. Хью хотел непременно выслушать ее мнение о новых фото для своего актерского досье (на них он был более задумчивым, серьезным и куда меньше походил на прежний образ комического приятеля главного героя или парня из рекламы стирального порошка), да и о многом другом.

– «Король Лир»?

– «Король Ричард Второй», попрошу!

И Лавиния рассмеялась над избирательностью братних амбиций. Выяснилось, что ни один из них не знал, как себя чувствует мама, но, по словам Хью, в Шеффилд приехал Лео. Если бы с мамой случилось что-нибудь серьезнее сломанного запястья, он бы обязательно сообщил. Лавиния, слегка озадаченная, положила трубку.

– Да не Хью. – Соня по-прежнему не спускала глаз с новостей Четвертого канала. – Ты что, Хью позвонила? Я же говорила, звонил твой брат – который в Шеффилде. Я же вроде сказала.

То, что Хью не только друг и бывший сосед Сони, но и, как ни странно, брат Лавинии, а еще что иногда у людей больше одного брата, она объяснять не стала. И набрала домашний номер, который в детстве затвердила наизусть. Обычно, когда Лавиния звонила, никто не брал трубку. Но сейчас ей ответил Лео.

– Мне не передали твоего сообщения, – начала Лавиния. – Что стряслось? Как мама?

– Как они себя вели, когда ты их в последний раз видела?

– Кто, мама с папой? Я была на Рождество. А, нет, в марте еще. Они были в порядке. То есть так же, как и всегда.

– Ты хочешь сказать – на ножах. Ругались?

– А когда они не ругались, Лео? Он раз пять назвал ее идиоткой, она расплакалась и выскочила из кухни, хлопнув дверью. Ну, сам знаешь, как это бывает. На сей раз она не обозвала его болваном. Как она? В смысле самочувствия.

– Сломала руку, – ответил Лео. – Ее держат в клинике. Вроде как чересчур просто это вышло. Даже не падала, раз – и все.

– Она пожилая, – сказала Лавиния. – У стариков хрупкие кости.

– Они считают, что это мета… метазы? Метастазы то есть. Вот ее и наблюдают. Если болезнь проникает в кости, они ломаются на ровном месте.

– А папа что говорит?

– Он весь в себе. Я говорил с другим врачом. Как только поражаются кости, болезнь становится неизлечимой. Но это не значит, что ей осталась пара недель. То есть нестись сюда сломя голову не надо.

– Приеду, как только смогу. Она же пока в больнице?

– Ну, не насовсем. Хотя дело и в этом тоже. Папа тут меня действительно напугал. Сказал, что намерен с ней развестись. Говорит, мол, последний шанс… ну, не знаю… на то, чтобы она умирала без иллюзий насчет их брака. И он не шутит.

– Не может быть! – Лавиния была ошарашена. – А она что говорит?

– Она одурманена морфином. Так что ничего вразумительного, но ведет себя с ним так же по-свински, как и он с ней. Он ей скажет – по крайней мере, грозится. Он сообщил мне об этом в воскресенье вечером и теперь упоминает каждый день в подробностях: как выглядит процедура, кто ею занимается, нужен ли ей собственный адвокат. Честно говоря, кажется, у него по этой причине появился интерес к жизни.

– А что остальные?

– Я им еще не рассказывал. Еще не хватало, чтобы примчалась в своем «ягуаре» Блоссом и начала всех мирить.

Она положила трубку, и тут же Соня начала мурлыкать про «дожди в Испании». Должно быть, ей не терпелось сделать это раньше, но она не хотела мешать Лавинии говорить по телефону.

– И он совсем не умел петь! – злорадно заявила она. – Странное решение – взять на эту роль человека, который совсем не умеет петь.

– Ты сейчас о чем?

– Рекс Харрисон умер, – ответила Соня. – Ты разве не видела? Кругом в новостях вспоминают, какой он был замечательный. Смешно. У него был отвратительный характер, и он им славился. Тем не менее – дажди в Эспании. – Она без предупреждения перешла на отвратительный деланый простонародный выговор. – А п’вавда в’ша мама звала папу «диот’м»?

– Может, и назвала разок, – отмахнулась Лавиния. – И я была бы тебе очень признательна…

8

На следующий день Лео обнаружил, что его отец снова ушел за продуктами в «Маркс энд Спенсер». Он выглянул во двор и увидел Аишу – в ослепительных белых брюках и полосатой блузе в матросском стиле, она поливала из шланга цветы в палисаднике, осыпая розовые азалии и белые рододендроны грудами сверкающих брызг. Девушка сказала, что с удовольствием его подвезет. Это, дескать, самое малое из того, что она может сделать. Выражения ее глаз он не видел: пол-лица скрывали эффектные очки в стиле Джеки О, точно черные круги – глаза панды. В конце концов, сегодня дома ей делать нечего, зато есть в той части города, куда надо ему, – давнее обещание, она и так уже откладывает не одну неделю. В такой одежде явно непрактично возиться в саду или заниматься чем-то вроде этого, но она так улыбалась ему – да еще так одетая, – что Лео не смог найти причин отказаться от предложения подвезти его до больницы.

Мама и Лавиния

Это случилось в 1968-м, ну, может, в шестьдесят девятом, не позже. Потому что это связано с доктором Марио. Если она и пошла в школу, то за неделю или две до случившегося, так что Лавинии было четыре или пять, никак не больше. Помните доктора Марио? Блоссом закатила глаза, а отец Лавинии безразличным тоном сообщил: ну да, что-то слышал. Хью оказался слишком мал, чтобы что-то знать о докторе Марио. Почему его так называли? Потому что верные и надежные взрослые мужчины, которым можно было доверить свои секреты или которые чувствовали, что у тебя есть тайны и не хотели их узнать, всегда звались Докторами. Спросите психотерапевта. А Марио почему? Ну, потому, что, как пояснила за кухонным столом Блоссом, он собирался жениться на Лавинии, когда она вырастет или даже когда она с ним убежит из дома. Мари-о. Марьяж. Где там ваш психотерапевт?

– Странно, почему дочь врача так боится чужих? – вечно недоумевала мама.

И это было правдой: посторонних Лавиния не любила. Всяко лучше спрятаться от них за доктора Марио.

Он всегда был готов выслушать Лавинию. Непременно оказывался рядом, когда ей хотелось что-нибудь сказать, и для него она была самым важным человеком на свете. Так делали не все. Собственно, все остальные никогда не слушали Лавинию, точно так же, как никто не слушал ее отца. «Не обращайте внимания», – часто говорила мама. Иногда имелось в виду «на Лавинию», иногда – на ее папу.

– Думаю, это про то, что… ну, внимание нужно всем… – начала было Лавиния.

Но Блоссом отрезала:

– Ну уж сопли нам тут не нужны!

– Психотерапевт скоро приедет, – вставил Лео.

Семья нечасто собиралась за общим круглым столом, так что тратить драгоценные минуты на замешательство и пустой треп не стоило.

Возможно, психотерапевт разъяснил бы и то, почему доктор был таким высоким и при ярком свете приобретал приятный нежно-зеленый оттенок. В нем оказалось столько росту, что входя ему приходилось нагибаться, но все равно он порой задевал затылком дверной косяк. Любопытно, что оба старших как-то обошлись без собственного «доктора». Ни один из отпрысков Блоссом тоже не обзавелся кем-то в этом роде, и теперь из книг о развитии ребенка она узнала, что доктороподобные персонажи могут появляться в детской комнате старших или единственных детей, но никак не у младших. У самой Блоссом его не было – она полагала, что ей недоставало воображения, – а у Лео потребность проявилась лишь в очень тесных и доверительных отношениях с набитой соломой крольчихой по кличке ЛаЛа. Зачем Лавинии понадобился двухметровый зеленый гигант с докторской степенью? Что с ней было не так?

Доктор Марио, как и ЛаЛа, соглашался выслушать все, но, в отличие от нее, обладал собственными устремлениями и готов был участвовать в заговорах. Иногда его просьбы выполнялись: например, доктору Марио разрешили надеть лучшие ботинки и сопровождать семейство, когда оно направлялось на природу, навестить бабушку Спинстер и даже в лавку зеленщика или рыбника. Иногда приходилось искать компромисс: к примеру, Марио хотел спать в одной постели со своей подругой Лавинией. Как впоследствии признавалась Селия, ей пришлось отгонять чувство, что это совершенно непристойно, и спокойно предлагать дочери: пусть наш бледно-зеленый двухметровый гость поспит в гостиной? Ему будет удобно, а под длинную его голову я лично подложу мягкую подушечку. Порой ему даже приходилось резко отказывать. Они знали, что история произошла между 1968 и 1969 годами, потому что тогда Лавиния в первый раз пошла в школу – куда доктору Марио строго-настрого запретили с ней ходить. Спустя год или два Лавиния возвращалась из школы и слышала мягкие возражения, встречаемые слезными протестами, которые вскоре сошли на нет: мол, доктора Марио давно не видно поблизости; может, он уехал насовсем.

Но до всего этого, году в 1968-м или 1969-м, доктор Марио решил, что пора убегать из дома. Лео, ты что, совсем ничего не помнишь? Лавиния как ни в чем не бывало подошла к маме, которая читала книгу, сидя в кресле, и сообщила о решении доктора Марио. «Понятно, – сказала мама. – Кажется, что кто-то жутко хочет уйти насовсем. Может, вам с Марио просто погулять весь день, посмотреть, понравится ли вам? А если ты решишь, что тут лучше, вернетесь?» Но решение Лавинии было твердым – ну, доктор Марио ведь хочет, и Лавиния сочла, что его не бросит. «И когда вы отправляетесь?» – спросила мама, но она удивилась. Разве неясно, что прямо сейчас?

Доктор Марио решил покинуть дом Спинстеров со своей подругой Лавинией и найти работу. Они с Марио это обсудили, решив, что из длинного списка профессий для взрослых – регистратор в поликлинике, терапевт, рентгенолог (как Тим), медсестра, машинист поезда, педиатр, секретарь, профессор, гобоист, учитель, полисмен, директор школы, раздатчица в школьной столовой, онколог или водитель «скорой помощи» – выбирают машиниста поезда. Лавиния толком не знала, где берут в машинисты, но полагала, что главная железнодорожная станция находится в самой середине города, а середина – если спуститься с холма. Так что Лавиния вышла из дома и быстро зашагала рядом с доктором Марио, а мама махала им с крыльца, и малыш Хью тоже – или, скорее, мама взяла его ручонку и легонько потрясла. Хорошо, что с ней был доктор Марио. В одиночку Лавиния бы в жизни на такое не решилась.

Они спускались под сенью безмятежных деревьев. Лавиния точно помнит, что светило солнце, но листва была столь густа, что на нее падала лишь зеленоватая тень. В конце дороги можно было повернуть налево и добраться до Кросспула, магазинов и школы: черные стены и надпись «ДЛЯ ДЕВОЧЕК» на воротах, хотя войти мог любой, хоть девочка, хоть мальчик. А если повернуть направо, можно спуститься с холма, и, думала Лавиния, если, дойдя до Фулвуд-роуд, свернуть налево, будет Брумхилл, а потом – центр города. Им туда.

На холм, ей навстречу, поднималась пара стариков: дама в шляпке и странном пушистом желтом пальто и некто, кого Лавиния определила как мужчину. В солнечном свете можно было видеть сквозь его волосы. Казалось, их совсем не осталось – лишь легкое облачко, прилипшее к голове, сквозь которое просвечивала кожа. Лавиния не знала ни одного из стариков и очень испугалась, что очутилась в месте, где никому не известно, ни кто она, ни где живет. Та, кто совершенно определенно была женщиной, посмотрела на нее. Лавиния решила, что сейчас незнакомка ей что-то скажет, и, взмахнув руками, прибавила ходу, точно не видя никого перед собой. Пять минут спустя они с доктором Марио бодро и храбро дошагали до конца дороги – и очутились у оживленной автострады. Лавиния была почти уверена, что здесь предполагается повернуть налево и спуститься с холма, а потом дойти до Брумхилла. Но дорога сначала ныряла, а потом поднималась вновь. Она запуталась и обернулась к доктору Марио, чтобы спросить, что он думает по этому поводу. Но его не было. Он исчез. И тогда Лавиния ощутила: она играла в игру, глупую игру, все это выдумано, и доктор Марио тоже, и он не поможет от запаха бензина, ослепляющего блеска металла и нелюбопытных равнодушных глаз пассажирок проезжавших мимо машин. Она совершила чудовищную ошибку.

И тут вдруг появилась мама – поравнялась с ней, точно тоже собиралась переходить дорогу. Посмотрела направо, потом налево, потом опять направо – как учили маленьких пешеходов в детской передаче Зеленого Креста, и потом с необычайно удивленным видом воскликнула: «Лавиния! Как я рада тебя видеть! Я тут подумала: неплохо бы в такой чудесный день выпить чашку чаю или бокал лимонада с мякотью. И, мне кажется, я знаю, с кем это лучше всего сделать, – она живет совсем недалеко и будет рада нас видеть. Это Паулина. Хочешь, сходим к ней и выпьем чаю или сока?»

Паулина была учительницей музыки – преподавала игру на фортепиано (говорили, что когда Лавиния чуть подрастет, то, может, пойдет у нее учиться), а еще на флейте и блокфлейте. Ее муж, музыкант, некогда играл на скрипке в знаменитом манчестерском оркестре Халле, но потом у него начались проблемы с нервами. Теперь он играл в квартете Эдварда Карпентера и тоже преподавал музыку, но более старшим и способным детям. Жили они в необыкновенном доме: повсюду лежали музыкальные инструменты, на которых разрешалось пробовать играть, целых два пианино, а на стенах висели удивительные картины, и, смотря на них, ты вдруг обнаруживал, что сочиняешь историю; но самое замечательное – у них имелась бумага с автографом Бетховена. В особенной рамке. Чтобы понять, насколько важна эта вещица, надо было знать, кто такой Бетховен. Паулина страшно обрадовалась Лавинии и сделала ей лимонад ровно с таким количеством мякоти, с каким, казалось, не умел делать ни один взрослый и какое Лавиния особенно любила: ровно четверть стакана. Если бы это увидел папа, он непременно спросил бы что-нибудь в духе: «А в твоем соке вообще есть вода?» Паулина попросила ее сказать, когда хватит, и перестала накладывать мякоть только тогда, когда услышала: «Хватит». Воду она наливала из специальной бутыли, стоявшей на пианино, – из серого фарфора, украшенной лицом шаловливого гнома: глаза навыкате и нос в бородавках. Лавиния совершенно забыла, что не любит незнакомых людей, – да и какая же Паулина незнакомая? А потом она разрешила Лавинии попробовать сыграть на флейте. Надо было дуть в нее – как дуешь в бутылку из-под молока. Было трудно, и поначалу у нее вообще не получалось издать ни малейшего звука – и вдруг он полился, точно заиграла та самая флейта на записи. «Ну вот видишь?» – сказала мама.

Очень скоро настала пора возвращаться домой, и Лавиния взяла маму за руку. Всю дорогу наверх она рассказывала о своем приключении. Мама смеялась, а один раз подняла Лавинию и расцеловала – мама так хорошо пахла, всегда была так чисто одета, а руки ее были теплыми и сухими. И, прямо перед тем как вернуться в дом, перед тем как Блоссом и Лео, державший маленького Хью на согнутой руке, встали с лужайки под вишней, она наклонилась и задала вопрос, которого Лавиния уже не забудет: «Ты ведь запомнишь этот день на всю жизнь, да?» Так и случилось. Она всегда это знала. На дворе стоял 1968 или 1969 год, в этот день она поняла, что доктор Марио ушел, зато мама всегда будет с ней.

Глава третья

1

Дом тети Блоссом был как мультяшный дворец. Ожившая, наскоро нарисованная иллюстрация, какие Джош видел только в папиных газетах. Озеро с лебедями, запертый шкаф с оружием, которое никому не разрешалось трогать, и комнаты с названиями из книг. Однажды он забыл об этом и сказал в классе, что у тети Блоссом в утренней столовой [15] у камина сидит фарфоровый мопс. На него уставились полкласса и даже учительница (мисс Хартли), а кое-кто и посмеялся над ним. Потом его друг Эндрю спросил: «А почему только утренняя? Что, днем и вечером они едят где-то еще?» И тогда Джош окончательно уверился, что для себя приравнял дом тети Блоссом к тем, о каких читал в книжках: Незерфильд, мыза Скворцов, дом Жаба и Бладли Корт [16]. Чистенький кирпичный фасад над посыпанной гравием круглой площадкой, подъездная дорожка, обсаженная азалиями, открытая галерея над прудом и сбегающая к ней лужайка. Тетя Блоссом, должно быть, очень старалась поддерживать эту картину, и у нее почти получалось, но Джошу все равно что-то казалось неубедительным. С высоко поднятой головой, расправив плечи, она все равно смахивала на актрису, занятую в роли полгода и решившую играть ее ежедневно до десяти вечера. Разве это так уж нечестно? Она была самой маленькой в семье, меньше папы, даже Томас сейчас почти с нее ростом. Ей требовалось ощущать собственную значимость.

Однако дом существовал на самом деле. С лесом неподалеку, за которым укрывались деревенские домики, с выбеленным до чистоты камнем; свисающими кое-где клочьями обоями, которых никто не замечал или не заморачивался на их счет; диваны с прорехами в зеленом шелке обивки, откуда заманчиво торчал конский волос; все это из реальности перекочевывало в фантазии Джоша, и постепенно, проговаривая, он порой убеждал себя, что ему там нравится, – особенно спустя долгое время после того, как они уезжали и Джош безмолвно кричал на заднем сиденье автомобиля. В доме тети Блоссом, помимо утренней столовой, была гостиная, библиотека, столовая, как в доме у бабушки (а еще у бабушки была оранжерея, которой не было у тети). Но столовая в бабушкином доме совсем не походила на мультяшную столовую тети Блоссом: она сама и дядя Стивен сидят с обоих концов длинного полированного стола, посередине кузены Джоша практикуются в японском с няней-японкой и выбирают кости из копченой трески, поданной на завтрак, двумя вилками. Посередине же располагались и Джош с мамой, скромно ограничиваясь шоколадными подушечками с магазинным клубничным джемом. Кузены всегда сообщали ему, что, кроме них с мамой, никто не ест ни джема, ни подушечек, и они ждут-пылятся на полках в кладовой. Еще одно словечко: «кладовая».

Кормили у тети Блоссом хорошо, но иногда еда казалась жутковатой: дичь, кровь, кости, кишки – а порой и смотревшие на тебя глаза. Джошу не верилось, что кому-то может прийтись по вкусу обед, после которого надо выковыривать из зубов дробины или вытирать кровь с губ. Они ели это потому, что считали: так надо. Пугающим мог быть даже завтрак. Кузены управились с копченой треской и кеджери (что-то вроде ризотто с рыбой, но более мерзко) и накладывали в розетки домашнее варенье из стеклянной вазочки стеклянной же ложечкой. Няня-японка ела нечто собственноручно приготовленное: белое, пюреобразное, похожее на детское питание; другой рукой она кормила тостом малышку Тревор, суя кусочки ей в рот между приступами детских чиханья и кашля. Двое старших – Тамара, его ровесница, и Треско, которому было уже четырнадцать, на два года больше, чем Джошу, он уже мог иметь собственное ружье, говорили друг с другом по-японски. Правда, няня обращала на них мало внимания. Они орали и тявкали друг на друга над столовым серебром; Джош был почти уверен, что и по-японски они не раз оскорбили и его, и его мать. За странными «но-го-хо-ро-то» их тайного языка Джошу отчетливо слышались щебечущие, зевающие интонации, с какими брат и сестра говорили обычно; на то, как разговаривала няня, это совсем не походило. Еще один двоюродный брат, Томас, смотрел на него так, точно с трудом понимал, что Джош тут делает. Это над ним они, по их собственному выражению, «подщучивали», когда Джоша не было. Над тем, что Томас любит сладкое, как босяк, и тем, что ему не дается японский, – да и чего (по словам Тамары) ждать от семилетки. Маленькая Тревор сидела с перемазанным тостом с отрешенным взглядом на личике, перемазанном мармеладом, ждала добавки и думала о своем. Джош был убежден, что скоро Тревор будет похуже, чем все остальные.

– Похоже, погода сегодня ожидается отличная, – сказал дядя Стивен. – У кого какие планы?

Джош в отчаянии посмотрел на маму. Ложка с подушечками в ее руке замерла; она едва заметно покачала головой. Ей не хотелось, чтобы он открывал рот. Джош подумал о книге, которую начал читать вчера (сильный дождь не пустил его гулять): он думал о Бевисе [17], о том, как он бегал делать запруду в ручье, чтобы ловить лягушек и форель голыми руками. Каким чудесным был «Бевис»! Как ему хотелось остаться дома, устроиться в тихом уголке и почитать о его приключениях, а кузены пусть себе рыщут на улице и ловят форель по-настоящему. За пределами усадьбы были Трущобы – и мерзкие деревенские дети, которые пинали камни и давили лягушек. И от этого становилось еще жутче.

– Хочу, чтобы вы, дети, мне на глаза не показывались до самого обеда, – сказал он. – Особенно это касается тебя, Джошуа.

– Джош не любит «грязь», – сказала Тамара, вспоминая его слова, сказанные давным-давно, когда он не захотел садиться на землю на заливном лугу по ее требованию. – Он ее не выносит. Думает, она ужасна. И никуда сегодня не пойдет.

– Ерунда, – сказал дядя Стивен. Опустил газету и посмотрел поверх очков на Тамару по другую сторону стола. Говорил он, однако же, с Джошем. – День сегодня прекрасный.

– Хо-то-го-со-мо-то Джош, – сказал Треско.

– То-го-ро-мо-со Джош пойдет, – подхватила Тамара. Няня-японка воздела очи горе и покачала головой, разочарованно присвистнув. – Там будет слегка грязновато, думаю. Но я ни разу не слышала, чтобы от этого умирали.

– Джош хочет гулять, – проворковала тетя Блоссом. Она с добродушным вниманием наблюдала за происходящим, ласково улыбалась – и понимала все неправильно. – Думаешь, в Брайтоне нет свежего воздуха? Да Джош о нем побольше твоего знает – он же живет на Ла-Манше.

– Пойдем в лес, – сказал Треско. – Можно взять ружье, пап?

– Конечно, нет, – ответил дядя Стивен. – Найдешь себе другие развлечения.

– Какой милый способ провести утро, – сказала мама. – Просто болтаться в лесу. Не могу представить ничего веселее. Вы непременно найдете там что-нибудь весьма захватывающее.

Дядя Стивен, опустив свою «Дейли телеграф», сказал:

– Весьма… захватывающее? Вот это ты, Кэтрин, даешь. Мощно. Очень по-брайтонски. Звучит как… как…

– О, вы знаете, что я хотела сказать!

Мама всегда так говорила, когда понимала, что не права. Но Джош не видел, в чем именно она не права. Ничего лучшего нельзя было сказать о том, что случится, когда они попадут во мрак лесной чащи с багряным отсветом на кончиках деревьев; в мир, простирающийся за лугом, за низенькой живой изгородью, дикий мир, который дядя Стивен купил пару лет назад и никак не может решить, что с ним делать. Джошу захотелось обратно в Брайтон, где можно говорить «весьма захватывающее» столько раз, сколько захочешь.

2

– Есть новости из Шеффилда? – спросил Стивен, откладывая газету со вздохом и шорохом бумаги.

– Никаких, – ответила Блоссом. – Говорила с папой вчера вечером, спросила, как мама, а он сказал: «О, прекрасно, прекрасно!» – и тут же начал рассказывать длинную историю про соседей. Я так и не поняла, стоит нам приезжать или нет.

– Прошу тебя, не надо ехать туда без крайней необходимости, – сказал Стивен.

– Я люблю бабушку и дедушку, – сказала Тамара. – И прекрасный южный Йоркшир, и больше всего – Шеффилд.

– Замолчи, мерзкая маленькая снобка! – взвилась Блоссом. – Это уже совсем ни в какие ворота.

– А что за новые соседи? – поинтересовалась Кэтрин.

– Папа о них то и дело рассказывает, – сказала Блоссом. – У них был какой-то праздник, и, вот ужас-то, кто-то чуть не умер, но обошлось.

В этом доме в Девоншире они жили вот уже семь лет. Сколотил в Сити небольшое состояние, рассказывал всем Стивен, вот и вложился: всегда мечтал прикупить домик в деревне и вести, как он выражался, растительную жизнь. А где рос сам Стивен? На окраинах, в захудалом городишке в одном из ближайших к столице графств, в Бедфордшире – и объяснения, и формулировки рознились. Блоссом знала, где он рос на самом деле. В аккуратном домике с подъездной дорожкой в виде половинки подковы и красными остроконечными коньками крыши; первое, что бросалось в глаза в спальне на втором этаже, – прикроватный столик его матери, голубой с позолотой. Симпатичный домик, и родители Стивена радостно жили в нем еще тогда, когда Блоссом вышла за их сына. Теперь же они обитали в белом квадратном особняке времен Регентства по дороге, вымощенной коричневым – цвета цыплят в эджбастонском соусе – камнем, ведущей к морю. Этот дом им купил Стивен, и они занимали три комнаты из тринадцати. Все меньше и меньше оставалось тех, кто знал, что хозяин особняка вырос вовсе не здесь.

Дом появился семь лет назад. Идеальное имя для поместья – Элском-хаус, Элском, Девоншир: помещик, крестьяне у ворот, ежегодный праздник в саду, хозяин, выбирающийся из дома в сочельник, чтобы символически возглавить церковный хор. Но, так или иначе, рассылать приглашения на праздник было пока рановато. Выяснилось, что они совершали большую ошибку, не посещая церковь и деревенский «Ягненок и штандарт»: как найти помощников, так и уволить уже найденных оказалось непросто. Детские превратились в заброшенные зоны стихийных бедствий. Скоро Блоссом придется привозить строителей и продукты из Лондона, и плевать, что подумают те, за воротами усадьбы.

Угодья были идеальны на всем протяжении: дикие и величественные. Но небольшие. Поколение назад основная их часть была распродана и застроена. Генерал-майор и его сестра Лаладж продали куда больше, в конце концов решив, что пускай уж этот мошенник из Сити покупает все. Теперь Элском-хаус отгородился стеной из желтого кирпича от новенького жилмассива, населенного пенсионерами и молодыми семьями. Единственное, что Стивен смог с этим сделать, – выкупить шесть гектаров поросшей лесом земли, которая была продана ранее, но еще не застроена. Прямо за новенькой низкой стеной, скорее разделявшей, чем защищавшей угодья, располагалась площадка для отдыха. Лес слыл прибежищем деревенских ребятишек с их подозрительными играми и прочими предосудительными развлечениями; теперь же он перешел в собственность четырех детей из большого дома. В знак этого возвели стену, перелезть через которую, правда, мог кто угодно. Только самые послушные и трусливые из деревенских ребятишек перестали ходить в лес (старшие предпочитали наименование «буковая роща Бастейбла», по имени давно почившего лесника). Передача собственности – дело небыстрое. У старших детей и Стивена были ружья. Это считалось неотъемлемой частью жизни в поместье. Но угодья так долго вычищались, урезались, разделялись на участки и застраивались, что пострелять можно было лишь в паре мест – которые располагались не там, где деревня Элском, и вообще далеко от самой усадьбы. В сезон она была доступна для посещения три дня в неделю; не больше. Блоссом считала, что лепнина в стиле шинуазри в длинной галерее привлекала всяких любителей подобных штук.

– Норман сказал, что в лесу поселились гадюки, – как бы невзначай сказала Блоссом. (Норманом звали нового садовника.) – Так что будьте в кои-то веки раз осторожны. И не собирайте их в баночку.

– Полно маленьких жабок, – добавил Стивен. – Их и ловите. Подружитесь с ними, и поймете, сколько у них с вами общего. Кэтрин, тебе завтра уезжать?

– Я собиралась отвезти Джоша Лео, – ответила она. – Но он в Шеффилде.

– Я бы поехал сразу по М двадцать пять, – посоветовал Стивен. – Когда-то ехать через Лондон было сущим адом, половина времени уходит, чтобы добраться до Криклвуда. Просто доезжаешь по М двадцать пять до Большой Западной дороги, и ты почти у цели, зуб даю. Бристольское шоссе, потом Лондонская объездная, потом шоссе до Лидса и на север, хоп – и ты на месте.

– Кэтрин не собирается в Шеффилд, милый, – сказала Блоссом. – Тебя никто не просит быть ходячим атласом автомобильных дорог. Мы говорим про…

– Понял, понял… – Чтобы развлечь детей, Стивен скорчил мину, как ребенок, которого отчитали. – Бедолагу Лео, моего злосчастного братца.

– Будет неплохо, – сказала Кэтрин. – Я не прочь прокатиться.

– Пожалуйста, можно мы уже пойдем?! – взмолилась Тамара. – Джош тоже доел свои хлопья, так что можно ему с нами?

– Конечно, идите, – ответил Стивен. – Не хочу видеть никого из вас до обеда. Бог мой, – сказал он, – ведь Англия – безопасное место. Да с тех пор, как в Англии появились мальчишки, начались вылазки в лес, проказы. Целое утро на то, чтобы извозиться в грязи, а они торчат дома. Послушай, Кэтрин, не думаю, что в этом плане что-то изменилось с семнадцатого века. Дети по-прежнему будут бегать и стрелять, ставить силки, играть в прятки и драться в грязи. Я так делал, мои дети так делали, и дети моих детей займутся тем же, в этом же доме, на этой земле. Все будет по-прежнему.

На подернутые пурпурной дымкой холмы километрах в сорока отсюда набегала автострада; пастбища были сданы в аренду; небольшая сыроварня и несколько мастерских у реки давно стояли полупустыми, и на проселочной дороге вас неизменно встречало объявление об их продаже или сдаче внаем. В утренней столовой мужчина разглагольствовал о том, что значит быть англичанином. Он продолжал говорить, гарцуя по комнате, как скаковая лошадь, и позвякивая мелочью в кармане, а за его спиной один за другим поднимались из-за стола и расходились дети; потом ушла их мать, потом Кэтрин, и наконец встала и вышла няня-японка. Стивен продолжал вещать, хотя понимал, что комната уже пуста. Это его не волновало. Вскоре он перестал позвякивать и, довольный собой, замер. Вот-вот откроются нью-йоркские рынки.

3

Так было со времен их с Лео свадьбы. Блоссом, сестра Лео, с самого начала позволяла себе скептические замечания по поводу всего, что намеревалась сделать Кэтрин, – будь то двухъярусный свадебный торт вместо трехъярусного, отсутствие медового месяца, работа секретарем в муниципалитете или же в частной библиотеке на Сент-Джеймс-сквер. Молодые супруги твердо решили скрывать от Блоссом беременность Кэтрин как можно дольше, но это означало держать в неведении и все остальное семейство, особенно мать Лео. Так что на пятом месяце все же пришлось рассказать. Известие было встречено потоком советов – улыбка, покачивание головой, указание на собственный удачный опыт, – и поток этот не иссяк до сих пор. Единственным поступком Кэтрин, по поводу которого советов не было, стал ее развод. Когда она сообщила Блоссом новость, по ту сторону телефонного провода воцарилось удовлетворенное молчание, а потом раздались радостные возгласы утешения: гипотеза, которую Блоссом высказала с месяц назад, подтвердилась. Конечно, они – большие подруги, но приехала Кэтрин сюда главным образом из-за Джоша: его брайтонские друзья были робкими книжными тихонями, и мать не сомневалась, что общество кузенов пойдет ему на пользу. Третий уик-энд в доме дядюшки Стивена. Кэтрин очень надеялась, что сын не станет брать в руки гадюку. Кажется, они слегка ядовиты.

Она чувствовала, что в доме золовки вечно оказывается «в промежутках». Так было всякий раз – с самого ее развода и странного, такого настойчивого, приглашения Блоссом, первого из пяти, не «просто приезжай», а в конкретную дату, «и маленького с собой возьми», Кэтрин оказывалась в неопределенном положении. Была ли она гостем, которого Блоссом и Стивен очень ждали, считали отличной компанией и хотели видеть у себя дома? Или мотивы были куда более нечистоплотными и не озвучиваемыми даже ими самими? В какой-то момент Кэтрин почти решилась позвонить Лео и обсудить это с ним по телефону или в один из печальных моментов, когда она привозила ему сына или забирала его. Однако ей пришло в голову, что эти приглашения делаются для того, чтобы рассказать; просто вскользь упомянуть в разговоре с Лео: «Кстати, мы тут пригласили твою бывшую с маленьким. Знаешь, они такие славные». Удовольствие от причинения Лео боли, от того, чтобы выставить его неудачником, с легкостью перевешивало все неудобства, связанные с кратковременным обитанием Кэтрин и Джоша в их доме. В не столь отдаленном уже будущем приживалов наверняка выставит из Элском-хауса муж ее прежней золовки, и прежние племянники и племянницы, сжимая ружья и похохатывая, будут наблюдать, как прежние родственники ковыляют с чемоданами по посыпанной гравием дорожке.

Завтрак кончился, и детей отправили восвояси. Они пошли наверх, бросил Треско через плечо, одеваться, чтобы пойти на природу; няня-японка, неся уже довольно крупного младенца Тревор (девочку), с пыхтением последовала за ними по лестнице в детскую. Кэтрин стояла внизу деревянной лестницы, держась за украшенную мордами геральдических зверей балясину, поддерживающую перила. Кажется, она прожила здесь уже слишком долго – вот, задумалась: не сочтет ли Блоссом слово «балясина» просторечным? В течение дня запрещалось заходить в спальню – исключение составляла необходимость переодеться или, скажем, тайком глотнуть водки из припасенной бутылки; в любом случае сидеть там было негде, разве что на жестком плетеном стуле. Она могла бы почитать книгу, но уже дочитала. В доме совсем не оказалось книг, кроме обязательного детского чтения и корешков запретных фолиантов, обтянутых кожей, из библиотеки, купленной Стивеном вместе с домом. Что люди, подобные ей, читали в таких домах? Им там попросту не место. Стоя у лестницы, она придумывала предлог для вылазки в деревню. Паб еще не открылся.

– Мне надо написать несколько скучных писем, – сказала Блоссом, проследив, как девушка-горничная убирает со стола, и проследовав за ней в общую столовую, распекая на ходу. – Приятного мало. Пойдем в утреннюю столовую, посидишь со мной, поболтаем. Стивен весь день проторчит в кабинете, дирижируя инвестициями, как обычно.

Не дожидаясь ответа, Блоссом прошествовала за домработницей в старую кухню через обитую сукном дверь. Нужно было распорядиться об обеде, раздать поручения, кое-что сделать. Кэтрин попыталась припомнить, которая из комнат – утренняя столовая. Маленькая комнатка в желтых тонах в задней части дома, с уродливым фарфоровым мопсом.

С первого этажа донесся шум, и вниз по двойному пролету под витражным окном по эскизу Бёрн-Джонса прогрохотали дети. Двое средних, Тамара и Томас, шли первыми. Выглядели они престранно. Тамара – в белом кружевном бальном платье до пят, какие надевают к первому причастию в католических странах. В волосах ее красовались розовые ленты. Ее брат Томас тоже нарядился: голубые бархатные бриджи и пенно-белая сорочка в тон ослепительно-белым чулкам. Также на нем красовался неумело повязанный розовый галстук-бабочка. На Треско и Джоше, которые шли следом – один уверенно, второй пристыженно, – было надето то же самое, в чем они спускались к завтраку.

– Куда-то собираетесь? – спросила Кэтрин.

– Маме не говорите, – попросила Тамара. – Спасибо, тетя Кэтрин!

– Мы идем в Трущобы, – заявил Треско. – Дразнить нищебродов.

– Ясно, – сказала Кэтрин. – Постарайтесь в них не стрелять. Тамара, ты вряд ли произведешь фурор, если будешь шастать по лесу в этом платье.

– Есть такая штука – прачечная! – отрезала та. – Бедняжечка Томас. Он ненавидит свои «фаунтлеройчики». Терпеть не может.

– Меня заставили! – Лицо Томаса скривилось от ярости, когда он проходил мимо тетки своим обычным путем – через гостиную и стеклянную дверь.

Джош поравнялся с матерью, и она потрепала его по голове. В выражении лица ее сына смешались стыд, страх и таинственность. В следующий раз надо будет таки изобрести благовидный предлог, чтобы отказаться от приглашения.

– Как приятно наблюдать, что они поладили, – сказала Блоссом, вернувшись из покоев прислуги. – Никогда не знаешь, как будут вести себя дети и найдут ли общий язык друг с другом. Своих я всегда учу: не годится быть чересчур разборчивым в еде: дескать, это я люблю, а это нет. Точно так же нехорошо говорить, что с этими людьми тебе нравится, а с теми – нет.

– Ну, не знаю… – Кэтрин поплелась за Блоссом в утреннюю комнату. – По-моему, вполне можно любить одних, а других – не особенно?

– Взрослым можно, – уточнила Блоссом. – Доброе утро, миссис Бейтс. Как поживаете? Если ты взрослый, имеешь полное право любить или не любить людей, еду и все остальное. Признаюсь тебе кое в чем: я терпеть не могу сушеный кокос. Просто ненавижу. Но не помню, чтобы, когда я была ребенком, мне позволялось говорить, что я не стану есть то или это. С людьми то же самое. Научись ладить со всеми – и мир будет куда более приятным местом. Вот мой девиз.

– Из Лео клещами не вытянешь, что он любит, что нет, чего не станет есть, с кем на работе ладит, а кого с трудом выносит.

– Ну, вот видишь, – совершенно нелогично заметила золовка.

Она частенько напыщенно-туманно вспоминала о своем прошлом. Казалось, Блоссом изобрела воображаемый мир с поместьем, пони и дедушками-бабушками, обладавшими викторианскими принципами. Она словно забывала, что Кэтрин была замужем за ее братом и прекрасно знает, что представляет собой реальность: врач в провинциальном Шеффилде и его вечно жалеющая себя мягкосердечная супруга с привычкой всплескивать руками во время разговора.

– Мы так любим Джоша, он такой славный мальчик. И такой честный. Как у него дела в школе?

Она плюхнулась за письменный стол. Каких только безделушек на нем не было: набор миниатюрных свернутых флагов, миниатюрная же мраморная статуэтка Будды, несколько японских фарфоровых блюд – корпоративные подарки, которые поселились здесь. Те, что получше, содержались в кабинете Стивена. Кэтрин отодвинула кресло, чтобы солнце не светило в лицо. Блоссом уселась так, что сцена стала походить на собеседование.

– Ему нравится, – сказала Кэтрин. – Кажется, у него все в порядке. Чудесная атмосфера – прямо ощущаешь дружелюбие. Настоящее чувство поддержки во всем, того, что с тобой считаются.

– Это же Брайтон, – заметила Блоссом. – Могу представить. Звучит потрясающе. Знаю такие школы – сначала заботятся, как ты себя чувствуешь, следят, чтобы не было отстающих… Право, не знаю…

– Да, мы учились не в таких…

– И Треско не в такой. Честно говоря, школа у него замечательная. Там даже можно учить мандаринский диалект! Ты когда-нибудь думала, чем займется Джош, когда вырастет? Конечно, мои дети бывают сущими поросятами, но они постоянно соревнуются: кто лучше знает японский, кто быстрее бегает, кто выживет день в лесу без еды и воды. У Джоша в школе есть день спорта?

– Вроде есть. Называется «праздник лета». Соревнования… Ну, в прошлом году точно были. Но устроены так, чтобы все могли так или иначе победить. Был даже приз за самую счастливую улыбку года.

Блоссом опустила голову. И издала звук – нечто среднее между кашлем и подавленным презрительным фырканьем. На какое-то время она сосредоточилась на бумагах, которыми был завален стол, – в основном письмами. Она разворошила стопку, сложила ее обратно, вынула одно из них и снова сложила. Посмотрела на Кэтрин и улыбнулась храброй и тусклой улыбкой: мол, опять одно и то же.

– Ну да, надо было сделать это еще вчера. Но у меня не шел из головы этот огород; так ничего и не надумала.

– Огород? – переспросила Кэтрин.

Вокруг неприглядного заднего двора было соток двадцать, некогда засаженных овощами. Но это дело забросили еще задолго до того, как Стивен купил этот дом. Генерал-майор и его сестра-близнец Лаладж, две белые мышки, отпрыски выродившейся дворянской фамилии, сохранили огород, который в лучшие свои годы, пришедшиеся на эпоху Эдуарда, обеспечивал семью из семерых человек плюс небольшую армию слуг, вилланов и наемных батраков спаржей, бобовыми, картофелем как восковых салатных, так и рассыпчатых, пригодных для пюре, сортов. Помидоры, репа, пушистые хвостики морковной ботвы, огурцов и салата латук. Некогда к осыпающейся длинной стене крепились ветви, усыпанные нежными ягодами белой, черной и красной смородины; стена же служила подпоркой абрикосовому дереву. Были здесь и добрые соток двадцать витамина С – яблонь, груш и слив и оранжерей с виноградом. К тому времени, когда генерал-майор (как он, с блестящими любопытными глазками и манерными, почти женственными, усиками вообще мог кем-то командовать?) и его сестрица-мышка окончательно сдались, от былого великолепия мало что осталось. Очертания садика сохранились, но все, что смогли сделать генерал-майор и Лаладж, – очистить пару грядок и посадить несколько печальных корнеплодов, кустиков томата и салат латук. Остальное представляло собой многочисленные усики и побеги. Буйно цветущая нестриженая и не защищенная растительность заплела и обвила все, до чего только могла дотянуться; лозы распирали стены оранжереи; некоторые стекла были выбиты. Стивен велел предшественнику Нормана (за семь садовников до) навести порядок, но тот половину осени лишь усердно выгребал все подряд. Уцелело абрикосовое дерево, посаженное на шпалеры вдоль стены; его ветви распростерлись над опустевшей территорией. Клумбы у парадного подъезда являли собою предмет куда более насущных забот Нормана и его семерых предшественников: они поглощали практически все их рабочее время. «В самом деле, – приучилась говорить Блоссом, – нам бы не одного садовника, а трех-четырех. Иначе вообще ничего сделано не будет. И этот огород… Мне бы страшно хотелось пустить его в дело. Но как, ума не приложу».

– Ну, использовать по назначению и посадить овощи, – предположила Кэтрин. – Я всегда любовалась ухоженными участками. А еще можете посадить там экзотические растения. Оливковую рощу, например. Будете делать английское оливковое масло.

– Дети превратили его в жутенькое кладбище домашних животных. Я нашла целый ряд крестов возле могилы Моффета – оказалось, это Томасовы песчанки и какие-то дохлые птицы, найденные в лесу и посмертно крещенные ради похоронной церемонии. Страшно подумать, что сталось с этими песчанками. Оливы здесь расти не станут. Точнее, деревья-то да, а плоды не вызреют. Может, розарий?

– Столько возни! – сказала Кэтрин.

Когда они только переехали в дом в Брайтоне, ее посетила блестящая мысль посадить желтые розы вдоль одной из стен. Подрезка, формирование кроны, полчища хищных вредителей, которых требовалось отгонять из баллончиков и пузырьков, и подкормка отнимали уйму сил. Теперь там рос жасмин – и никто не умер.

– Может, ты и права… Послушай, хотя мои дети и растут маленькими дикарями, но у них есть уверенность в себе. А за Джоша я волнуюсь.

– За Джоша? – удивилась Кэтрин.

– Он очень милый и славный, но он… как бы сказать… – другой. Скромный. Не лезет вперед, а плывет по течению. Ему так идут на пользу общество этих бандитов и беготня по лесу – не все же сидеть в углу с книжкой. Я думаю…

Блоссом отложила ручку и посмотрела на Кэтрин тщательно отрепетированным честным, открытым взглядом. Той уже доводилось испытывать на себе действие этого взгляда: именно так Блоссом смотрела, когда спрашивала, все ли у них с ее братом в порядке; хочет ли она приехать и пожить у них в загородном доме; знает ли Джош (все это время с Кэтрин не сводили глаз и давили в зародыше любую попытку укрыться), кто мог пролить чернила на турецкий ковер в гостиной? Этот взгляд жил собственной жизнью. Кэтрин старалась смотреть на фарфорового, в натуральную величину, мопса, сидевшего у камина и нахально, испытующе обозревавшего мир.

– Вернее, мы со Стивеном думаем, что могли бы сделать для Джоша еще кое-что.

– Вы и так много делаете для Джоша, – ответила Кэтрин. – И для меня тоже.

– Дай объяснить… – сказала Блоссом, закрывая колпачком свою ручку «Монблан».

Два года назад Стивен подарил ей эту ручку на Рождество – купил в универмаге «Хэрродс» за четырехзначную сумму. На кончике красовался бриллиант. Скоро она превратится в «ту самую ручку, которой она написала свои очерки, наследство безымянной двоюродной бабки-аристократки; именно таким пером хозяйки Элском-хауса ежедневно писали благодарственные письма и поручения в утренней столовой перед обедом». Теперь Блоссом отложила ее. Устроила руки на коленях. И принялась объяснять.

4

– Мы не будем стрелять в нищебродов, – сказал Треско. – Мы обещали тете Кэтрин – твоей мамочке, Джош.

Они прошли гуськом по лужайке перед домом: Треско впереди, за ним Тамара, приподнимая подол бального платья. На ней были «мартенсы», но ступала она изящно, точно под звуки воображаемого менуэта. Третьим – безутешный в своих «фаунтлеройчиках» Томас, затем Джош. Никто не уговаривал его переодеваться; его не заставили, как Томаса, облачиться в белоснежную рубашку и бархатные штаны. Но он чуял, что за этим кроется не доброта, а что-то зловещее. Они направлялись к лесу, где всегда и происходило самое худшее. Однажды Тамара пригвоздила полевую мышь к стволу промышленным степлером, да так и оставила ее свисать с дерева: это, сказала она, в назидание нищебродам, если они вздумают лезть на нашу территорию. Прошлым летом дед, отец Стивена, подарил им рогатки; они взяли их в лес и привязали Джоша к дереву. И сообщили, что собираются играть в «ковбоев и индейцев». Джош ни разу не слышал, чтобы в эту игру играли где-нибудь вне книжек, и понял, что случится что-то ужасное. Полчаса они стреляли в лицо Джоша желудями, в тишине, прерываемой лишь компетентными инструкциями Треско. Казалось, этому не будет конца. Потом, точно по условленному сигналу, Тамара отвязала кузена, грубо стерла с его лица грязь, листья и слезы и сообщила, что он блестяще прошел посвящение. Но на Джоша это впечатления не произвело. Они придумывали все новые и новые церемонии посвящения и охотно рассказывали о них кому угодно, кроме самого бедного кузена. Иногда его принуждали сесть на корточки перед ямой и опорожниться туда, чтобы что-то там доказать. Он не знал, зачем Тамара и Томас нарядились как на праздник, чтобы идти в лес, и что там должно произойти.

Треско заметил, что никого поблизости нет. Лес так недавно перестал принадлежать деревне – то есть «нищебродам», повторил про себя Джош, – что сохранил старое имя: «буковая роща Бастейбла», почти «Бакстейбла», как у детишек из «Искателей сокровищ» Эдит Несбит. Но об этом сходстве он умолчал. И они начали «хорошо проводить время». Побежали за Треско к маленькой лощине и тыкали палками в нору, в которой, по их догадкам, мог растить барсучат барсук. Ходили к грязной колее, где все еще была лужа глубиной сантиметров пятнадцать, и по очереди прыгали туда с возвышения; платье Тамары развевалось на ветру, а его подол довольно скоро забрызгался. Искали гадюк, пробивая подлесок, точно тараном, головой Томаса. Мочились у старого дуба: Тамара – едва не делая «мостик» и все равно попадая больше себе на юбки, чем на землю. Подначивали друг друга съесть поганку, оставшуюся еще с прошлой зимы, и швыряли камни в старую хижину с осыпающейся крышей. Умудрились расколотить стекло в одном из уцелевших окон.

Это и значит «хорошо проводить время», убеждал себя Джош. Они не видели диких зверей, его не заставили ничего есть и никуда не привязали. На лицах Треско и Тамары, точно на личиках юных пьяниц, успевших принять на грудь, застыло ангельское спокойствие. День мог считаться хорошим даже для Джоша. Они не ходили к Яме на дальнем краю леса, как пару дней назад, когда Тамара и Треско облегчились у ее кромки, присев на корточки. На дне лежало что-то темное и непонятное: мусор, экскременты и столько дохлых животных, сколько они смогли найти. Трупы сбрасывались именно туда, хотя церемония похорон – торжественный ритуал, «как у взрослых», – проходила с пустыми коробками вместо гробов в огороде, с одобрения старших, наблюдающих за детьми из окон. Ямы Джош боялся больше всего на свете, но сегодня, в конце концов, был такой чудесный день, не похожий на недавние, не особенно хорошие: они даже близко к ней не подбирались.

Жилой массив вплотную прилегал к кромке леса, за выстроенной дядей Стивеном стеной располагалось унылое пространство асфальта и пожухлой травы. Это и были Трущобы. Только недавно он понял, что новенькие дома звались Трущобами потому, что в них жили Нищеброды. А то, что вокруг, называлось Зоной отдыха. Знаете, «Галерея отдыха и развлечений». Надпись на двери мрачных приморских заведений, внутри которых царят невыносимый треск и адский звон, где старики с остекленевшими глазами суют монетки в мигающие автоматы, нажимают на кнопки и дергают за рычаги; это что угодно, но не отдых. Долг, убежище, отсыревшие ковры и жухлая трава. Ему самому хотелось оставаться на этой стороне стены, в лесу, купленном дядюшкой Стивеном, который лишил его имени.

Что-то с силой шлепнуло его по голове. Холодный и влажный кусок земли с травой.

– Идиот, – сказала Тамара. Ее лицо залилось краской от возбуждения, глаза горели. – Неописуемый кретин! Стоишь тут и пялишься в пространство. Стишок, небось, сочиняешь про журчание ручейка и лесных сильфид.

– В этом гребаном лесу их до фига, сильфид этих. – Томас с гадливым, еле сдерживаемым остервенением одергивал свой прикид.

– Было, пока Треско не перефигачил их из ружья, – сказала Тамара и поскакала прочь, поднимая юбки и яростно подпрыгивая. – Ой, я потянула лодыжку. Нет-нет, у меня все хорошо. Сегодня не тот день, чтобы тянуть лодыжку.

– Во тупая! – воскликнул Треско. – Даже не знает, кто такие сильфиды. Богом клянусь, эта дура считает, что это нечто вроде сорок или соек. Это, блин, мифологические животные! – заорал он ей вслед. – А то еще попросишь у нашей миссис Задницы «пирог с сильфидами», с тебя станется. Ладно, пошли дело делать.

Выражение лица Томаса стало злым и напряженным. Он побежал за сестрой. Белые чулки с него сползали; кипенно-белая сорочка и светло-голубой бархатный жакет были заляпаны грязью после того, как двадцать минут назад Тамара толкнула его в канаву.

– Начали! – тихо, со значением, точно подначивая себя, объявил Треско. – Начали. Начали. Сперва они, а потом бац – сюрприз. Да?

Джош промолчал, но Треско, кажется, заметил, что кузен не в курсе происходящего.

– Сегодня – игры и развлечения. Эта тебе понравится, Джош. Она называется «Поймай нищеброда». Смотри. Будет весело.

Вокруг никого не было, лишь метрах в полутораста от них меж деревьев мелькали заляпанные бело-синие одежды Тамары и Томаса; но тут Треско бросился прятаться за ствол дуба, точно заправский морской пехотинец, а потом, пригибаясь, побежал к следующему. Достав из кармана вязаную шапочку, он напялил ее на копну своих светлых волос. Казалось, он прячется от снайпера. Так они с Джошем передвигались от дерева до дерева. Тамара и Томас уже добрались до Стены. Там, на площадке, играют дети? Похоже на то. Нищеброды. Тамара и Томас замерли, посмотрели друг на друга, и Тамара мило улыбнулась Томасу, приподняв юбки обеими руками. Томас скривился, но потом, сделав над собой усилие, выдавил ответную улыбку – правда, на пару секунд. Как уговорились. Тамара начала. Изящно подпрыгнула, еще раз, потом крутнулась, потом поклонилась. Томас что-то буркнул – должно быть: «Может, ну его на фиг?» Затем, сдавшись, тоже подпрыгнул, и еще раз, и крутнулся, и поклонился.

Треско и Джош добрались до кромки леса. Дети из Трущоб их не видели, лишь Томаса и Тамару, церемонно танцевавших в бальном платье и «фаунтлеройчиках». Тут до Джоша дошло, что эта часть леса совсем близко к Яме. Томас и Тамара синхронно поклонились, подхватили друг друга под локоток и закружились; Тамара подняла правую руку над головой и повертела, точно размахивая великолепным бубном, украшенным множеством ленточек. Дети, сидевшие на качелях и на горке, перестали играть – если вообще играли. Они заметили, как детишки из большого дома страдают фигней. Кто бы не взбесился от такого зрелища: богатые детишки, разодетые одна как на свадьбу, второй вообще в оборочках и коротких штанишках, дрыгаются как дебилы. Тамара поднимала лодыжки, изящно взмахивая ножкой, а Томас задирал колени чуть ли не до кипенно-белой манишки своей рубашки в оборочках. Нищеброды их заметили. И наблюдали за ними.

5

Рука Блоссом с перстнем, украшенным рубином размером с зернышко гранатового плода, потянулась через стол, крутя подставку для визиток, точно жила собственной жизнью. Блоссом посмотрела на бывшую золовку открытым, искренним и счастливым взглядом.

– Что скажешь, – спросила она, – если мы таки возьмем Джоша под, гм, более постоянный присмотр? Ты что-нибудь знаешь об Апфорде? Школе, где учится Треско? – Должно быть, Кэтрин как-то выдала себя: отстранилась, или взгляд стал затуманенным – потому что Блоссом тут же с легким упреком пояснила: – Я думаю исключительно о благополучии Джоша.

– А как насчет каникул? – беспечным тоном поинтересовалась Кэтрин.

– Разумеется, платить за учебу будем мы, – заверила Блоссом.

– Вы так добры, правда-правда. Я это понимаю. Мне нужно время, чтобы подумать.

– Не затягивай с этим, – посоветовала Блоссом и вернулась к столу. – Столько времени впустую тратишь на эти письма, три четверти, – просто «спасибо», но деваться некуда.

Минут пять Блоссом писала не отвлекаясь. Кэтрин почувствовала, как горят ее щеки. Блоссом думала о том, как будет лучше ее сыну. А она сама – только о своих собственных интересах. Скоро Блоссом подняла голову и, точно удивляясь, что она еще тут, сказала:

– Чудная какая погода – а я, эгоистка такая, держу тебя взаперти.

– Пойду почитаю… – безнадежно вздохнула Кэтрин, думая о водке.

6

Нищебродов на площадке оказалось семеро. У них тоже были каникулы. Три девочки и четверо мальчишек, один совсем маленький. Они были одеты… ну, во что обычно одеваются нищеброды. Нет, не в спортивные костюмы – в джинсы и футболки с какими-то надписями. На одном была тренировочная куртка, красная с полосками, словно он собирался делать зарядку. На другом – кремовые хлопчатобумажные брюки и голубая рубашка поло. То есть примерно то же самое, что и на Джоше. В этом и заключалось самое смешное – дети из деревни, одетые так же, как Джош, считали его «богатеньким» и хотели одеваться так же, как он.

Ребята устроились на карусели метрах в полутораста от незваных гостей. Один покачивался на качелях. Все они увлеченно болтали. Кто-то лающе засмеялся. Тамара и Томас прыгали туда-сюда, но их не замечали. Нищебродов не привлекали ни бальное платье, ни короткие бархатные штаны, ни пасторальная сценка. А может, они и заметили своих богатеньких соседей, но не придали их визиту значения. Вот это уже было недопустимым.

– Что за дела?! – возмутился Треско, сидя на корточках за дубом. – Вы что, не можете поддать жару? Давайте, живей, тра-ля-ля.

– И так, блин, стараюсь! – ответила Тамара уголком рта.

Наконец нищеброды устремили взгляды на Тамару и Томаса, прыгающих и нарезающих в танце круги друг вокруг друга, и, замерев, стали посматривать на то, что творится в кромке леса. Но вскоре, видимо, решили, что шикарные богатенькие детки не стоят их внимания. А может, просто не оценили зрелища за Стеной – настолько оно было далеким от площадки, джинсов, тренировочных брюк и двухквартирных домов из желтого кирпича.

– Не сработало, – проворчал Треско. – Надо было взять ружье.

– Ничего себе! – Тамара совсем выбилась из сил и запыхалась.

– У меня есть идея! – заявил Треско. – Они ведь не видели Джоша, так?

– Я не хочу, – сказал тот. – Что я могу заставить их сделать? Я же не надену бархатные штаны или что там?

Треско схватил свою ветку – почти метровую дубину – и сильно толкнул Джоша. Он попятился, но тут же выпрямился, чтобы не свалиться в грязь.

– Давай! – сказал Треско. – Помаши им или сделай что-нибудь в этом духе. Никто же не ожидает от тебя чего-то весьма захватывающего.

Тамара и Томас расхохотались. Джош почувствовал, что вот-вот расплачется: он и забыл, что после издевательств над ним они начинают говорить гадости про маму.

– Ох, черт! – выругалась Тамара. – Если ты сейчас же не подойдешь, клянусь, я тебя притащу силком.

Это не сработает, Джош знал наверняка; все, что он мог, – пойти к Стене и встать там – и на него обратят не больше внимания, чем на его двоюродных братьев и сестру. Вот и все, а потом кузенам наскучит и они найдут себе другое развлечение. Он выпрямился и отправился к Стене, туда, где только что танцевали Тамара и Томас. Кузина, нахмурившись, крепко ухватила его и подтолкнула. Подняв руку, указала на него, ухмыляясь, точно безумная, в заляпанном грязью бальном платье. Томас рядом с ними не прекращал подпрыгивать.

– Знаете, что делает Джош? – спросил Треско. Он говорил наполовину с Тамарой и Томасом, наполовину для сведения самого Джоша. Презрительный тон его речей разносился через Стену, дабы нищеброды услышали его. – Джош трогает. Он вечно все трогает. Вы видели? Когда он заходит в комнату, он не останавливается и не садится, как добрый христианин, а ходит, берет то, касается этого, вертит каждую собачку из Стаффордшира и каждое фото в рамочке на пианино. Думаете, он так делает и дома? Или только в гостях? Думаете, у них в Брайтоне все такие? Предки терпеть этого не могут. Кусают губы. И с трудом удерживаются от замечания. Однажды я видел, как он наклонился и трогал кисточки турецкого ковра в гостиной. Держу пари, они решили, что он ведет себя по-брайтонски.

– Стой здесь! – велела Тамара Джошу. – Вот так.

Крепко взяв Томаса за руку, она отступила на пару шагов. Теперь нищеброды наблюдали. Они увидели Джоша и повскакали с мест. Кто-то из них что-то прокричал, и самые рослые в бешенстве понеслись в сторону леса во главе разъяренного войска. Тамару в бальном платье они еще стерпели и приняли, как не возражали и против Томаса в бархатных бриджах, однако Джош, одетый точь-в-точь так же, как и они сами, но стоявший за той, частной и купленной, стороной Стены, – это было чересчур. Как же жутко они завопили!

– Бегите! – скомандовал Треско. – Да бегите же, мать вашу!

Они припустили бегом; Джош кинулся за Тамарой, подхватившей подол. Она неслась прямиком к Яме. Томас уже давно их обогнал; Треско же не сдвинулся с места. Их преследователи успели перебраться через каменную стену, а их вопли раздавались уже на участке. Где-то за их спинами, за деревьями, раздался звук, точно кто-то споткнулся; в этом явно был замешан Треско. Похоже, он чем-то вооружился, потому что среди яростных воплей раздались предостерегающие окрики. Вилами? Ружьем? Джош споткнулся, но Тамара подхватила его. Он едва не свалился в Яму. Вот и нищеброды подоспели, а за ними – Треско. Лицо его было покрыто маской грязи, а в руках он сжимал ужасное оружие: шест, а на его конце – поблескивающее металлом лезвие кухонного ножа. Самый маленький из преследователей обернулся на бегу и умоляюще взмахнул руками; его подхватили – сестра, наверное, Она споткнулась, поскользнулась, и двое или трое свалились в грязь, дерьмо и отбросы Ямы. Словно ничего и не случилось, Треско замедлил шаг, забросил самопальное оружие под мышку, развернулся и пошел прочь. В то же самое время Джош почувствовал, как Тамара схватила его сзади. У нее имелись на него планы. Томас принялся связывать ему запястья. Джош сдался. Утренние развлечения подошли к концу. Они направились к дому. Тамара небрежно заметила, что за их спинами, кажется, кого-то рвет – должно быть, вид Джоша доконал нищебродов.

7

– Невероятно! – раздался голос Блоссом из большой залы.

Она пыталась найти Кэтрин, и та отозвалась из столовой. Выяснилось, что по утрам туда никто не заходит и что оттуда открывается приятный вид на лес, отделяющий усадьбу от деревни.

– Ты не поверишь, – сказала Блоссом, входя в комнату со стопкой бумаг в одной руке и очками в другой. – Я тут искала своего брата. Он в Шеффилде. Упомянула о вас с бедным маленьким Джошем. Лео и понятия не имел, что вы гостите у нас… Так вот, я связалась с ним, и он так встревожил меня новостями, что впору садиться ехать в Шеффилд немедленно. Могу и Джоша прихватить.

– Что-то с матерью?

– А когда было иначе? – отрезала Блоссом. – Нет, она не умирает, то есть не прямо вот на грани. Боже правый, что это удумали мои дети?

На лужайке перед домом их ждало прямо-таки апокалиптическое зрелище. Лица, измазанные землей и грязью; одежда, некогда нарядная, сшитая для пышных празднеств, была порвана и забрызгана – и это в лучшем случае! А выражали эти лица абсолютную радость, салютуя прутьями, верно призванными изображать копья. Но приветствие было направлено не им, но кому-то в полусотне метров от них: должно быть, Стивен увидел их из окна своего кабинета и окликнул. Лишь тот, кто плелся позади Томаса, не разделял всеобщего ликования: плечи Джоша были опущены, вид понурый. Кэтрин с ужасом увидела, что остальные его, по сути, тащат: запястья связаны, и мальчика волокут на веревке или просто толстой бечевке.

– Как мило! – воскликнула Блоссом. – Они играют в пленников, и Джош проиграл. Он король пиратов или кто-нибудь в этом роде. Его взяли в плен войска Империи или ужасные дикари, одно из двух. А потом будет его очередь править и завоевывать.

– Бедняга Джош! – с деланой легкостью произнесла Кэтрин, но что-то в ее тоне заставило Блоссом повернуться и быстро изобразить на лице улыбку радостного изумления. Бедняга Джош, наверняка думала она. Немного бы умерить все это: потакания привычкам Джоша, тому, как он избегает диких забав, которые, без сомнения, должны нравиться любому ребенку.

– Ума не приложу, – сухо вопрошала Блоссом, – как и чем мне теперь отчищать грязь и кровь со светло-синих бриджей? Так бы и убила Томаса – нашел в чем по лесу мотаться. Это ведь бриджи для свадьбы Энтвудов. Они оказали нам любезность, пригласив Томаса пажом.

Через лужайку, кавалькадой стыда, позора и смерти, шли дети: грязные, запыхавшиеся и гордые. Ухмыляясь во весь рот, точно плотоядные, только что угостившиеся мясом и кровью. Помахали человеку на втором этаже, отцу троих из них. Он ответил ликующим воплем, разорвавшим позднее утро и огласившим лужайки, леса и сады, купленные на деньги, им заработанные, – воспевая триумфальное возвращение своих отпрысков из лесной чащи.

Мама и Лео

Это случилось в 1969 или 1970 году. Из-за какой-то сумки для спортивной обуви и десяти шиллингов. Так отчего же тогда это отдавалось в его голове много лет спустя, отвлекая клетки мозга от, например, того, как нарисовать короб в разных плоскостях, запомнить обозначение химического элемента бериллия или образовать пассивный залог в немецком языке; отчего из-за пустячной стычки на школьном дворе многие недели превратились для него в один-единственный урок – урок выживания? Определенно это случилось после школы, потому что тогда…

здесь, нет, вот здесь

мне давай!

хватай и беги, ну

Стюарт Стюарт Стюарт

Хватай и передавай Стюарту, тому пацану с Крукса

Держи, держи

Мальчик стоял и смотрел на то, что держал в руках. Это была сумка для спортивной формы – такая же, как у всех остальных, черная, пластиковая, с нарисованной на ней кроссовкой. В гневе пострадавший – им оказался Гэвин, из класса миссис Такер, – с силой пихнул Лео, сжимая мешок в руках. Почти ударил. Лео вспотел, хотя было холодно; даже в разгар дня изо рта у ребят шел пар. Окружающие распустили шарфы и побросали на землю собственные сумки со спортивной формой.

– Это ты! – закричал Гэвин на Лео и снова его толкнул. – Это ты сделал. Чертов карлик, это все ты!

– Отвали… – процедил Лео.

У остальных вид сделался озадаченный, озабоченный и обеспокоенный, точно у онкологов-практикантов, собравшихся в кружок. Сумка порвалась у ручек: через надорванный гладкий черный пластик зияло картонное нутро.

– Это ты порвал! – орал Гэвин. – Мерзкий гном! Ты заплатишь за это!

– Иди ты, урод прыщавый! – отмахнулся Лео. Но знал, что это правда: он ощутил, как надорвалась ручка, дергая за сумку, понятия не имея, чья она. Гэвина – который вечно ходил в несвежей рубашке и с кислой рожей, сидел впереди него на французском и никогда не знал нужного ответа. Мистера Прыщи года – его даже антибиотиками лечили. Вот чью сумку он порвал.

– Это не я, – начал Лео. – Она уже была порвана!

– Да ты это, ты, – сказал Стюарт. – Я видел, Лео. Ты порвал.

– Ее все хватали, – возразил Лео. И тут же вспомнил, из-за чего, собственно, все затевалось: Гэвин украл хрестоматию «Новая поэзия», принадлежащую Энди, и это все видели. Потому, что своей у него не было; ни на этой неделе, ни на прошлой, ни на позапрошлой. Потерял – предположил мистер Батли, но Гэвин сказал, что забыл. И на этой неделе история повторилась, а потом, в конце урока, во время которого с ним поделился учебником Пол, он, улучив минуту, думая, что никто не видит, схватил книгу Энди и сунул в ранец. Вот почему его преследовали и вырывали его сумку друг у друга из рук. Но, кажется, все уже об этом забыли. Им не было дела до А. Альвареса, собравшего в своей хрестоматии проблемы и горести людские.

– Мне плевать, – сказал Лео. – Не будь таким жалким. – Развернулся, вышел из школьных ворот и пошел по дороге. Действительно, Гэвин был жалким.

Но на следующий же день, стоило ему войти в класс, Гэвин уже поджидал его и сунул ему в нос сумку.

– Ты заплатишь за починку! – заорал он.

В классе было семь-восемь человек. И она – конечно, Она – сидела на парте с подружками и притворялась, что не видит, что он вошел. За полчаса до переклички по журналу так всегда и было.

Гэвин наседал на него, тыкал своей сумкой с недовольным, красным от злости, истекающим гноем лицом и сжимал кулаки.

– Это ты порвал. Ты мне должен десять шиллингов за починку!

– Не буду я платить за то, чего не делал! – сказал Лео. – Не будь нюней! А что ты, кстати, сделал с учебником Энди, который вчера украл?

– Сам ты нюня! – огрызнулся Гэвин и вернулся на свое место.

Но следующие дни Лео жил будто в двух мирах. В первом и главном никому не было дела до порванной сумки; они о ней не знали либо забыли. Никто даже не замечал, как Гэвин, шипя, кидается на него. Дома казалось, что тот, другой мир гнева заканчивался у школьных ворот. В том, другом мире они с Гэвином были связаны подлым и справедливым требованием, неотступным и не подлежащим обжалованию; и тем, как этот последний настаивал на своей правоте. «Где мои деньги, карлик?!» – вопрошал он. Вечером мама забеспокоилась: «Ты что-то неразговорчив, Лео, все ли в порядке?» Двое младших, Хью и Лавиния, перестали беспрерывно болтать друг с другом и уставились на старшего брата: им тоже стало интересно.

Спустя неделю Гэвин заговорил по-другому. В классе он был отстающим. Так что, наверное, думал не один день. Однажды, подойдя к Лео, он заявил:

– Ты должен мне десять шиллингов. Если ты не отдашь мне их к концу недели, я приду к твоим родителям и попрошу у них. Где ты живешь, я знаю.

– Они пошлют тебя подальше, – храбро сказал Лео.

Со стороны казалось, что они с Гэвином дружески обсуждают какое-то срочное дело в углу школьной площадки. А под ногами у них шуршал гравий.

– Они не посмеют, – возразил Гэвин. – Они такие же карлики, как и ты.

– Ничего ты не получишь!

Лео повернулся и пошел прочь. Но каждый день, утром и вечером, его преследовал Гэвин: жуткий голос и жуткое, красное от налившихся кровью прыщей, лицо; иногда по нему в самом деле текли кровь и желтый гной; иногда, оставшись один, Лео думал, что такой способен на все.

В тот четверг все сидели за ужином, когда в дверь позвонили. Лео точно знал, кто это. Младшие замерли с ложками супа. Папа болтал как ни в чем не бывало. Мама сказала: «О боже» и отложила ложку. «Если это пациент…» – продолжала она по пути в коридор: отчаявшиеся больные взяли моду искать адрес понравившегося врача в телефонной книге. Она открыла дверь, и Лео услышал знакомый голос. В первый раз он понял, сколько в нем показной удали. История, которую этот голос рассказывал, была так хорошо известна Лео, что он с трудом осознавал: слышит ли он голос или припоминает его. Разумеется, остальные вели себя как ни в чем не бывало: мол, рано или поздно мы и так все узна́ем; маленькая Лавиния тыкала в Хью уголком скатерти, папа спрашивал Блоссом, сможет ли она в субботу отнести в библиотеку книги бабушки Спинстер. Тут в комнату заглянула мама.

– Деньги, – сказала она папе.

– Сколько?

– Десять шиллингов.

– Возьми в кошельке. Там была банкнота. А, или у меня была монетка. Ты видел десять шиллингов, Хью? Будешь хорошо себя вести – и бабушка подарит тебе на Рождество новенькую блестящую монетку.

– Забыла отдать кое-кому долг, – сообщила мама, вернувшись. – Ты доела, Блоссом?

Лео решил, что сейчас начнутся расспросы, но после ужина мама не сказала ни слова. Да и удрученной она не казалась. Десять шиллингов были отданы, и в школе Гэвин определенно его избегал. Теперь его очередь ходить в замешательстве, и он смотрел с вызовом, но не заговаривал с Лео вовсе. Только спустя несколько дней мама упомянула о случившемся. Не то чтобы она специально откладывала разговор. Просто вдруг пришлось к слову.

– А что это было недавно вечером? – спросила она. – Тот жуткий прыщавый мальчик?

– Я порвал его сумку. Он решил, что я должен ему за починку.

– Бедный мальчик, – просто сказала мама. – Ему не очень везло в жизни, сразу видно. Думаешь… Вот черт! – Она наклонилась, отыскала за диваном уроненный наперсток, достала иглу и нитку и поднесла к свету, оценивающе разглядывая. – Такие люди. Мой девиз: «Плати, чтобы отстали». Десять шиллингов, и вопрос закрыт. Знаю, это ужасно.

– У меня не было десяти шиллингов.

– Ну и ладно, дело-то сделано, – сказала мама. – Не думаю, что этот мальчик когда-нибудь напишет великую картину, спасет кому-нибудь жизнь, построит мост или напишет книгу. Те, кто на это способен, – не такие. Думаешь, люди, которые… которые написали книгу Екклезиаста, тоже ныли и были такими же прыщавыми?

Должно быть, у Лео сделалось странное пугающее выражение лица. Прежде он ни разу не слышал, чтобы мама ссылалась на книгу Екклезиаста. Откуда это у нее?

– О, ну ты меня понял, – смущенно засмеялась мама, как будто действительно заговорила о чем-то, что могло смутить. – Я за то, чтобы заплатить подобным людям, лишь бы они отвязались. Можешь вдеть красную хлопковую нитку вон в ту иголку, Лео?

Так году в 1969 или около того Лео узнал, что некоторым людям нужно заплатить, чтобы они отстали. Как узнал и то, что его мама в это верит. Прошло много лет, прежде чем он задумался, что же больше повлияло на его жизнь: мысль, что это работает, или же то, что так считала его мама?

Глава четвертая

1

Не успев появиться в доме, Блоссом рокочущим, как теперь за ней водилось, голосом проговорила:

– А что, тот парень, Том Дик, вернулся в Шеффилд?

За ее спиной двое мальчишек, выбравшись из машины, тащили тяжелые чемоданы. Лео быстро поцеловал сестру в щеку и наклонился к сыну с распростертыми объятиями. Правда, сейчас особенно сильно нагибаться не приходилось, а ради Треско и вовсе не было нужды – тот уже вымахал ростом с дядю. На Блоссом были белая блузка и блестящий бархатный платок, обернутый вокруг шеи, – Георгина фон Этцдорф, догадался Лео. Она поправилась, что ли? Или все дело в новой прическе: спадающих на плечи волосах? Менее пышная, ближе к лицу – обычно Блоссом носила венчик, взбитый с помощью пенки «Элметт». Джош приехал в голубой рубашке с закатанными до локтя рукавами, легких брюках-чинос и розовых матерчатых эспадрильях. Ничего из этих вещей Лео прежде не видел у сына. Треско был одет так же, только туфли другого цвета.

– Том Дик… – повторила Блоссом. – Кажется, я заметила его на улице, когда мы проезжали через Рампур. Это точно он.

– Понятия не имею, – невозмутимо ответил Лео. Высвободился из объятий Джоша, который прямо-таки повис на нем; потрепал сына по макушке и похлопал по плечу. – Я его сто лет не встречал. Может, ты решила, что это он, из-за роста?

– Честно, я очень удивилась, когда его увидела, но, наверное… Оставь их тут, милый, когда дедушка скажет, куда нам, мы их и унесем… Думала, он теперь в Париже или в Нью-Йорке.

– Понятия не имею, – снова сказал Лео.

Но Блоссом это не смутило: она привыкла. Да оно того и не стоило. Там, где Лео сперва пялился в пространство, а потом ронял лицо на руки, она предпочитала действовать. Она начала оглядываться, точно чего-то не хватало.

– А где дедушка? Почему к нам не вышел? – спросил Треско.

– В больнице, донимает твою бабушку, – улыбнулся Лео. – Чаю хотите?

– Умираю как хочу! – воскликнула Блоссом. – Слушайте, мальчишки, давайте отнесем сумки в комнату, где на стенах картинки с пони. Рядом с ванной. Ну или в твою комнату, Лео.

– Только не ко мне, – возразил тот. – Понятия не имею, где папа намерен всех размещать.

Его сердце учащенно забилось при мысли, что его сын и племянник могут войти в комнату и увидеть то, что лежит на прикроватном столике: пухлый конверт с письмом внутри. И думалось ему: может, взять и рассказать Блоссом о том, что сегодня утром, проснувшись, он обнаружил на коврике у двери любовное письмо. Его подсунули под дверь примерно в то время, когда они с отцом отправлялись спать, и в шесть сорок пять утра Лео обнаружил, что спать ему совсем не хочется. Он уже и забыл, когда в последний раз получал такие письма. И получал ли вообще.

2

Когда он, едва проснувшись, спустился на первый этаж, конверт лежал на коврике у двери. Открывая его, ничего хорошего Лео не ждал. Вероятных источников угрозы хватало: в полночь полным набором несчастий могли оделить его и начальник, и бывшая жена, и школа сына. Лео быстро, по обыкновению, вскрыл конверт, сделав глубокий вдох, и начал читать. Сердце его учащенно забилось, и он, одетый в халат, ощутил, что потеет. Какое-то мгновение он не понимал, что читает. Почерк аккуратный, решительный и красивый: ясно, что писал человек образованный. Скоро Лео увидел признание в любви и решил, что вскрыл послание, адресованное кому-то еще. Спустя десять минут он понял, что именно читает. Сунул письмо в карман халата. Наверху неохотно поднимался с постели пожилой человек: оттуда донеслись покряхтывания, звук выпускаемых газов, ерзание и, наконец, зевок. Потом все стихло, и Лео успокоился.

Ему и раньше доводилось получать любовные письма. От девушек – он припомнил, что они порой присылали записочки, когда все было кончено. Пару раз от Кэтрин – но, скорее, потому, что она ощущала: раз уж я выхожу замуж за этого человека, лучше бы постараться, чтобы все как у людей. Наверное, эти письма до сих пор где-то здесь и лежат. А вот послание от совсем чужой женщины было Лео в новинку. Время от времени он брал длинное письмо, садился в укромном углу и перечитывал его. И был убежден, что в один прекрасный день станет гордиться и этой эпистолой, и своим ответом: искренним, снисходительным и почтительным.

Сейчас же он испытывал в основном замешательство, и ему казалось, что из всех признаний, произнесенных или написанных, лишь это письмо мгновенно вызвало в нем быстрый отклик, единственно подлинный; не надо было притворяться, чтобы сделать кому-то приятно. Раньше женщины говорили, что любят, – и он отвечал: «Я тоже». Лео знал, как сделать, чтобы это звучало достоверно: надо широко раскрыть глаза и открыть рот; он мог даже сделать так, чтобы сердце наполнилось любовью – неотличимой от настоящей. Иногда он уверял, что будет помнить их вечно (хотя и представить себе такого не мог), а пару раз даже заплакал. Изобразить плач легче, чем смех.

Но теперь, будучи разведенным неудачником, отцом мальчика, среди белого дня в доме своих родителей Лео сидел и смотрел на слова, которые написала соседская девушка, и ему казалось, что ни одно признание в любви не вызывало у него чувства вполовину столь же подлинного, как ужасное смущение, которое овладело им сейчас. Он едва разбирал предложения. Аиша поняла, что любит его, как только увидела часы, которые он носит, – с ремешком слишком широким для его милых тонких запястий. Неужели у него тонкие запястья? И… милые? Он закрыл глаза. А когда снова открыл, прочел обещание: в один прекрасный день она выглянет в окно и увидит его в саду; только этот сад будет его садом, и этот дом будет его домом, в котором они будут жить вместе. Правильно ли он ее понял? Она такая юная, такая юная; она доверилась ему, и его отказ будет очень, очень мягким. Он даже не станет цитировать ее слова о красоте мужского лица, топором прорубившей ледяное сердце.

– Что это? – однажды спросил отец, неожиданно появившись в комнате. – Что у тебя там?

– Ничего, – ответил Лео.

Отец со вздохом обернулся и ушел. Может, они с матерью так и поженились: кто-то ни с того ни с сего признался в любви.

А любовь….Что такое любовь? Лео выглянул из окна дома, в котором жил с младенчества, и понял: любовь между взрослыми – это когда один признается, а другой принимает, терпит или отказывает, честно и бережно. Это настоящее испытание характера – то, как ты отвергаешь предложенные тебе чувства. Подаешь руку, улыбаешься, качаешь головой и целуешь в щеку. Она так молода, эта девочка, а он уже успел узнать жизнь.

Лео почувствовал, что довериться сможет только сестре Лавинии. Она понимает, что такое любовь и как ее защитить. Остальным лучше не знать, как он отверг чувства девушки, живущей по соседству с его родителями.

3

В декабре почтальон всегда приходил позже обычного – поздравления и все такое; иногда он появлялся в половине одиннадцатого и даже в одиннадцать. Лео, в ту пору восемнадцатилетний, дожидался его перед тем, как уйти в школу. Он сомневался, что школа сейчас так уж важна для него. Почтальон должен был принести уведомление о том, что он принят в Херфорд-колледж, Оксфорд, – или вежливый отказ в зачислении. И мнение миссис Аллен об «Антонии и Клеопатре» – не слишком веский повод пропустить это известие.

Все случилось во вторник. Он сидел на корточках у двери, ожидая почтальона. Плотный белый конверт с красным крестом. Лео вскрыл его.

– Ну? – спросила мама. Она тоже ждала.

Написано там было именно то, что и требовалось, и после получаса радости и звонка на работу папе Лео даже подумал, а не позвонить ли Тому Дику. Но вполне могло оказаться, что Тому праздновать нечего, поэтому он предпочел отложить расспросы на потом.

В этот день он не встретился с Томом Диком – не заметить его было бы невозможно. На другой день, когда они сидели на уроке французского, Лео, увидев, как Том бочком вошел в класс, решил опустить глаза и вести себя как можно вежливее. Но миссис Гриффитс сразу же сказала: «Слышала, кое-кого можно поздравить: Тома и Лео», и Том Дик сказал: «Vous auriez pu m’abattu avec une plume» – шутливо переделав на французский манер английское «Вы можете сбить меня с ног перышком». «Сразили наповал», то бишь. Он улыбнулся застенчивой ухмылкой, игнорируя взгляд Лео.

После школы Лео догнал его:

– Когда ты узнал?

– Вчера. А ты?

– И я. Что ты получил?

– Две оценки «отлично». А, еще проект отметили.

– Ух ты, поздравляю!

– Ну, и я тебя тоже.

Что можно было сказать о Томе Дике? Этого он не знал и тогда, когда в начале шестого класса услышал слова учителя: «А еще на Оксбридж нацелился Томас Дик. Ты знаком с Томасом?» Конечно, он был знаком с Томом Диком. Ростом тот вымахал почти до метра девяносто. Казался вполне славным. Они состояли в самой успевающей группе по французскому; но вообще-то Лео выбрал немецкий и историю. Они не дружили, да и как бы смогли? Звучит нелепо, но Том производил впечатление усердного, прилежного ученика. Записывал карандашиком в блокнотик идиомы. Той весной лучшие из французской группы отправились в Реймс; они практиковались в языке в гостях у виноделов за бокалом шампанского, а также, пользуясь репликами из списка, выданного месье Придо, общались в кондитерских с торговцами или простыми жителями красивого города. Продавцы таращились на них, честно признаваясь, что понятия не имеют, отчего пирожные с заварным кремом зовутся religieuse[18]. Вечером в четверг Лео с двумя девочками, еще менее серьезными, чем он сам, отправился в бар пить кальвадос; Том же Дик купил газеты и рецензировал их. Лео легко мог завязать жаркий спор и обосновать, почему у Паньоля или Мориака [19] написано так или этак. Том же Дик умел лишь правильно строить предложения, заучивая и произнося эффектные, но, откровенно говоря, уродливые конструкции в сослагательном наклонении passé simple[20]: однажды он выдал «Que je l’eusse su» [21], отчего даже миссис Гриффитс умолкла и закатила глаза, после чего сказала: «Очень хорошо, но, если вы попробуете произнести это вслух, французы испугаются». Точно так же он отнесся к «Клубку змей» [22]: выписывал идиомы, основные мысли, составлял список главных героев и важных тем и, конечно, примеров сослагательного наклонения в passé simple.

Подготовительные занятия проводились на открытом воздухе, на школьном дворе. Христианский союз выселили из самой маленькой классной комнаты, где его члены обычно собирались в среду во время обеда и говорили о Боге; теперь там заседали Том Дик и Лео с мистером Хьюиттом, классным руководителем. Мальчики и девочки из его класса поступали в Оксбридж – в среднем по одному раз в два года. У их школы есть связи с Херфорд-колледжем, так что имело смысл подаваться именно туда. В остальное время мистер Хьюитт давал им задания из вступительных экзаменов в Оксфорд прошлых лет и говорил, чего могут ожидать экзаменаторы. Нельзя оплакивать участь героини, одновременно восхищаясь «наездом» камеры; общество, как и рыба, гниет с головы; «он умен, но епископом ему не быть», как сказал Георг III о писателе Сиднее Смите. Обсудить, вопросов больше нет.

Был ли Том Дик ему другом? Если и да, то точно не в том смысле, что Пит. Впоследствии Лео припоминал, что все эти два года они с Питом любили литературу по-настоящему. Пит был помешан на Дэвиде Герберте Лоуренсе: он мог цитировать его километрами, а когда его память оскудевала, они с Лео сочиняли «под Лоуренса». В первый день весны, одурев от дующего в лицо ветра и бешено слепящего солнца, они с Питом могли стоять посреди улицы и орать: «Пробудись во плоти, рожденный плотью! Разними меня, вынь мою кровь, плоть и кровь, да на землю сырую, Судьба!..»

И тому подобное. Часами.

Пит был его другом. Описать обстановку в его спальне он мог с закрытыми глазами – столько времени они провели там вдвоем. Лео обратил его в поклонники замка Бландингс, но Дживса он так и не оценил: зато про замок сказал, что тот тронут печатью Бесконечности, Жизнью, а за его окнами ждет дикая императрица Бландингс, чтобы все уничтожить. Вудхаус об этом понятия не имел, но «так было». Эту унаследованную от Лоуренса фразу Пит вставлял всюду. Так было, конец дискуссии. Лео обожал ум Пита; у того обо всем имелись оригинальные суждения. Однажды они ездили в центр Шеффилда, чтобы посмотреть на электрическую подстанцию. Над ними возвышался утес из черного бетона, связанный с внешним миром только спиралью из матового стекла на боку. Прекрасная грубость, сказал Пит. Кажется, человек появляется в этом мире для того лишь, чтобы проковырять дырку в его существовании. И при взгляде на махину это становилось понятно. Они стояли в непромокаемых куртках, и маленькие круглые стекла очков Пита, выдававшихся бесплатно Министерством здравоохранения, запотевали от дождя; вокруг, мимо подстанции и старой картонной фабрики, проезжали машины. Те, кто в них сидел, подозревали, что эти двое занимаются чем угодно, кроме того, чем они занимались на самом деле: любовались красотой и – спустя двадцать минут – декламировали Лоуренса у высокой бетонной стены через дорогу.

– Почему бы тебе не податься в Оксбридж? – спросил однажды Лео в пабе, куда они пробрались в надежде, что никто не заметит их возраста.

Пит был неряшлив, хмур, задирист и коротко стриг виски и затылок. Баки, копну волос и вообще любую проходящую моду он презирал, отчего выглядел старше, даже мог бы поискать работу. Однако, чтобы купить выпивку, и этого было недостаточно.

– Я бы с радостью, – сказал Пит. – Но такое не для меня.

– С чего ты взял? – возразил Лео. – Ты просто не пробовал.

– Там нет холмов. Я не смогу учиться там, где нет холмов. В Оксфорде их нет. В Кембридже тем более. Я вот в Лидс хочу. Там меня вполне устроит.

– Ты же сам говорил, что ты хочешь себя испытать.

– Я уже испытывал. Нет необходимости делать это еще раз, пока я не испытаю провал и не пойму, что это был провал. Там целый мир. Просто женщины и мужчины, они сочиняют разные испытания и проверяют, сможешь ли ты их пройти. Ты и Том Дик.

– Том Дик ничего парень, – храбро сказал Лео.

– Когда кто-то такого роста начинает говорить по-французски, это звучит странно, – заметил Пит. – Немецкий – да, немецкий – язык для высоких. Но не французский.

– А испанский?

– Для карликов. Определенно. Никто не должен говорить по-испански, если он выше чем метр пятьдесят.

Хотелось бы мне обсуждать работы для поступления в Оксбридж наедине с тобой, думал о Пите Лео. Жаль, что это не ты. Место Пита занимал Том Дик, и это было мучительно. И вот пришли письма, и они освободились друг от друга. Или же стали прикованы друг к другу еще сильнее. Трудно сказать.

То лето выдалось особенно жарким. По сей день, четырнадцать лет спустя, его вспоминают не без удовольствия; и будут помнить всегда. Уровень воды в водохранилище Ледибауэр неуклонно падал, и вскоре запретили мыть машины и поливать сады из шланга. Люди в пыльных авто съезжались к обмелевшему водоему посмотреть на то, что осталось на дне от поселения, затопленного при строительстве. Деревня Деруэнт: каменные стены; очертания мертвых домов, глубоко засевших в подсыхающем иле, обильном и потрескавшемся. Лео лежал в саду, пытаясь читать рекомендованную колледжем книгу Джона Рёскина «Былое». Он-то думал, что знает о викторианской литературе, изучаемой в первом семестре, все: Диккенс, Теккерей, сестры Бронте и Теннисон. Но он и понятия не имел, что в Викторианскую эпоху могли так писать. Он представлял себе процесс так: двенадцать мужчин и женщин почтительно сидят в зале за партами и прилежно пишут. По соседству проживает старуха в черном по имени Виктория и два ее премьер-министра, Гладстон и Дизраэли. Все они давно умерли, и вряд ли народились новые. Но Лео держал в руках книгу под названием «Былое», а еще один жутковатый том, «Перекроенный портной» Карлейля, дожидался своей участи. Он валялся в саду на пляжном полотенце, прислушиваясь к приступам ликования внутри дома: Лавиния и Хью смотрели Олимпийские игры в Монреале за задернутыми от жары занавесками. У телевизора они любили сосать лимонные леденцы. Вчера брат и сестра как завороженные часами смотрели тяжелую атлетику. Если завтра удастся спровадить их на улицу – например, в открытый бассейн Хейзерстейдж, – можно будет пригласить Мелани Бонд.

Кто-нибудь все время приходил в гости. Когда зазвенел дверной звонок, Лео почти увидел, как Хью неохотно сползает с дивана и идет открывать. Скорее всего, Питу, или Мелани, или Сью, или Кэрол, а может, даже Нику Кертису или Саймону Кромвеллу. Иногда, когда предки возвращались с работы, в саду их ждала целая вечеринка, с Питом, вещающим с альпийской горки, к вящему ужасу Тиллотсонов. Но в том, кто сейчас закрыл за собой дверь кухни, было не меньше ста восьмидесяти сантиметров росту.

– Решил вот зайти, – сказал Том Дик, присаживаясь на кирпичную ограду клумбы. – Просто шел мимо.

– А ты где живешь? – спросил Лео.

– Недалеко. Что это смотрят твои брат и сестра? Бег на средние дистанции?

– Ужасно рад, что после школы мне не придется делать это.

– Бегать на средние дистанции?

– Нет, вообще заниматься спортом.

– А, спортом? – переспросил Том Дик. – Тебе приходится это читать?

– Хочешь чего-нибудь попить? – предложил Лео.

– Да, лимонаду, если можно.

Лео вошел в дом, чтобы приготовить лимонад, и из окна кухни увидел, как Том Дик, думая, что его не замечают, с любопытством воззрился на цветы. Методично оборвал листья с одной гортензии, другой, третьей. Разорвав каждый лист на две, три, четыре полоски, критически, как показалось Лео, исследовал место разрыва. Все это время он притоптывал на месте. В такую жару Том Дик носил шерстяную клетчатую рубаху, джинсы и, похоже, старые школьные туфли. Лео уже недель шесть не надевал ничего, кроме шорт; торс и ноги его приобрели необычайно глубокий загар. Он наблюдал, как Том Дик с бледным лицом, щурясь на солнце, разглядывает листья.

– Как ты доберешься до Оксфорда? – спросил тот.

– Мама с папой отвезут, – ответил Лео, удивленный вопросом.

– А меня – мои. Я сдал на права несколько недель назад.

– Поздравляю.

– Но все равно меня повезут родители, – сказал Том Дик. – Не оставлять же машину в Оксфорде.

– Я через месяц сдаю, – пояснил Лео.

– Как хорошо уметь водить! – воскликнул Том Дик. – Я вчера доехал до Бейкуэлла с открытыми окнами.

Вдруг он ни с того ни сего замолчал и в замешательстве всплеснул руками. В первый раз ему пришлось заговорить с Лео самому, и вдруг, произнеся три предложения, он осекся, точно что-то вспомнил. Пару минут он скомканно бормотал, что рад был встрече, что они увидятся в Оксфорде и что ему пора бежать. Одним глотком расправился с лимонадом, неловко покрутил бокал, поставил на землю. Вероятно, его мать посоветовала: «Сходи навести мальчика, с которым ты поступил».

– Что это вообще?! – заорал Хью, мальчик-вундеркинд.

Кто-то перепрыгнул через барьер или метнул копье, что-то в этом духе; Лавиния, вне себя от возбуждения, хлопала в ладоши. Почти сразу же до Лео дошло: Том Дик солгал – он сказал, что в Оксфорд его повезут мать с отцом; на самом же деле он жил с одной матерью. Родители Тома давно развелись. Отец жил в Шотландии. Впору припомнить цитату: «J’habite avec ma mère, à Fulwood, mais mon père habite Édimbourg d’habitude» [23]. Молодец, знал, что у французов для Эдинбурга есть специальное название. Вот Лео не догадался бы.

Его действительно привезли в Оксфорд предки. Коричневый «сааб» был вполне приличный. Машина уважаемого врача, не новая, но вполне на ходу. И никому бы не пришло в голову над ней насмехаться. Предки тоже постарались: не разрядились в пух и прах, как у некоторых, но и того, в чем возятся в саду, тоже не напялили. (Они-то соображали, что к чему, да и Лео заранее побеспокоился, чтобы отец надел твидовый пиджак, и никаких компромиссов. Они знали, что такое университет и что Лео небезразлично, кто его привезет.) Ему досталась комната в главном корпусе колледжа, и не на первом этаже, как Чарльзу Райдеру из «Возвращения в Брайдсхед». Его фамилия значилась на дощечке на первом этаже и еще раз – на дощечке у входной двери. Второкурсник, которому велели показать им комнату, с улыбкой разговорился с Хилари, знавшим все заранее.

– Как тут… красиво! – сказала мама, выглянув в окно.

– Конечно, это ведь самое важное! – съехидничал папа. – Что ты учишься в красивом, по мнению мамочки, месте. Кембридж бы показался ей еще красивее.

– Не мог бы твой отец… – начала мама. Но чего именно, не прояснила.

Разумеется, Хилари не упустил возможности уколоть ее, но все же и он был доволен. Как следует, в полную силу поссорятся они уже на пути домой. Лео до самого Рождества не узнает, что папа всерьез пригрозил уйти от мамы на парковке станции техобслуживания где-то в глуши.

– А вон то не… как бишь его зовут? Высокий такой мальчик? С тобой в школе учился? – Хилари оглядел четырехугольник двора. – Что он тут делает? Видок у него, конечно, еще тот. Серьезный такой. Как думаешь, ему придется нагибаться, чтобы пройти в средневековые дверные проемы? Хотел бы я на это посмотреть.

– Он поступил, – сказал Лео. И подошел к окну.

Рядом с Томом он увидел маленькую суетливую женщину, одетую в блузку цвета корочки пирога и аквамаринового оттенка костюм. Том Дик был одет так же, как когда пришел в гости: в клетчатую рубаху, джинсы, только туфли сменил на парусиновые. А его мать, похоже, принарядилась. Росту в ней было от силы метра полтора. Вдвоем они бросались в глаза; каждый из них держал в руках по фанерному ящику. Мать слегка прихрамывала.

– О, как мило! – сказала мама Лео. – Как славно встретить в первый же день знакомое лицо. Кажется, он хороший мальчик. Так ведь?

– Не припоминаю, чтобы говорили, что кто-то еще поступил, – проворчал Хилари. – Ну, что? Ты знаешь, куда идти? Тебе же не надо, чтобы мы распаковывали вещи и расставляли твои книжки в алфавитном порядке? Не думаю. Сел, перестань смотреть в окно. Пусть Лео занимается своими делами. Будешь хорошо себя вести – угощу тебя чаем в оксфордской чайной.

Когда они уехали, Лео был готов себя поздравить: он едва не поссорился с отцом, но по-взрослому смог этого избежать. Так и надо поступать. Лео задумался – не тогда, позднее, когда все уже пошло не так, – что практически всю свою жизнь он прожил с отцом и матерью. Можно было сосчитать дни, в которые он не видел ни того ни другую, и их едва ли набралось бы пять десятков. Оказалось, что в тот день, когда его оставили посреди художественного беспорядка из бурых фанерных ящиков с пристроенным сверху горшком с монстерой, точно на картине де Кирико, случилась престранная вещь: он внезапно увидел своих родителей совершенными незнакомцами. Отец, добродушно шутя, галантно взял мать за руку, когда они уходили. Они отправились во внешний мир, доставив Лео сюда и закрыв за собой дверь. Какое-то время он слышал стук маминых каблуков, когда она поспешно спускалась по деревянным ступенькам. До него даже донеслось нечто похожее на смелый обмен парой слов и смешок. В этот момент он был взволнован и обрадован тем, что родители ушли. В библиотеке есть экземпляры любой книги, когда-либо изданной в мире. В этом колледже будут учиться люди, которые прочли и поняли каждое произведение английской литературы, и скоро он с ними познакомится. Внизу его ждал вечер первокурсника – и вместе с ним новый, неизведанный мир новых женщин.

Рядом с ним на вечере оказался мальчик, и он решил начать знакомства с него. Лео порадовался. Кажется, джинсы с рубашкой были именно тем, что надо. Парочка незадачливых ребят так и пришли в костюмах, которые надевали на собеседование. Мальчишка, что вошел примерно в одно время с ним и взял бокал хереса, тоже был в джинсах.

– Привет! Я Лео. Ты тут будешь учиться?

– Я буду тут учиться?.. – Тот делано дернулся оттого, что к нему обратились с вопросом. Двигался он, как струя воды под порывом ветра.

Лео улыбнулся.

– Ну да, тут, – ответил мальчик. – Это нормально? Мы так со всеми знакомимся?

Лео не понял, что имел в виду его собеседник.

– Ты какой курс выбрал?

– ФПЭ [24],– ответил мальчик. И улыбнулся широко и открыто – но, кажется, улыбался он не совсем Лео.

– Я Лео, – решил он понастаивать еще чуть-чуть.

– Было очень приятно познакомиться с тобой, Лео, – сказал мальчик, – уверен, что мы еще встретимся и так же интересно побеседуем.

И ушел. Лео поймал взгляды двух девчонок, которые наблюдали эту сцену. Их лица показались ему знакомыми. Они хихикали, прикрывая рот ладошкой.

– Да-а, тяжко, – сказала одна из них, с растрепанными черными волосами, в зеленых широких брюках. – Он и нам показался нормальным.

– Наверное, один из гениев, – предположила другая. Прямые длинные рыжие волосы, круглые очки в тонкой золотистой оправе и жилет из плетеного шнура был совершенно из другой эпохи. – Я Клэр, а это Три. Мы видели тебя на собеседовании. Ты нервничал.

– Я и сейчас нервничаю, – признался он. – И весьма.

– Почему?

– В этой комнате больше умных людей, чем я видел за всю свою жизнь, – сказал он, потому что надо было что-то сказать.

– Ну, ты нашел нас, и это уже кое-что, – утешила его Три.

«Три»? А, понятно, Тереза.

– Знаю, – согласился Лео.

Все шло вполне нормально.

Тут появился парень. Брюнет, небритый, с курчавой копной, закрывавшей уши.

– О, это вы, – сказал он девочкам.

– О, опять ты!.. – простонала Клэр. – Он на моем курсе. Мы встретились у доски объявлений: мы читали, он тоже. А потом он пошел за мной, очаровал мою маму и вынудил меня сделать ему чашку «Нескафе». Эдди, тут знакомятся с новыми людьми, а не тусуются с уже знакомыми.

– Значит, я познакомлюсь вот с ним, – сказал Эдди. – Я Эдди, а ты кто такой?

Голос у Эдди был хриплый, высокомерный и самоуверенный, но, кажется, девчонок это не смущало. Такого точно ожидаешь повстречать в свой первый день в Оксфорде. Лео представился.

– Меня достало встречать тех же, кого я знал по школе, – пожаловался Эдди. – Я-то думал, в Хертфорде от них отдохну. Адок, да и только.

– А я тут никого из своей школы не вижу, – спокойно сказала Три. – Я единственная поступила в Оксбридж, насколько все знают или припоминают.

– А я училась в Бедейлесе [25],– сообщила Клэр. – Так что вообще не ясно, как я умудрилась научиться читать и писать.

Так прошел вечер. Сколько-нибудь оживленные разговоры ему удавалось завязать только с людьми, которые казались ему скучными и расспрашивали его об оценках и экзаменах. А кое-кто оценивал его самого, и беседа получалась неприятной и тягостной. Никто не спрашивал, чем зарабатывает его отец; один раз он сам заговорил об этом – он сын врача, так что нечего смотреть на него свысока.

Но одного вопроса Лео не ждал вовсе – девчонка с полуоткрытым ртом и приподнятой бровью первая спросила его:

– А чем ты занимался в академическом отпуске?

Он не был в академическом отпуске, о чем ей и сообщил, улыбнувшись и пожав плечами. Та девчонка как-то странно, раздражающе пахла. Она коротко и презрительно хмыкнула:

– Ну надо же, как не терпелось учиться!

– А что… – начал было он.

Но она уже отвернулась, визгливо приветствуя кого-то из своей школы. Потом, совсем рядом с ним, кто-то стал отвечать на те же вопросы за его спиной и, кажется, над головой.

– Я преподавал английский в Индии. Это было потрясающе. Чтобы добраться до деревни, требовался целый день. Думаю, они не видели…

Лео обернулся и увидел Тома Дика, рассказывавшего, как он провел академический отпуск в Индии. Тем же, что и два месяца назад, голосом, но гласные он стал произносить иначе, да и громкость изменилась. Он уверенно говорил со стайкой девушек и парнем, умным на вид, энергично кивавшим мрачноватым брюнетом.

Лето, которое Том провел со своей мамой, внезапно превратилось в лето в Индии.

– Удивительно! – сказала рослая, почти с Тома Дика, манерная девица с начесом. – Я была в Индии в прошлом году с мамой и папой. В Раджастане. Мне очень понравилось. Но бедность… Тебя она не расстраивала?

– Потому-то я и поехал, – сказал он. – Поначалу страшно. Но привыкаешь.

– Где именно ты был? – спросил какой-то мальчик.

Но, кажется, Том Дик заметил, что Лео находится в полуметре от него, и стал осторожнее. Возвышаясь над толпой, он бодро – тра-ля-ля – врал собравшимся, восхищенно внимавшим его болтовне, задрав голову: он был сантиметров на тридцать выше большинства из них. Неужели так и надо? Чуть позже, обернувшись, они очутились лицом к лицу. Лео спросил у Тома Дика, как он, все ли с ним в порядке, сказал, что рад его видеть, – ответом ему дважды было смущенное, потрясенное ворчанье. Они смахивали на шпионов на задании, встретившихся в переполненном зале.

На следующее утро Лео рано поднялся и пошел на улицу. Начинался чудесный день. Он отправился в привратницкую и стал читать объявления, то есть неформальную их часть: те, что касались насущных дел, размещались под стеклом. Существовало подобие газеты под названием «Ежедневный листок»: желтая бумага, убористая печать, информация о кинопоказах в кинотеатрах вроде «Предпоследний сеанс» и «Мулен Руж», а еще объявления о знакомстве – их Лео просмотрел с интересом. Его собственная почта будет приходить в ящик; он взглянул на стенд объявлений, на строки, начиная со «Ск», – но для него пока ничего не доставили. Выйдя с территории колледжа, он шел мимо Бода (он еще раз проговорил это название), мимо прекрасного круглого здания библиотеки и по узенькому проходу мимо церкви. Холодная синева неба и камень желтизны и текстуры мягкой помадки. Чуть позже состоится встреча учащихся факультета английского языка – студентов, поправился он, – в кабинете одного из преподавателей. Интересно, надо брать с собой «Былое» или «Портного»?

Изящно-небрежная фигура проследовала ему навстречу, пошатываясь из стороны в сторону широкой мощеной улицы с оживленным движением. Лео узнал Эдди – парня, с которым вчера познакомился, – так его звали девочки. Лео широко ему улыбнулся, приветственно поднял руку и наконец сказал:

– Здорово!

Парень остановился и уставился на него:

– Я тебя знаю?

– Мы познакомились вчера вечером, – напомнил Лео. – В Хертфорде.

– О господи, вспомнил! Привет-привет. Тяжкая была ночка. Пойду сосну пару часиков.

Он поковылял мимо Лео в направлении колледжа. Лео лег в одиннадцать или чуть позже: тот вечер для него закончился в баре колледжа с двумя унылыми математиками по имени Майк и Тим, где он сидел в углу и слушал, как они растолковывают правила настольной игры «Подземелья и драконы». Все было вполне неплохо; он и не думал, что кому-то из них троих вздумается шататься всю ночь и возвращаться домой в половину пятого.

Принцип у него был такой: никогда не стоит отказываться от того, что предлагают тебе от чистого сердца. Лео не стал бы ни отказываться от дружбы, ни подвергать ее сомнению. Ему бы и в голову не пришло ни спрашивать «Я тебя знаю?», ни презирать людей. Когда тебе что-то открыто предлагают в дар – дружбу, улыбку, приветствие, – нужно ответить улыбкой и принять доброту, которая делает дарителя уязвимым.

Не то чтобы он был склонен к формулированию моральных принципов. Просто такой день – первый день в Оксфорде. Но в десять ему предстояло занятие – или общий сбор. Впервые в жизни он очутится в мире, в котором знают все. До этого все пути, ведущие к знаниям, оказывались короткими – конец пути был виден в самом начале. То, что задавали в школе, приводило к двадцати книгам из школьной библиотеки, а они в свою очередь приводили к двумстам книгам из центральной; читать еще больше мало кто хотел, особенно если учесть, что шансы встретить столь же начитанного человека стремились к нулю. Теперь же он чувствовал, что перед ним открылись двери к залитым солнцем холмам, на которых, точно стада ягнят, резвятся и тучнеют умы. Двери Бодлианской библиотеки все еще заперты на засов. Слишком рано для чего-либо, кроме завтрака. Он желал пойти в библиотеку и начать читать книгу, о которой никогда не слышал. Ибо все эти книги были там.

4

– Куда пошел твой дядя? То есть папа? – спросила Блоссом.

Мальчики были на кухне. Треско в четвертый раз подошел к холодильнику, открыл его, заглянул и снова закрыл. Там не оказалось ничего, кроме той еды, которую принесла утром из супермаркета Блоссом, – именно еды, а не закусок, которые искал Треско. Джош посмотрел на тетю. То, как она задала вопрос, запутало его, и он не ответил. Тогда она снова спросила:

– Куда ушел папа, Джош?

– Не знаю, – ответил тот. – Сказал, у него дела, и ушел.

– Он не с дедом ушел?

– Нет, – раздался приглушенный голос Треско. – Дед уехал раньше. На машине. Я думаю, дядя Лео пошел пройтись, а потом сядет на автобус. У твоего папы нет машины?

– Не знаю, – раздраженно ответила Блоссом. – Мне надоело. Если я кому нужна, я в ванной.

Джош поднял глаза и проводил тетку взглядом. Половина первого. Его жизнь была спонтанной и беспорядочной; иной раз он не мог предсказать, где будет ночевать через неделю. Но привычка знакомых ему взрослых принимать ванну в одно и то же время, перед завтраком, во всяком случае утром, перед тем как одеться, оставалась неизменной. Из кладовой вернулся Треско и с завистью воззрился на оранжевый след, оставленный на пустом блюдце перед Джошем, – от тоста с фасолью, который тот приготовил себе сам. Джош сделал вид, что отвернулся.

– Мамочка принимает ванну, понятно, – сказал Треско наконец.

Мамочка это услышала. Она поднималась; на лицо ей падали блики от синего, алого и пурпурного стекла лестничного окошка. В больницу можно было съездить и позже, а теперь Блоссом чувствовала, что заслужила немного заботы и уединения. «Мамочка принимает ванну», – услышала она слова Треско с кухни; забавно – у нее есть давняя, узнаваемая привычка. «Причуда», – поправила она себя и тут же прогнала это слово. Люди, подобные ей, не имеют причуд: это выспренное слово из среднего класса – среды, откуда она родом. Иногда Блоссом принимала ванну среди дня – она чувствовала, что это необходимо: нужно одиночество, закрытая дверь, нужно побыть со своими мыслями и горячей водой.

Она привезла с собой вербеновое мыло и огуречный шампунь и пожалела, что не прихватила приличных полотенец. Здешние были потертыми и грубыми – белые полотенца, которыми Хилари и Селия пользовались уже лет двадцать. Но Блоссом всегда считала, что сама ванная комната прекрасна; непривычной из-за башенки наверху формы; ванна стояла в круглой нише под длинным окном матового стекла. Здесь царила приятнейшая жара: утром сюда попадало солнце, а полотенцесушитель с подогревом – новомодная слабость Селии – работал целыми днями. Блоссом заперлась; поспешно стянула с себя бледно-голубое платье, белые сандалии, трусики и бюстгальтер. Голая, она открыла горячую воду и заткнула слив; она стояла перед зеркалом и смотрела на себя. Журчала вода, вибрировал старый паровой котел. Она была одна и в безопасности.

«Четверо детей», – проговорила она про себя, одними губами. На шее висела дорогая цепочка с кулоном, купленная ей Стивеном, когда она родила ему первенца; «Треско», – думала она в своей самодовольной наготе. Тот, что был сейчас внизу; буква «Т» в ложбинке между грудей, с крошечными бриллиантами на кончиках. А потом еще трое, каждый – такая же цепочка, такой же кулон, еще три буквы «Т», если они спросят. Ей это нравилось. Комната начала заполняться паром, зеркало – запотевать. Длинное, от пола до потолка. Ее отец всегда считал, что нужно знать, как выглядит твое тело, и небольшие квадратные зеркальца в иных ванных комнатах вызывали у нее жалостливое недоумение. Вот она вытерла плечом запотевшее стекло и отступила на шаг.

Что это за бледное пятно, обретающее форму? Тело; она может смотреть на него как на…

Она и смотрела, высматривая сходство. Тело – не тот предмет, который можно изучать отстраненно, но и ей оно тоже не принадлежало. Когда она разглядывала свое тело, ей представлялось, что это вещь, несомненно красивая, которая стоит в доме на одном и том же месте много лет. И теперь она водила по нему руками: когда ее натруженные, огрубелые ладони касались еще мягких боков, она ощущала то же самое, что, должно быть, чувствует ребенок, когда взрослый касается жесткой дланью зефирной нежности его щеки. В зеркале показывали тело в том его виде, какой бывает после сорока с лишком лет и четверых детей; неплохо сохранилось, но грудь поменяла форму – на ощупь пальцы ощущали зернистость, как у кожаных вещей. Она приподняла грудь; почувствовала отсутствие упругости, податливость кожи; подняла ногу и стала рассматривать самые старые участки своей внешней оболочки: поношенные, морщинистые коленные чашечки, грубую желтизну кожи на пятках. Сколько же лет ее утомленным суставам?

Однажды Стивен уйдет от нее. Не сегодня, не в этом году, но обязательно. Она уже не та, что прежде, и многажды видела выражение лица мужа в спальне вечерами – оно отражалось в зеркале, когда он тщетно пытался сделать вид, что читает книгу. Деньгам открыты все пути, и однажды Стивен покрасит волосы и позволит таскать себя по клубам. Остается надеяться, что это случится не раньше, чем Томас подрастет.

Ванна наполнилась; она закрыла кран.

И зеркало снова стало запотевать: по ее бело-розовому отражению потекли капли, точно пот по ее бокам. Ее формы и кожа хороши, она всегда это знала; они оставались поразительно красивыми до сих пор, если учесть, сколько ей лет. Она провела ладонями по нежным ягодицам и бедрам и обратно, гладила обеими руками бока до подмышек, точно рисуя причудливую вазу. Она обожала себя.

(Внизу, на кухне, мальчишки обсуждали это, и Треско сказал: а, мамочка принимает ванну. Джош, расслышав нечто в его голосе, воззрился на брата и с удивлением обнаружил, что тот скривился, точно обиженный малыш: «Мамочка опять принимает чертову ванну!»)

Они с телом были наедине; снаружи ее ждали жизнь и люди, считавшие себя вправе войти без стука и спросить, куда они дели свою лучшую одежду и почему не явился гребаный бездельник, Норман или как бишь его, хотя именно сегодня он должен был… Мысли вернулись во внешний мир. Она закрыла его как кран. Ее миг уединения. Забота о себе. Она любила стоять и рассматривать тело, составлять списки того, что ему присуще, и того, что оно утратило, его шрамы и места на коже, где после того, как ее ущипнули, исходная гладкость возвращается медленно и неохотно. Снова сделала шаг к зеркалу, отерла испарину; открыла рот. Три зуба мудрости; коренной.

Но увидь кто, как она, раззявив рот, пялится в зеркало, – непременно решил бы, что она свихнулась, спятила, слетела с катушек.

Голос разума и действия зазвучал как деревянный молоток судьи. Она примет ванну, как и собиралась. Надо подумать, как сказать маме об этой глупой истории с разводом. Нельзя же целый день стоять голой и пялиться в зеркало. А еще есть вероятность, что, когда она выйдет из ванной, как раз вернется Лео и расскажет ей новости. Жаль, что это будет Лео; в таких вещах он совершенно безнадежен. Но теперь она расстегнула цепочку, собрала свои темные волосы в узел старой заколкой из чаши на сливном бачке и целеустремленно скользнула в горячую ванну. Котел зашипел. Она слышала голос своего мальчика с первого этажа: он звучал уверенно, точно звучал в лесу, ему принадлежавшем. По ее лицу стекали капли пота и сгущающегося пара, но скоро она ощутила на губах соль и поняла, что это слезы. «Возраст, – подумала она, – вот и плачу, пока никто не докучает».

5

Сразу после случившегося, когда кто-нибудь, правда, это случалось все реже, спрашивал Лео: «Нет, мне, наверное, не понять – отчего ты бросил Оксфорд?», он отвечал: «Не знаю, просто стало невозможно». У него появилась идея. Потому что он наговорил девушке «не того», и это сказалось не только на ней, но на всех остальных в радиусе не одного километра. Как старая карта парижского метро: просто нажмешь кнопочку – и высвечивается весь маршрут до дальней станции, и всем его видно. Лео был заурядным, обыкновенным, ничем не примечательным и как раз тем, кто нужен толпе. Обвиняемым. После этого он никогда не говорил женщинам: «Я хочу тебе отлизать»; а ведь он говорил это с энтузиазмом, с нежной, напускной наивностью, и однажды в Шеффилде, в обитой деревом задней комнате бара, женщина схватила его за руку, державшую пинту «Гиннесса», и воскликнула: «Ничего лучше мне не говорили!»

В Херфорде ему досталась вполне приличная комната; под скатом крыши, но весьма уютная. На вторую ночь его пребывания она наполнилась музыкой от соседей. Он не знал, что это играет. Так продолжалось до двух ночи. В конце концов он таки заснул. Наверное, это в комнате под ним, решил он, но, когда на третью ночь с десяти часов повторилось то же самое, он решил сходить, потолковать по-дружески с соседом снизу, и спустился по лестнице в одних носках. Открывший дверь был ему незнаком. «Джеффри», – неохотно представился он, услышав, как зовут Лео, – и обнаружилось, что в его комнате нет никакой музыки. За комнатой Джеффри Чена – так гласила табличка – находился уголок отдыха: плакат с портретом южноамериканского революционера, две зеленые кружки и чайник на книжном шкафу с десятком книг. Джеффри Чен пожелал ему удачи. Сам он ни с кем ссориться не желал. А музыка доносилась снизу, из комнаты, которую занимал некий Э. Робсон. Еще оттуда шел сладковатый запах: Лео догадался, что это марихуана.

В комнате оказалось всего пятеро: парень, который обернулся и обалдело воззрился на Лео, был Эдди – должно быть, именно он тут и жил. Узнал он и остальных: высокомерную девушку с полуоткрытым ртом и яичным запахом, Три, с факультета английского языка, и ее подругу Клэр. Три сидела с ним рядом на семинаре за день до этого и сказала, что понятия не имеет, чем они будут заниматься, – она славная, но все равно, увидев ее здесь, он изрядно удивился. Пятым же был Том Дик – он уставился на Лео, а тот отвернулся.

– Не мог бы ты сделать потише? – спросил Лео. – Я пытаюсь работать.

– Я думал, наверху другой живет, – сказал Эдди. – Какой-то китаеза. А ты кто тогда?

– Я живу двумя этажами выше, – сообщил Лео. – Очень уж громко.

– Папа сказал, что больше всего шансов поступить у меня, если я подамся на теологию, – сказала пахнущая яйцами, не обращая внимания на Лео. – Я вовсе не такая умная, как моя сестра Луиза, так что я послушала папу, и это сработало. Он сказал: «Люси, поработай пару месяцев в „Харви Никс“, духи там попродавай, потом поступай в Оксфорд на теологию, а потом можешь, ну…»

– Что-то новенькое, – заявила Клэр Эдди. – Уже жалуются те, кто даже не живет на нашем этаже.

– Пяти минут не пробыл в колледже – а уже наградил нас скандальной репутацией! – выпалил Том Дик. На Лео он не смотрел. Когда он произносил эти слова, у него изменились даже голос и выговор. Лео никогда прежде не слышал такого раскатистого «р», и ему пришло в голову, что звучит оно неубедительно.

– Привет, Том, – сказал Лео. – Ну, как у тебя дела?

Теперь Том посмотрел на него по-настоящему, и на лице у него отразилась мстительная неприязнь:

– А, это ты. Как у тебя дела?

– Нет, нет, Люси, ты неправа, это делается не так, а вот…

– Сделай потише, Эдди, – велела Три. – Надо быть внимательнее к окружающим.

И улыбнулась Лео – единственная, кто вообще осознал факт его появления в комнате. Эдди, потянувшись, убавил звук здоровенного черного пластикового магнитофона с жесткой крышкой и отдельными колонками. «Capitan Beefheart»: Лео странно порадовался, что может узнать альбом: «Trout Mask Replica» [26]: весь прошлый год им заслушивался Пит. Но не успел он закрыть за собой дверь, как все пятеро весело расхохотались.

– Я просто хотел сказать… – донесся до него новый манерный голос Тома Дика. – Просто хочу, чтобы вы окончательно и бесповоротно понимали…

Учиться – вот для чего сюда приехал Лео. Учеба происходила в другом мире, совершенно не пересекающемся с теми, более быстрыми, процессами, благодаря которым эти пятеро балдели под песни Капитана Бычье Сердце, точно знали друг друга всю жизнь. Он не был уверен, что успел с кем-нибудь подружиться, – ведь в комнате соседа, куда он пришел пожаловаться на шум, в ответ ему зевали и отводили взгляды.

На следующий день начались лекции, и после завтрака он очутился в толпе студентов, идущих на занятия. Утро выдалось дивным – вновь в солнечных бликах и на контрасте теплых и холодных красок: густая желтизна камня и глубокая синь октябрьского неба. А вот и Три: она искоса посмотрела на него и слегка улыбнулась.

– У нас же лекция по Джордж Элиот? Я ее почти не читала, ну, «Мидлмарч». И тот прочла, потому что наша миссис Килпатрик сказала, что это лучший в мире роман. А, еще «Сайлес Марнер», но это совсем старомодная чушь.

– Что собой представляет этот парень, Эдди? – спросил Лео.

– А, этот? Да придурок. Не знаю, отчего все считают его веселым и остроумным. Затащил нас к себе в комнату и поставил эту жуткую музыку, одну запись за другой. Ты знаком с этим Томасом? Я и не знала, что вы учились в одной школе.

Он хотел сказать, что «этот Томас Дик» – отъявленный лгун, что он не ездил ни в какую Индию, никто никогда не звал его Томасом и еще пять дней назад его голос звучал иначе.

– Да, я его знал. Мы вместе поступали. Он учился со мной в одной школе.

– Я решила, что ты учился в обычной школе, – сказала она.

Он искоса присмотрелся к ней. Глаза опущены, лицо спокойно; прижимает к груди книги. Волосы, показавшиеся ему неопрятными и спутанными, на самом деле были в милом беспорядке; чудесная растрепанность. Лишь в уголках рта таился намек на удивление.

– Ну, он сказал, что вообще тебя не знает. Забавный парень этот Томас. Люси думала, что кто-то из ее знакомых знает его родителей. Оказалось, нет. Так как у тебя с Элиот?

Тот же вопрос почти сразу же задал и преподаватель. Лео уважал Элиот не за масштабы, а за искренность, изумление узнавания, которых можно ожидать от подобных словесных объемов. После «Даниэля Деронды» он продолжал читать, осилив «Феликса Холта» и «Сцены клерикальной жизни», не из желания завершенности или во исполнение долга, но лишь желая найти ту же силу узнавания и понимания, какую нашел в тут же вызванном в памяти лице Гвендолен Хэрлит. Эта книга поразила его своей жестокостью, и с тех пор, глядя на мир, он хотел видеть лицо, исполненное гневом и непокоем, и спросить себя: «Красива ли она? Или нет в ней красоты?», в то же самое время постигая науку понимать книги, литературу и слова на странице. Началась лекция с того, что преподаватель велел перечислить, кто какие книги Джордж Элиот прочел, чтобы понять, что из них прочитали больше всего студентов. В просторной аудитории, лишенной естественных источников освещения, где мужчина средних лет потирал руки, Лео подумалось: вот оно, дело всей жизни, вдохновение и признание, – для того лишь, чтобы столетие спустя кого-то назвали хорошей девочкой или хорошим мальчиком. Он знал: несмотря ни на что, Джордж Элиот, как и он сам, и кто угодно, хотела бы иметь читателя, у которого было бы больше общего с Гвендолен Хэрлит, нежели с тем, что происходит сейчас, с «хорошими мальчиками или девочками». Вы читали «Мельницу на Флоссе»… «Мидлмарч»… «Сайлеса Марнера»… «Даниэля Деронду»… «Адама Бида»… «Сцены из клерикальной жизни»… «Феликса Холта». Какое же произведение было истинным, подлинным испытанием? Число рук неуклонно уменьшалось, и, когда преподаватель, потирая ладони, произнес: «Ромола», поднялось лишь две или три. Хорошие девочки и мальчик в переднем ряду. Но и это не было главным испытанием: надо уметь сформулировать, о чем там написано и какие мысли и чувства вызвала книга. Преподаватель, довольный и радостный, начал рассказывать о религиозном нонконформизме.

– Пойду куплю зубную щетку, – сообщила Три, когда утренние лекции закончились. – Увидимся в общаге. Чищу зубы, понимаю – что-то не то, и утром поняла, что именно, получила открытку от сестры, Кэрол. Я по ошибке взяла ее щетку. Увезла не ту!

– Ну, теперь-то она твоя, – сказал Лео.

Они спускались по ступенькам факультета английского языка; одним Три радостно махала, на приветствия других безнадежно пожимала плечами.

– О, я этого делать не стану. Одно дело – чистить зубы щеткой, которую считаешь своей, совсем другое – когда знаешь, что она чужая. Не путай. Увидимся.

– В любом случае мне кое-что тоже надо, – сказал он. – Пройдусь с тобой.

– А, хорошо. Значит, ты ничего не читал.

– Чего именно?

– Ничего. Когда спросили, кто что читал из Элиот, ты не…

– Ах да, точно. Это было глупо. Как в школе. Кое-что из Джордж Элиот я читал.

– Ясно.

– Знаешь… – Но Лео осекся, подумав, во что ему обойдется откровенность. Лишь повторил: – Просто глупо.

– Не так глупо, как если бы все подумали, что ты вообще не читал Элиот, а этот семестр будет весь про викторианскую литературу. Мне очень понравился «Мидлмарч». И вообще я считаю, что Розамонда Винс права. Что плохого в том, чтобы хорошо зарабатывать?

– Я понимаю, о чем ты, – сказал Лео. – А вам что задавали для повышенных оценок?

– Знаю, к чему ты клонишь, Лео. – Вопрос явно позабавил Три. – Но все, что надо было прочесть, мне понравилось – это же просто задание, которое необходимо выполнить. Знаешь, что мы читали? «Похищение локона» [27]. Почти никому не понравилось, они не поняли, про что там. А мне – да. И до сих пор люблю. Так хорошо написано, знаешь, и цитаты заучивались сами. Как песня. «Знай, в нижнем небе духам нет числа» [28].

– Ты любишь литературу, – констатировал Лео.

Они шли по узкому проходу, испещренному широкими полосами светотени, между каменных стен. Стояла тишина; небо позднего утра приобрело глубокую синь.

– Конечно, люблю! – сказала Три. – Всегда любила читать. Нет ничего лучше. «И пробок жаждал хор бутылок-дев».

– Чего жаждал?

– Пробок. Это пошловато. Ну, «Похищение локона» же, Поуп. Не читал?

– Нет, никогда, – ответил Лео. – Мы читали Джона Стейнбека. Как-то не очень. А здесь будет очень.

– Да, это уж точно, – подтвердила она. – Будет очень круто.

– Однажды, – небрежно бросил Лео, – я таки тебе отлижу.

Улица была незнакомой, но, произнеся последнее слово, Лео понял: она не просто незнакомая, а неправильная – и он очутился на ней без предостережений и пояснений. Девушка, услышав его слова, спокойно продолжала идти, неся книги и тетрадь под мышкой. Он пребывал в уверенности, что говорил то же самое при схожих обстоятельствах, и женщина, не показывая изумления, принимала его слова и молча соглашалась, а иногда не воспринимала их всерьез, но без особенной неприязни. Да и этой растрепанной девочке с чудными зубами и насмешливой, небрежной повадкой наверняка говорили что-нибудь в этом духе. И вовсе не было нужды говорить: «Вообще-то мне сюда. Пока» – и быстро, не оглядываясь, сворачивать в одну из боковых улочек.

На ходу он так и не понял, как у него вырвалось то, что вырвалось, ответ, который не был ответом; точно из-под ног исчезла последняя ступенька лестницы. Мир вокруг него задрожал, затрясся, и, подумав об этом, он зажмурился. Тот день он посвятил Браунингу: сидя не в кресле, а за письменным столом, читая один монолог за другим, попутно делая заметки. То, что окно выходило на стену, помогало сосредоточиться. Лишь иногда напор и витиеватая манера поэта попадали в другое пространство, где значение уменьшалось, сталкиваясь с пустотой, и Лео обнаруживал себя в мире, в котором сказал едва знакомой женщине, ошибочно подумав, что они флиртуют: «Однажды я таки тебе отлижу», а она быстренько отделалась от него.

А за ужином оказалось, что он сидит недалеко от Три, – она, как всегда, с Клэр, но еще и с Томом Диком, Эдди и Люси, от дыхания которой пахло яйцами и которая поступила на теологию, чтобы попасть в Оксфорд. Он не слышал ни слова из того, о чем они говорили, – разве что обрывок фразы, когда резкий голос Люси прорвался сквозь общий гул: «Но я не понимаю – что он вообще…» и чуть позже: «Как мерзко и жалко», вот и все. Сомнений не оставалось. Разговор начался с того, что они пристально слушали рассказ Три, которая явно не придала инциденту значения, – но к тому времени, как унесли первое, все с восторгом слушали Тома Дика, а он выкладывал все, что знал. Вдобавок выходило, что Том учился не в одной школе с Лео, однако прекрасно его знает – так вот откуда? В оркестре вместе играли? Спортом занимались? Он наврал, что мать Лео служила у них экономкой? Кто знает – но у него получилось. Окружающие были захвачены его рассказом; с соседних столиков кто-то подсаживался, второкурсники или даже третьекурсники, и задавали, любопытствуя, вопросы, подперев головы локтями, поднимали палец всякий раз, услышав что-то принципиально важное. Только раз он услышал то, что говорит Том Дик, – последний определенно этого и добивался. Подали пудинг – Три отставила свою тарелку. Том Дик перестал приглушенно бормотать и быстро, отчетливо произнес: «Эти тихони – от них всякое можно услышать. И если ты не хочешь, я бы хотел попробовать…» Но раздался взрыв смеха, после чего Тому Дику и засмеявшимся мальчишкам сделали выговор. Люси пыталась приободрить Три, щедро изливая ей сочувствие, поглаживая плечи и ругая остальных. «Это не смешно, как вы можете, бедняжка Три, бедная моя…» Лео знал, что не стоило говорить ей того, что он сказал, но теперь он понимал еще и то, что он вежливо (и самонадеянно) намекнул Три на то, что она ему ровня. Она отказала ему, как отказывали до нее, но последствия отказа Три низводили ее в глазах окружения до девчонки из «простой» школы. Теперь она снова стала умной хорошенькой беспомощной девочкой с северным акцентом, той, кого следовало жалеть.

– Ты не будешь? – спросил мальчик, сидевший напротив Лео. Он не прикоснулся к своему пудингу, а все остальные уже поели. Остроглазый, проворный, копна черных волос, азиатское лицо. – Я бы съел. Не наелся ни капельки.

– Забирай. – И, путаясь в голенях, ступнях, спотыкаясь о длинную скамью, Лео кое-как выбрался из-за стола и быстро пошел к выходу. Повезет – сочтут больным.

Теперь он превратился в первокурсника, в представлении которого флирт – это когда говорят девушке, что хотят лизнуть ее в промежность. Чуть позже «лизнуть» превратилось в «засунуть палец», а через два дня придумалось и «можно понюхать тебя там?», а она быстро отвечает: «Не стоит, я утром как следует подмылась». Это преследовало его на улице, на студенческих вечеринках, на лекции по Диккенсу, в очереди за сэндвичами – где угодно. Девушки возмущались, давали пощечину, жаловались в деканат или просто пожимали плечами и шли дальше – как женщинам приходится делать всю жизнь. Неизменным в этих историях оставалось то, что все началось с Лео. Это он сказал такое девушке, и в мгновенно завязывающихся дружеских отношениях, в волнах теплого, довольного смеха именно он оставался на бобах, недоумевая и протестуя. Однажды, придя на ежедневный семинар, он узнал от деловитого и дружелюбного мистера Бентли, что с сего дня у него не будет партнера по занятиям, поскольку мистер Оллсоп – активный участник Христианского союза и Толкиеновского общества – решил, что станет заниматься с мисс Бриттен. Не то чтобы они с мистером Оллсопом успели особенно сблизиться, однако с ним можно было время от времени переброситься парой слов, скажем о том, как продвигается эссе по Мэтью Арнольду. Уж если и Тиму Олссопу сказали, что Лео спрашивал девушек, можно ли лизнуть их там, об этом теперь уже точно знают все.

Время от времени Лео встречал Тома Дика, который в эти дни именовался Томасом. В столовой, во дворе, пару раз на лестнице, на пути к комнате Эдди на втором этаже по той же лестнице, которая вела к комнате Лео. Том выиграл, хотя Лео понятия не имел, что играет. Всякий раз он презрительно смотрел на Лео; когда они равнялись, глаза его делались дьявольски веселыми, он молча расправлял плечи, обнажал влажные зубы в улыбке, или подобии улыбки, или подавленном смешке. Опускать глаза было уделом его друзей; Тома Дика всегда окружала толпа, смеющаяся над его остротами, впечатляющаяся сложенными за спиной руками и цветистыми рассказами об Индии и жизни в странном полуразрушенном доме в Йоркшире.

У каждого курса был изгой. Все отводили глаза, понимая, что на месте Лео мог очутиться любой из них.

Но самое главное – оказываясь в одиночестве в своей комнате, пытаясь вплотную заняться тем, ради чего здесь находился, то есть книгами и литературой, Лео обнаруживал, что мыслями возвращается к фразе, сказанной им Три. Точно так же он прокручивал в уме цитату из «Даниэля Деронды», бесконечно мучаясь вопросом; неспособный поверить, что слова, которые изменили все, исчезли. Те слова, которые он сказал девушке, показали, кто он есть и в кого может превратиться. Фразы – и та, и эта – никуда не делись. То есть «Красива ли она, или нет в ней красоты». И «Однажды я таки тебе отлижу».

– Твой отец сделал что-то ужасное, – сказала его мать.

В ящике обнаружилась нацарапанная косым почерком консьержа записка: «Позв. матери». Каждую неделю он писал им письма. А рассказать было что – пусть даже всего они не поняли бы. Днем он встречался с людьми, здоровался; всегда можно сделать хорошую мину при плохой игре. Всего-то три года, в конце концов. Иногда Лео звонил родителям по таксофону, но он располагался под лестницей; всегда существовал риск, что кто-нибудь, кто ждет своей очереди, услышит твои слова. Так что разговаривал он по делу, жизнерадостно и не дольше пяти минут. Звонил матери, как и обещал.

– Начинается! – с жаром сказал Лео.

– Сорвал спину. Не знаю, каким образом. Раньше такого не случалось. Пришлось отменить всю работу на этой неделе. Страшно неудобно. Мне приходится заходить к нему каждые десять минут. Выслушивать ужасные шуточки и смотреть, как он бодрится.

– Представляю, – посочувствовал сын. – Он ходит?

– Нет. Говорю же: приходится заходить к нему каждые десять минут. Лежит наверху в постели, подтянув колени; притворяется бодрым, а на самом деле жалуется абсолютно на все. Еще и командует мной как… как доктор. Как ты понимаешь, его командирство я пропускаю мимо ушей. Все, на что его хватает, – дойти до уборной. Говорит, это прострел, а не грыжа, но, по-моему…

– Он врач, – напомнил Лео.

– Да! – категорично отрезала мать. – Гоняет меня туда-сюда, как в регистратуре. Но дело в том… Я перезвоню.

Перезвонила.

– Дело в том… Тебя же надо забрать на неделю, в это воскресенье? Я не представляла, как брошу отца в таком состоянии. Но потом случилось чудо. Мы с Хью пошли в «Сейнсбери», а там, в отделе моющих средств, я встретила… ты помнишь Эдну и Кита? Как же его фамилия… Кит Арчибальд?

– Нет, не помню.

– Кит работал медбратом в больнице, где стажировался твой отец. Он давно на пенсии. Эдна, бедняжка… твой отец всегда говорил, что она славная, но простоватая. Очень милая пара: добрые и счастливые люди. Набожные. Кит долгое время был душой Христианского союза Северной больницы. Они нас прямо-таки спасли. Очевидно, они считают, что помощь соседям – их христианский долг, а теперь их соседи – мы. Они не против приехать на своей машине, забрать тебя с вещами и привезти в Шеффилд.

– Но мама…

Тут Лео подумал: а против чего, собственно, возражать? Через десять дней его заберет эта супружеская пара, Кит и Эдна, и все, кто это увидит, решат, что они и есть его родители. Селия прояснила организационные вопросы и в конце добавила, что позвонит еще и что Кит с Эдной тоже позвонят. Он положил трубку. И содрогнулся от собственного снобизма.

Шла седьмая неделя семестра – он почти закончился. В конце недели ожидалась вечеринка. Не узнать о ней не представлялось возможным. Ее обсуждали на семинарах, в столовке, в комнате отдыха над газетой. В ящики сыпались приглашения, напечатанные на розовой или голубой бумаге, на какой печатался «Ежедневный листок», и снабженные рисунком: портретом – видимо, Эдди в ванной, с бутылкой в одной руке и косяком в другой и окосевшими глазами: мол, глядите, я уже никакой, напился и накурился. Каждому стало известно: Эдди пригласил всех. Предполагалось, что будет что-то вроде дресс-кода, который надлежит держать в тайне, но о нем все равно узнали. Люди, которые нравились Эдди, должны были прийти в белом. Тем, кого он не любил, сообщили, что будет Черная Вечеринка – черный верх, черный низ. Четверым, как все узнали, предлагалось надеть все красное.

– Это Томас Дик предложил, – подслушал он слова Клэр. – По-моему, блестящая идея. Жду не дождусь.

Остался ли кто-либо, обойденный приглашением? Пригласили и тех, кто не знал Эдди, и тех, кто сомневался, что его знает. Вечеринку устраивали в той самой комнате двумя этажами ниже. Позвали даже мистера Бентли, и на прямой вопрос Три на одном из семинаров тот ответил, что не обещает, но очень постарается заглянуть. Интересно, что рекомендовалось надеть мистеру Бентли?

Лео слабо улыбнулся. Он хотел хорошо, интересно и умно поговорить о Клафе [29]. Клаф ему очень нравился. Лео нетерпеливо подался вперед, ожидая, когда закончится хотя бы один разговор не о Клафе. Ну, закончился. Он встал и попытался заговорить с одним из них: я тебя видел вчера в торговом центре, ты заходил в «Браунс» [30]. Правда, «Браунс» лучшие? – но мало чего добился. Он ушел с семинара. Все говорили только о вечеринке, до которой оставалось два дня. Он притащил уйму пива. Папина кредитка – а, не все ли равно?

Он твердо решил не жалеть себя. И раньше, в Шеффилде, случались вечеринки, на которые его не звали. И это было абсолютно нормально. Не то чтобы именно эта вечеринка затевалась с единственной целью – не приглашать его, то есть пригласить всех, кроме него. Он вспомнил о местоимении в языке индейцев чероки, которое привел в пример герр Мюльхойзер на лекции в прошлую среду: первое лицо множественного числа, исключая того, с кем говорят. «Мы-но-не-ты в субботу знатно повеселимся на вечеринке». Вполне переживаемо. Подумав, Лео решил, что раз уж идти в свою комнату ему все равно мимо Эдди, то никто и не заметит, что он вышел. Вообразил жалкую улыбку, с которой будет проходить мимо красивых людей в белом, черном и даже красном, бегающих по лестнице. И вовсе им незачем знать, что он здесь.

В шесть – визг на лестнице: пришли самые близкие. Хлопнула пробка от шампанского.

В половине седьмого зазвучала музыка: громкая, обильная обертонами, неожиданная. Вечеринка начиналась с оперы: что это, Вагнер? Во дворе все поднимали головы и, смеясь, смотрели на окна первого этажа. Многие из них уже были одеты в белое: процессия пошатывающихся весталок с бутылками.

К семи шум толпы растворил голоса и звуки в гул, подобный морскому. Периодически он внезапно перекрывался попытками команды регбистов петь хором.

Немногим позже раздался топот обутых ног по деревянным ступенькам – по пути на площадку возле комнаты Лео. Он напрягся. Он закрыл и запер дверь в свою комнату, намекая, что он либо не дома, либо не желает, чтобы его беспокоили. В Оксфорде это звалось «навесить дуба» [31]. Ничто не указывало на то, что он у себя в комнате, – разве что если они выйдут на улицу, то увидят тонкую полоску света между занавесками. Но шум и топот, оказалось, означали что-то вроде соревнований; так продолжалось шесть или семь раз, потом раздались радостные возгласы, звуки открываемого шампанского и какие-то речовки.

Через час или около того музыка изменилась: какая-то попса с барабанами и визжащим вокалистом.

После одиннадцати двое приятелей болтали во дворе. Из-за особенностей акустики Лео почувствовал себя параноиком, вслушивающимся в чужой разговор: настолько отчетливо доносилось до него каждое слово. Он знал, что подобные люди думают о нем, если думают вообще. Они хорошо проводили время. Ему не следовало сердиться ни на них, ни на их насмешки в его адрес.

К полуночи он прочел почти четыреста страниц «Мартина Чезлвита».

В какой-то момент после двенадцати или даже после часа ночи разразилась долгая ссора: кажется, пахнущая яйцами Люси, уверенная в собственной правоте, и усталый, судя по голосу, консьерж. Музыку, похожую на группу «Yes», сделали потише.

Скоро послышался девичий голос, жалующийся или истерящий, и в ответ – голос Тома Дика, усиленный чем-то вроде мегафона. Он вознесся на верхние этажи, скандируя по-французски. «Si vous jugez,’ – расслышал Лео, – si vous jugez, vous serez souvent trompée», и вот это trompée произносилось с таким восторгом, выкрикивалось так, будто только что Том осознал: оно подходит лучше всего. «Trompée. Parce-que ce qui paraît n’est presque jamais la vérité, la vérité, la vérité…» [32]

Перевода Лео не знал, но понял достаточно: слишком долго слышал в школе, как владелец этого голоса старательно упражняется в французском сослагательном наклонении, чтобы не понять, что он теперь, пьяно и презрительно, вещает. И теперь этот же голос, снова через мегафон, произнес: «Я знаю, знаю! Есть блестящая идея. Блестящая! Слушайте сюда! Мы повеселимся! Это будет очень, очень весело».

Какое-то время Лео крепко сжимал книгу. Обнаружилось, что уже несколько десятков страниц он механически пролистнул, не вникая. Но теперь голоса внизу стали скандировать три слога. Он пытался не прислушиваться, но не тут-то было. «Стесняшка! Стесняшка!» Они поднимались по лестнице – судя по топоту, человек шесть, продолжая скандировать: «Стесняшка! Стесняшка!» Голоса достигли крещендо у самой комнаты, пробиваясь сквозь две запертые двери. Он даже не думал, что его отстраненность и стремление к уединению сочли патологической робостью. Благодарно презираемый за то, что сказал женщине худшее, что можно сказать, он превратился в объект презрительных насмешек – в человека, который боится заговорить. «Стесняшка! Стесняшка!» Минут через десять они ушли. Том Дик, Эдди и еще кто-то, чьих голосов он не узнал. Музыка уже давно играла на полную мощь.

Он не спал до пяти, а в восемь снова проснулся. Не спускаться к завтраку было бы глупо. Осажденный, он ничего тем вечером не ел. Жалеть себя он не собирался. Надо жить дальше, получать диплом и прочесть все, что он намеревался прочесть. Вот сейчас он пройдет мимо беккетовых наносов на лестнице: бутылок, спящих тел и каких-то обрывков от вчерашнего пиршества; человек, который просто идет своей дорогой в недружественной среде. Он чуть не надел галстук.

В столовой он сидел в одиночестве – лишь команда гребцов поодаль управлялась с грудой бекона. К его удивлению, напротив его подноса опустился еще один, а потом кто-то сел рядом. Джеффри Чен. Лео и в голову не могло прийти, что хоть один человек, кроме него, страдал от вчерашней вечеринки, а не веселился на ней. Тот сразу об этом и заговорил:

– Если бы у меня был магнитофон, я бы сегодня утром врубил его на полную катушку, поставил на репит и ушел гулять.

– Я и не знал, что они до такого дойдут, – ответил Лео. – Прости. Мне и самому было тяжко, а я этажом выше.

– Да. – Джеффри Чен отложил ложку с мюсли, а потом ущипнул себя за основание большого пальца средним и безымянным пальцами другой руки. Он проделал это с каким-то чрезмерным энтузиазмом, как пес, выкусывающий блох. – Спать не давали.

– Тебя тоже не пригласили.

– Не-а, – сказал Джеффри Чен. – Не пригласили. Вообще-то они меня и не знают. Если бы кто-то в колледже и узнал обо мне, решил бы, что я математик.

– Математик?

– Ну, потому что… Нет, я историк. Если бы ты учился на моем курсе или ходил в мою семинарскую группу, то знал бы. Или был бы сам математиком, тогда понял бы, что я не математик.

– Да, непросто, – проговорил Лео.

– Часа в четыре, – продолжал Джеффри Чен, – я пришел к выводу: в сущности, я могу бросить это заведение и ехать домой. Родители живут всего в ста двадцати километрах отсюда. Тогда эта мысль очень утешала. Но не думаю, что так и поступлю. Ты ешь это дерьмо? Печеные бобы?

– Они будут разочарованы.

– О да, – согласился Джеффри Чен. – Еще бы. Они родились в стране, где все по-другому. Они знают кое-что об Оксфорде, но не о вечеринках, джазе, коктейлях и шампанском и прочей ерунде. Или о вранье.

– Вранье?

– Ну, типа когда кто-то рассказывает, что у него дядя герцог или что окончил школу в Швейцарии. Да и откуда моим маме с папой такое знать. Просто им известно, что после школы лучше всего сюда. Они ведь здесь всего двадцать лет. И вряд ли обрадуются, если сын возьмет да бросит учебу. Просто утешительная мысль в четыре часа утра. Подумал и забыл.

– Но лучше не бросать, – сказал Лео. И подивился: надо же, он может общаться. И Джеффри Чен говорит с ним так, как будто ничего не случилось.

– Нет, – ответил тот. – По крайней мере, эти ублюдки не бегали к моей комнате и не орали оскорбления в замочную скважину. Надеюсь, с кем-нибудь случился передоз или что-то в этом роде. Смешно будет. Уверен, они там принимали наркоту.

– Спасибо, Джеффри. – Лео пришлось встать, отставить поднос и уйти. Сочувствие Джеффри Чена показалось ему невыносимым. Оставалось всего шесть дней.

6

В новом доме своих родителей Аиша ждала. Работала. Ждала. Она решила, что, если не вернется в Кембридж, пропустит только последние занятия у доктора Кеппера, а это не смертельно. Она привезла свои записи и может заняться дипломной работой.

Сначала, когда она поделилась планами с матерью, та сказала: «Хорошо, отлично», но, очевидно, потом они с отцом что-то обсудили – уж кто-кто, а папа знал, что такое дипломные работы, – так что утром Назия зашла в комнату Аиши уточнить, работает она или намерена сачковать. Но дочь кивнула на тетрадки на столе. Во всяком случае, все указывало на то, что она усердно трудится. Мать спросила, что Аиша хочет на завтрак, и она ответила: все что угодно. Девушка надеялась, что на сей раз ее избавят от остатков праздничного ужина. В соседнем саду глазел на какие-то растения Лео Спинстер. На нем была синяя куртка. Джинсовая, наверное, решила Аиша.

На следующее утро позвонила кузина Фанни. В доме имелся всего один телефонный аппарат, и Аиша ничуть не сомневалась, что мама и Раджа будут подслушивать: брат все еще оставался дома из-за травмы. Фанни очень хотелось знать, что сейчас у Аиши с Энрико, но, поскольку брат то и дело вставал и слонялся поблизости, она вознамерилась молчать как рыба. Скоро Фанни сдалась и пустилась в долгий рассказ о том, как ее парень Мэтью купил ей букет желтых роз.

Если бы не подслушивали, Аиша рассказала бы Фанни, что в этом доме решительно никто не знает, каково это – влюбиться.

Вечером за ужином Аише послышалось, что доктор Спинстер моет посуду и что-то напевает. Оказалось, что это Лео. Она так и подскочила на стуле.

– Что такое? – спросила Назия. – Ты что-то забыла?

Прошло несколько дней, а Аиша написала всего сорок или пятьдесят слов. Однажды она несколько часов просидела в кабинете, наблюдая, как жонглирует Раджа. Он научился этому на отдыхе в Италии и теперь решил вспомнить былое мастерство: сперва подбрасывал два шарика, потом, когда убедился, что они описывают нужную траекторию, уже три. Настоящие кожаные мячики для жонглирования, красно-зеленые. Лео Спинстер стоял за забором. В глубине сада старый доктор мудрено обрезал плодовое дерево секатором. Лео окликнул Раджу через забор, а потом небрежно сорвал с дерева три плода локвы и принялся подбрасывать. Какое-то время оба жонглировали тремя предметами. Раджа, опомнившись и подумав о чем-то вроде вежливости, бросил шарики и покачал головой. Лео почувствовал себя польщенным: кажется, он пытался дать совет.

Пришло письмо от Энрико. В нем он благодарил Шарифа и Назию за отлично проведенное время (имя Шарифа было написано неправильно). Он надеялся очень скоро снова увидеть все семейство. Назия читала, кривя губы. Хотя послание запоздало на две недели, добавила она, сформулировано вполне вежливо. Все в порядке, заверила Аиша в ответ. «Он сказал, что провел прекрасный вечер, который никогда не захочет», – Назия весело показала Аише эту строчку. Дочь натянуто улыбнулась и отправилась наверх писать диплом. Соседей было не видно. Вероятно, уехали в больницу – она припомнила, что у матери семейства рак кишечника и ей недолго осталось.

Однажды Аиша поняла, что за предыдущий день написала всего четырнадцать слов. «Мы надеемся вернуться к этому важному вопросу в надлежащее время и в надлежащем месте». Она выбрала очень интересную тему: судебное преследование военных преступников и их бенгальских сообщников после 1971 года. С тех пор как ее письмо Лео Спинстеру скользнуло в почтовый ящик по соседству, прошло шесть дней. Что он о нем думал, ей до сих пор было неведомо.

В тот же день позвонила Фанни. Аиша отнесла телефонный аппарат в столовую и заперла дверь, чтобы никто не подслушивал. Фанни рассказала, что мать, Рекха, узнала все о ее отношениях с бойфрендом, Мэтью. (Они были вместе уже четыре года.) «Мама хочет знать, насколько далеко я зашла с Мэтью. Это так глупо!»

Аиша перекинулась парой фраз со старшей сестрой Лео: они встретились у почтовых ящиков. Девушка придумала повод прогуляться, хотя отправлять ей было, в сущности, нечего. Сестра представилась: ее звали Блоссом.

– Должно быть, это ваши мальчики, – сказала Аиша.

– Один мой, – ответила Блоссом. – А второй – моего брата Лео. Он не говорил? Спасибо вам большое за то, что вы тогда его подвезли до больницы.

Аиша улыбнулась и разыграла сценку «благодарный иммигрант»: взяла левую ладонь в правую, потом наоборот. Она обратила внимание на жемчуга Блоссом: чересчур крупные, чтобы быть натуральными. Раньше ей не приходилось встречать людей с таким именем. Сказать, что ли, что она подвозила ее брата три раза, а не один?

– Однако он может поблагодарить вас лично. Вот и он сам.

Они дошли до ворот дома Спинстеров и увидели Лео – он стоял с письмом в руке. С тем самым. Похоже, ждал Аишу. Блоссом, шедшая позади, ни с того ни с сего помахала рукой и оставила их вдвоем у калитки. Она остановилась и посмотрела ему в глаза.

– Вы идете к ящику? – спросил он.

– Только что оттуда.

– Давайте пройдемся, – сказал он. – Не против? Не каждый день – ваше письмо. Я получил его.

– Да, – ответила Аиша. Она уже ненавидела его. И тот день, когда его встретила. Он улыбался – незнакомой ей, но явно заученной улыбкой, постукивая по запястью ребром конверта. Письмо казалось таким же чистым, как тогда, когда она просунула его в щель для почты. Он прочел его раза два, не больше.

– Не знаю, что на меня…

– Очень лестно – получить такое письмо, будучи без пяти минут мужчиной средних лет, – сказал он.

«Должно быть, ему чуть больше тридцати», – подумала Аиша.

– Не надо ничего говорить, если не хотите, – попросила она.

– Нет, мне кажется, кое-что сказать все же надо. Понимаю, от меня ждут не этого, но мне действительно следует дать вам совет.

– Я понимаю, о чем вы.

– Не то чтобы я вас отвергал. Хотя именно это я и делаю, к слову. Но ведь множество мужчин, получив такое письмо…

– Не думаю, что я написала бы такое письмо мужчине, который… множеству мужчин.

– Вы не знаете мужчин, – продолжал он. Аиша ощутила, как сжимаются губы: так хотелось заговорить вновь. Правая рука крепко сжала локоть левой. – Вы ведь еще так молоды. И, возможно, недостаточно знаете жизнь, хотя сами можете считать иначе.

– Я достаточно знаю жизнь, – не выдержала она.

Надо же было так ошибиться в Лео Спинстере. Он рассуждал точь-в-точь как проповедник из радиопередачи.

– Знаю, знаю, сам так думал, – сказал Лео. – Но это не так, вовсе не так. Мне известно, как себя ощущаешь, попав в Оксфорд или Кембридж. Поступил – и кажется, что можешь править миром. Я проучился там семестр и еще два дня – и больше не смог.

– Почему вы оставили учебу? – спросила она.

– Не знаю. Это было… Просто невыносимо.

– Который сейчас час? – спросила она, просто чтобы что-то сказать.

– Что, время? – отозвался Лео. – Не знаю. Не при часах.

И смущенно отвел взгляд. Для такой пустячной оплошности – чересчур, но она вспомнила: в письме, которое он держал в руке, упоминалось о часах, болтавшихся на его худом запястье. Очевидно, она как-то задела его чувства, и он запомнил эту строчку.

– Пообещайте мне кое-что, – сказал Лео Спинстер. Казалось, он хотел держать себя в руках и заранее отрепетировал этот разговор, и это, бесспорно, давало ему преимущество. Ей тоже случалось так делать, но не в этот раз. – Обещайте, что никогда, никогда не напишете подобного письма мужчине, если, конечно, не помолвлены с ним. Это пылкое, страстное… это очень красивое письмо, Аиша…

– Ну что вы…

Лео поставил в ряд три прилагательных, которые никому не пришло бы в голову употребить даже по отдельности. Нет, он явно готовился.

– …Но это не дело. Совсем не дело. Простите, но я не хочу, чтобы в будущем вы повторяли ту же ошибку. Хорошо?

– Да, – ответила Аиша.

В тот вечер, перед тем как лечь спать, она записала в своем дневнике лишь то, что прикорнула на диване в обед. И видела странный сон про тетю Садию и дядю Мафуза. В ее сне они преподавали в Оксфорде, поведала Аиша дневнику.

7

В последнюю оксфордскую субботу Лео за ним прибыли добрые христиане Эдна и Кит, и всякий, кто видел, как они спускали по лестнице коробки с вещами, мог принять их за его родителей. Он уже ждал их. Кит оставил в привратницкой сообщение, что они приедут в десять или в пол-одиннадцатого: то есть Лео худо-бедно восстановил полный текст из краткого пересказа усталого привратника. Добавил «если не будет пробок» и «если найдем поблизости свободную парковку», которые привратники слышат по сто раз на дню. Он упрекал себя за это дурацкое свойство додумывать за других. Затем Лео предположил, что Кит все же решит избежать утреннего часа пик и выехать пораньше. С половины восьмого он сидел у окна, выходившего на двор, и выглядывал их, сомневаясь, узнает ли, хотя отец и сказал, что они встречались в Шеффилде.

В половине десятого Лео заметил Эдну и Кита. Он так и не припомнил, чтобы видел их раньше, но, наблюдая за поведением новоприбывших, ошибиться было сложно. Они топтались в будке привратников, пока один из них, молодой, не указал на лестницу, ведшую в комнату Лео. Эдна надела шерстяное пальто цвета мандарина, аккуратно и бережно носившееся по меньшей мере лет пятнадцать, и выходную шляпку; на Ките был костюм. Это Эдна живо устремилась по самому короткому пути до комнаты Лео – а привратник тут же вышел из комнатки и окликнул его. Полдюжины студентов, болтавшихся у доски объявлений, наслаждались зрелищем – Эдна всплеснула руками и засеменила по траве, – гадая, чьи это родители, которые еще и явились одними из первых.

Лео ощутил ужас и стыд, но в то же самое время почувствовал, что он здесь чужой, пожалел этих добрых людей. С Оксфордом его больше ничто не связывало: здесь ему не нашлось места, и даже Бодлианская библиотека перестала быть просто вместилищем книг и таила в себе ужасы. Он попытался, но не смог. И дом, опять же. Некогда его связывали узы дружбы и обязательства. Он считал себя и Кита с Эдной, которая, несмотря на мандариновое пальто, жила по соседству, чуть дальше по улице, людьми одного круга. Теперь же Лео не был в этом уверен. Ужас и стыд, волной захлестнувшие его, отчасти породил Оксфорд: еще три месяца назад он бы не почувствовал такого или почувствовал, но не с такой силой. Лео понял, что и Шеффилд ему чужой. Всякий, кто приехал бы за ним оттуда, явил бы миру такую же шляпку, такой же костюм.

Но где же ему обустроиться? Ответ пришел сразу: в Лондоне.

В ту минуту, когда Эдна и Кит постучались в его дверь, Лео поддался самому худшему в себе: снобизму и холодности, стыду за себя самого и за спесь других студентов, бестактности и неблагодарности. В какой-то момент в то утро он ощутил, что готов сказать: «Спасибо большое за беспокойство – я очень вам благодарен, и мои родители, уверен, тоже». Затем его интересовало лишь то, что рядом окажется кто-нибудь из тех, кто и так презирает его. Он без труда представлял эту сцену. Противоречивость и жестокость его собственного «я» навалились на него, точно рухнувший шкаф. Искушение проявить самые худшие качества посетило его до приезда Эдны и Кита так, чтобы он успел очистить мысли. Они – славные люди, нарядились во все лучшее и так хотят помочь ему. И думать о них следует только так.

Он предложил им кофе; они стояли, улыбаясь и оглядываясь по сторонам.

– Какая симпатичная комната, – заметила Эдна. – Тебе повезло.

– Ни Эдне, ни мне не приходилось бывать в Оксфорде, – добавил Кит. – Тут красиво, даже в такую погоду.

– О, так вам надо приехать и посмотреть его как следует! – воскликнул Лео. – Я покажу его вам в любое время.

– Это так любезно с твоей стороны, – произнесла Эдна.

Лео и вправду общался с ними как будто свысока, чего ему вовсе не хотелось.

– Не знаю, помните ли вы нас, – сказал Кит. – Много лет назад я работал с твоим папой. Мы всегда очень хорошо ладили. Было здорово увидеться с ним снова: он совсем не изменился.

– Кит всегда говорил, что среди докторов он был самый веселый, – поддакнула Эдна. – Таких, как твой отец, зовут затейниками.

– Это у него спина шалит? – спросил Кит. – Мерзкая штука, по себе знаю. Не верю я в постельный режим и все такое. У меня раз тоже прихватило, так я терпел и работал. В первый день тяжко, а на третий – вполне можно жить. Когда твоя мама рассказала, что случилось… Видишь ли, мы с Эдной христиане и верим в добрые дела с улыбкой.

На Лео нахлынула волна смущения; чайник вскипел, и он завозился с чайными ложечками и пинтой молока. Поскольку все было запаковано, он понадеялся, что гости не захотят сахара. Не захотели. (Эдна, правда, заколебалась.)

Пора было и закругляться, и через пять минут они стали сносить коробки вниз. Мимо Эдди, стоявшего в дверях своей комнаты: он воззрился на Эдну, которая несла крошечную картонку: вся женственность, трепет и хрупкость. Мимо пахнущей яйцами Люси, стоявшей у привратницкой с родителями: разодетыми мужчиной и женщиной ростом под метр восемьдесят: он с кустистыми седеющими бровями, она похожа на виконта Уайтлоу из Консервативной партии в женском платье. Гребцы прервали драку на первом этаже, увидев Лео с Эдной и Китом, и принялись комментировать. Кажется, ни тот ни другая не замечали этого: Эдна увлеченно рассказывала, что ей почти нравится, когда Кит на работе и не мешает уборке. В какой-то момент он увидел Три. Она спускалась по лестнице напротив в сопровождении полной рыжей женщины с испуганным лицом и громким заученным тоном говорила:

– Ну почему бы нам не вы-ыехать раньше одиннадцати – больше я ничего не прошу, мам!

Еще пару месяцев назад голос и выговор у нее были совсем другими. Она посмотрела прямо сквозь Лео, окинула взглядом Эдну и Кита и отвернулась, точно он опозорил такими родителями не только себя, но и их всех.

Лео униженно произнес:

– Не знаю, как вас благодарить за то, что пришли на выручку.

Но Кит его не услышал. Из комнаты для писем вышел Том Дик со своими пафосными дружками.

– Это ведь Том, да? – спросил Кит. – Здравствуй, Том.

Том Дик уставился на них: им удалось завладеть его вниманием. Кажется, узнал он их не сразу.

– Ты ведь нас помнишь? Я Кит, а это Эдна, моя жена. Том, мы пели в одном хоре с твоей мамой. В Шеффилде!

– Ах да… – ответил Том. – Помню.

– Твоя мама все еще живет в этом славном доме с верандой? – спросила Эдна. – Помню, мы с Китом приходили на чашку чая – не думаю, что ты был тогда, слонялся на улице, как все мальчишки в твоем возрасте.

– Если бы мы знали, что ты здесь! – Кит поставил на пол коробку, которую нес. Волосы его взмокли от пота. – И в одном колледже с Лео? Как, должно быть, здорово! Твоя мама еще не едет? Если бы мы знали, то предложили бы забрать твои вещи.

– Да все в порядке, – быстро ответил явно ошарашенный Том. – Мама скоро приедет.

– У Лео приболел отец, и мы вызвались съездить за ним, – пояснила Эдна. – Ну, а я знаю, что твоя мама – беспокойный водитель, так что…

– Мы справимся, – сказал Том Дик. – Был очень рад вас видеть.

Он спровадил своих дружков и, уходя, бросил на Лео взгляд, исполненный злобы: мол, ты разболтал мою тайну и поплатишься за это. Том Дик не простит его до конца жизни. Лео понимал это, ощущая, что с плеч свалилась ноша и больше не надо чувствовать стыд и тому подобное. Коробки погрузили в желтый «Форд-Капри», и все остальное стало неважным.

– Знаю, мне следовало бы помнить, – сказал он в воздух, чтобы всякий мог его услышать и похихикать, – но в какую, говорите, церковь вы ходите?

После Рождества Лео вернулся в Херфорд-колледж: за рулем была мать. Отец, сидя очень прямо на переднем сиденье, ругался всякий раз, когда машина подскакивала на ухабе. Он пробыл там три дня, до вечера среды. Потом уложил одежду в чемодан, отправился на вокзал и сел на поезд до дома. Спустя еще две недели в колледж приехали его сестра Блоссом с новоиспеченным мужем Стивеном, погрузили нехитрые пожитки Лео в коробки и привезли обратно в Шеффилд.

В следующий приезд в город Лео посетил семь отелей за четыре часа и впоследствии написал: «Оксфорд всегда славился типичными британскими гостиницами, отличающимися сдержанной роскошью, и отель «Лоренс-хаус» добавляет гостеприимному университетскому городу немного континентальной изысканности».

Мама и Блоссом

Мама сразу же сказала, что немедленно выезжает в Лондон. Без колебаний. Блоссом вечно будет ей за это благодарна. Это было в 1974-м или 1975-м. Нет, точно в семьдесят четвертом. Блоссом помнит, как звонила из старого офиса на Брэд-стрит, где сидела у дверей комнаты мистера Кэннонсайда: отвечала на неудобные звонки и печатала письма. Когда Блоссом в слезах позвонила маме, потому что ей нужно было сказать, что Пирс в конце концов передумал, они не поженятся, и вообще лучше им больше не встречаться, та точно знала, что делать. И слово сдержала: когда Блоссом пришла домой с работы в Эрлс-корт, мать уже ждала ее у дверей.

Забавно – с тех пор Блоссом не задумывалась, как мама смогла в мгновение ока бросить мужа и трех остававшихся дома детей и приехать. Тогда же она просто была благодарна и считала, что матери всегда так делают – спешат на помощь тому, кому эта помощь требуется больше всего. Лишь теперь, вспомнив, сколько всего пришлось предпринять даже с целой армией оплачиваемых помощников, чтобы ненадолго оставить своих троих детей, она искренне оценила то, как быстро мама откликнулась тогда, в семьдесят третьем… или все-таки в семьдесят четвертом?

Квартира в Эрлс-корт была ужасна: сырая, скверно пахнущая, с коврами, от сырости в буквальном смысле хлюпавшими под подошвами, а по соседству – австралийцы, в количестве от шести до восьми человек, и у каждого – друзья и подружки: они набивались в квартиру в любое время дня и ночи и гоняли ужасную музыку. Она снимала жилье на пару с девушкой по имени Аннабел (которая училась с Кэролайн, работавшей этажом ниже), потому что оттуда было недалеко до Пирса, жившего в Саут-Кенсингтоне. Она могла заскочить к нему в любое время.

Ну, теперь все кончено – а взамен у дома стояла мама с пакетами из «Сейнсбери». Вид у нее был озабоченный и усталый, но она казалась радостно возбужденной. Мама ждала у обшарпанных белых колонн, некогда призванных придать особняку аристократический вид. Завидев Блоссом, которая завернула за угол после долгой извилистой дороги, она воздела руки в знакомом с детства жесте «иди сюда, бедная моя» и спустилась по ступенькам навстречу старшей дочери. Теперь, рассказывая историю за кухонным столом, Блоссом поняла: маме тогда едва исполнилось сорок!

– Бедная моя, – сказала Селия. – Моя бедняжечка, девочка. – Обняла дочь и лишь тогда позволила Блоссом выудить из сумочки ключи, чтобы попасть в дом. – Твой отец… не говори ему. Он целыми днями всех учит, что надо делать, и обычно ошибается. Строго между нами.

Впоследствии Блоссом много размышляла. Все кончилось хорошо, напускать таинственность не было смысла: все собравшиеся за столом прекрасно знали, что впоследствии она вышла замуж за Стивена и родила ему четверых. А если бы речь шла о ком-нибудь из оставшихся трех детей Селии? Что бы ни думала Блоссом, эти самые оставшиеся полагали: совершенно точно нет. Слишком многое ставилось на их сестру.

Она довольно рано объявила, что нипочем не пойдет в университет. Она хотела другого – и знала, как этого добиться. В то время как школьные подруги утверждали, что главное для хорошей жизни – люди, а не деньги, Блоссом помалкивала. Она хотела жить там, где соседи

не раскатывают на крошечном, мощностью в две лошадиные силы, зеленом «ситроене» с надписью «Atomkraft? Nein Danke» [33]. И да, она в любом случае знала, что никто из Тиллотсонов не владеет немецким. Отец то и дело в негодовании воздевал руки к небу – но мама была на ее стороне. Что бы папа ни вещал о важности образования, Блоссом знала: в конечном итоге оно не потребуется.

Два года Блоссом посвятила Пирсу. Если она не выйдет за него замуж, придется искать такого же, да чтобы не имел ничего против, что ее бросил его коллега из брокерской конторы в Сити. Еще одного – невеликий труд, а вот третьего не так-то просто.

(Конечно, Блоссом не думала об этом именно такими словами, да и с мамой говорила иначе.)

И вот мать приехала, чтобы подержать ее за руку и осушить слезы.

– Не узнаю мою девочку, – сказала мама, когда они обе уселись на диван.

Блоссом и правда очень изменилась с того вечера в среду, когда Пирс пригласил ее пойти в бар после работы и выпить по стаканчику. Он привел ее в мрачноватого вида паб возле Судебных иннов [34], куда ходили исключительно клерки из адвокатских фирм. За несколько десятков лет заведение было прокурено почти дочерна; грудастая хозяйка с кислым лицом, облокотившись на барную стойку, жаловалась на жизнь двум завсегдатаям – обрюзгшим, с синими венами старым пьяницам, ушедшим на покой из своих стряпчих контор, но по-прежнему коротающим здесь вечера. Как только Пирс упомянул название паба, Блоссом тут же поняла: он знает, что здесь всем будет плевать на ее слезы.

– Что именно он сказал? – спросила мама, когда они с Блоссом устроились на тахте с кружками чая в руках. Дочь предпочла бы джин с тоником, но потом согласилась с преимуществами маминого предложения. А сказал он, что оба слишком молоды, чтобы строить подобные планы. Услышав эти слова, хозяйка в прямом смысле приподняла грудь с барной стойки неким гидравлическим усилием; потом, едва мать с дочерью ушли, она с удовлетворением и деланым недоверием принялась рассказывать об их невзгодах посетителям. Пирс не унимался. Мол, может, им на какое-то время расстаться? Может, Блоссом поймет, что ей нужен кто-нибудь более… подходящий?

Мама не поняла, что это значит. И, насколько ей известно…

– Ну же, мам, все ты понимаешь! Его дяде, Камберно, принадлежит половина Нортумберленда. Дом его родителей, квартира, которую они ему купили, дом в Девоне, много-много земли, мам, – я была полной дурой, полагая, что он не заметил…. не знал, что он гораздо лучше меня.

– Он другой, милая, не «лучше». Разве так можно говорить?

Но всего несколько дней назад Пирс ходил на скачки со своим приятелем Стивеном, а прошлым вечером папа его друга Марка позвал их на ужин в заведение Уайта, а потом они спустили в триктрак по сотне каждый. И так он жил все время после окончания школы – за исключением пары лет, когда встречался с Блоссом.

– Больнее всего то, – Блоссом снова разрыдалась, – что он считает, будто может найти кого-то в разы лучше меня. Эти ужасный Стивен и жуткий Марк: так и слышу, что они говорят: ну, для Эджбастона или Хэндона я вполне ничего, но уже в Хенли и тому подобных местах… – И тут Блоссом издала ужасные звуки. Она никогда не умела изображать в лицах, даже в школе не получалось смешно изобразить нелепого учителя, но тут она продемонстрировала матери то, что говорили Пирсу дружки: «Мы-ы-то думали, ты себе кого получше найдешь, старик». Они так и говорили – «старик». Правда-правда!

Вот теперь мама должна была произнести слова, которые от нее ожидались: что ее малышка достойна самого лучшего. Ведь материнский долг в такой момент требует именно этого, но мама сказала иначе – и ее слова так заинтересовали Блоссом, что она перестала плакать.

– Конечно, он и правда может найти себе кого получше, – сказала мама. – В этом и есть суть брака: кто-то снисходит до партнера, хотя мог бы найти намного, намного лучший вариант.

– Что ты хочешь сказать? – спросила Блоссом.

– Взять нас с папой, – ответила мама. – Сколько мы с ним женаты – двадцать пять лет? И все это время я прекрасно знала: я слишком хороша для него. И могла найти себе кого-нибудь намного лучше.

Блоссом не знала, как на это реагировать: эти слова слишком рознились с тем, чего она ожидала, слишком посягали на территорию непроизносимого вслух.

– Папе это очень нравится, полагаю, – продолжала мама. – Он мирится с толикой ненадежности ради того, чтобы точно знать свое место.

Блоссом изумленно смотрела на мать.

– Я могла бы выйти за кого угодно, – сказала та. – Среди них попадались и весьма завидные партии. Но я выбрала твоего отца.

– Но мама, – возразила Блоссом. – При чем тут я и Пирс? Он посмотрел на меня и решил, что я – не его уровень. И выбросил, как мешок с грязным бельем. Он на мне не женится.

– Нет, – задумчиво сказала мама. – Не он – так другой. Увидев, что ты грустная и все стерпишь, даже оскорбления, он решит, что брак на основе этого – неплохая мысль. Я вот так и сделала – и в этом была моя ошибка.

– Я думала…

– Возможность обходиться с мужем или женой по-свински, – продолжала мама, – так соблазнительна: я буду дирижировать оркестром! Буду диктовать, что делать! Все будет по-моему! Пройдут месяцы и даже годы, и ты вдруг поймешь: на самом-то деле главный тот, кто безропотно произносит: «Прости меня, пожалуйста». Кто улыбается нелепой виноватой улыбкой, тот и позволяет «главному» диктовать свою волю. В эту ловушку попадаешь незаметно. Занося хлыст, ты полностью раскрываешься перед другим. Тайны остаются у того, кто закрывается, извиняется – и посредством этого берет власть в свои руки. Обещай мне, что никогда не станешь раскрываться. Пусть бьет, зовет идиоткой, а ты знай опускай голову и говори: да-да, милый, прости, я знаю. И выйдешь победительницей.

– Но, мам, все кончено, – сказала Блоссом. – Он больше не вернется, хоть я обпресмыкайся перед ним.

– С этим – кончено. – Мать поднялась с дивана и пошла на кухню. – Этот не вернется. Но следующего ты уже не упустишь. Это и есть твои кружки?

– Кружки? Что с ними не так?

– И тарелки. Они ужасны! – прокричала она оттуда. – Как ты вообще могла их купить? Иди-ка сюда, взгляни – это не рисунок, это переводная картинка, и она уже стирается!

Первое, что сделала Блоссом следующим утром, – позвонила на работу и сказала, что очень больна и не сможет прийти. Да, наверное, на Пирсе свет сошелся клином, ну и ладно. Мама спала в комнате Блоссом: она вызвалась лечь на полу, но ковер совершенно отсырел, и в конце концов они с Блоссом кое-как уместились на кровати. Аннабел так и не попалась им на глаза. Мама и Блоссом легли до того, как она вернулась домой, и перед сном слышали, как та шумит на кухне – готовит себе «Алка-Зельтцер», который обычно пила на ночь, а утром – ее нетвердые шаги по своей спальне, кухне и коридору и частые восклицания «о господи»; наконец она захлопнула за собой дверь. Тогда они смогли встать с постели. Мама не хотела встречаться с соседкой дочери.

И после звонка в офис началось: они ходили по Тоттенхэм-корт-роуд, в магазины «Хилс» и «Хабитат» и в прочие магазины товаров для дома. Начали с кружек: набор из четырех штук, изящно расписанных японскими иероглифами. Очень мило с маминой стороны. Но за ними последовали тарелки и набор из шести вилок и столовых ножей, а еще два разделочных, очень острых: один, поменьше, для овощей, а вторым можно даже разрезать на куски цыпленка. «Допустимо выглядеть чуточку отчаявшейся, – твердо сказала мама. – Но необходимо уметь готовить курицу!»

– Ой, мам…

Блоссом и впрямь ощутила приятное отчаяние. Неужели папа велел ей потратить на Блоссом такую кучу денег? Но тут мама сказала нечто совершенно из ряда вон: за одну ночь она поняла то, что самой Блоссом должно бы прийти в голову давным-давно, – ей срочно нужна новая кровать.

– Ну, мам, – кротко сказала Блоссом, – мне она не по карману.

Кровать на съемной квартире, просевшая и с матрацем, начавшим трескаться посередине, была просто ужасна: вот так ей не повезло. Конечно, требовалась новая: кажется, Блоссом и в голову не приходило, что она этого заслуживает.

Но спустя десять минут, когда ни ей, ни маме не глянулся ни один матрац в «Хилсе», мама договаривалась о сроках доставки и протягивала новенькую кредитку. Блоссом глазам не верила, пока мама вскользь не сказала: «Отдашь как-нибудь потом», и она сдалась. Стоила кровать больше трехсот фунтов: она и помыслить не могла, что когда-нибудь решится отвалить такую кучу денег сама. Узнав, что мать раскошелилась на новую кровать для Блоссом, отец устроил сцену. (Теперь-то дочь его понимает.) После того как они вышли из магазина, Блоссом неожиданно расплакалась – правда, ненадолго, и за это время пришла к неизбежному выводу, что не в силах себе представить, как можно так презирать супруга, – ей, Блоссом, такое и в голову не придет.

– Тише, тише, девочка…

Мама нежно и ласково погладила ее теплой рукой, в то же время пытаясь выщипать темные волоски на запястье дочери. Сквозь слезы Блоссом поняла: мама ее оценивает. Она удалит волосы с рук воском; у нее будет чудесная кроватка, и она очень скоро выяснит, насколько низко нужно опускать голову, изображая раскаяние, и сколько власти над мужчиной, уверенным, что она ему подчинилась, ей это даст. Сначала потренируется на Аннабел во время очередной ссоры.

На следующий день мама, выполнив свой долг, уехала – и уже шесть недель спустя Блоссом говорила: «Да-да, я знаю, мне не следовало этого делать. И я ужасно тебе благодарна за твою честность со мной». Только на сей раз это был Стивен, ужасный приятель Пирса: оказалось, он вырос в пригороде Бирмингема. Опустила голову, не преминув заметить, как вид у Стивена вдруг сделался озадаченным, и полностью осознала власть подчинения. Она не станет с ним ссориться, она примет как должное его абсолютную правоту, и он будет принадлежать ей. Она вполне сознательно примет на себя роль жертвы и очень скоро приберет все к рукам.

Та кровать из «Хилс» еще вполне себе: стоит в одной из гостевых спален. Лишь в следующий приезд домой Блоссом, взглянув на отца, мать и брата, поняла, как они смотрят на мир вокруг. Папа открыл гараж и собирался отпереть «опель». Новенький белый «мини» Блоссом, должно быть, припарковали рядом. Они собирались навестить бабушку, и мама вышла, держа за руки младших, Лавинию и Хью, нарядно одетых. Выглядели они престранно. Теперь Блоссом это увидела. Младшие вряд ли перерастут старших: она знала, что в ней самой сто пятьдесят сантиметров, в Лео – сто пятьдесят четыре, в папе – сто пятьдесят два, а в маме сто пятьдесят шесть. И все они, маленькие Спинстеры, будут примерно одного роста. С того самого дня Блоссом стало абсолютно все равно.

Глава пятая

1

Конечно, всегда был «Сейнсбери» на Фулхэм-бродвей – смахивающее на собор здание под каркасным куполом, безмятежный, освещенный лампами дневного света и, точно человек, слегка улыбающийся рядами стеллажей. Но Лавиния решила сэкономить двадцать минут и порыскать в магазинчике Абдула за углом. Абдул и его семья, кашмирцы, держали круглосуточный магазинчик, открытый все шестнадцать часов в день. Фрукты и овощи лучше было там не покупать: вялая, как хромая балерина в реверансе, брокколи, ватные, с помятыми боками, зеленые яблоки «Гренни Смит». Содержимое его витрины-морозилки так же не внушало доверия, как и подозрительные консервированные томаты. Но у Абдула – славного человека, который сколачивал состояние, вместе с семьей работая в дежурном круглосуточном магазинчике, всегда можно было найти приличный ассортимент конфет, чипсов, шоколада и сладкой шипучки. Лавиния подумала, что для поездки в Шеффилд с Хью это ровно то, что надо. Они всегда любили завалить заднее сиденье вредной дрянью неестественных цветов с зашкаливающим числом Е-кодов. На сей раз она купила несколько батончиков «Карамак» и «Керли Вурли», коробку «Куолити стрит» и коробку «Роузез», «Спейс райдерс» со вкусом маринованного лука, полдюжины пакетиков кукурузных «Монстер Манч», пригоршню жевательных конфет «Блэк Джек» и «Фруктовый салат» и какую-то ярко-зеленую газировку, производитель которой ведом лишь самому Абдулу. Он преспокойно пробил на кассе ее невероятные покупки. «Интересно, что представляют собой его остальные покупатели», – подумала она.

У дома она принялась рыться в сумочке. Оставила ключи на кухонном столе. Соня была дома, правда, еще в постели; и ее комната располагалась в передней части квартиры. Лавиния позвала жиличку: сначала тихо, а потом во всю глотку, но все без толку. Когда автомобиль Хью подъехал к дому, она все еще стояла на улице.

– А, это как мертвого будить, – махнул рукой он. – У тебя есть запасной ключ?

– Да. Я отдала его тебе.

Но ключ, если он все еще хранился у Хью, был в его доме в Баттерси, в получасе езды. Да он и сомневался, сможет ли его найти.

– Но это лучше, чем стоять и орать посреди улицы в восемь часов воскресного утра, – настаивала Лавиния. – Соседи будут в ярости.

– Дай-ка я попробую, – сказал Хью и позвал – тихо, но с нарастающим тоном, по-актерски: – Соня… Соня… СОНЯ!

И это сработало. Мятые полузадвинутые занавески на Сонином окне задрожали и отодвинулись. Соня услышала голос Хью и откликнулась. Окно во всю стену выходило на крошечный балкон: Лавиния побаивалась, что он обрушится, если на него выйти. Завернувшись в розовое стеганое одеяло с цветами, Соня сжимала его концы на уровне груди. Взъерошенные волосы и наполовину оголенные ноги делали ее похожей на начинающую актрису, смотревшую фильмы с Джейн Мэнсфилд. Чернокожие женщины должны всегда носить ярко-розовый, считала Лавиния. На улице Парсонс-Грин Соня представляла собой впечатляющее зрелище. Открыв одной рукой окно, она вышла на балкон:

– Эй! Что ты тут делаешь, милый! Какого а-хрена? А, милый?

– Это она тебе? – спросила Лавиния у Хью.

– Похоже, да, – ответил тот. – Что за пошлячка!

– Эй, вот, на! – крикнула Соня. – Ты хотел посмотреть мои сиськи, да ведь?

– Почему она так говорит? – удивилась Лавиния.

– Как «так»? – не понял Хью. – О нет. Соня, не надо, убери.

Та опустила одеяло на пояс и трясла грудью: округлая, аккуратная, она была ее единственным достоинством; ну, еще лодыжки, однажды призналась Соня Лавинии.

– Соня, я забыла дома ключи! – крикнула Лавиния, чтобы ее услышала жиличка, которая в этот самый момент, стоя на балконе первого этажа, трясла грудью налево и направо, к восторгу пустынной улицы. И улыбалась ослепительной улыбкой. – Впусти нас, пожалуйста.

– Хорошо, мил-ай, – сказала та. – Только… что мне за эт’ будет?

– Большой поцелуй в твою толстую черную задницу, жуткая бабища! – откликнулся Хью. – А теперь открывай.

2

Лицо Хью: такое славное и такое странное. Больше никто в семье так не выглядел. Глаза, грустные и смеющиеся одновременно, треугольные, с опущенными вниз уголками, как у птицы тупика; из всей семьи только у него, когда он улыбался, появлялись морщинки. Улыбнулся он и сейчас, усаживая ее на пассажирское сиденье.

Они надеялись выбраться из Лондона до половины девятого и, в сущности, опаздывали лишь на полчаса. Вот и река позади: широкий блестящий лоскут воды, воздуха и пустоты посреди суматошного города. Хью и Лавиния любили реку, вот и теперь она не преминула об этом сказать. Западные пригороды Лондона: нежные, яркие; преуспевающие и запустелые. Рыночная площадь городка сменялась двухполосной проезжей частью с пешеходными мостами. На углу одной улицы три женщины с жесткой перманентной завивкой и прическами, как у Елизаветы II, в платьях с пояском, пошитых из плотной ткани пастельных тонов, смеялись над какой-то фразой своего друга викария. За их спинами, в конторе агента по недвижимости, которая вот-вот должна была открыться, маячила фигура в костюме. Перед светофором, аккурат там, где пригород сменялся широкой магистралью, совершал утреннюю пробежку мужчина; на противоположной стороне улицы располагался микрорайон муниципального жилья, а за ним – зеленая зона с роскошной растительностью и деревьями, похожими на пудровые кроны с картин Констебла. Он настойчиво трусил по дороге – и тут с противоположной стороны с ним поравнялась у перехода другая фигура, тоже в шортах и футболке; бегуны помедлили, снова затрусили вперед – в идеальной синхронности: один направо, второй налево. Ни тот ни другой не обратили друг на друга внимания. Машина поехала дальше.

– Ты едешь на юг, Хью, – ласково сказала Лавиния. Как и брату, ей не было дела до маршрута: в какой-то момент обоим становилось неважно, куда они едут, просто хотелось сидеть вдвоем в машине и двигаться вперед. – Дорога на Шеффилд идет не к югу.

– Но до М двадцать пять мы доберемся в любом случае, – успокоил Хью. – Это кольцевая. Вот там и повернем направо. Я прикинул, нам нужно направо. А потом, рано или поздно, свернем на М один.

– А что это за машина?

– Лавиния, я езжу на ней уже четыре года. Ты просто не разбираешься в машинах.

– Ничего подобного! – возмутилась она. – Конечно, разбираюсь.

– Ну, раз разбираешься, то скажи, какая машина у Блоссом.

– Я помню, что у тебя красная. Мы же пешеходы, не забывай.

– Вот именно, – съязвил Хью. – Когда ты научишься водить?

– Мне и не нужно.

– Ну хоть честно. Ой, ты видела? Что это было?

– Барсук, кажется. Не разглядела. Он же в лепешку.

– Бедолага. Подумать только – барсук в Путни. А теперь его сбили, бедняжку. Я думал, они больше бывают. Если бы я увидел барсука, то не смог бы проехаться по нему. Не смог, и все. Остановился бы или объехал, пусть живет.

– Они же крупные, их так просто не собьешь.

– Ужасно, должно быть: удар… Я остановлюсь и расплачусь, уверен. Смотри! Смотри!

Через дорогу красовался огромный знак, сообщавший, что этот маршрут ведет на М25. Внушающий доверие масштаб показался убедительным, и оба – и Лавиния, и Хью – осознали, что поездка их запланирована, ощутили ее умысел и цель; к тому же если ехать на юг, то до места назначения доберешься не очень быстро. Оба любили такие поездки вдвоем.

– Я тебе не говорила, что миссис Такер рассказывала нам на уроке религиоведения? – спросила Лавиния. – Про утят? В общем, она ехала по проселочной дороге, и за ней пристроился огромный грузовик, буквально в нескольких сантиметрах, сказала она. Она повернула – и увидела утят, переходящих дорогу вслед за матерью, и ей ничего не оставалось, как проехать прямо по ним, потому иначе грузовик бы смял ее. Так она и поступила.

– Ну а ты запомнила, – сказал Хью.

– У меня отвратительное чувство… По-моему, миссис Такер рассказала нам эту историю, чтобы показать, что ничто человеческое ей не чуждо, но великодушия в ней нет совсем. И пытаться разжалобить ее или что-то в этом роде – пустая трата времени.

– Она была не в себе, – решил Хью. – Интересно, кто-нибудь выбрал ее предмет для итоговых экзаменов?

– Понятия не имею. Хочешь «Монстер Манч»?

– Что-о?

– «Монстер Манч». Это типа хлопьев. Ты их наверняка пробовал.

– Не думаю. А почему они… монстры?

– Ну, они в форме типа чудовищ. Ну же. Я кладу тебе в рот. Пальцами.

– Я… я… я ничего не вижу! Я слежу за дорогой! Зачем ты их набрала вообще?

– О, в пакете еще и похуже есть, – сказала Лавиния. – Купила у Абдула. Я тебе дам еще один. На. Осторожнее. А теперь посмотри хорошенько. Видишь, Хью?

– Когда Африка перестанет в тебе нуждаться, ты можешь сделать карьеру, объясняя по слогам умственно отсталым.

– Как ты тогда на сцене, хочешь сказать. – У Хью была крошечная роль в четвертом составе вест-эндского мюзикла. «Гамлет» в контексте выставки собак. Хью играл кинг-чарльз-спаниеля. – Когда я приходила на дневной спектакль, в партере сидели умственно отсталые. И ты в самом деле произносил реплики медленнее!

– Это разве лицо? – скривился Хью. – Глаза, нос – нет, не впечатляет.

– Эх, Хью… – вздохнула Лавиния. – В Африке голодают сотни тысяч детей, а ты воротишь нос от питательных «Монстер Манч»!

Они всегда любили усесться в машину и ехать куда-нибудь вместе: Хью вез Лавинию. По странной причине она до сих пор не научилась водить. Блоссом получила права, Лео – тоже. Но вот Лавинии исполнилось семнадцать – и она лишь отмахивалась, вздумай кто об этом спросить. Так и осталась без прав. Она поступила в Оксфорд, но, в отличие от Лео, доучилась до конца. (Да, она пошла туда из-за Лео, и очень скоро стала недоумевать: а ему-то что помешало? В самом деле, это было первое учебное заведение, в котором ее не били просто за то, что ее зовут Лавиния, или не дразнили Болвинией или еще как-нибудь. Так что ее все устраивало.) Когда она приехала на летние каникулы после второго курса, Хью как раз недавно стукнуло семнадцать – примерно на Пасху. И с тех пор он целый месяц учился водить с упорством и сосредоточенностью, поразивших даже их мать, – во всяком случае, она призналась в этом Лавинии. Ну а когда в начале лета она приехала на каникулы, он… и тут Лавиния предпочла воображение памяти… он стоял у большого прекрасного дома, облокотясь на крышу автомобиля. Голубого? Или желтого? Какого вообще цвета бывают машины?

Темно-синего, решила она.

Так или иначе, он стоял, облокотившись на авто, и улыбался: широко, лучезарно и дерзко. В руках у него была связка бренчащих ключей, точно настойчивый диковинный ударный инструмент, слышный даже сквозь оркестр. Он ею позвякивал. Позади него на крыльце выстроились папа, весь лучась и обнимая маму за плечи, и Блоссом с Лео, исполненные гордости за младшего брата. Чего в действительности быть не могло, потому что к моменту семнадцатилетия Хью оба старших жили своей жизнью далеко от Шеффилда. Но Лавинии запомнилось все именно так. Они благословляли Хью, его автомобиль и широкую подкупающую улыбку, полную тайных намеков. Красивый он парень, ее братишка. И кто знает, может, в разговорах о том, что он пойдет в актеры, что-то есть.

Она поставила свои сумки в багажник, даже толком не поздоровавшись с мамой, папой и старшими, – и они уехали. На все лето! В то лето поженились Диана Спенсер и принц Чарльз. И это было первое лето после смерти бабушки Спинстер – то есть они и правда могли ехать куда угодно: бабушка завещала каждому по три тысячи фунтов. Сначала поблизости – в Чатсуорт или Бейквелл, точно пожилая пара на увеселительной прогулке. Потом отважно выкатились на шоссе и доехали до Лидса – Хью, впиваясь в руль, вопил от ужаса, – выпили там по чашке чаю и вернулись обратно. Кажется, именно тогда он и сказал: «А можно просто сесть и поехать куда глаза глядят», и они отправились – ехали все время дальше на юг, пока не увидели указатель Харвича. Три тысячи фунтов бабушки Спинстер! Лишь когда они добрались до паромной станции, Хью признался, что перевел тысячу фунтов из бабкиных денег в дорожные чеки, считая, что очень скоро они ему пригодятся. И где они? В чемодане, вместе с паспортами Лавинии и Хью. Он прихватил их перед отъездом. Перешучиваясь, они проезжали городок за городком. Когда они сели на паром, их ждал какой-то Эсбьерг. Название навевало мысли о белых медведях. Они купили билеты. С тех пор Лавиния любила забираться в машину с младшим братом Хью, и пусть везет куда глаза глядят; с тех пор она сидела на пассажирском сиденье, поедая престранного вкуса соленую лакрицу, одетая в вещи, купленные на датской бензоколонке (своих они не брали), проезжая вдоль ровных, овеваемых ветром луговых пастбищ на родину композитора Нильсена (понятия не имея, кто это такой, они сочинили за него целое собрание симфоний – контрапунктом в двух частях – и распевали его с визгом и грохотом), едва ли задумываясь, остались ли еще деньги. Три тысячи фунтов бабушки Спинстер!

Кажется, тогда-то Лавиния и спросила Хью:

– Ты тоже терпеть не можешь знакомиться с людьми?

– Вовсе нет, почему же, – ответил он. – Конечно, нет. Ты имеешь в виду – чтобы они не смеялись над нашим маленьким ростом? Ну так с теми, кто смеется, я и знакомиться-то не захочу.

Она запомнила эти слова и с тех пор стала пытаться жить согласно этому завету: не так страшиться новых знакомств.

Когда осталось чуть больше сотни фунтов, они попрощались с Данией и не без сожаления отправились в обратный путь. И едва успели – когда они повернули на Шеффилд по дороге, которую и юные Спинстеры, и их родители привыкли звать «дорогой домой», бензина оставалось совсем чуть-чуть. Какая у них была машина? Лавиния понятия не имела. Стоила она еще пятьсот фунтов бабкиного наследства. Кажется, все-таки синяя.

– Покажи нам свои хрена-а-вы сиськи! – сказал Хью. Они остановились перед несколькими светофорами: внезапная и странная попытка продемонстрировать строгий контроль посреди неторопливого течения двухполосных шоссе. Женщина в черном платье без рукавов, тоже в ожидании, отчаянно пыталась зажечь сигарету.

– Это нехорошо, – сказала Лавиния. – Ты о ней?

– Нет, – резко сказал Хью. – Я вовсе не имел в виду ее. Или тебя. Просто пробую реплику.

– Покажи нам свои хрена-а-вы сиськи! – попробовала произнести Лавиния. – Почему она так разговаривает?

– Полагаю, потому, что так разговаривали те, кто ее растил, – откликнулся Хью. – А что ты имеешь в виду?

– Соню, – сказала Лавиния. – Я говорила о Соне.

– Да, я понял. Я тоже о ней, о Соне-я-покажу-те-мои хрена-а-вы сиськи. Она сказала так потому, что она так говорит всегда.

– Я имела в виду – почему она говорит так с тобой?

– Потому что она точно так же говорит со всеми остальными! – сказал Хью. – У нас еще остались монстровые хрустики?

– Есть батончики «Марафон», – ответила Лавиния. – Вощщем, этот хренов бред, который она-а г’ворит. Она говорит его только при тебе.

– Чушь какая! – удивился Хью. – Она всегда так говорит!

– Со мной – нет. Ты хочешь сказать…

– Как она разговаривает, когда меня нет?

– Как ты и я. Нормально. Это когда приезжаешь ты, она включает цветочницу Элизу.

– То есть ты хочешь сказать – всякий раз, когда я вижу Соню… каждый раз, включая тот, когда мы впервые встретились, она ломает комедию?

– Похоже на то.

– У нее здорово получается!

Восхищение актерским талантом Сони Лавиния пропустила мимо ушей.

– Ты хочешь сказать… – начала она, но осеклась: он ведь и так сказал ей все. Она хочет, чтобы он повторил? И тут до нее дошло: можно ведь знатно повеселиться – и она придумала: как-нибудь в ближайшее время она тайком пригласит Хью, и он, тихо сидя в кресле в ее спальне, дождется возвращения жилички; она позволит ему подслушивать, как Соня совершенно нормально говорит с ней, и через час или полчаса – в общем, спустя достаточное время для того, чтобы убедиться: она именно так и разговаривает, – он робко выглянет из укрытия. Что станет делать Соня?

– Попытается сделать вид, что ничего не случилось.

– Как это?

– Ну… – Хью задумался. – Засмеется, хотя нет: это означало бы признание. Она повернется ко мне и заговорит… ну, так, как обычно говорит со мной. Эй-милай-покажу-те-мои… А что ей останется? А потом уже дело за нами.

– Мы когда-нибудь доедем до М25?

– Уже доехали и едем по ней минут двадцать, – сказал Хью. – Осталось надеяться, что я повернул туда, куда нужно.

Вскоре Лавиния стащила через голову маленький черный кардиган и свернула его в ком. На М25 не было ничего интересного, а встать пришлось ни свет ни заря. Она увидела сон – да-да, вероятно сон. О том, как они с братом Хью отправились на машине в какое-то долгое путешествие. И всю дорогу болтали и смеялись! Светило солнце, а заднее сиденье тоже не пустовало – кто именно на нем ехал, она разглядеть не могла. В конце концов Хью – не она – обернулся и велел тем, на заднем сиденье, приглушить звук, а лучше заткнуться: она обернулась сразу за ним, и оказалось, что они вовсе не в машине, а в автобусе, и позади, ряд за рядом, – неотличимые друг от друга школьники в темной одежде. Они запели песню, но поскольку песни во сне Лавиния не ожидала, то проснулась.

3

– А ты бы развелась? – спросил Хью.

– Так сперва надо выйти замуж, – в легком замешательстве, моргая, чтобы проснуться, отозвалась Лавиния. – А пока этим и не пахнет.

– Да, но ты бы никогда-никогда не вышла замуж, – продолжал он, – если бы была малейшая возможность захотеть развода, если бы тебе вообще могло такое прийти в голову.

Лавиния задумалась – или сделала жест, означающий «я думаю». Горячей и возбужденной вере Хью требовалось подкрепление.

– Нет, конечно, – согласилась она. – Я никогда не выйду замуж, если стану хоть немного думать о том, что мы можем развестись.

– Но мама и папа… – сказал Хью.

– Ой, мама и папа! – отмахнулась Лавиния.

– Надо было приехать пару недель назад! – заявил он.

– Да ладно, когда мы с тобой родились, они жили уже пятнадцать лет, – рассудила Лавиния. – Папе было за сорок, маме – почти сорок. Когда они поженились, все было иначе.

– Держу пари, что они не изменились, – возразил Хью. – На свадьбе мама клялась ему в любви и все такое, а потом начала то так, то сяк подшучивать над ним и говорить «как это похоже на папочку», а папа, зуб даю, пожимал плечами и искал, кого бы еще обаять.

– И кому бы раздать ценные указания, – подхватила Лавиния. – Я спала?

– И храпела как дьявол, – подтвердил Хью.

– Мне приснился чудный сон, – сообщила Лавиния. – Как будто мы едем куда-то с тобой на машине, проснулась – так оно и есть!

– Какое нетребовательное у тебя Оно, – с деланой важностью сказал Хью.

– Но он так уверенно об этом говорит! – воскликнула Лавиния. – Если верить Лео, решение уже принято. Думаешь, ложная тревога и все будет как прежде?

– Он ей ничего не сказал.

– Он ее не любит. И никогда не любил. Он намерен сказать, что не любит ее и что она свободна до самой смерти. В противном случае…

– Да не будет никакого противного случая, – произнес Хью. – Думаешь, это М25 продлится вечно? Сколько мы уже по нему едем?

– Так вот же указатель! – Знак гласил: М1, на север. – Хью, поворот!

Какое-то время – уж точно, пока Лавиния спала, – они ехали по правой полосе. И Хью катил дальше – в зеркале заднего вида отражался его взгляд.

– Хью, надо перестроиться в левый ряд, – сказала она. – Хью!

– Знаю.

– Ты пропустишь поворот! – Теперь стало видно развилку. До того места, где требовалось сойти с М25, оставалось всего две полосы, и, запаниковав, точно Хью не услышал ее слов, она потянулась к рулю – нет-нет, она вовсе не собиралась тянуть, но, прежде чем осознала…

– Господи!!!

…машина слегка дернулась и направилась к средней полосе. Позади, совсем близко, заревели сигналы, засверкали фары. Хью твердо потянул руль назад, и автомобиль снова пристроился на правую полосу. Слева мимо них скользнул черный BMW. Водитель – лысый, чисто выбритый мужчина – в приступе гнева потрясал кулаком и разражался потоком сквернословия; на заднем сиденье перепуганные дети подняли руки, чтобы от чего-то закрыться; тут машина исчезла. Хью, белый как полотно, закусил нижнюю губу. За BMW образовался зазор, Хью посигналил, быстренько перестроился в средний ряд, снова посигналил и вклинился между двумя белыми фургонами на крайнюю левую полосу: снова рев и фары. Не успев глазом моргнуть, они очутились на повороте на М1, на север.

– Господи!.. – через десять минут смог выговорить Хью. – Лавиния, ты нас чуть не угробила!

– Прости. Я просто запаниковала.

– И было бы из-за чего. Все абсолютно под контролем. Если бы мы проскочили этот поворот – свернули бы на следующем.

– Прости, Хью, – повторила Лавиния.

– Просто обещай, что больше такого не повторится.

– Обещаю.

– Хорошо, забыли.

Но как получилось, что Хью умеет водить машину? Вообще вести себя как взрослый? Она узнала чувство, побудившее ее протянуть руку и указать ему путь. С тем же чувством она в три года держала его за руку, чтобы он не упал, с тем же чувством слушала, как он в дальнем углу сада заучивает роль в школьной постановке «Сурового испытания» [35], и подсказывала ему с раскрытой книгой наготове. Время от времени ей требовалось протянуть руку и убедиться, что он на верном пути. Этот постулат сформулировала сама Лавиния, а теперь она внимательно обдумывала его. Кому это было нужно на самом деле? Хью или ей самой? Потому что уже не раз брат оказывался взрослее в том, что касалось интересов и способностей. В пятнадцать лет ее ошеломило известие, что у него есть подружка, вполне серьезно к нему привязанная, а еще чуть позже оказалось, что они уже спят вместе. И у Хью, и у Лавинии были дома и жильцы – но именно брат помог ей купить дом, оформить ипотеку и даже найти жиличку: сама бы она в жизни не справилась. Он, однако же, управлялся блестяще: в доме в Баттерси он остался единственным из пяти жильцов, снявших его изначально, и теперь за съем платили уже ему. Всякий раз, когда кто-нибудь съезжал, он взимал с того, кто занимал освободившееся место, на десять фунтов в неделю больше. Брат доверительно сообщил Лавинии, что сейчас набегает приличная сумма: фунтов шестьдесят-семьдесят в неделю. Ей следовало принять как факт то, что у него получается быть взрослым, а у нее – нет. Как и то, что она не утратила привычки время от времени протягивать руку и, не умея водить, импульсивно тянуть руль на себя. Когда-нибудь Лавиния погубит их обоих. Ощутив желание прощупать почву, понять, откуда взялась эта потребность, она весело спросила:

– Я съем батончик, а ты будешь?

И совершенно не удивилась, получив ответ, над которым явно раздумывали час или около того:

– Нет, спасибо. На самом деле я не хочу есть всю эту дрянь.

4

Какое-то время они ехали молча, влившись в спокойный поток движущихся по шоссе автомашин. Лавинии хотелось что-нибудь сказать, чтобы Хью снова обратил на нее внимание, но в голову ничего не приходило. В конце концов, она знала о его жизни все: через неделю в Национальном театре начнутся прослушивания на «Варфоломеевскую ярмарку» Джонсона, прогон «Сенной лихорадки» закончился неделю назад – она была на последнем вечернем спектакле. Ему повезло: не нужно в поте лица искать заработок. Пусть он не стал звездой сцены и его имя не смотрит с афиш, но на жизнь хватает, а работа нравится. Не стала исключением даже та неделя, когда он за два дня озвучил документальный фильм об Англо-бурской войне.

– Остановимся при первой возможности, – вскоре сказал Хью. – Я бы отдохнул.

– Это как раз там, где мы не сумели найти машину. Ходили и ходили по парковке, а в итоге Лео предположил, что мы могли зайти на парковку на другой стороне шоссе.

Хью не позволил себе рассмеяться – совсем недавно Лавиния допустила досадную оплошность. Но слегка усмехнулся.

– Что, для ланча слишком рано? – спросила она.

– Вовсе нет. Полдень. Вот что я тебе скажу – в Дерьмовом Уголке мы точно не остановимся. На следующем перекрестке найдем симпатичный маленький паб в торговом городке. Что думаешь?

– Симпатичный маленький паб в торговом городке, – повторила Лавиния. Но в этом слышался сарказм, который вовсе не подразумевался ею. – С удовольствием. – Однако голос ее прозвучал так, точно ей не принадлежал.

– Ну, нам больше ничего и не остается.

Если уж Хью сердился, с этим ничего нельзя было поделать.

Километров через десять показался перекресток; указатель гласил: Нортхэмптон.

– Симпатичный маленький паб в торговом городке, – повторила Лавиния, на сей раз на самом деле не без сарказма.

Так ее брат представлял себе жизнь: теперь она ясно увидела – он стал жестче; актер в нем искал нечто яркое, то, что легко умещается по ту сторону рампы, то, что можно показать, – а для этого нужно, чтобы и он, и публика знали, о чем речь. Симпатичный маленький паб в торговом городке. При этих словах то, что имел в виду Хью, становилось осязаемо, зримо. Вот и все, что актеру надо: уловить, что знает он и знает его зритель. Но Хью всю жизнь прожил в двух городах, Шеффилде и Лондоне, и его познания о симпатичных маленьких пабах в торговых городках совсем скудны. Лавиния почувствовала: ему, актеру, требуется очень быстро усвоить, какой должна быть жизнь, какова она в других актерских интерпретациях. В это мгновение сестра возненавидела брата за эту его очаровательную ограниченность, но тут же поняла: он просто озвучил банальность, расхожее выражение, скоро станет ясно, что на самом деле ничего подобного не предвидится. В его воображении симпатичный маленький паб в торговом городке был вполне реален – точнее, реальными были его детали: хозяйка определенных статей, меню, неброский пыльный интерьер, цветы, латунные бляхи и завсегдатаи… На сцене эти слова воспринимались по себестоимости, но действительность вмешается, заявит свои права – и подведет его. Брат унаследовал обаяние их отца вместе с ограниченностью этого обаяния.

Теперь перед ними расстилалась английская глубинка – представлявшая собой серое дорожное полотно с указателями, взрезавшее землю. На хребтине холма выстроились в ряд телеграфные столбы и примостилась рощица из четырех деревьев. Водитель контейнеровоза припарковал свою махину к обочине и с озадаченным видом обходил вокруг груза; так они и не узнали, что привело его в такое недоумение.

– Ты бы хотел жить за городом? – спросила Лавиния.

– Очень, – отозвался Хью, – когда состарюсь: симпатичный домик, очень уютный, с низкими потолками, розами у крыльца и тропинкой до парадных ворот. И гусями в пруду.

– И с соломенной крышей?

– Может быть. Не знаю. Разве в этой соломе никто не заводится? Что за хрень.

– А может, в торговом городке?

– Стану ли я жить в торговом городке? Давай подумаем. Мы говорим о пенсии? Хочу белоснежные волосы, трость, фетровую шляпу…

– Так ты же не хромаешь.

– Не хромаю. Просто хочу трость. А дом… дай-ка подумать. Большой квадратный особняк в георгианском стиле, с квадратным садиком, совсем простой, две лужайки и тропинка, маленькие совсем лужайки. Как думаешь, посадить вишневое дерево? Может быть. Ах да, и кот в окне, рыжий и полосатый, а сквозь перила забора просунуто объявление о церковном празднике. Чего это ты?

– Да так… – ответила Лавиния. – Думаю, мне не по силам было покупать эту чертову квартиру. Легко представляю себя живущей в ней и когда мне будет девяносто.

– Можешь переехать ко мне, в особняк. Не переживай, – отозвался Хью. – Все, мы на месте. Как тебе?

Он последовал лишь ему известным проверенным маршрутом и, болтая с сестрой, направил машину прямо в центр маленького торгового городка – Таунчестера, так, кажется. Тут же появилось подобие главной площади. На ней внезапно нарисовались какое-то общественное здание с вычурной башней, выкрашенная белой краской гостиница, а перед ней – пустая парковка. Лавиния сдалась. Мысли Хью двигались по привычной траектории, рисовали знакомые картины, и вдруг… Ты не успевал оглянуться, как все эти клише появлялись у тебя перед носом. Мир вел себя так, как было удобно Хью. Тогда как сама она могла пройти всю Оксфорд-стрит, бормоча: «Где-то тут должен быть туалет».

Становилось жарко. В обширном холле отеля царили полутьма и прохлада, на столике у двери красовалась ваза с белыми цветами, пол был вымощен потертой до блеска и потемневшей от времени каменной плиткой. В полной тишине Хью снял солнцезащитные очки и проследовал налево, в бар – чистое пространство: дерево и начищенная медь.

– Никого нет, – сообщил он.

– А вот меню, – услужливо подсказала Лавиния.

– Да, вроде все в порядке. Эй! Есть тут кто-нибудь?

Из-за стойки показался человек, вытиравший бокалы в буфетной. Он обозрел Хью и Лавинию: наверное, они выглядели симпатичной парочкой из Лондона. Хью в белой сорочке и светлых брюках, Лавиния в летней блузке без рукавов.

– Что вам угодно? – спросил бармен.

– У вас можно заказать обед? – спросил Хью.

– Надо думать… Сегодня тут почти пусто, но для вас что-нибудь соображу.

Они сделали заказ. Меню не баловало разнообразием, но, вероятно, здесь кормили лучше, чем в закусочной на заправке. Бармен утратил профессиональное спокойствие и сделался весьма разговорчив.

– Вы тут по делу или как?

– Да просто заехали, свернули с шоссе. Хотели передохнуть – знаете же, как это бывает.

– В каком смысле?

– Мы едем в Шеффилд. Из Лондона. По… шоссе?

– По М один, – вставила Лавиния.

– А, это, – сказал бармен. – Во времена моих мамы с папой из-за него тут был полный бардак. Никому от него пользы нет. Жизнь ускоряется и ускоряется.

– Я вас понимаю, – заверил Хью.

Лавиния хихикнула бы, но предпочла сидеть с торжественным видом, думая об обеде.

– Оттого-то тут так тихо, – сказал бармен. – Держимся только за счет бизнеса по субботам. И по вторникам, конечно.

– Сегодня воскресенье, – напомнил Хью.

Половина второго – а они единственные посетители.

– Ну, что поделать, бывает, – пожал плечами бармен.

Он прислонился к барной стойке, извлек из баночки из-под оливок зубочистку и принялся ковырять в коренном зубе. Теперь Лавиния недоумевала, почему заведение поначалу показалось им чистым, уютным и отдраенным. Манжеты барменовой рубахи были потрепанными, засаленными и с черными ободами по кромке. Когда он наклонился, чтобы поставить напитки, от его одежды пахнуло несвежестью. Интересно, кем были его родители во времена строительства шоссе. Он казался сыном отельеров, переживающих не лучшую пору.

– Пойду гляну, что там с лазаньями, – сообщил бармен. Но не тронулся с места. – У нас тут новый повар. Иные и пары месяцев не задерживаются. Этот из… как там бишь? Мама нашла. Вроде недорого берет.

– Ну, это же самое главное, так ведь?

– Раджеб его звать, – сказал бармен. – Славный парень. Пойду все же гляну.

На сей раз он ушел.

– Давай просто… – начал Хью, но так и не смог сформулировать.

– Мы не заплатили за напитки, – напомнила Лавиния.

– Ну, оставим пару фунтов и сбежим.

– Все будет хорошо! – смело заявила она. – Уверена, что ничего страшного. Помнишь те гостиницы, которые – ну, когда мы ездили отдыхать и…

– …останавливались перекусить, – подхватил Хью. – Я помню то чудесное место.

– Чудесные места, – поправила Лавиния. – Почему-то всегда попадались чудесные. Наверное, их уже нет или превратились в подобие вот этого.

– Папа выезжает в семь, мама возится с картой, пытаясь понять, что и куда. Нет-нет, они уже давно… нет. Очевидно, что нет.

– Нет, – подтвердила Лавиния.

Вернулся бармен с едой.

– Осторожно, – предупредил он, ставя тарелки на стол. От него снова пахнуло ношеной одеждой и утренним одеколоном. – Тарелки горячие. Раджеб умудрился… Ну, что поделать. У вас все есть? Приятного аппетита.

– Тарелки очень горячие, – сказала Лавиния. – Но вот лазанья…

– Не очень, – констатировал Хью. – Микроволновка. Сначала греется тарелка, а потом – если до этого дойдет – сама еда. Попросить Раджеба подогреть еще?

– Сойдет… К вопросу о том, что ты говорил. Тебе кто-нибудь сказал? Что папа хочет развестись с мамой?

– Я не обращаю внимания. Этого не случится. Думаю, самое важное – как там мама, на что всем остальным, кажется… Боже, поверить не могу. Мама в самом деле умирает. В самом деле! Нам следовало приехать сто лет назад… – Хью подсунул вилку под начатый кирпичик лазаньи, подцепил еще кусочек, приподнял брови, рассматривая его, потом подбросил и перевернул, точно блинчик. Лазанья тяжело плюхнулась на тарелку, слегка разбрызгавшись.

– Я думаю… Хью. Перестань. Я бы сказала – он просто хочет внимания. Сам знаешь, как ведет себя папа при скоплении народу. Он ведь не выносит бездействия. Мама умирает – а для него нет ничего хуже! То есть…

– Никому нет дела до него! – подхватил брат. – Ну конечно! Неожиданное заявление! Которое не оставишь без внимания! Цейтнот! Останется ли Хилари верен своему слову? Фокус внимания: человек принципа! Так и представляю себе.

– Я уже готова развернуться и ехать домой. Не хочу иметь к этому отношения. И ссориться с отцом не хочу. Не хочу – и все тут.

– Единственное светлое пятно в этой драме – то, что он скажет о разводе только нам. Если и ей тоже – это конец.

Лавиния пыталась уловить, к чему он клонит.

– Однако, – продолжал Хью, – если он не скажет и станет ясно, что и не собирался, – драмы не будет. И нам станет неинтересно. Пустая угроза. Он собирается ей сказать – и не собирается говорить. Любопытство. И да, я тоже не хочу с ним ругаться.

– Мне нравится твой театральный подход, – похвалила Лавиния. – У меня и вправду чувство, что впервые за много лет я прислушиваюсь к тому, что намерен сказать папа. Хотелось бы…

– Не только тебе, – перебил Хью. – Всем бы хотелось, чтобы это случилось не с ним, чтобы можно было отложить тетрадку с ролью и выйти прогуляться. Я знаю, что ты хочешь сказать. Поехали-ка. Не собираешься же ты доедать это? Оно ведь несъедобно.

А в дверном проеме за барной стойкой стоял человек в белой куртке повара, со смуглым подвижным лицом и наблюдал за ними. Вероятно, это и был обещанный Раджеб. Каким-то образом он попал сюда, воспользовался возможностью; и наверняка ему не привыкать, что его стряпня не произвела впечатления. Скоро он уедет. Его лицо ничего не выражало. Никаких перспектив в этой дыре. Лавиния наблюдала, как брат прошел к барной стойке и положил на нее две бумажки – пять и десять фунтов, тем самым выражая пренебрежение и безразличие к сумме по счету. Пятнадцати фунтов больше чем достаточно – и они уберутся, наконец, восвояси. Подхватив кардиган, Лавиния поспешила за ним – и тут поймала взгляд повара. Он заметил ее и теперь рассматривал. Пристально, как бы невзначай, но не без интереса. Англичанка, да в плохом отеле, да едва не бежит – уж это зрелище он не забудет; а повидал он за эти годы всякое, хотя и не с кем поделиться. Лавиния ничего о нем не узнает. Даже если ей случится еще раз побывать здесь, она уже не застанет ни его самого, ни следов его пребывания. Время от времени она будет вспоминать его лицо. Она была уверена в этом.

5

Взрослые уехали навестить бабушку. Она была очень больна, лежала в больнице. Джош и Треско остались дома; тетя Блоссом велела им «найти чем заняться, вести себя хорошо и не тратить время впустую». Внизу бродил Треско. У себя наверху Джош слышал его, и воображение разыгрывалось: он представлял, будто в дом забрались воры или рыщет, что-то вынюхивая, опасный зверь. Так его кузен и слонялся из самой дальней комнаты до самой ближней, из столовой – в кухню… Дверца в маленькую комнату, служившую чем-то вроде кладовки, поскрипывала – судя по звукам, он только что открыл ее. Чем будет заниматься Треско? И как намерен «хорошо себя вести»? Очень скоро – Джош это знал – брату надоест поднимать и ставить на место всякие вещи, шумно валиться навзничь на диван в бабушкиной гостиной и исследовать содержимое комода в чужом доме. Устав, он поднимется к Джошу. Так бывало и раньше. На случай, если Треско особенно достанет, у Джоша имелось тайное оружие. Он бережно хранил его у сердца, но решил не использовать до самого конца. Как Недоброе Слово, которым колдунья в «Племяннике чародея» [36] разрушила целую планету.

Неделю назад взрослые водили его в библиотеку. В одном из ящиков того самого комода обнаружился старый бабушкин читательский билет, и тетя Блоссом отвела племянника в большое белое квадратное здание в центре города. По пути она недоумевала: разве Джошу не хватает тех книг, что есть дома? Но ответа не требовалось: это был риторический вопрос, пояснил про себя Джош. Интересно, почему риторический. Впрочем, так даже лучше – отвечать не надо. В доме бабушки и дедушки книги были: лежали то там, то сям, на разрозненных полках, брошенными в стопки под кроватями или на комоде в комнате для гостей. Разумеется, все он не прочел. Джошу хватало пары страниц одной из книг с интригующими названиями – «История мистера Полли» или «Матадор пяти городов», – чтобы убедиться, что это чтиво не для него, а может, вообще не годится для кого бы то ни было. Сегодня он дочитывал последнюю библиотечную книгу – нарочно медлил, не желая расставаться с героями и откладывать ее в сторону. Это был «Дэвид Копперфильд», и Джош надеялся, что у юной Эмили все сложится хорошо. Когда он принес стопку книг, дедушка перевернул ее на кухонном столе и изрек: «Странная древняя писанина. Где-то у нас валялся Диккенс, и даже не одна книга. В жизни не читал». И тут тетя Блоссом всплеснула руками: мол, а что делать? – а Треско сложил пальцы: пиф-паф, Джош убит! Папа промолчал – он редко говорил с Джошем, – но все понял.

Треско поднимался по лестнице: правой, левой, правой – стоп. Обдуманные, угрожающие шаги. Он приближался не бесшумно – совсем наоборот. Джош не поднимал глаз от страницы, которую читал: «…и время от времени делая руками такие движения, словно он плывет, преодолевая неимоверные препятствия» [37]. А Треско стоял в дверях и пялился на него.

– Нашел, значит, занятие, – сказал кузен. – Читаешь, читаешь и читаешь. Тебе ведь нравится читать? Читай-читай. Какой хороший мальчик!

Джош молчал.

– Они приедут сегодня, – продолжал Треско. – Тетушка Хью и дядя Лавиния. Слышал, как я их назвал? Знаешь почему?

Одними губами Джош проговорил: «Нет», не поднимая глаз от страницы. Отчего брат звал так дядю Хью и тетю Лавинию, он знал. Но Треско продолжал объяснять свою шутку, потому что считал: ничего более остроумного он еще не придумывал. Всякий раз, когда Треско начинал говорить, тех, кто его слушал, охватывало презрение, смешанное со страхом.

– Я зову их «тетушка Хью и дядя Лавиния», потому что им это подходит. Он – настоящая суматошная тетка, а ведь еще и актер, то есть грим и все такое, – и притворяется смелым. И дядя Лавиния приедет. Ты же ее видел? У нее усы, она выглядит как мужик, носит короткие волосы, как мужик, она совершенно точно дядя…

– Да нет у нее усов, – возразил Джош.

– Нет, есть, – сказал Треско. – Она похожа на нашу школьную кастеляншу – у нее тоже есть усы. Она мужик, мужик, мужик!

– Иди-ка отсюда, – сказал Джош. – Я почитать хочу.

Треско воззрился на него: Джош не видел, но ощущал это.

– Это с какой стати? У меня столько же прав находиться здесь, сколько и у тебя. Может… – Но тут ему пришло в голову кое-что получше: он подхватил с полки книгу в твердой обложке и с силой запустил ее в Джоша. Тот увернулся; книга пролетела мимо. Порванная, она упала на пол.

– И скажу, что это ты порвал! – пообещал Треско, воздев скрученные руки в виде арбалета. – А еще я знаю кое-что, а ты нет!

– Что Хью – старая тетка, а Лавиния – дядя? Придумай что-нибудь новенькое, – сказал Джош. Когда он говорил с Треско таким тоном, его охватывало неслабое приятное возбуждение.

– Да не это, придурок! Такое ты точно захочешь знать. Ты ведь знаешь бабушку и дедушку, так? Как думаешь, зачем мы приехали?

– До тебя только дошло? Они думают, что бабушка скоро умрет, – ответил Джош. – Отчего, по-твоему, мы здесь?

– Она не умрет! – возразил Треско. – Ну то есть умрет, но не прямо сейчас. Мне тут ужасно скучно, но мама говорит, мы должны остаться. А знаешь почему?

Джош приподнял брови – это означало отрицание.

– Дедушка решил разводиться с бабушкой! – выпалил Треско.

– Что ты несешь? Сам, поди, придумал?

– Это правда! Мне мама сказала. Они считают, что он спятил.

– Это неправда, – возразил Джош.

– А знаешь, о чем ты, держу пари, еще не в курсе, но это тоже правда? – продолжал Треско. – Ты больше не будешь ходить в брайтонскую школу. Пойдешь в мою. С сентября. Я слышал, как мама говорила по телефону.

– И это тоже вранье, – сказал Джош. – Мама не может позволить платить за такую школу, и даже я знаю: чтобы учиться бесплатно, нужно сдать экзамен. А я не сдавал. ЧТД.

– Ну да, но ты не знаешь вот чего: маму – то есть мою маму – достало, что в семье есть кто-то вроде тебя, и она уговорила папу заплатить за твое обучение в нормальной школе. Мы платим. Так что тебе бы быть благодарным. Как мы встречаем новичков… О, вот как. Сперва они выстраиваются перед пятым классом в форме для регби. После чего следует признание: если кто-то из пятых классов знаком с новичком, он вываливает все, что знает о нем. И это буду я. Это делается в толчках— в школе они зовутся «уборные». Но ты, уверен, зовешь их «туалетами». В общем, увидишь. Так смешно пытать первачков – а особенно слушать Признания. Так что сам ты ЧТОД.

– Я тебе не верю, – сказал Джош. – Папа им не позволит.

– Никто твоего папу не спросит, – усмехнулся Треско. – До тебя что – не доходит? Пока бабушка не заболела, все решала она. Теперь решает моя мама. Сначала они спросят мнение деда, а потом на него наплюют. Так что ты пойдешь в мою школу. Вот будет весело!

– Меня никто не отправит в такую школу. И правильно «ЧТД», а не «ЧТОД», придурок.

– Вот увидишь. – От возбуждения голос Треско сделался сиплым и мечтательным. Все это время в процессе зверского издевательского «объяснения» он рыскал по комнате, высматривая, чем бы запустить в Джоша. Подушка, деревянная чаша, три-четыре книги, яблоко, выточенное из камня… Спинка кровати зловеще треснула, когда оно со стуком угодило в нее, но Джош оценит масштабы разрушения только тогда, когда Треско уйдет. – Думаешь, моя мама могла бы терпеть, что в ее доме гостит племянник, который учится в какой-то дыре в Брайтоне?! Странно, что ты вообще умеешь читать и писать. Что за фигню ты опять читаешь? Какие-то Дженет и Джон, Энид, твою мать, Блайтон. Дать детишкам сказочку и умыть руки – вот что делают в твоей школе.

– Не верю! – воскликнул Джош. – Папа бы сказал мне.

– Повторяю: дядя Лео не имеет к этому отношения. Я говорю, что в такую школу ходили мой отец и мой дедушка. Школы, в которые мог ходить твой отец, к делу не относятся. Так что усваивай, впитывай. Раз – дедушка и бабушка разводятся. Два – с сентября ты будешь ходить в мою школу. И ты на два года младше меня, салага.

Кажется, настало время воспользоваться Недобрым Словом, подумал Джош. Посмотрел на Треско. И сказал:

– Вот только тебя там уже не будет.

– Ха-ха! – рассмеялся Треско. – Какая вероятность этого? Нулевая.

– Им пришлось написать тете Блоссом о «прискорбном инциденте», правда? – продолжал Джош. – Который «произошел в понедельник, второго апреля, во время регулярного осмотра комнат учащихся. Тогда нами была обнаружена неудачно спрятанная в шкафчике у кровати Треско бутылка ликера „Саузен Комфорт“ и – что вызывает куда большие опасения – небольшое количество запрещенного вещества». Вот что они написали. Они вынуждены с величайшим сожалением просить твоих мать и отца незамедлительно забрать Треско – тебя то бишь – из школы. Из соображений благополучия прочих учеников они не смогут принять тебя обратно на летний семестр. Внесенная или подлежащая внесению оплата за обучение не возвращается. Так что не думаю, Треско, что тебя возьмут обратно, да и меня вряд ли туда запишут. Ты, – Джош говорил уверенным тоном и в первый раз употребил выражение, которое слышал от Тамары и Треско, – кусок дерьма.

– Сам ты кусок дерьма! Ты… ты что несешь?

– Я же видел письмо! Оно лежало на письменном столе тети Блоссом.

– Вот тихушник! – выругался Треско. – Крадешься, вынюхиваешь. Я…

– Но я прочел его! – спокойно сказал Джош. – Ты не вернешься в эту школу. Я все еще здесь потому, что папа позвонил в мою и сказал, что из-за болезни бабушки я не приду учиться. Попробуй кто сказать такое в твоей школе – им бы сказали: будь мужиком, или «что бы ни случилось, ровно в два ты должен быть в спортзале как штык». Так и было бы. – Треско даже не пытался это отрицать. – Тебя исключили. Держу пари, дядя Стивен в этот самый момент ищет, в какую бы школу тебя сбагрить в сентябре. В Борстал [38], например.

Внизу, на подъездной дорожке к дому бабушки и деда, зашуршал гравий – подъехал серый автомобиль. Он не узнал его. Оттуда вышла дядюшка Лавиния, а потом, с другой стороны, – тетушка Хью в сверкающей белизной рубашке, с ключами от машины в руках. Тетушка Хью что-то сказал дяде Лавинии. Подняв головы, они посмотрели на Джоша, который рассматривал их из окна, и помахали ему рукой. Он с трудом сдержался, чтобы не убежать обратно в комнату.

– Ну и идиотик же ты, – сказал Треско. – Это жизнь. В том году Уилкинсона застукали за наркотой на занятиях – и он не просто курил ее, он продавал! – и выперли, но его предки предложили построить новый бассейн, и его взяли обратно. Всего лишь сумма, равная оплате года-двух учебы, и, по словам Уилкинсона, налогом не облагается. Вот ровно сейчас твой дядя Стивен договаривается насчет нового павильона для крикета. К тому времени, когда я буду оканчивать это заведение, я стану продавать косяки заму директора.

– А кто замдиректора?

– Тип по имени Визел.

6

Остаток пути Лавиния и Хью разумно избегали насущных тем, болтая обо всяких выдумках. В маленьком салоне купленного Хью автомобиля они оживленно трепались. Когда Лавиния станет старше, она обзаведется бунгало в бедной стране – домом из тикового дерева, пропитанного особым составом от термитов, рецепт которого знают только местные, – и умудрится комфортно жить на скромные средства: слуги, опахала, свободные одежды из прохладного шелка, на столе – местная рыба и рис; слуги, преданные слуги… А у Хью будет особнячок эпохи короля Георга в торговом городке: белый, квадратный, с рыжей полосатой кошкой в окне. На этом тема была окончательно закрыта. Ехали они часов десять или около того, включая остановки: Хью недоумевал – как можно говорить, что от Лондона до Шеффилда два-три часа езды? Они основательно приложились к «Монстер Манч», «Карамак», «Роузес», «Спейс райдерс» и «Куолити стрит», а кое-что и вовсе уплели без остатка, не забыли и ядовитого цвета шипучку, продававшуюся лишь у Абдула, – и теперь чувствовали себя омерзительно; им срочно требовалось по яблоку и глотку воды. Славная была поездка.

Но что-то насторожило их уже здесь, на дорожке к родительскому дому, – и потом Лавиния поняла, что именно. Подняв глаза, она увидела в окне своих племянников и радостно им помахала. Ей ведь и в голову не могло взбрести такое. Приехать домой – это как счастливый конец в книге, канун Рождества: раз – и вот ты в объятиях людей, знавших тебя всю жизнь. Папа что-то говорит – а мама сразу же: не слушайте! Хью поспешил внутрь; Лавиния стояла и махала рукой. Треско сказал что-то кузену. Очевидно, смешное – и она порадовалась, что двоюродные братья подружились и умеют позабавить друг друга.

Однажды она выйдет замуж – а если нет, ничего страшного. Теперь она вполне справлялась со знакомствами. Нет, такого мастерства, какое всегда было у Хью, ей не достичь никогда. Однажды – она все же надеялась, что не очень скоро, – мама покинет этот мир, но всегда будут племянники и племянницы и в свой черед появятся внучатые. Может, даже она станет матерью – и родит кого-нибудь, очень похожего на Хью. Сестра всегда даст разумный совет, а папа будет пытаться говорить тем же тоном, каким разговаривает с пациентами. И старший брат станет ласково поддразнивать ее – и никого она не сможет любить так же сильно, как брата Хью. И она это знала. Он всегда будет самым важным в ее жизни, а она – в его. И постареют они в унисон – не вместе, но параллельно и неразделимо. И, пока они живы, будут дни, когда они поедут в автомобиле по голой, утыканной дорожными знаками поверхности земли, похрустывая шоколадными подушечками, как дети, станут пробираться и просачиваться всюду, точно парочка тараканов, что довольствуются крошками, не жалуются на свою участь, не ищут лучшей доли.

– Вот и мы! – радостно воскликнула она.

– Собственно, как и собирались. – Хью решительно двинулся ко входу. Чемодан остался в багажнике. Найдется кому его принести.

Мама и Хью

Это был 1979-й. Или на год позже? Хью плохо запоминал даты. Очень жаркое лето. Или просто жаркое лето? Хью и в этом сомневался. Возможно, он спутал его с еще одним жарким летом. Тогда он зависал с Алексом Димитриу, Альбертом Уитстаффом (на самом деле звали его иначе, просто в то лето он предпочитал именоваться Альбертом) и Мадж Стейс. В то лето они осознали: они крутые ребята. В их параллели кое-кто еще считал себя крутым – к примеру, жуткая девчонка по имени Дебби, которая с тринадцати лет встречалась с мальчишками на пять лет старше, а теперь, в шестнадцать, завела отношения с мистером Карри, рыжебородым учителем физики. А еще были курильщики, а еще – ребята, которые входили в городскую команду по легкой атлетике. Но все-все знали, что Альберт, Мадж, Хью и Алекс – крутые ребята. Мадж даже говорила «хотеть быть крутым – отстой»; и ее радовало, что они – горстка изгоев и чудиков и ничего с этим не поделаешь. Дебби Килтон, миловавшаяся с тридцатилетним учителем из унылого провинциального городишки и позволявшая этому педофилу (как сказала Мадж) трогать ее во всяких местах… Если это считается крутым – может, ну ее, крутизну такую?

Сам Хью никогда крутым не считался. Он был «смешной коротышка», сын доктора, не разбиравшийся ни в физике, ни в химии. «Ну а чья же еще?» – раздраженно говорили преподаватели естественных наук, когда он робко протягивал домашнюю работу, всю в кляксах и зачеркиваниях.

Смешнее всего было тогда, когда Мадж позвала всех и сказала: «Давайте устроим разврат и оргию на утесах». Как здорово вышло! Мадж пришла в их класс полгода назад – переехала из Бирмингема с отцом, который служил каким-то юристом. Всегда опрятная, она нарочно ничего не делала со своей наружностью – таких девочек всегда одобряют мамы. Но учителям все равно становилось не по себе при виде ее аккуратной прически и безупречной школьной формы, столь нетипичной для человека, которому вот-вот исполнится шестнадцать. Безукоризненный школьный блейзер, аккуратно повязанный небольшим узлом галстук, юбка, темные чулки и отполированные туфли – во всем этом чудилась насмешка – точно такая же, как и в ее абсолютно правильных и в то же время лаконичных ответах на вопросы.

– Зовите меня Мадж, – коротко сказала она, глядя искоса – Алекс Димитриу потом признался, что этот взгляд сводил его с ума. И, пару недель спустя, Альберту, которого тогда еще звали Дэвид: – По мне, никакой ты не Дэвид. Дэвиды так не выглядят: у них нет идеальных скул и кожи, как у доярки. Нет. Не Дэвид.

В то лето 1979 года считалось ужасным, если твою мать звали Маргарет. Много лет спустя Хью подумал: а что, если Мадж по прибытии в Шеффилд тоже звали Маргарет? Вполне вероятно, так и было.

– Так как бы ты меня назвала? – спросил Альберт-тогда-еще-Дэвид. Они сидели в читальном зале школьной библиотеки, где за много лет так никто никого и не приучил к «тишине».

– Думаю, ты скорее… похож на Альберта, – ответила Мадж. С тех пор так и повелось: она – Мадж, он – Альберт. – Очень будоражит воображение.

– А я? – спросил Алекс Димитриу, устремив на нее взгляд темных тоскующих глаз: рука его, перемазанная чернилами, лежала на раскрытом учебнике истории. Они «освежали в памяти» «Фабричные законы» – как грустно заметила Мадж, в ее случае даже несвежих не завалялось.

– А ты – тот, кто ты есть, – ответила она. – Бывает и такое. Не могу же я переименовать всех. Ты Алекс. Все знают тебя как Алекса. Кем еще ты можешь быть?

А однажды летом она вдруг предложила стать крутыми, как Дебби Килтон, и устроить безумную оргию. Блестящая идея. Они все пришли к ней домой – в симпатичный квадратный особняк с безумной собачкой Жозефиной, при первых же трелях звонка бросавшейся ко входной двери с лаем. Мадж натащила кучу шмоток из мешка для распродажи старья, кое-что позаимствовала у родителей – Маргарет и Роналда – и бабушки.

Она заявила:

– Переодеваться – вот что по-настоящему сексуально.

И исчезла, велев Алексу Димитриу изображать женщину: у нее сегодня лесбийское настроение, и она хотела бы выйти в свет с девушкой в платье и с пробивающимися усиками.

Хью никогда не забудет Мадж в странном цветастом плаще-дождевике и оранжевых трико, с шарфом на голове, с «мушкой», нарисованной тушью для ресниц над верхней губой, позирующую на камнях из вышедшей на поверхность горной породы, вопя:

– Трахни меня, Розалинда!

(Розалиндой позволил звать себя Алекс, как только надел серовато-зеленое бальное платье бабушки Мадж, с вырезом, отделанным белым кружевом.) В какой-нибудь коробке из-под обуви до сих пор хранятся замечательные фотографии.

Значит, в том же году, только позже: лето уже закончилось, и они вернулись в школу; начался шестой класс – и они решили разыграть представление. (Это теперь, много лет спустя, Хью выражался именно так – тогда они на полном серьезе называли это «поставить пьесу».) Придумала все, конечно, Мадж, но сама идея точно вытекла из долгих сказочных вечеров по средам, когда они, по идее, должны были заниматься физкультурой. Радостно добежав до поворота, они, непринужденно болтая, дошли до дома Мадж, где весь день пили чай.

– Мы должны поставить «Макбета», – заявила она, – а не просто читать по ролям на уроке.

– А пойдемте в следующем месяце смотреть его в болтонский «Восьмиугольник»! – сказал Алекс Димитриу.

– В одном из лучших провинциальных театров! – подхватила Мадж.

– Ну, так себе идея, – засомневался Хью.

Но она все не отпускала их, и вскоре они каждую среду говорили об этом, и разговоры становились все более и более конкретными. Что же с ним творилось? Он не мог понять, хочет участвовать или нет. Какая-то часть его страстно желала этого: в то же время он понимал, что у него нет данных для сцены. Куда ему, при его-то метре с кепкой? Засмеют ведь. Но наотрез отказываться не спешил: шли недели, всплывали все новые пьесы, но ни одна не подходила. Так они ничего и не поставят.

Но однажды, в особенно дождливую среду, когда они сдались и доехали до Мадж на автобусе, она придумала блестящий выход.

– И как я раньше не догадалась!

Все это время она читала взятые в городской библиотеке пьесы Жене, сперва остановилась на «Служанках», потом хотела взять «Ставни» – и тут ее осенило.

– О чем мы раньше думали, ума не приложу! – приговаривала Мадж, выходя из автобуса: она все больше и больше распалялась от восторга; безупречная физкультурная форма, заботливо укрытая зонтом, была абсолютно сухой. – Как насчет «За закрытыми дверями»? Алекс в женском платье, играет лесбиянку. И переодеваться почти не придется. Из тебя получится симпатичная лесби. Ну же! Вы все знаете. Трое чуваков умерли и попадают в ад. Коридорный приводит их одного за другим к комнате за дверью и потом ее закрывает. Они ждут пыток, котлов и адского пламени, но их не оказывается. Потом они начинают говорить. И уже через час ненавидят друг друга так, что готовы поубивать – но не могут, не могут, ведь они уже мертвы, они в аду. Божественно. Простите за выражение. Идеально! L’enfer, c’est les autres[39].

У нее дома был текст, и они читали его весь день. Альберт – за Коридорного, сама Мадж изображала утонченную женщину, убившую своего ребенка, Алекс – лесбиянку, а он, Хью, – бразильского пацифиста, жестокого изменщика, с грудью, простреленной в двенадцати местах. Они читали, внезапно прерываясь и разыгрывая пьесу в лицах, уморительно жестикулируя, особенно в сценах, где кто-нибудь на кого-нибудь набрасывается. Обсуждали: что могла означать внезапно открывшаяся дверь; было ли в силах про́клятых отнестись друг к другу теплее. Кроме собаки и благодарного Альберта, чье участие ограничивалось первыми сценами, зрителей у них не было. Это заняло весь день; они сидели за кухонным столом, заставленным чашками с остывшим чаем. После пяти вернулась мать Мадж – она вошла в комнату ровно в тот момент, когда ее дочь пронзила сердце падающего без чувств Алекса воображаемым ножом для разрезания бумаги.

– Ну, занимайтесь, – сказала мать Мадж и ушла, забрав собаку.

Надо было идти домой. Бредя в тренировочном костюме, который сегодня так и не понадобился, Хью осознал, что стоит перед ужасным выбором. Он в полной мере ощутил, как хочет – и страшится – этого; один раз он даже выскочил из-за стола, чувствуя, как натягивается кожа на лице от того, как он пытается здесь, на кухне дома в провинции, воплотиться в другого. И в лицах остальных он увидел то же самое; да, они смеялись, шутили и притворялись актерами в той же степени, в какой занимались всем прочим, однако потом на короткий миг Хью почудилось нечто иное: словно на той кухне очутился кто-то еще. Сартр ошибался: ад – это не когда ты навсегда заперт в комнате с этими тремя. Это-то как раз сродни Раю. Ад для Хью – вынести это на люди, играть, демонстрируя всему миру свой страх и стеснительность, запнуться на третьем предложении своей роли, чтобы кто-нибудь закричал: «А ты-то! С чего ты взял, что умеешь играть? Да посмотри на себя!» Кто же он? Тот, кто иногда целыми днями не выходит из дома, мямлит в классе и нормально разговаривает только с сестрой Лавинией? Или тот, кто может, широко улыбаясь, подойти к краю сцены в розоватом свете рампы, расправить плечи и уверенно отыграть реплики, на пару часов превращаясь в соблазнителя, грабителя, спортсмена-спринтера или волшебника? В голове роились здравые советы родителей, крестных отца и матери и всяких там ведущих колонки «житейской мудрости» по поводу желания стать актером; вдобавок ко всему у него самого имелись соображения на этот счет. Вернее, соображение. Состоявшее из одного-единственного слова. «Коротышка».

Тем не менее спустя восемь месяцев, подходя к краю сцены, устроенной в зале, где занимались музыкой и всяким таким, робко и недоверчиво кланяясь после единственного представления, на которое явилось полшколы, он прочел на лицах зрителей не только потрясение, но и облегчение после того, как они были полностью и абсолютно поглощены действом, – и понял: у него получилось. Он играл плохо и сыро, как типичный новичок, и понимал это. Как понимал и то, что Мадж играть не умеет, – открывая рот, она высмеивала саму идею актерской игры, отделяя себя от роли, и это все портило. Алекс тоже не умел, а вот Альберт оказался настолько хорош в крошечной роли демонического Коридорного, что не оценит этого и не станет заниматься актерством. Он знал, что Алекс запомнит этот день по особенной причине. После спектакля Хью обнаружил его за сценой в слезах: Алекс безнадежно оплакивал неразделенную страсть. Мадж поощряла его любовь, подначивала парня, чтобы в итоге отказать с легкой улыбкой. Неужели все затевалось только ради этого? Мысль ужаснула Хью, он разозлился на то, чем больше всего желал заниматься, – и тем не менее был готов проделывать это снова и снова. Лет через десять он станет играть куда лучше и выучится тому, о чем сейчас и не подозревает. Но в тот день, когда он принял решение, его убедили мамины слова.

Когда он вернулся от Мадж, мама была на кухне, резала лук.

– Я всегда плачу от этого, – пояснила она, утирая глаза. – Ничего не случилось, просто лук.

– А где все?

– Наверху или смотрят телевизор. Ты припозднился.

– Мы были у Мадж. Вместо физкультуры.

– Разумно.

– Мам. Мы хотим поставить пьесу.

– Пьесу?

– Она называется «За закрытыми дверями». Сартр. Она об аде, про то, как три человека попадают в ад. Мы сегодня читали ее по ролям и вроде как разыгрывали. Мадж сказала, что, может, мы… Мам. Они все очень-очень хотят.

И тут мама сделала нечто неожиданное. Отложив ножик на разделочную доску, она обернулась к Хью с глазами, полными ненастоящих слез, и обняла его.

– Сын, – сказала она. – Никогда не говори себе: «О, это не важно». Ты сможешь делать все что угодно. Сможешь выйти на сцену хоть в трусах, если тебе этого захочется. Понимаешь?

– Мама…

Хью почти смеялся, но в действительности не на шутку встревожился. Что это? Мама говорит о нем и про него потому, что как никто понимает младшего сына, – или же это слова, которые она хотела бы сказать себе самой?

– Просто не позволяй никому говорить: «Ты не потянешь», – добавила мама и снова принялась резать лук.

– Не знаю… – начал он, но разговор выходил такой… неправильный. Слишком многое оставалось недосказанным. Мать вряд ли ответила бы хоть на один вопрос из тех, что у него были.

Вот так она приняла участие в судьбе Хью. Случилось это в семьдесят девятом… или все же в восьмидесятом? Блаженно жарким летом.

Иногда, рассказывая эту историю, он неожиданно для себя утверждал, что это сестра Лавиния побудила его заняться актерством. И довольно прямолинейно заявила: пусть человек ростом с ребенка, он все равно может добиться своего. И частенько история имела большой успех.

Глава шестая

1

Примерно тогда же Хилари стал переедать. Подолгу лакомился, все утро и весь вечер. Прерываясь лишь на то, чтобы посмотреть телевизор, переброситься парой слов с тем или иным своим отпрыском, сказать «прекрасно, прекрасно» одному из двух присутствующих внуков или бесцельно пройтись по саду, он возвращался к подлинному делу: еде. Завтраков, обедов и ужинов не стало. Бесконечная утренняя трапеза перетекала в дневную, затем в вечернюю, а между ними – перекусы. Десять галет, на каждой – кусочек красного лестерского сыра, а к ним – поблескивающие маринованные овощи поздно вечером. Половина орехового пирога из «Маркс энд Спенсер» или даже сэндвич по возвращении из больницы – скажем, с ветчиной и с помидором. В один прекрасный день прекратились и обеды. Блоссом готовила спагетти или салат – ну, что там будут есть мальчики, но не ту еду, от которой стал бы воротить нос отец. Лео, Джош и Треско уселись за стол: все ждали, когда спустится Хилари. Блоссом выглянула из кухни и позвала отца, Хилари отозвался из кабинета. Он не голоден, он только что поел, и ему хватит. Они пообедали, как обычно удерживаясь от обсуждения запретных тем. (К тому моменту они уже пять дней пробыли в Шеффилде.) Потом ели йогурты. Мальчишки, вымыв вилки, тарелки, стаканы и кастрюльки, отправились в гостиную, а за ними, менее охотно, – Лео и Блоссом. Лишь минут двадцать спустя дверь кабинета отворилась, и Хилари спустился на кухню. Блоссом вышла из гостиной и последовала за ним. Он рассеянно набирал на тарелку хлеб, сыр, виноград, маринованные овощи и отрезал кусок холодного ростбифа, оставшегося с воскресенья. На дочь он не обратил внимания, и она, развернувшись, ушла в комнату.

Хилари перестал воспринимать трапезу как нечто случающееся в определенное время. На следующий день он завтракал – то есть встал, спустился на кухню и начал есть, – но когда он прекратил это делать, было непонятно. Ни начала, ни конца. И никакой постепенности: в один день он постоянно плотно перекусывал, в положенное время являясь то за кухонный, то за обеденный стол, а на следующий – ел беспрестанно. Вот в кухню входит дедушка. Расхаживает по комнате, смотрит в окно, скажем, на новых соседей, Назию и Шарифа, – они прощаются с дочерью, которая куда-то уезжает. Вскользь замечает: кажется, они славные люди. Потом наклоняется над кем-нибудь из внуков (Джош оказывался податливее Треско), утаскивает у него из тарелки печеную картофелину, подбрасывает ее, пыхтя: «Горячо!», и отправляет себе в рот. Спустя полчаса после того, как остальные закончили ужинать, он спускается в буфетную и роется в поисках жареных потрохов.

Ну и, наконец, конфеты – нельзя было не заметить кисло-сладкий запах искусственных подсластителей и валяющихся повсюду оберток. От «врачебных» конфет «для взрослых», вроде ядреных мятных, он перешел на детское «неважно что, лишь бы сладкое»: желейные батончики, кисло-сладкие леденцы в форме змей, пауков и прозрачных ярко окрашенных жуков, «лимонный сорбет», «летающие тарелки», карамельки или даже ассорти, какое любят самые маленькие. Наверное, он покупал сласти как будто для внуков – и в результате, как выразился Лео, все это смахивало на набор в огромном прозрачном контейнере из «Вулмарта». Собственно, часть покупок и представляла собой этот самый набор. Весь день он ходил, посасывая и жуя их, прерываясь, может, на пироги со свининой и галеты с сыром, когда уровень сахара в крови повышался до опасных значений. Наблюдая за отцом, Блоссом и Лео недоумевали, что скажут Лавинии и Хью, когда те наконец доедут. Однажды Лео по-врачебному отчитал довольного двухлетнего внутреннего обжору Хилари:

– Как ты умудряешься есть всю эту сладкую дрянь?!

Отец посмотрел на него – они были в кабинете. Ваза для фруктов ломилась от конфет: с колой, «драгоценных камешков», «кокосового льда», лакричных колесиков. Хилари отвел взгляд. – Это меня успокаивает, – ответил он наконец.

Со своими детьми Хилари не заговаривал, зная, что разговор примет нежелательный оборот. Зато Джош и Треско вдруг с удивлением обнаружили, что против своей воли сделались слушателями дедушкиных монологов. Раньше такого не бывало – единственное внимание, которое им уделялось, состояло из объятий и «Ну иди, иди». Теперь же, когда в сборе оказались не все внуки, эти двое стали единственными доступными слушателями для рассказов Хилари о себе. Собственно, объедаться и безудержно разглагольствовать о себе с таким видом, точно рассказывает что-то невероятно интересное или смешное, он начал одновременно.

– Папа всегда был душой общества, – отмахнулась Блоссом, когда Треско решил, что пора пожаловаться. – Просто не обращай внимания.

Но если бы дело было только в этом. Дом стал иначе звучать – зычным голосом, доносящимся парой комнат дальше, и шуршанием фантиков от конфет под что-то вроде:

– Помню, во времена моей мамы, твоей прабабушки…

Вроде как благодушным тоном.

Интересно, что будет, когда доедут Лавиния и Хью? Может, Лавиния и присоединится к поеданию вредных конфет – все помнили, как она любила такие штуки: может, это и передалось ей по наследству, словно пороки старших, которые не успели нагрешить вволю.

2

– Отлично, отлично… – Хилари вышел из машины. За рулем была Блоссом, Лео сидел на заднем сиденье. Хью и Лавиния вышли из дома поздороваться с отцом. – Ну, ну… – Он обнял дочь и для порядка легонько потряс Хью за плечи. – Я теперь не сажусь за руль. Как и ты, Лавиния, – вечный пассажир. За рулем у нас теперь Блоссом. Как только она приехала, я и не сажусь. Она и слышать об этом не хочет. Знаете… – Они уже стояли в дверях, Хью и Лавиния шли за отцом, ожидая, когда им можно будет вставить слово. – …Я ведь научился водить сорок пять лет назад. Так-то пускать меня за руль было незаконно, но я так настаивал, что ваш дедушка уступил. Я тогда ездил на велосипеде – представьте, я был без ума от этого дела. В последний раз мы с другом, Бернардом Гринингом, неделю колесили по юго-западным графствам. До Бристоля доехали на поезде, а там уже покатили на запад. Последнее лето перед войной. Позже стало совсем не так. Ночевали на фермах за несколько шиллингов, еще и рады были… еще и чаем с топлеными сливками поили – вы такого в жизни не попробуете после всякой там пастеризации и дурацких евростандартов, а на завтрак – бекон и домашняя колбаса. Потом мы и не ездили никуда – началась война. Бернарда, бедолагу, в Сицилии убили, а я пошел учиться на врача. Правда, здорово?

(Позднее, отправившись с Лавинией в супермаркет, Блоссом спросила сестру, о чем ей рассказывал Хилари.

– Просто ни с того ни с сего заговорил, что и как было до войны, – ответила та.

– Ну да, он это любит, – подтвердила Блоссом. – К огромному своему удовольствию. Даже маме рассказывает, как чудесно ему жилось до войны. Я велю ему замолчать, но потом мы жутко ссоримся.

– А мама что?

– Мама закрывает глаза и расслабляется. Думаю, это отличается от того, что он говорит ей обычно. И вообще на него это больше похоже – он скорее станет надоедать гостю на вечеринке, чем разговаривать с собственными родными.

– Или отличается от того, что он мог бы ей сказать, – вставила Лавиния. – Он же до сих пор ничего не сообщил маме, так?

– По крайней мере, нам об этом неизвестно, – ответила Блоссом. – Слушай, у нас с Лео был жутко неприятный разговор по поводу Джоша. Я все еще не уверена, что правильно поступаю…

– Как хорошо, что больше не надо садиться за руль, – произнес Хилари, подбираясь к Треско.

Внук лежал ничком, опираясь на локти, в густой траве под вязами в саду. И целился из рогатки в дрозда. Шагов деда он не услышал: в наушниках у него играл Бетховен, лучшая музыка в мире. В Шеффилде можно было бы найти и дичь, и оружие получше: он смог провезти рогатку, но ружье бы ему нипочем не позволили. А тут и дедушка пришел и давай болтать с ним, точно ему нечего делать.

– Ты вроде бы скоро будешь учиться водить, – сказал он. Треско не без сожаления убавил громкость своего плеера и возразил, что до этого еще года три, но дед и слушать не хотел. – Кажется, в тридцать пятом я и научился водить. Правда, на права я не сдавал – это было бы незаконно. Странно, почему твой отец не берет тебя куда-нибудь в тихое место и не учит. Мой отец, твой дед, сказал: «Лучше бы тебе научиться до следующей войны, иначе кто тогда станет тебя учить – да и с бензином наверняка будут перебои». Ну и мы с ним поехали на тихую проселочную дорогу – туда, где теперь Лоджмур и больница, – и потихоньку начали заниматься. Ну, то есть где сейчас инфекционная больница… или ее уже нет? Теперь-то в ней почти нет нужды, но в тридцатые она была очень важна. В общем, твой дед привез меня туда и сказал: «Первые пару раз я посижу с тобой, а потом сам-сам». Дед – а, нет, для тебя он прадед – водил «остин»-седан. Знаешь, первые автомобили в провинции стали появляться у врачей, таких, как он. Он сказал: «Не бойся мотора и скоро поймешь, что он нестрашный». Хороший совет.

– Как скажешь, дед, – миролюбиво, чтобы потешить старика, сказал Треско. Он слышал, как мать и дядья говорили то же самое.

– Десятки лет я ездил за рулем каждый день, – продолжил Хилари. – Должно быть, я один из самых опытных водителей в этих местах. А твоя мама сказала, что будет возить меня в больницу и твоего дядю Лео в придачу. Вчера это было. Твоя тетка Лавиния так и не научилась водить, ты это знал? А я умел задолго до того, как познакомился с твоей бабушкой.

(Спустя пару часов после того, как Треско опустил рогатку и улегся, скрестив руки, готовясь расслабленно слушать дедову болтовню, к нему подошел дядя Хью, с кислым видом пиная обеденные стулья.

– Как отрадно видеть, как дед ладит с внуком, – не подумав брякнул он. – Приятно посмотреть. Я наблюдал за вами из этого, как его, окна гостиной.

Треско недоверчиво воззрился на дядю:

– Да ничего приятного. И не ладим мы с дедом. Он просто со мной говорит.

– И о чем на этот раз?

– О том, что однажды он кого-то сбил и решил, что это маленькая рыжая девочка. Типа ему было лет шестнадцать.

– А-а, эту. Потом оказалось, что это не девочка с рыжими волосами, а лиса. – Треско с омерзением кивнул. Когда тебя пытают подобной историей, да еще и оказывается, что никакая девочка не погибла… Боль обиды за то, что он претерпел и как сильно разочаровался, была слишком свежа, чтобы говорить. – Слышал ее пару раз. А это правда – то, что заявляет твоя мать?

– Что именно? – спросил Треско.

– Что твой кузен Джош будет жить с вами, – сказал Хью. – Это правда?)

– Тебе нравится твой район? – в кухню вошел Хилари, держа в руке бутерброд с ветчиной. Потревоженная, Лавиния выпрямилась – она загружала старенькую посудомоечную машину. Отец положил бутерброд на буфет и двинулся к холодильнику в кладовой. По пути он взял из вазочки сливочную тянучку и сунул в рот. Половина десятого утра. Хилари вернулся из кладовой с пирогом со свининой в руке. – Фулхэм, кажется? А, нет, Парсонс-Грин, ты говорила. Я не припомню, хотя знаю, что там есть станция метро. Он очень изменился, Лондон. Я знал тот, в котором жил, – я поехал туда учиться на врача сразу после войны. Твой дедушка сказал, что мне бы не в Шеффилде учиться, – и, вероятно, был прав. В Лондон стекаются лучшие умы. Однако же это было ужасно: я про съемное жилье – помню, жил в Эрлс-корте. Или там, или в Ноттинг-Хилле, но Ноттинг-Хилл тогда считался бедным захудалым районом, а через какие-то несколько лет понаехали эмигранты, Бог простит их души, и там вообще стало невыносимо. Лондон тогда разбомбили дотла – груды мусора, и то там, то сям, точно зуб, торчит старый дом – жуть, словом. Отдаешь продуктовую карточку квартирной хозяйке, и она либо расстарается, либо облапошит. Моя оказалась из вторых. Я жил с другом, Аланом Притчардом. Он тоже прошел войну и ходил со мной в Университетский колледж, учился на врача. Ну, в одно прекрасное утро Алан и сказал нашей миссис Подлюке: «В этом варенье – переспелый кабачок!» На что она ответила: «Да, я знаю, потому что это кабачковое варенье, мистер Притчард, его варит моя сестра Долли, которая живет в деревне, она сама выращивает кабачки и присылает мне, зная, что у меня квартируют студенты, которые питаются по карточкам. Неужели вам не нравится, мистер Притчард?» – «Нет, миссис Подлюка». Естественно, он звал хозяйку иначе, по фамилии. Я ее уже запамятовал. Вместо этого он сказал: «Хочу, чтобы с этого дня нам с моим другом Хилари подавали на завтрак тосты с апельсиновым мармеладом». И извлек банку. Мы обалдели: в сорок шестом это было редкостью. Оказалось, это запасы его матери: она наварила его еще до войны, когда на всех хватало и севильских апельсинов, и сахара. Оттого-то я особенно люблю апельсиновый мармелад. – Хилари откусил кусок пирога и ушел обратно в кабинет.

– Ну… – начала Лавиния, и тут кто-то вошел в комнату. Она обернулась, чтобы посмотреть, не отец ли. Но это оказался Лео. – И давно с ним так?

– Как?

– Ну, он постоянно рассказывает о давно прошедших временах. Не прекращает.

– Да нет, – неопределенно пожал плечами Лео. – Видел, как он недавно беседовал с Блоссом – она потом говорила – что про то, как до войны проводили летние праздники.

– Не знаю… Кстати, Лео, то, что Блоссом говорит о Джоше…

Но тут из кабинета раздался торжествующий голос отца.

– Роуботтэм! – выкрикнул он, точно поименованная находилась тут же в доме. – Ее звали миссис Роуботтэм! Точно. Определенно ее звали именно так.

– С ним что, кто-то спорил? – удивился Лео.

– Да не сказала бы, – ответила Лавиния, но после крика послышалось какое-то бормотание. То ли Хилари что-то репетировал, то ли перечитывал, то ли просто рассказывал сам себе. Кажется, на ручке его кресла лежала баночка лимонного монпансье.

3

Инструкторы по вождению всегда любили эту дорогу. Тихая, широкая. Нервных подростков обучали ужасно пугающим трюкам вроде разворота в три приема и огибания углов задним ходом (с выездом на Брэдли-роуд), не боясь, что уличное движение помешает. Обитателям солидных викторианских особняков вдоль дороги было все равно. Минут через двадцать Школа вождения А1 будет позади. Хилари мыл машину на подъездной дорожке, не заметил, как напротив ворот остановился «остин-метро», и оглянулся, лишь когда из автомобиля вышла женщина с загорелым, почти выдубленным, лицом, блестящими голубыми глазами и негустыми, но блестящими и ухоженными рыжевато-блондинистыми волосами.

– Да я не к вам, – сказала женщина. – Я к вашему сыну. К Лео. – У нее был сильный, а может, нарочитый, шеффилдский выговор. – Я слышала, он вернулся.

– Да нет, не вернулся, – поправил Хилари. – Приехал на пару дней. Да он где-то здесь, думаю. Сходите и дайте ему… Стойте, я вас знаю! Вы та девушка, с которой он когда-то гулял.

– О да, было такое, – подтвердила женщина. – Меня зовут Хелен. Мы вместе ходили на пробежки. Моя девушка, Андреа, сказала, что Лео в городе, – видела, как он околачивался по Баннер-кросс. То есть сказала, что уверена: это был Лео Спинстер. Она на пару лет младше нас, мы познакомились уже после школы. Так что я уточнила: «Ты уверена, что видела именно его? Что он делал?» И она ответила: «Да так, слонялся без дела». Так я поняла, что это точно ваш сын.

– Уверен, он… – Хилари охватило замешательство. Соседский мальчишка лениво прислушивался к разговору. – А это Раджа. – Он заговорил куда живее. – Сын наших новых соседей. Я научился отличать его от брата-близнеца только две недели назад. Близнеца зовут Омит. Теперь-то я вас не спутаю, правда, Раджа?

– Вы это о чем? – спросил Раджа. – А, об этом! – Он ткнул большим и указательным пальцем в повязку на шее. – Еще дней десять, и снимут, доктор Спинстер.

– У мальчика останется шрам, – сказал Хилари Хелен, не сочтя нужным говорить тише или секретничать. Лишь бы она снова не заговорила о лесбиянстве. – Но другого выхода не было. Мне очень повезло. Пару недель назад я был в саду, подрезал хвойные – они медленно растут, но время от времени нуждаются в обрезке, иначе заполонят все пространство. Папа и мама Раджи, то есть соседи, устроили праздник и позвали кузенов, кузин, ну, понимаете. Я стоял на лестнице и занимался своими делами. Похоже, что посиделки получатся славными. Прежних обитателей этого дома, Тиллотсонов, я недолюбливал.

– Вы недолюбливали Тиллотсонов? – с любопытством переспросил соседский мальчик.

– Нечто вроде новоселья, – говорил Хилари со все нарастающим задором. – Конечно, мать и отец жили тут уже несколько месяцев, но, видно, решили, что такие вещи не делаются с кондачка. Детей отправили в сад, чтобы не мешались, и мальчики кое-что нашли. Съедобные фрукты с дерева – оно росло там, в глубине сада, у забора. Тиллотсоны посадили. Думаю, оно, как и все остальные, недолюбливало Тиллотсонов. И ожидало, когда те уберутся насовсем, чтобы начать давать сколько-нибудь съедобные плоды. И я не могу упрекать его за это.

– О, доктор Спинстер! – послышался голос – восхищенный и добродушный, и из теней показалась красивая женщина в темно-зеленой юбке и свитере, поигрывающая ключами от машины, висевшими на указательном пальце. Она, улыбаясь, качала головой, а потом обняла сына за шею. Он явно слишком вырос для такого собственнического жеста, но стерпел.

– Мы съели сорок штук, – сообщил Раджа. Позади в дверях стоял его отец.

Гостью – Хелен – это, казалось, не впечатлило. Легким жестом, почти не касаясь волос, она оправила свою и без того безупречную прическу. Когда Хилари замолчал, она лишь спросила:

– Так Лео дома?

– Глотали не жуя, – продолжал тот. Обернувшись к соседке, развел руками: мол, такие дела. Та слушала с удовольствием – или удачно притворялась. – Один подросток даже подавился и начал терять сознание. Второй где-то видел и применил прием Геймлиха, ну, толчок в брюшину сзади. Не сработало. Я сразу же понял, что делать. Не просто же так я сорок лет врачом проработал. И бросился туда. Схватил нож и открыл дыхательные пути. И он спасен. Потом его отвезли в больницу, и я не думаю, что он подойдет к этому дереву еще раз. Урок усвоен. Видите ли – дело в том, что у первой помощи есть границы. А если что-то более серьезное – нужен врач. Вот у меня был случай. Ехали мы как-то в воскресенье с женой и детишками, как вдруг неожиданно перед нами на дорогу выскочила женщина, почти в истерике, размахивая руками, чтобы остановить хотя бы кого-нибудь. Она понятия не имела ни о том, что я врач, ни о том, что в какой-то из машин вообще есть медик. Это было…

– Хелен, – произнес Лео. Он стоял в дверном проеме, ухватившись за него руками, как человекообразная обезьяна, и ухмылялся. – Что за…

– Погодите секундочку, – отрывисто сказала она Хилари и обернулась к Лео. – Пришла забрать тебя. Паб открыт.

– Дело было, – Хилари положил ладонь на рукав Хелен, – в том, что супруг ее…

– Спасибо. Я пришла к Лео. Пошли, чувак?

Когда они садились в машину, Хилари продолжал разглагольствовать, правда, в голосе появились нотки недовольства и обиды.

– Твоя мама в больнице, так? Должно быть, наслаждается тишиной и покоем. – Хелен дала задний ход. Где-то в доме брат или еще какой-то родственник пытался надеть куртку, догнать Лео и спастись бегством вместе с ними, но его задержал Хилари, чтобы представить очаровательным соседям. – Прости. Но твой папа – это выше моих сил. Нет, конечно, твою маму я уважаю и все такое…

– Что это за черт?! – отрезал Лео. – Коричневый «остин»! Что на тебя нашло?

– Моя мама выразилась похлеще, – сказала Хелен. – Держу пари, пятнадцать лет назад, когда эта машина была новой, цвет назывался по-другому.

4

Шариф закрыл за ними дверь. Раджа отправился наверх. Когда сын уже не мог ее услышать, Назия воскликнула:

– Просто взял и ушел!

– В некоторых семьях так бывает, – урезонил ее Шариф.

– А ведь его отец еще не закончил говорить! – не унималась она. – Да и внук… Его дед только что представлял нас и говорил, кто он. Очень мило с его стороны. А мальчишка взял и ушел, а ведь он даже не закончил!

– От отца, полагаю, набрался.

– Нет, решительно не понимаю! А доктор Спинстер ничего не делает. Не понимаю!

– Думаю, привык. – Шариф потер нос ладонью и высморкался – пока никто не слышит. – А он говорил и говорил, пока все не разошлись. Не понимаю их.

– Кого?

– Людей. В этой стране. Если мальчики когда-нибудь…

– Наши – никогда.

– Теперь я понимаю его. Доктора Спинстера. Это как роторный двигатель – когда его запускают и забывают отключить. Ни привода, ни трения – крутится и крутится. Его дети смотрят на него – и уходят. Он готов на все, лишь бы заставить их слушать. Как так можно в семье – не понимаю.

– Кто-то сказал им, что отца можно не слушать.

– Она бы этого не сделала. Никто не скажет такого детям. Не верю, что это она.

– Ты ее не знаешь.

Хелен и Лео приехали в тот же паб, что всегда. Кирпичное здание придорожной забегаловки, выстроенное в 1930-х на задворках города, примыкающее к крутому склону, внизу которого простирались болотистые пустоши. Спереди паб насчитывал два яруса, сзади – четыре; также имелась гостиная, которой не пользовались, и глубокий погреб, заполняющий зазор. Паб никогда особенно не процветал: его построили, чтобы привлечь торговцев, отправлявшихся в Манчестер или возвращавшихся оттуда, но выяснилось, что мало кто спешит ухватиться за последний шанс набраться перед дорогой – ближайший город километрах в семидесяти – или настолько устал по пути в Шеффилд, что не в состоянии проехать еще немного. Лео тронуло, что Хелен выбрала именно этот паб, не советуясь. «Герб Тайлеров» – потому, что они всегда выбирали именно его.

И Джек, владелец, был на месте. Лео поборолся с искушением зайти, делано неуклюже размахивая руками. Они выбрали этот паб потому, что в нем обслуживали даже пятнадцатилетних. Лишь некоторое время спустя подростки поняли, что здесь очень мало посетителей, и решили: лучше уж рискнуть и проследить, не наблюдает ли за пабом полисмен. В начале семидесятых важнее казалось притвориться взрослым. И не факт, что хозяина зовут Джек, – он просто смахивает на типичного Джека, и на лицензии на продажу спиртного, висевшей на двери, его имя начинается с «Дж». Сейчас, днем, паб был пуст.

– Андреа видела тебя, – сказала Хелен. Они сидели с пинтовой кружкой каждый. – Помнишь ее? Мы уже шесть лет вместе. Она беременна – собственно, она и встретила тебя, когда ехала на осмотр «шести месяцев».

– Как у вас так получилось? – спросил Лео. – Ну, забеременеть?

– Твою мать, Лео! – взвилась Хелен. – Не твое собачье дело. Просто немного свежей спермы – и готово.

– Ну да, но свежая сперма на дороге не валяется.

– Лео, задавай любые вопросы, но я не стану детально описывать весь процесс, можно?

– Поздравляю. У вас было время созреть. Когда Кэтрин родила Джоша, мне было двадцать два. Сейчас ему двенадцать.

– Ну, вам не потребовалось планировать и просчитывать, как нам, – сказала Хелен. – А вообще нам повезло: идем, глядим – стоит банка свежей спермы. Ну, мы и решили: почему нет? А с Кэтрин что?

– Мы разошлись много лет назад. Однажды утром просыпаешься, смотришь на другого и думаешь: я больше не знаю, зачем это все. Да, я очень честно подумал: ей нужен кто-то получше, чем я.

– И что, такой нашелся?

– Нет. Не нашелся. Говорит, женщине с ребенком трудно найти пару. Нечестно – женщинам нравится, когда мужчина один с ребенком. Напротив – срабатывает материнский инстинкт.

– Вот слушаю тебя и понимаю, отчего ни капельки не жалею, что перестала связываться с мужчинами вроде тебя, – заметила Хелен.

– Никогда не пойму, почему ты стала лесбиянкой, – вздохнул Лео. – Когда мы с тобой встречались, этого нипочем не сказать было.

– Мы с тобой никогда не встречались, Лео, – поправила Хелен. – Просто переспали пять раз. И все. Еще по кружке?

– Конечно.

Он заметил, что Хелен стоит у стойки – не по-мужски, но подняв голову и выставив локти. Она и в прошлый раз платила за пиво.

– Рад тебя видеть, – сказал он, когда она вернулась.

– И я тебя, – откликнулась она. – Тебе бы почаще приезжать в Шеффилд. Мы хотели попросить тебя быть крестным нашего ребенка, вот только не знаю, годится ли для этого человек, который бросил собственного сына.

– Я не бросал его.

– Ну-ну. Что это с твоим папой? А мама твоя где? Она-то могла заставить его замолчать.

– Она умирает, моя хорошая.

Лео ощутил странное чувство легкости: он мог оборвать разговор или сменить его направление. Он и прежде замечал эту легкость в том рвении, с каким спешил вывалить новости, будь то известие о бомбардировке, о смерти знаменитости или о каких-либо семейных происшествиях. Он ненавидел это свое всегдашнее желание очутиться в центре внимания как глашатай, принесший известие первым. Но сказать Хелен, что мать умирает, было необходимо.

– Мне очень жаль, – церемонно ответила она, сделала большой глоток из кружки и продолжила говорить совершенно обыденным тоном. Лео узнал Хелен: человека, которого невозможно застыдить или заставить почувствовать себя виноватым. – Мне твоя мама всегда нравилась. Она в больнице?

– В Северной центральной. Ее уже собирались выписать, но началась инфекция, какой-то рак внутренних органов. Она может выкарабкаться, прожить еще какое-то время дома. Но это непредсказуемо…

– И вы все приехали, – заключила Хелен. – Твой брат и сестра – то есть сестры. Тем не менее твой папа…

– Иногда я жалею, что наши родители поженились, – сказал Лео. – Ну какого роста могли быть дети у такой пары? В моей сестре сто пятьдесят сантиметров!

– А в тебе – сто пятьдесят четыре, – констатировала Хелен. – И то в лучшие дни. Хотя внуки, кажется, в порядке. Они вполне нормального роста, по крайней мере те, кого я видела.

Барная стойка заведения за двадцать лет мало изменилась. Даже паучник на окне, пыльный и давно засохший, стоял на том же месте, и вертикальный ряд подков висел на обшитом досками пространстве между двумя витражными окнами – вот и все претензии на элегантность и уют. Джек в неизменном коричневом кардигане налил им по кружке и вернулся к обычному занятию: нагнувшись над клетью с длинным рядом подвешенных стеклянных кружек, стал решать кроссворд из «Телеграф» изрядно изгрызенной шариковой ручкой. По включенному телевизору, висевшему над покачивающейся доской для метания дротиков, демонстрировались какие-то странные состязания: двое мужчин осторожно ступали на зеленую лужайку, подсчитывали, прикидывали, а затем бросали мячик, который останавливался в нужной игрокам точке – или, увы, чуть поодаль.

– Ну, и чем ты занимаешься? – спросила Хелен. – Все еще журналистикой?

– Это трудно так назвать, – ответил Лео. – Журналистика – это вроде как про расследования и репортажи. А я сижу в офисе и исправляю то, что понаписали другие об экзотических местах, где побывали: заставляю говорить «рынки Азии славятся во всем мире», хотят они того или нет. А ошибок! Размещаешь на странице и придумываешь заголовок. Вот, например: «Осло не для ослов!» Это я придумал. А моя коллега Джули – «Приезжайте в Париж и поймете, почему там сено не горит». Правда, заголовок «Кто – майка?» для статьи про Ямайку забраковали. Сказали, бессмыслица.

Хелен снова отпила из кружки – если можно было вложить в глоток все свое неодобрение и недовольство, у нее получилось. Лео попытался вспомнить, чем она зарабатывает на жизнь. Он уже позабыл, какой сегодня день недели. Кажется, будний.

– Ты уже не работаешь для «Воронки», да ведь? – Лео так и не смог заставить себя спросить напрямую.

– Нет, с чего ты взял? Это Андреа на них работает, занимается маркетингом. Терпеть не могу театр. И хожу туда, только если очень надо. Почему ты вообще… Мы что, хоть раз говорили о театре? Я даже не знаю, сколько они получают из бюджета Совета по искусствам, – вот насколько мне неинтересно. – Хелен посмотрела на Лео сквозь обод опустевшей винной кружки. Оставив ее, она внезапно рассмеялась – коротко, сухо. – Так ты не в курсе, правда, Лео, милый? На самом деле я думала: забегу я, и что окажется? Вспоминал ли обо мне Лео? Хотя бы спрашивал кого-нибудь, как мои дела?

– Я не знаю, у кого спрашивать.

– Всегда можно найти. Неважно. Я не об этом. Вообще-то я работаю в университетской библиотеке. И люблю свою работу. И не вижу смысла ее менять.

– Вот и я, – храбро заявил Лео.

– О да! – сказала Хелен, и разговор принял деланый, нарочитый оборот. Лео ни разу не доводилось слышать, чтобы эта архаичная конструкция звучала без сарказма.

– Мисс Сол, которая преподавала немецкий, – я встретил ее в Брумхилле, – спросила, брал ли я академический отпуск. Она всегда считала, что я сразу же пойду учиться дальше. Мной так гордились в школе. Нет, ответил я, мне пришлось бросить. Она удивилась и начала расспрашивать отчего. Пришлось объяснять. И она положила ладонь мне на плечо так, будто я потерял близких. Для такого, как я, уйти, потому что какой-то идиот… В общем, жуть. Она так расстроилась.

– Понимаю, – ответила Хелен. – Но главное – ты ведь сам этого хотел!

– Да, хотел.

Лео просто не знал, что еще ответить. Он отнес пустые кружки к стойке. Джек-хозяин посмотрел на него – глаза у него были слезящимися, налитыми кровью, с желтоватыми белками, точно у какого-нибудь струпа, обретшего способность видеть. А кожа – рябой и потемневшей, точно закопченной. Он оценивающе посмотрел на Лео. Так, что тот на мгновение снова сделался пятнадцатилетним мальчишкой, который хочет сойти за восемнадцатилетнего. И подобрался, хотя смысла это давно не имело. Никто больше не спросит, сколько ему лет. Ни пятнадцати, ни восемнадцати уже не будет. Такова жизнь. Он заказал еще по кружке. Джек заметил, что погода славная; Лео заплатил, отметив про себя, что пиво тут на фунт дешевле, чем в Лондоне; подхватив кружки, вернулся к их крошечному столику, где сидела Хелен: прямая и совершенно трезвая.

– Было бы лучше, если бы ты остался в Оксфорде и не цеплялся за свою нынешнюю работу, – беспощадно сказала она. – По крайней мере, у тебя была бы специальность. Том Дик вот вытерпел.

– Да-да, – безучастно отозвался Лео. – Вытерпел.

– Он вернулся в Шеффилд, – продолжала Хелен, очевидно уже не рассчитывая, что Лео объяснит, почему бросил университет.

– Да, я слышал, что он здесь. Моя сестра Блоссом сказала, что видела его. Все еще высоченный?

– Все еще высоченный. – Хелен почти ласково погладила блестящие коричневые, похожие на географическую карту, обои. – Ты просто зациклился. Могут подумать… в общем, Андреа тут разговорилась с девушкой в отделении постнатального ухода. Ее папа служит редактором в «Морнинг телеграф». То есть он тоже работал в лондонских газетах, но, так сказать, больше по административной части. В общем, Том пришел к ним и попросил работу – резюме такое, что закачаешься, и быстро на повышение пошел. Ну и папа знакомой Андреа подумал: погодите-ка, с чего это человек с такой карьерой в Лондоне, на Флит-стрит, внезапно ищет работу в Шеффилде? Рекомендации у Тома были блестящие, но, знаете, немного сдержанные. Папа этой знакомой сам писал подобные и, догадываясь, что за этим может стоять, решил кое-что прояснить. В общем, прежде, чем звать Тома Дика на собеседование, он набрал своего приятеля из газеты, значившейся последней в резюме, и поговорил с ним по душам. Андреа намекает, что тот знает всех на Флит-стрит. Выяснилось, что Тома Дика застукали за употреблением наркотиков прямо в офисе – даже не вечером, а в половине одиннадцатого утра, перед обычной деловой встречей, – и тут же ему указали на дверь. В этих старых газетах невероятно строгие нравы. Странно, что ты не в курсе. Я-то думала, тебе давно все известно.

– У нас, в отделе «Путешествия», очень закрытая лавочка, – пояснил Лео. – Мы и в соседнем-то отделе порой никого не знаем. Не говоря уже о других газетах. Такая закрытая, что я не слышал имени Тома Дика десять лет.

– Тебе бы вот сошла с рук дорожка кокаина в пол-одиннадцатого утра? Полагаю, нет. Том Дик пытался уверить: он не один такой; не то чтобы он считал это похвальным, но его, мол, пытаются сделать козлом отпущения. Представь – кивал на других, назвал фамилии, почти дюжину. Руководство газеты их немедленно вызывает: проверяют кровь, мочу – чисто. Один из них поднял шум, пригрозив подать в суд на газету и лично на Тома за ложные обвинения – благо, следствие не нашло ничего. Или почти ничего. Помощник Тома, молодой парнишка, оказывается, помогал ему еще и доставать наркоту. Когда он явился, он был обдолбан в хлам: ему еще сказали, что он счастливчик – мог бы сейчас сидеть. Все это папа приятельницы Андреа, редактор в «Морнинг телеграф», узнал за один телефонный звонок. И говорит Тому Дику: спасибо за обращение, но нас оно не заинтересовало.

– Земля круглая, – уныло пробормотал Лео.

– Думал, просто переедет сюда, расскажет про Лондон, Оксфорд, упомянет пару-тройку знакомых, скажет, что его отец хвалил отца того-то и сего-то, – и дело в шляпе! Не сработало. Наверное, снова живет с мамой. Он на мели – при первой же возможности купил квартиру в Доклендс. Пришлось продать – пару лет пытался, не выходило. Полагаю, мало кто хочет там жить. Потерял кучу денег. Вряд ли на него подадут в суд за клевету на рабочем месте. Они знают, что он не хотел разглашать информацию.

– Да ты что? – с легким сердцем произнес Лео. Услышанное наполнило его счастьем.

Хелен с подозрением посмотрела на него. Возможно ли, что всю эту историю она рассказала, попутно сочувствуя Тому Дику? Неужели думает, что у Лео и Тома Дика, вместе поступивших в Оксфорд, так много общего, что у его сердца достанет сочувствия на все два метра Том-Дикова роста, точно у теплого ласкового маяка? Лео пришло в голову, что лицо Хелен изменилось не только сообразно возрасту: с него смотрели глаза человека, сомневающегося, что они вообще знакомы.

– Знаешь что? – помедлив, произнесла Хелен. – Том Дик спросил меня как-то, не соглашусь ли я заняться с ним сексом. Но сделал это по-французски. Вскоре после того, как я тебя бросила, лет по пятнадцать нам было.

– Qu’est-ce que vous avez dit en réponse de cela?[40] – спросил Лео.

– Сам как думаешь? – ответила Хелен. – Твой французский.

5

Поначалу он решил, что просто хочет отлить. Но сделал ошибку – включил свет в уборной. А как еще найти дорогу? Однако, вернувшись в постель, понял, что больше не сможет заснуть, и потянулся за книгой, старой доброй Джозефин Тэй. Он читал ее прежде, но книга ему нравилась, и он не сразу припомнил, окажется новоявленный наследник злодеем или нет. Он перескакивал через строчки, потом через страницы. Спать теперь совершенно не хотелось, но и смысл слов он понимал с трудом. Может, взять странную скучную книжку из тех, что вечно читает внук?

Часы у кровати – переносной будильник – сообщили: 2:20. Если выключить свет, их люминесцентные стрелки не сразу перестанут показывать время. Интересно, как там Селия: мучается ли от боли, зовет ли медсестер, мается без сна? Скорее всего, ничего из вышеперечисленного: сейчас управляться с болью научились прекрасно. И она погрузилась в глубокий беспокойный опиатный сон, с невесомой силой причудливых убеждений спящего мозга и быстро меняющейся картинкой. Ему бы и самому не помешали опиаты – ну, или на крайний случай немного диазепама, чтобы уснуть. Должны быть где-то в доме – он прописывал ей немало рецептов за все эти годы, но Селия обычно откладывала их куда-то и забывала. И где теперь искать?

Бывало, он сам без особой причины просыпался до рассвета. Беспокойство проникало в его взбудораженный мозг и не давало уснуть. Но тогда он не стал бы включать свет, чтобы почитать, – да и вообще на более долгий срок, чем нужно, чтобы посмотреть на будильник; Селия спала под диазепамовыми чарами – копна белокурых волос на подушке напротив; но, если не выключать будильник, трезвон ее разбудит. Так что он лежал без сна, мрачно размышляя. Те времена давно прошли. Несколько недель назад это снова начало происходить, но стало серьезным, лишь когда все дети съехались домой.

Он пытался поставить себе диагноз. По его мнению, к пациентам он всегда был внимателен, подбадривал их и рассказывал случаи из практики, которые могли оказаться полезными. Если представить на стульчике для больного самого себя, какие вопросы он стал бы задавать? Видит Бог, то, что он сейчас испытывает, знакомо многим.

– Ну, что вас беспокоит?

– Не могу уснуть. То есть не могу спать.

– Как легли в постель – так и ворочаетесь?

– Нет, засыпаю я обычно хорошо, но часа в три-четыре просыпаюсь и не могу уснуть снова.

– Значит, не перевозбуждение. Вы пьете алкоголь по вечерам?

– Не злоупотребляю.

– Ну, каждый считает «злоупотреблением» что-то свое. Вас что-нибудь беспокоит в последнее время?

Но ответ на этот вопрос был слишком очевиден и глуп. Вдобавок предполагал эталонный случай бессонницы, который так любят врачи. Сразу же вспомнилась та женщина, которая пришла вчера днем, когда они с детьми собирались навестить Селию, – подруга Лео. Кто она такая? Вероятно, моложе, чем выглядит; отмахнулась от него, предпочла говорить с кем-то другим: мол, уходи, старик. Он наслаждался своим гневом, точно добычей. Он ведь всего лишь рассказывал простую историю, интересный случай. Вовсе не было нужды так грубить. Воспоминания об обиде сами по себе довольно сильно болели. И не давали уснуть. Поднялись и схлынули, и перед Хилари во всей красе предстала тема, которую они скрывали. Завтра он скажет Селии, что намерен с ней развестись.

Снизу раздался шум. Это не вор. Кто-то из детей припозднился. Хилари быстренько выключил прикроватную лампу. Лео, должно быть. Он не желал говорить с сыном в это оставшееся от сегодняшних суток время, а уж ссориться и подавно. Сын ушел из дома в обед, как раз когда все остальные собирались в больницу к Селии, и не обратил внимания на дурновкусие и хамство своей гостьи. А когда все прочие расходились спать, он еще не вернулся. Хилари лежал так тихо, насколько это возможно, напрягая все мышцы и сухожилия в темноте. На кухне зашипел газ, открылся кран – кто-то выпил несколько стаканов воды подряд. Потом сходил в уборную внизу, и на лестнице послышались тяжелые шаги Лео. Хилари прислушался: у самого верха нависла пауза.

– Папа? – позвал Лео.

Но Хилари не откликнулся, и сын так и не понял, спит он или нет. И говорил Лео тихо и осторожно: чтобы не разбудить спящего, но чтобы откликнулся неспящий. Затем прошел дальше и закрыл за собой дверь. Хилари ждал – и спустя сколько-то минут храп сына отразился от неподвижных стен. Храп напоминал шуршание бумаги – а ему доводилось слышать у пациентов другой, звучный, точно по жесткому полу двигают тяжелую мебель. Вскоре дом совсем утих – ничего, кроме шорохов, и после пяти или половины шестого, когда уже забрезжил рассвет, Хилари встал и спустился на первый этаж. Съесть бы что-нибудь: бутерброд на поджаренном хлебе, кусок торта. И если он ничего не путает, в холодильнике оставался яблочный пирог.

6

Когда Лавиния спустилась к завтраку, отец уже сидел за столом. Ее разбудила Блоссом. Должно быть, сестра всегда встает ни свет ни заря – шутка ли, четверо детей, да еще ей частенько приходится провожать Стивена на работу. Из кабинета, где спала Блоссом, доносились обрывки телефонного разговора. Выяснилось, что со Стивеном все в порядке, как и с детьми: Тревор, Томасом и Тамарой, хотя у младшей были колики, а Томас свалился с забора и ударил старшую сестру кулаком. Няня-японка не знала, что делать. Но для Блоссом, почти слово в слово повторившей то, что ей сказала Тамара на другом конце провода, такое, казалось, было в порядке вещей. Казалось, она нарочно передает новости остальным. Войдя на кухню, Лавиния обнаружила отца: он сидел за столом из сосновых досок в пижамных брюках в индийских огурцах и полосатом халате. Вокруг стояли банки и пустая тарелка. Сколько он тут пробыл – неизвестно.

– Прекрасно, прекрасно… – Отец не смотрел на нее и, точно ждал ее появления, включил Четвертый канал радио. – Не верю я этому Джону Гаммеру [41].

– Э-э…

– Джону Гаммеру! Вот он, по радио. Говорит о синдроме Крейтцфельдта – Якоба. Как будто он знает, что это такое! Как эти люди получают свои посты – ума не приложу.

– Эти…

– Он отвечает за сельское хозяйство в стране! И говорит об истории, когда скот кормили неподходящим кормом, мол, и теперь все перешло и на людей: ему-де известно, что тысячи умрут страшной смертью, и – Джон Селуин Гаммер. Стали бы вы доверять человеку, у которого три имени там, где достаточно двух?

– Или Нэт Кинг Коул, – подхватила Лавиния.

И, насыпав себе в тарелку пару ложек мюсли из коробки «Бирчер», залила их йогуртом. День, похоже, обещал быть чудесным. За стол она решила не садиться.

– Или Патрик Гордон Уокер [42],– подхватил отец, кажется не слышавший ее слов.

Кто такой этот Патрик, Лавиния понятия не имела, но спрашивать не собиралась.

– Или Мартин Лютер Кинг, – добавила она.

– Именно, – откликнулся отец. Кажется, этого имени он и ждал. – В мире жилось бы куда лучше, если бы этот джентльмен не объявлял вслух все, что приходило ему в голову. Теперь вот Джон Селуин Гаммер. Министр сельского хозяйства. За всю жизнь ни разу не был в поле. Жалкий, ничтожный писака. Представляю, как он обращается к полной комнате фермеров – указывает, что им делать!

– А что с ним? – спросила Лавиния. – Он умер?

– Умер? – удивился Хилари. – С чего ты взяла?

Теперь на завтрак можно выбрать много чего: вот, например, мюсли, а к ним добавить что угодно по своему вкусу. Лавиния намеревалась настрогать банан. Снаружи – лужайка в брызгах росы. А в глубине сада, наверное, еще красивее. Вчера она лениво смотрела в окно гостиной, как вдруг в дальнем конце сада что-то шевельнулось. Быстро-быстро затрепетало и исчезло. Белка? Птица? Лавиния не разглядела – только движение. Может, и теперь там творится что-нибудь интересное.

– Конечно, – продолжал Хилари, – неизбежно задумаешься: а что движет этими людьми? Ну, кто с самого начала лезет в политику. Месть тем, кто лучше и интереснее их. Вот этот точно не отличит козу от овцы – разве что в жареном и нарезанном виде у себя на тарелке. Но кому до этого дело? Видишь ли…

– Забавно… – проронила Лавиния.

Подхватив чашку, она ушла в гостиную. Отец продолжал говорить, точно последовал за ней. Лавиния присела на диван, вытянув по диагонали босые ноги. В саду пели птицы. Сам он выглядел свежим и манящим, а лужайка пребывала в той прекрасной стадии, когда ее не помешало бы подстричь. Лавинии такое нравилось: еще чуть-чуть, и кто-нибудь непременно обратит внимание. Из кухни, затихая, доносились голос отца и спокойные, уверенные и снисходительные комментарии публичных людей с Четвертого канала.

Почти сразу же спустился Треско, стремительно и нетерпеливо перескакивая через ступеньку и спрыгивая на пол. Голос ее отца окреп раньше, чем Треско вошел в кухню, но меньше чем через минуту племянник снова вышел оттуда и направился в гостиную, как и тетка. Растянувшись на диване, он принялся рвать зубами кусок булки, на который вывалил полбанки мармелада. Смотреть, как ест Треско, было сущим кошмаром.

– Чем сегодня займешься? – спросила Лавиния.

Треско издал звук, похожий на «не знаю».

– Как мама скажет, наверное? – подсказала Лавиния.

В ответ племянник важно и презрительно пожал плечами, что не так-то легко сделать, лежа на спине и вцепившись обеими руками в полбулки. Тетка с интересом наблюдала. Он быстренько проглотил то, что было у него во рту. Когда-нибудь он станет жутко толстым.

– А кто еще такой Джон Селуин Гаммер? – спросил Треско.

– Серийный убийца, – весело ответила Лавиния. – По мнению твоего деда. Он все еще вещает?

– Я думал, он разговаривает с Гертрудой.

Спустилась Блоссом: она искала сына, который завтракал в гостиной, и Джоша. «Вы где? Надеюсь, проснулись». На кухне все еще работало радио – кто-то вещал о спорте; в этот момент отец обычно вставал и шел в уборную. Где же они? Нашли себе что-нибудь на завтрак? Не обижали доброго старого дедушку?

Теперь голос Блоссом сделался зычным. Мать четверых – ну так и бабушка тоже родила и вырастила четверых, но ей никогда не нужно было повышать голос: если требовалось восстановить спокойствие или показать, кто здесь главный, она всего лишь удалялась в комнату с книгой и чашкой чаю. Как ни странно, это срабатывало. Стоило маме закрыть за собой дверь или просто проронить: «Все, с меня хватит!» – склоки тут же прекращались. Зачем же Блоссом так кричит? Может, потому, что приходится следить за обширным поместьем? Или потому, что нужно заглушить что-то… знание о том, что она совсем… крохотная? Блоссом спустилась по лестнице и вошла в кухню, не переставая звать Джоша и Треско так, словно ее отца там не было. Голос стих, и тут отец тем же тоном сообщил:

– Они в гостиной. Завтрак туда взяли.

– Тут только я, мам, – отозвался Треско, потом обратился к Лавинии: – Я не общаюсь с Джошем, мы не ждем, когда кто-то из нас проснется или тому подобное. Мама…

– Доброе утро, Блоссом! – сказала Лавиния, когда сестра вошла в комнату, поедая йогурт из холодильника. – Выспалась?

– Знаю, – ответила та Треско и переключилась на Лавинию: – Слышала, как пришел Лео? Грохоту было! Прямо-таки ввалился в дом через входную дверь. Папа в поганом расположении духа. Спрашивал, неужели эта чертова баба появилась как раз вовремя? Миссис Тэтчер.

– Он спрашивал меня про какого-то Баммера, – сообщил Треско.

– Вы тут о чем? – раздался голос из кухни.

Совсем просто оказалось забыть, что отец тоже здесь, – так плотно его окутало облако сожалений и осуждения. Но тут Лавиния услышала, как он говорит с кем-то еще, с кем-то, кто пришел к нему: «О, а вот и ты». Джош тихо спустился. Никто никогда не замечал Джоша. И тут папа снова повысил голос и стал честить кабинет консерваторов. «Господи, пусть он хоть Джоша не трогает. Только не Джоша», – поймала себя на мысли Блоссом. И внезапно услышала голос отца, возражавший: «Но я слушал…» Вместо металлических голосов из радиоприемника зазвучала музыка. Джош, робкий сын ее брата, пришел на кухню – и прекратил дедовы жалобы, просто переключив радиостанцию.

Кажется, Третий канал. Блоссом замерла.

Когда Джош вошел в кухню, он понял три вещи. Дед рассматривает его просто как знакомого человека, с которым можно не церемониться. Подпитывается дед голосами на радио: рафинированными, возбужденными, жалобными, пронзительными – подпитывается, портя себе настроение. Джошу было неважно, что вещают по радио. Дед продолжал говорить и говорить, охваченный радостной злостью: его гнев получил пищу и объект. В комнате не осталось места для кого-либо еще.

Увидел Джош своего деда: надувшегося, почти задыхающегося. Услышал поток слов из радиоприемника. И еще увидел Гертруду. Та обозрела Джоша. Ему хватало ума не задаваться вопросом, нравится он ей или нет. Он не имел понятия даже о том, замечает ли она его: дни для нее тянулись медленно, а люди мельтешили, точно мухи за стеклом. Но теперь, на своей кухне, Гертруда подняла длинную шею, покрытую чешуей, и посмотрела на Джоша с выражением уверенности и недовольства, точно учитель, который дал задание и ждал. Дед сказал что-то вроде: мол, я так зол с самого утра. Ему было все равно, кто это услышит, Джош или кто-то другой. Но именно Джош понял, что делать. И направился к шкафчику, где хранились кастрюли и блюда, на крышке которого и стоял радиоприемник. И нажал третью кнопку программ. Приемник вещал на четвертой. Последовала потрясенная пауза.

– Но я слушал… – возразил дед, но Джош не обратил на него внимания. Он уселся за стол и в компании деда принялся готовить себе завтрак. Он переключил приемник как раз вовремя: началась музыка. Она играла вовсю. Первые такты походили на дверной звонок: это был оркестр. Джош насыпал в тарелку шоколадных хлопьев и залил молоком. Заиграла мелодия, раздумчивая, подвижная, а затем переросла в танец. Чувствовалось, как оркестранты на репетиции заулыбались, начав играть. Потом зазвенел колокольчик – колокольчик? Нет, треугольник, вроде тех, что дают звонки в школе. Джош слушал мелодию, которая и не думала заканчиваться – просто переходила с одного инструмента на другой. Иногда она становилась совсем неразличимой, но вдруг взмывала из недр оркестра – и появлялась вновь. Дед притих: во всем этом не было ничего, что побудило бы его ворчать за завтраком. Неужели он, как Гертруда (она стояла, покачивая головой на длинной шее) получал от этого удовольствие?

В дверях возник Треско. Джош знал, что он придет. Треско втайне любил музыку. Никому не разрешалось прикасаться к его плееру – так что неизвестно, что он на нем слушал. Он замер в дверном проеме, не ожидая, что кто-нибудь заговорит с ним; музыка нарастала, чудесным образом заполняя всю комнату, – а в самом низу, точно водная зыбь, стонущая под деревянным корпусом лодки, низкие барабанные раскаты. Дед смотрел на них – на Джоша, на Треско, – точно не понимая: в его голубых глазах, красноватых от раздражения, отражался нервный страх. Треско вошел в кухню, сел, принялся шутливо жестикулировать, точно спятивший дирижер, ведущий мелодию к кульминации, – и тут появились его мать и тетка. Их позвала музыка – по волшебству поманила обратно, на кухню, доедать завтрак. Мелодия заканчивалась: кажется, оркестр направлялся в тихую гавань; вдобавок – несколько радостных воплей и неприличный жест, исполненный неуязвимости и торжества. Джошу это нравилось: он представил, как герой отплывает, показывая два пальца сгрудившимся на берегу врагам. Дальше, дальше, дальше. Тетя Лавиния улыбалась. Ей нравилось не меньше Джоша. А вот и папа – в пижаме и пахнущий весьма… Джош любил подыскать верное слово, и слово было едко.

– Вы меня разбудили, – пожаловался отец. – Я поздно пришел и хотел отоспаться.

– Мы слышали, – сказала Блоссом, – не вошел, а ввалился.

– А теперь получаю сдачи, – вздохнул он. – Это вы меня разбудили. Вы и «Лемминкяйнен». Я, конечно, люблю Сибелиуса, но не в восемь же утра.

– Программа «Сегодня» заканчивается только в девять, – неуверенно сказал дедушка. Переводя взгляд с

Джоша на Треско, затем на теток, Блоссом и Лавинию, а затем на папу, дедушка походил на человека, услышавшего шутку, над которой смеются все, кроме него. Его бы нипочем не завлечь на кухню Сибелиусом. Джош получал колоссальное удовольствие от зрелища: Блоссом, Лавиния, Лео, дедушка, Треско и, будем честны, он сам. Все шестеро так славно выглядели в представлении остального мира – и ростом ни один не превышал ста шестидесяти пяти сантиметров.

Снаружи, на лужайке перед дедушкиным домом, пыхтя и краснея, в шортах и фуфайке делал наклоны дядя Хью. Грустное и одновременно смешное лицо; глаза птицы тупика – больше ни у кого в семье таких нет. Он так и блестел в утренних лучах: только что вернулся с головокружительной пробежки на холм; и росту в Хью было сто пятьдесят два сантиметра – ровно на сантиметр больше, чем в сестре Лавинии.

7

– Сегодня что, воскресенье? – услышал Лео вопрос Лавинии, адресованный Хью.

Он сидел в доме и читал книгу; голова раскалывалась, и сосредоточиться на читаемом не представлялось возможным. Полдюжины раз он перечитывал начало страницы. Лавиния и Хью находились где-то поблизости. По их голосам ему не понять было, где именно: снаружи, на террасе, наверху, в соседней комнате, или даже рядом, в гостиной. Голову он накрепко прижал к подушкам дивана.

– Что-что сегодня? – переспросил Хью, и тут Лео понял: это не Хью – это папа. Их голоса были поразительно похожи.

– Воскресенье, – уточнила Лавиния. – Я потеряла счет дням. И не помню, в какой день мы приехали.

– Сегодня точно не воскресенье, – отозвался из соседней комнаты Хью (теперь уже точно он). – Когда я бежал обратно, видел, как дети идут в школу. Не хочешь же ты сказать, что понедельник?

– Вторник, – неестественно громко сказал Лео.

Хью и Лавиния ответили не сразу: они не знали, что он здесь.

– Позавчера я купил «Обсервер», – пояснил он. – Потому и знаю.

– Я должна была позвонить в контору еще вчера! – спохватилась Лавиния. – А у тебя вчера начались репетиции «Варфоломеевской ярмарки». Ты бы позвонил им.

Но Хью позвонил своему агенту еще на прошлой неделе, сообщив, что дела хуже, чем ожидалось, и он ну никак не сумеет попасть на первые четыре дня репетиций, но не больше.

– Я не смогу, совсем… – слезно жаловалась Лавиния. – Ты такой организованный, правда. Если я позвоню им сейчас, они будут в ярости. Когда ты собираешься домой?

– Тебе лучше ехать обратно, – посоветовал Хью. – И не стоит зависеть от меня до мелочей.

– Я от тебя не завишу, – возразила Лавиния.

– Я имею в виду, что нам не стоит так часто ездить вместе.

В это самое время в конторе – его, Лео, конторе – ждала записка «СРОЧНО позвонить управляющему отеля», потому что кто-то обозвал их гидромассажную ванну «джакузи» и написал, что она находится в саду (а на самом деле – на территории самой гостиницы). Требовалось позвонить обозревателю ресторанов, который прекрасно знал, что должен сдать статью к обеду в понедельник, и не менее прекрасно – что газета выйдет утром в четверг. Соседом Лео по офису был Роб, редактор. Казалось, он жил тут всегда. Каждое утро, когда Лео приходил в офис, он без восторга рассматривал его точно так же, как впервые, пару лет назад. Да нет же, какие пару лет. Лет десять. Джош недавно родился. Редактор будто что-то вынюхивал: давайте, мол, покажите, что мне хотят подсунуть. Кивнул, точнее, качнул головой назад. На днях он явился на работу в деловом костюме угольного цвета в тонкую полоску. И заявил, что, слава богу, через считаные месяцы уходит на пенсию и до тех пор покупать себе новых костюмов не намерен. Но пару лет назад он утверждал то же самое. Как-то раз Дженис, ужасно занятая секретарь заведующего международной редакцией, рассказала ему, что Роб живет в комнатке в Бейлэме, а его жена, которую он не видел с весны, – за городом.

Лео рассказал Робу, что произошло. Текущие дела перешли к внештатному корреспонденту. Найти праздного редактора отдела и припахать его помочь с полосой и макетом тоже не составляло труда. В любом случае Лео знал, что наличного материала, собственноручно им написанного, хватит на добрых шесть недель. Удивившись, что сейчас вторник, он решил: надо бы позвонить Робу еще раз до того, как они уедут в больницу. Последний раз они говорили дней десять тому.

– Путешествия, – раздался в трубке голос Роба.

– Привет, Роб! Это Лео.

– Что? – переспросила трубка. – Громче! Я вас не слышу.

– Лео, говорю! – повторил он.

– А. Точно. Лео. Случилось что? Женщина из администрации в пятницу спрашивала: все еще болен?

– Это не я болен, – поправил Лео. – Это моя мать. Она умирает и… в общем, умирает.

– Понял. – Последовала долгая пауза, в случае Роба предваряющая неприятное заявление, часто сулящее санкции. Сам Роб на работе никогда нецензурно не выражался и не поощрял этого в коллегах. Он просто формулировал и давал тебе знать: как вот сейчас. – Ты сказал, что уезжаешь, ну, я думал, дня на два-три.

– Ну, прости, что моя мать еще жива, – сказал Лео.

– Я не о том, – продолжал Роб. – Если предполагалось долговременное отсутствие, можно было оповестить меня заранее или приехать обратно на пару дней и помочь. Сколько уже это длится? «Мне нужно обсудить ситуацию с ним лично», – сказала дама из администрации. Пришлось ей сказать: «Ну, удачи вам с этим, юная леди, не знаю, где он. Кажется, в Шеффилде. Понятия не имею». Твоего отца нет в справочнике. В Шеффилде нет Спинстеров, как она выяснила. Даже на пенсии.

– Ну, думаю, я приеду на работу. Послезавтра.

В саду Блоссом играла в бадминтон с Треско. Она тяжело подскакивала; лицо ее покраснело, волосы растрепались. Будь у игры правила или границы, Треско легко обыграл бы мать: они только что начали играть на газоне, где не было ни сетки, ни разграничительных линий, – просто отбивали волан друг у друга. Треско, должно быть, забавы ради гонял мать вокруг газона, и теперь они играли по всей длине площадки, хотя пять минут назад – по ширине. На солнце нагромождение цветов у бордюра, аккуратная лужайка, силуэты матери и сына – не подходящих друг другу спарринг-партнеров – казались тем, что жило здесь вечно. Из трубки в его руке все еще доносился голос.

– Вот и молодец. – По тону Роба невозможно было сказать, шутит он или нет. – Так ты вернешься уже окончательно? Или просто заглянешь на пару дней? Да баба из админотдела. Хочет тебя на пару слов. Я предупредил. Они теперь зовутся «отделом кадровых ресурсов». Так и воображаешь себя угольным пластом в шахте.

– Я с ней переговорю, – пообещал Лео. – Когда вернусь.

– И это будет четверг, – уточнил Роб. – Хорошо, до четверга.

Роб собирался положить трубку, но это был неверный ход.

– Нет, – возразил Лео. – Я сказал, что попытаюсь приехать в четверг. Все зависит от того, как будут дела с матерью. И отцом.

– А что, твой отец тоже болен?

– Нет, отец не болен.

– Можно было и не говорить тогда, – проворчал Роб. – Возможно, тебе это покажется смешным, но мы тут пытаемся выпустить газету. Еще один тип не вышел на работу без предупреждения, с месяц назад. Тебя ждать в четверг или нет?

– Я очень постараюсь вернуться в четверг.

– Мне нужно точно знать.

– Ну, – ответил Лео, – если ты настаиваешь на определенности, вынужден сказать так: я не приеду в четверг.

– Принято. Я передам административной тетке. Она и будет разбираться.

– Разбираться…

– Отлучка без уведомления, – сказал Роб. – Нам вообще-то газету нужно выпускать. А если ты не можешь сказать, когда вернешься, – зачем нам такой сотрудник? Так что тобой обязательно займутся.

И тут случилось странное – Лео бы в жизни не смог этого предвидеть. В любых обстоятельствах на вопрос о том, чего он больше всего боится, он ответил бы: «Потерять работу». Она кормила его, позволяла платить ипотеку за дом в Баттерси, заставляла что-то делать, в конце концов! Вообще-то такого вопроса Лео не задавал никто. Кому это интересно, в самом деле. Но в голове он всегда держал: самое страшное – остаться без работы; будущее, в котором больше не доведется исправить «идеальный» на «безупречный» в чужом тексте и увидеть напечатанным в ежедневной газете свой совет читателям, как выбрать в Котсуолдсе отель класса «люкс» с качеством, достигшим невиданных высот. Доселе невиданных. Искренне полагал: это худшее, что может с ним случиться. Он совсем не думал, что это будущее нависнет над ним, когда набирал номер телефона тут, в отцовом кабинете: торчат из чемодана вещи Блоссом, на односпальной кровати лежит комковатое, точно после бессонной ночи, ватное одеяло, синее с зеленым. Он страшно маялся похмельем. Однако это нужно было сказать.

– Да, – проговорил Лео. – Полагаю, так лучше всего. Я уже давно думал о том, что пора. С вами было хорошо, Роб, и я собирался как-нибудь поблагодарить тебя, но, кажется, я не стану больше у вас работать. Я свяжусь с женщиной из админотдела. Спасибо.

– Хорошо, это тебе спасибо, – ответил Роб. – Так, по крайней мере, есть хоть какая-то ясность. – Он положил трубку. Снаружи в игре в бадминтон наметилась тяжелая, пыхтящая пауза. Блоссом наклонилась, держась за коленки. Ее сын Треско ждал, похлопывая ракеткой по ладони. Снизу ласково и тихо перебранивались Хью и Лавиния; в радиоприемнике играл стройный, невозмутимый мотив: Бах, Гендель или кто-то в этом роде; никому не пришло в голову переключить его с Третьей программы.

8

Посещения в больнице начинались с двух, но Лео пришел почти ровно в час – и медсеcтры в отделении не возражали. По неведомым ему причинам мать перевели в отдельную палату. Видимо, насовсем. Он решил, что хочет сходить к матери в одиночестве, пока не собрались остальные. Посещениями заведовал отец: он сидел у постели матери по шесть часов кряду, запуская поочередно сыновей и внуков и даже находя время для соседа или друга семьи. Хилари не спускал с них глаз, вполуха слушая бессвязные бормотания накачанной обезболивающими Селии и робкие предложения каждого пришедшего по поводу того, как развлечь или заинтересовать больную. Когда очередь выпадала Лео, он то и дело ждал, что Хилари вот-вот объявит Селии о разводе. Он говорил и говорил, все более бессмысленно – лишь бы не нависало пауз. Хилари сидел в синем кресле, предназначенном для пациентов, откинувшись на спинку, сложив руки, и выжидал.

Но сегодня Лео пришел пораньше. Никому не сказавшись, вышел из дома около двенадцати; сел на автобус до центра, а потом – на еще один из центра. Мать вознаградила его. Он нашел ее сидящей на кровати с видом бледным и усталым, но не озадаченным и не одурманенно-лукавым, как бывало после морфина. Она ничем не занималась и ждала, точно знала: вот-вот отворится дверь и войдет Лео: седые волосы были причесаны не так, как обычно. Увидев его, она просияла:

– Лео!

– Привет, мам, – ответил он и поцеловал ее. Обратил внимание, что она слегка поморщилась, когда он обнял ее, и постаралась это скрыть; от нее по-прежнему свежо пахло ландышем и «Персилом». Кожа ее немногим отличалась цветом от гипса на левой руке. – Я решил, что приду чуть раньше других.

– Хорошая мысль! – одобрила Селия. – А то, пока твой отец сидит тут и пялится, и не поговоришь толком. Садись в его кресло.

– Это не его кресло, – поправил Лео. – На самом деле оно твое. Есть новости?

– Ничего особенного. Врачи на утреннем обходе сказали, что всем довольны. Как я поняла, это значит, что умру я не быстрее, чем они думают. И перестали спрашивать, когда я поеду домой. Я…

– А правда, почему ты не хочешь домой?

– Я только что перестала быть центром их внимания, – пояснила она. – Совсем недавно вокруг меня надо было плясать, а теперь достаточно заходить раз в день. Если бы не твой отец, я бы уже собралась и поехала домой на такси. Ох уж этот твой отец. Все время говорит, кому что делать!

Он не стал уточнять. Под ее словами могло подразумеваться что угодно.

– Мам, я сделал ужасную вещь.

– О боже, что на этот раз? – Но голос звучал ласково. – Ты вечно делаешь ужасные вещи.

– Я ушел с работы, – признался Лео. – Ну, в той газете.

– Со своей работы в газете, – повторила Селия. – Что ж. Невелика потеря. Вечно мне приходилось мириться с тем, что всякий раз, когда Сью Тиллотсон видит твое имя в газете, она говорит: «О, ваш умненький сын опять написал статью», и всякий раз оказывается, что ты всего лишь советуешь читателям подумать о долгом уик-энде в Уитби. Снова сбегаешь.

– Я просто больше не могу, – сказал Лео.

Он понял, что мать имеет в виду. Из Оксфорда, из брака, теперь вот – с работы.

– Все хорошо, – успокоила его она. – Я начинаю понимать: тому, чтобы остаться, придают слишком много значения.

– К сожалению, слишком поздно, – сказал Лео.

– К сожалению, слишком поздно, – повторила Селия, точно не слыша его слов. – Наверное, сейчас приедет твой отец, он всегда приходит днем. Он…

– Блоссом, Лавиния и Хью приедут с ним, да. Слишком многолюдно? Может, попросить приходить поочередно?

– Однажды, когда я только начала встречаться с твоим отцом, мне было девятнадцать или двадцать, мама сказала: «Не стоит соглашаться, если не уверена, если сомневаешься, – пока есть время уйти». Твоя бабушка придерживалась очень старомодных взглядов. Так и не поняла, что она имела в виду под «пока». Надо было ей сказать. Мы ходили в кино, в кофе-бар – кажется, очень здорово сходили, – один раз даже в оперу. И гулять в парк. Не то чтобы «ах». Думаю, твой отец жил в сущей дыре, и… знаешь, как грустно бывает порой воскресным днем. И я спасала его от его самого, приглашая в парк и позволив говорить о…

– О том, как он спасет мир, – закончил Лео. – Студенты-медики только об этом и говорят.

– О том, как он спасет мир, – задумчиво повторила Селия. – Нет, непохоже. Не думаю, чтобы он хотел спасти мир. Просто собирал статистику. Чтобы гордо заявлять: «Я – врач» на вопрос «А чем вы занимаетесь?» на какой-нибудь вечеринке. Ты вот не помнишь своего деда, моего отца. Он умер, когда ты был совсем маленьким. Когда речь заходила о голоде и эпидемиях – тогда только начинали говорить о том, что в Азии и Африке они есть, – он произносил жуткие слова. Смотрел фото или кинохронику и говорил: «Природа делает обрезку в саду». Будто бы сама мать-природа решила наслать чуму и убить этих несчастных: все равно из них не вышло бы ничего путного. Знаешь, у моей матери умер ребенок. Мне тогда было десять. В то время это никого не удивляло: пневмония новорожденных – такое случалось нередко. Но помню, как мать ничего не сказала, просто ходила по дому и пялилась на все. Годами. Думаю, она так и не оправилась до конца. Так ждали и готовились, и она решила, что это ее последний ребенок. Мальчик – а потом он умер.

– Не знал, – сказал Лео. – Был бы у меня дядя.

– А он и был твой дядя, – подтвердила Селия. – Просто умер. Мать молчала об этом, и отец тоже, – вообще никто и никогда не поднимал эту тему. И мне хотелось спросить отца: а он – тоже обрезка в саду? Твой отец нашел бы в этом резон. Оттого-то он и стал врачом. Чтобы приводить мир в порядок правильными способами.

– Ну мам… – вздохнул Лео. – Ты ведь не всерьез, правда?

– Жаль, я не послушала твою бабушку, когда она сказала, что, если не уверена, не стоит соглашаться, пока есть время уйти. И ведь было к кому. Я однажды совершила ужасную ошибку, и теперь ужасная ошибка – вся жизнь. Смотрю на мир – а он вечно, всегда, на грани того, чтобы сказать ужасное – или ужасно смешное. Вот и твой отец его так видит. И вечно ищет повод для ссоры – а ссориться с ним никто и не спешит.

– Ох, мама… – Лео так и не смог ничего придумать в утешение. Ну, дети и внуки – отчасти это искупает. Кто знает, может, и он для кого-то такое же утешение?

– Тем не менее, – сказала она. – Тем не менее. Есть куда податься?

– Пока не думал. Но мне некуда торопиться: я немного скопил. Блоссом вчера поинтересовалась, как я смотрю на то, чтобы Джош пожил немного с ними. Ему не помешает стабильность, как она выразилась. Сам он не против. Так что вот так. Я поработал в одном месте и побыл отцом. И то и другое может повториться. А пока мне нужно взять тайм-аут.

– Тайм-аут…

Мать поморщилась, ощутив укол боли. Потянулась неправильной – незагипсованной – рукой, схватила синюю грушу для подачи морфина, прикрепленную к ее телу, и нажала. Он успел застать ее до того, как закончилось действие дозы, – и тогда Селия была более вменяемой, чем во всякое другое время. Неужели она оттягивала инъекцию, зная, что они придут, и надеясь сохранять ясность мышления хотя бы до двух часов? Посетителей она не дождалась, ну, или почти дождалась, но увидела Лео и успела с ним поговорить. В коридоре послышались шаги. Ровно два часа – и в комнату вошли Блоссом и папа; сестра принесла пакет с чистой ночной рубашкой.

– А вот и он! – воскликнула Блоссом. – Лео улизнул сегодня утром, и пришлось идти без него. На кухонном столе – грустная записка, не обращай потом внимания, братец. Так. Что надо сделать?

На какое-то время Блоссом и ее деятельное сочувствие наполнили комнату. У нее здорово получалось. Как и мать, она родила четверых; Блоссом ходила по палате, поправляя книги, выбрасывая простоявшие уже пять дней цветы и заменяя пакет с мятым бельем на пустой. От нее исходила спокойная уверенность. Все это время она ласково задавала вопросы, не ожидая ответов. «Мам, как ты поела? Когда придет психиатр, миссис Симпсон?» Блоссом быстро запоминала имена. Ну и новости из дома: вроде как приветы от внуков, кто-то разбил чашку, розовый куст зацвел, дни стоят солнечные – впрочем, ты, мам, сама видишь.

У Блоссом отлично получалось. Это не были разговоры-чтобы-развлечь-больного, а просто болтовня; в конце концов, плюхнувшись в кресло, она заговорила о Лео. Вчера вечером гулять ходил, вроде с подругой, Хелен. Она теперь лесбиянка, но что с того? Пивааа. И домой пришел – в три? В четыре? Так что Лео со смехом возражал: мол, ерунда какая, съели пиццу, пошли к Хелен и выпили по паре бокалов виски, а потом ностальгически слушали старые пластинки – «Сьюкси энд зе Бэншиз», «Икс-Рей Спекс» и «Блокхэдс» – до тех пор, пока ее подруга, как бишь ее там, не вышла в обнимку с подушкой, вопрошая, когда же мы перестанем шуметь; бывали ночи и похуже. Если бы мама не улыбалась, переводя остекленевший взгляд с Лео на Блоссом и обратно за пару секунд до смены темы разговора, можно было бы подумать, что все нормально. Что они пришли навестить маму в отеле – не самом хорошем, с запашком и неудачной отделкой комнат, и наволочками с пододеяльниками, которые пережили стирок на сорок больше, чем надо. Можно было бы поверить в это – кабы не отец, терпеливо взирающий на все с лицом, на котором читалось: я работал в подобных местах, и вот как они зовутся – последнее пристанище. Прямо-таки пялился. Мать подобрала очень верное слово.

9

– Думаю, мне пора кое-что сказать, – начал Хилари. Рассудительным, решительным тоном, каким сообщают окончательный диагноз, без возможности разночтений или дискуссий. – Блоссом. Помолчи немного, прошу тебя. Думаю, никто не станет спорить, что какое-то время все идет не так, как следовало бы. И теперь я хочу это исправить. Вы знаете, о чем я.

Но они не знали – или делали вид. Притихшая Блоссом ссутулилась на краешке кровати.

– У вашей матери был роман на стороне, с шестьдесят второго по шестьдесят третий, – сказал Хилари. – Странно об этом говорить. Не знаю, в курсе ли она, что мне все известно. Мы никогда об этом не разговаривали. Кажется, я знаю об этом все. Она познакомилась с мужчиной. Тоже несвободным, но без детей. Он работал в университете ассистентом преподавателя. Они встречались, когда ему позволяло расписание, – ассистенту профессора теологии так просто заводить романы. Скажешь: «Утром мне в архив». Или в Библейский институт. Или куда там еще. И два часа проводишь с любовницей.

– Десятки лет назад, папа! – выдохнула Блоссом. – Поверить не могу!

– Уильям Гилье, – произнесла мама. Взгляд ее по-прежнему был стеклянным и непроницаемым; она слегка улыбалась; лицо ее исказила гримаса боли, но имя она вспомнила. – Чудесный Уильям. Сто лет про него не вспоминала.

– Это хорошо, – сказал папа. – За двадцать восемь лет не было ни дня – нет, не будем преувеличивать, ни недели, – чтобы я не подумал о нем. Я знаю, где они познакомились: в приемной ветеринара. Знаю и то, как они встретились во второй раз: в Брумхилле, она катила коляску с Лавинией, он случайно встретил ее и справился о здоровье Гертруды. Как там старушка? И Уильям Гилье был немедленно приглашен в дом – посмотреть на черепаху. Так это и началось.

– Уильям Гилье… – повторила мама. Какие же воспоминания о счастье с привкусом вины смогли разгладить морщины на ее лице, до этого бывшем гримасой боли? Интересно, каков он был собой, этот Уильям Гилье? С растрепанной темной шевелюрой, нависавшей над синими глазами? Уже не узнать. Но в памяти Селии он вернулся – радостно обнял ее в супружеской спальне их с папой дома. Лавиния спала внизу в своей кроватке, на улице начинались шестидесятые, а он был в доме, обнаженный, в объятиях Селии. Он вернулся.

– Я все это знаю, – сказал отец. – Потому что… ну, узнал. Я смотрел. Я смотрел. Смотрел. И снова, очень тихо, ушел, и вернулся тогда, когда меня ждали. Я выяснил, кто он. Это оказалось трудней всего. Но я узнал – нет, я не собираюсь говорить, кто из знакомых, которым ты рассказала об Уильяме, радостно сообщил о нем мне. Будет о чем подумать в ближайшие дни, недели, месяцы, может годы. А может, и нет. Не годы точно.

– Пап, ну ты что?.. – начал Лео.

– И я стал его искать, – продолжал тот. – И мы пошли выпить. Долго сидели. Он не хотел приходить и не хотел оставаться. Но я в конце концов поставил его перед фактом: речь идет о жизнях… Не стану пересказывать всех подробностей. Не стану говорить обо всем, что мне пришлось сообщить. Но вот что интересно… не знаю, Селия, была ли ты в курсе, но его жена тоже носила ребенка. И вот-вот собиралась родить. Он сам мне сказал. Не думаю, что он говорил тебе. Это и повлияло. Что у них скоро будет хорошенький младенчик.

– Правда? – спросила Селия. И просияла. – Как здорово. Как я люблю, когда вот так появляются дети. Надеюсь…

– Случайно не на то, что Уильям и Рут Гилье придут тебя навестить с этим младенчиком? – Он произнес фамилию, точно выплюнул. – Вообще-то ему сейчас, должно быть, лет тридцать. А они – в разводе. Кстати! Так вот. Я сказал Уильяму: «А почему бы вам не подумать об этом, не попрощаться с моей женой и не убраться куда-нибудь с глаз долой? А еще лучше – убраться не прощаясь? Это тоже прекрасно сработает». Так он и сделал. Я навел справки, и оказалось, что он нашел работу в Данди. А потом уехал в Австралию и, насколько мне известно, до сих пор там. Хватает за бока антиподок. Все кончилось ужасно хорошо – правда, не для Селии, которая, должно быть, недоумевала, отчего ее славный симпатичный теолог не пришел однажды во вторник, а потом и вовсе исчез. Думаю, потому она и проплакала всю ту осень и зиму. А может, и не поэтому. Кто знает? Может, вычитал в одной из своих затхлых древних книжонок, что с чужими женами спать не стоит.

– Папа, это же было сто лет назад! – воскликнула Блоссом. – Не пойму, зачем тебе это сейчас. Это жестоко! Давай поговорим о чем-нибудь другом.

– Ах, жестоко! – передразнил Хилари. – О, я знаю, что такое жестокость. Знаю как никто. Когда родился Хью, мама – видно, она размышляла над этим – сказала: «Правда, красивый? Не похож на других, совсем не похож». И знала, что говорит. Она проплакала всю беременность и весь первый год. Первый год жизни Хью. Вот тогда бы мне уйти и не возвращаться. Тогда бы и закончиться всей этой истории с Уильямом Гилье. Я выиграл – и мне достался ужасный утешительный приз. Под названием «брак с вашей матерью». Так вот, Селия…

– Что, милый? – спросила она. – Смотри, милый, смотри! Кто к нам пришел! – На пороге, как бы извиняясь за то, что вломились целой толпой, возникли Лавиния и Хью, а за ними внуки: они махали руками и улыбались, точно были далеко отсюда. – Как хорошо, все в сборе. Хью, мы только что о тебе говорили. Папа сказал, что…

– Я говорил, – сказал Хилари, – что с меня хватит. Теперь нам нужно привлечь адвокатов. У тебя есть собственные деньги, которые ты можешь завещать тому, кому пожелаешь, – не переходить же им к мужу, который должен был тебя бросить десятки лет назад. Знаете же, что у нас всех есть общего? Деньги – и гены. Прямое доказательство тому – наш рост: ни в ком из нас нет больше ста семидесяти двух сантиметров. Это – и повышенный риск умереть от колоректального рака: конечно, от него умирает ваша мать, но от него же умерла и ее мать, ваша бабушка. Я не стану вычислять процент предрасположенности, но он высок.

– Как скажешь, – откликнулся Лео.

Раньше при этих словах отец умолкал; но теперь этого не случилось.

– Он передается по женской линии, по мужской почти никогда, – продолжал тот. – А у меня его тем паче не будет. Я намерен изложить все на бумаге и начну прямо отсюда. Рост – и вероятная причина смерти. Это не конец света.

В дверь заглянула сестра – как раз вовремя: на лице Селии вместо радостного приятия пустоты отразилась настоящая, сильная боль. Медсестра пришла посмотреть, что здесь за столпотворение, но, увидев, что творится с пациенткой, срочно занялась ею. Лео решил, что мог встречать ее раньше: пухленькая блондинка, губы презрительной гримаской, лицо кинодивы 1920-х. Но даже если он когда-то и флиртовал с ней, какое это теперь имело значение?

– Вот потому мы и ставим условие: по двое посетителей за один раз, – сказала она. – Что это такое? Селия не в состоянии принимать толпу гостей. Выходите все, а потом заходите по двое – остальные могут спокойно подождать.

– Я пошел, – сообщил Лео. – С меня хватит.

Так он и сделал. Пусть остальные разбираются как хотят. Он вернется в дом, в котором вырос, а потом уедет к себе. Ему больше незачем здесь торчать. Последнее, что отец когда-либо услышит от него: «Как скажешь». А что он там себе подумает – его дело. Лео возражать не станет. Семьи у него больше нет, он вернется в свой дом и будет жить так, как сможет. На ум ему пришла цитата о деторождении. Он побрел к выходу. В стерильную палату, выкрашенную в желтые тона глянцевой, точно лак для ногтей, краской, вошла семья – а вышли из нее восемь человек. Даже с матерью он прощаться не будет.

10

У входа в больницу выбирался из такси пожилой человек в плаще. С сумкой и букетом желтых роз; вид у него был сдавшийся, точно он шел навестить дочь, а не жену. Лео помахал водителю машины, который пересчитывал выручку, как и большинство шеффилдских таксистов – кашмирцу с густой рыжей бородой. Протиснувшись мимо пожилого господина, Лео вскочил на заднее сиденье машины и захлопнул за собой дверцу. Водитель удивленно воззрился на него.

– Эй, я же только что высадил пассажира!

– Мне нужно домой. Пожалуйста, я очень спешу.

– Ну, надо позвонить, вызвать… – буркнул таксист, но тут же включил счетчик и тронулся. – Смотрите футбол?

– Нет, не смотрю.

– Вчерашний матч, – пояснил водитель.

На углу стояли трое мальчишек. Один взмахнул рукой, точно в ехидном приветствии, и что-то стукнулось о бок машины. Наверное, камень или комок грязи.

– Маленький ублюдок, – двусмысленно сказал водитель. – Отличный чемпионат, кстати. Кажется, Скиллачи в первом тайме был не в духе. Лучший игрок – а разошелся только во втором. Италия – Уругвай, подумать только! Схватка бывших чемпионов, мне утром клиент сказал.

– Я ничего об этом не знаю, – отозвался Лео. – Я не интересуюсь футболом.

– Это как бы… про наследие, – продолжал водитель. – Смогут ли нынешние команды дотянуть до прежних? Вот итальянцы – их бомбардир, Скиллачи, Тото Скиллачи, вот он, думаю, займет место среди великих. Когда чемпионат начался, я даже имени его не знал, а теперь он прославился на весь мир. Как и Роже Милла из Камеруна. Вчера вечером…

– Я правда не интересуюсь футболом! – повторил Лео. – Знаю только то, что сейчас идет чемпионат.

– Странно.

– Ну, вот так, – продолжал Лео. – Ничего странного, не всем нравится одно и то же.

– Но большинство англичан, которых я вожу, любят футбол и рады поговорить о нем. Чемпионат объединяет. Всех!

– Ну, как выяснилось… Послушайте! Моя мать умирает в этой больнице. Ей, должно быть, осталось несколько недель. Сегодня отец, которому уже под восемьдесят, сказал, что не хочет быть ее мужем. Никогда не любил ее, добавил он, и теперь хочет развестись, пока она еще жива. У меня семья рушится! И я ничего! не желаю! слышать! про этот! ваш! чемпионат!

– Сам я хочу просто спокойно жить, ужинать с женой и детишками, работать, чтобы меня не били пассажиры, ходить в пятницу в мечеть – и больше мне ничего не нужно. А почти все англичане, кого я вожу, хотят сидеть на вашем месте и болтать со мной про чемпионат.

– Простите, пожалуйста. Я просто не знаю, что сказать про футбол.

– Ничего страшного.

Перед ним разворачивались улицы Шеффилда. Если ехать вниз по склону, там и сям виднеются зеленые островки, щеточки газонов и тоненькие, внушающие надежду деревца на перекрестках, супермаркеты с гладкими окнами, местные магазинчики с нарисованными вручную вывесками и закрытыми сеткой-рабицей витринами. Бедный район. Лео решил, что больше никогда его не увидит. Машина затормозила на светофоре у самого неприглядного участка низины близ старого каменного моста, по которому шла дорога через одну из речек, пересекающих город, в центр. На другой стороне низины начинался подъем, дома стали каменными, а не кирпичными, с садом, а не просто безнадежно и голо смотревшими на улицу. Сады отличались аккуратностью, а иные и выдумкой, в каждом имелась беседка или навес, на окнах домов висели тюлевые занавеси, а на верхнем этаже виднелась тень туалетного столика. Вскоре они оказались у торгового центра близ дома Лео – точнее, дома его отца. Рыбная лавка, книжный магазинчик, кафе и скобяная лавка. На лавочке у газетного киоска сидели подростки – сегодня вторник, он вспомнил, – уморительно-манерно ели чипсы при помощи большого и указательного пальца; судя по желтым полосатым галстучкам, из школы Георга V. Если подумать, он может взять свои слова обратно и вернуться на работу даже не в четверг, как говорилось ранее, но завтра: эта мысль его позабавила. На улице у цветочного киоска убивали время три женщины – у одной даже была с собой плетеная корзина. Лео никогда не видел их раньше и больше никогда не увидит вновь. И снова на холм. Тут деревья становятся гуще: столетние исполины, от которых бугрится тротуар перед большими каменными домами, тисы или канадские клены в палисадниках, а на стенах сверху, точно пеньки гнилых зубов, остатки железной изгороди. По этим дорогам он ходил всю свою жизнь – а теперь намерен уехать из этих мест навсегда.

Такси остановилось у дома. Лео попросил дождаться его: мол, две минуты. Он вошел, отключил пожарную сигнализацию старым кодом 9389 и поднялся в свою комнату. Весь свой гардероб он привез с собой – и кучка скомканной одежды на углу кровати отправилась прямиком в чемодан. Наверное, и в корзине для грязного белья что-то есть, но тратить на нее время он не станет. Почти сразу же он ушел из дома. Не забыв заново запустить пожарную сигнализацию, обалдев от собственной заботливости и предупредительности. Через дорогу какой-то человек наблюдал за быстрыми перемещениями Лео туда и обратно: как бы невзначай, но пристально поглядывая на него. Может, это вор – присматривается к дому. Неважно. Лео все равно сюда больше не вернется. С матерью он попрощался, а все остальное доделали отец, братья и сестры. Он убрал чемодан в багажник такси. Оставалось еще одно дело, и он велел водителю подождать еще пару минут, мечтая, чтобы хотя бы мать Аиши оказалась дома.

Дверь ему открыл отец девушки:

– Входите, входите. Мы как раз почти пообедали.

Лео прошел за ним по коридору, свернул налево, в столовую. Тиллотсоны держали там пианино, а Назия и Шариф переставили все на свой лад: изменения порой трудно отследить, но обои сменились, комнату выкрасили в простые, чистые цвета.

– Садитесь, пожалуйста, – пригласила его Назия, не вставая из-за стола. – Хотите? Это бирьяни [43], очень вкус-

ное. – И она указала на белую с синим фарфоровую супницу с крышкой.

– Как ваш отец? – спросил Шариф. – Присаживайтесь, присаживайтесь.

Лео отказался: его ждет такси.

– Прекрасно, – ответил он. – По меньшей мере…

– У него такой растерянный вид, – заметил Шариф. – Кажется, вы с ним вообще не разговариваете. Просто уходите, а он говорит и говорит сам с собой.

– Все с ним в порядке. Я хотел сказать, что мне бы надо написать Аише. Думаю, мы…

– Да… – Назия взяла с тарелки куриную кость, обгрызла ее. Отложила, прожевала кусок, проглотила и взглянула на Лео дружелюбно, но без поощрения. – Она вернулась в Кембридж.

– Она уехала до того, как я смог с ней поговорить, – пояснил Лео, садясь. – Я хотел бы с ней общаться.

– Я ей это передам, – сказал Шариф, – но, честно говоря, не уверен, станет ли она общаться с вами. Проще всего…

– Ее родители живут здесь, – светским тоном произнесла Назия, – а ваши – по соседству. Думаю, очень скоро вы снова увидитесь. Вы ведь еще приедете. Очень надеюсь, что постараетесь поладить с отцом.

И тут произошло нечто очень странное. По лестнице послышался топот, и в столовой возник один из близнецов. Тот, которого спас его отец: на шее мальчика все еще красовалась повязка. На Лео он не обратил ни малейшего внимания. Его мать поднялась из-за стола: сын занял ее место, и она поставила перед ним чистую тарелку из стопки на буфете. И стояла рядом, почти как служанка, накладывая ему бирьяни из супницы. Это зрелище причинило Лео боль – ведь его мать совершенно иначе встречала своих детей. Он понял, что зря заявился туда, где так стоят друг за дружку. Решив, что семья Назии и Шарифа похожа на его собственную, он сделал ошибку. Что они вообще делали дома днем во вторник, мальчик и Шариф?

– Я передам вашу просьбу, – повторил Шариф. – Но меня удивит, если она решит написать вам. Вообще-то вам не стоило говорить ей того, что вы сказали тогда. После ее письма. Она очень расстроилась.

Лео почувствовал, что краснеет: именно этих слов он сейчас стыдился, именно за них хотел извиниться. И понятия не имел, что ей вздумалось рассказать об этом отцу.

– Она написала вам глупое письмо, в чем потом раскаивалась, – начал Шариф. – Все мы иногда пишем нелепые письма, и порой, когда человек так раскрывается перед вами, он заслуживает куда большей снисходительности. Неужели так трудно? Думаю, я должен вас поблагодарить – по крайней мере, вы не были настолько легкомысленны, чтобы воспользоваться ее чувствами. Но будь вы… Впрочем, все давно кончено. Она дописывает свою работу. Так, говорите, вы возвращаетесь в Лондон?

Когда Лео прощался, Назия не покинула своего поста возле сына, Шариф тоже не встал, чтобы проводить гостя, – да, похоже, никому из них это и в голову не пришло. Он затворил за собой дверь. Снаружи ожидало такси, и человек, наблюдавший за Лео с той стороны дороги, тоже никуда не делся. Он был высоким и выглядел осунувшимся. Человек что-то крикнул, и, лишь когда Лео сел в машину и велел водителю доставить его на вокзал, слова сложились в его собственное имя – Лео Спинстер… Интонация говорившего сделала его почти неузнаваемым. Интересно, кто следующий пожмет ему руку, чтобы услышать прочувствованное: «Привет, я Лео Спинстер!»? Такси ехало дальше – теперь с переднего сиденья не доносилось ни звука. Счетчик показывал больше двадцати фунтов. Спустя пять минут Лео понял, почему силуэт, маячивший через дорогу, показался ему знакомым. К нему приходил Том Дик. Такой верзила, вымахал почти до двух метров. Что ему понадобилось? Он ведь довольно долго стоял на тротуаре напротив дома родителей Лео. Уже неважно; Лео не собирался это выяснять. Извиняться, пытаться унизить, спорить, оправдываться – да мало ли, что он задумал, – теперь все это останется в прошлой жизни. Такси подъехало к вокзалу; все, что требовалось, – купить билет и убраться отсюда. У него больше нет семьи. Он вернется в Лондон и станет учиться, и постарается заполучить работу. Кровь; уборка; дерьмо; мытье полов шваброй; человек ростом метр шестьдесят с гаком. Часы в автомобиле издавали «тик-так». Он очень хотел приносить пользу.

Глава седьмая

1

Всю дорогу до Пензанса Мафузу казалось: что-то застряло в его нижнем белье, завалилось за шиворот рубашки и вот-вот неприлично вывалится на пол. Он не ошибся. Так и случилось. Это оказалось конфетти. В последний момент подбежал новообретенный родственник и со словами: «Поздравляю, брат!» сунул пригоршню ему за шиворот. Мафуз не ожидал такого ни от Науаза, ни от кого-либо еще. Да и вообще – кажется, конфетти осыпают молодоженов, а не кидают его за ворот жениху. Ведь так?

Но Науаз-то все и устроил. Это он решил, что сестре нужен медовый месяц. Он-де слышал об идеальном месте – далеко, почти на краю Англии, – и знает идеальный отель, так что лучше всего Мафузу с молодой женой ехать туда железной дорогой; то есть добраться до Лондона, а там уже без труда сесть на нужный поезд. Науаз, младший брат жены, все еще жил с родителями, а она все еще обращалась с ним как с маленьким мальчиком: что-то шептала ему на ухо, и он заливался смехом. Однако именно Науаз, сидя рядом со своими отцом, дядей и тремя серьезными старшими братьями, осторожно посвящал Мафуза в то, что все остальные участники разговора, должно быть, давно знали. Он все и устроил, громко, чтобы услышала сестра, объявив: будет лучше, если…

Вот и под конец, на вокзале Ноттингема, он подскочил к Мафузу, держа в руках что-то вроде пакета хлопьев для завтрака, и сунул конфетти за ворот его новой рубашки. Он никогда еще настолько не приближался к шурину. На его лице, прижавшемся к лицу Мафуза, отражался почти яростный восторг; их бороды соприкоснулись. Обычные пассажиры отвели взгляд. Контролер, прекратив работу, подошел поинтересоваться, все ли в порядке. Но Мафуз сделал шаг назад и со всеми попрощался. Всю дорогу до Лондона, стоило ему шевельнуться, он ощущал влажный комок конфетти. Сидя в вагоне первого класса, он осторожно вытянул подол рубашки из-за брюк и поерзал. И почувствовал, как выпадают на сиденье слипшиеся бумажки. Странно, что Науаз позаимствовал из английских свадебных обычаев именно это.

Ну и конечно, когда поезд прибыл на вокзал Сент-Панкрас, Мафузу пришлось подтолкнуть молодую жену, чтобы вышла первой. Нечего ей видеть кучу слипшихся разноцветных бумажек, похожих на экскременты крупного животного.

– Что случилось, муж мой? – спросила она, но он лишь велел ей не останавливаться. Никто не заметил: в это время, да еще в будний день, в вагоне первого класса они были единственными пассажирами. В такси, на котором настоял Науаз, чтобы перевезти сестру с одного лондонского вокзала на другой, Мафуз обнаружил, что избавился не от всех конфетти – разноцветные бумажки застряли в волосах на его плечах под рубашкой. Это открытие он сделал, когда они снова расположились на скамейке в ожидании поезда. На сей раз в Паддингтоне. Чемоданы поставили рядом с собой, и молодая достала

коробку с бутербродами и термос с чаем. Дорожные бутерброды вышли отменными – настоящее пиршество: умение угадывать его вкусы и угождать им понравилось Мафузу в жене раньше всего прочего. Но сейчас он ощущал только комок отсыревших, страшно мешающих конфетти. «Вот вам и английская свадьба», – подумал он в двух часах езды от Лондона.

– Смотри! – воскликнула она.

– Что?

– Такие красивые, маленькие. Овечки.

Слева по ходу поезда поля были усыпаны овечьими стадами, а поодаль, на холмах, высилось каменное здание – большое, квадратное.

– Да, – ответил Мафуз.

– И малыши, смотри, – черные овечки и их ягнята. Смотри, муж мой, они тоже черные!

– Да, – повторил он, но тут же понял, что этого явно недостаточно. – Ты разве раньше не видела черных овец?

– Видела… ну да, но… – Будто вспомнив какие-то наставления, она опустила голову.

– У черных овец рождаются черные ягнята, – сказал Мафуз. – Такова их природа.

Она снова уставилась в окно. Блестящими от любопытства глазами. Может быть, редко выезжала из Ноттингема. На примере своих сына Айюба и дочери Алии Мафуз знал, что для школьников организуют загородные поездки. Очень скоро он сможет спросить у жены, ездила ли с однокашниками за город она. Ему пришло в голову, что надо бы попросить Садию поговорить с юной женщиной по душам. Мысль об этом причинила ему боль. И он счел моральным долгом принять эту боль до конца, снова и снова повторяя про себя: я должен просить первую жену поговорить со второй женой; первую жену, которая умерла год назад. Садию.

– О… – протянула вторая жена. И осеклась.

Но ей нечего было опасаться. Мафуз любил Садию и собирался с такой же любовью относиться ко второй жене. Быть с ней таким же ласковым. Он полюбит звук ее голоса и станет с интересом слушать, что она говорит. Сейчас она хотела что-то сказать про вид из окна. Река становилась шире: показались илистые отмели и болотные птицы: яркое полуденное солнце превращало бледно-коричневые лужицы стоячей воды в блестящий металл. Дальняя сторона реки стремительно удалялась от них: скопление белых домиков и отвесный утес удивительного красного цвета. Плоская равнина воды, ила и света вызвала в памяти пейзажи его детства и долгие поездки из города к широким рекам и зеленым равнинам.

– Кажется, это дельта, – ласково сказал он новоиспеченной жене. – Ближе к морю река становится шире. Растекается и выходит из берегов.

– Так мы уже у моря? – спросила она.

– Нет, совсем нет, – ответил Мафуз. И улыбнулся. – Дельта может быть огромной и растянуться на много километров. Я не знаю, сколько отсюда до моря.

Впрочем, драма здешнего народа оказалась меньше, чем того, о котором он неотступно размышлял: в это время поезд резко повернул вправо – и вот оно, море. О его близости возвестили хриплые крики морских птиц – их было слышно из окна поезда – и радостный паровозный гудок. Далеко-далеко отчетливая прямая горизонта отделяла зеленоватую голубизну воды и синюю густоту неба. Где-то там маячило грузовое судно. Что оно делало – медленно уплывало в мир или, напротив, возвращалось оттуда? А может, просто балансировало в своей стихии, как парит в воздухе привязанный аэростат? Здесь начинался мир – и ему не видно было конца и края. Они, такие крошечные, прокладывали себе маршрут между морем и скалами, поросшими зеленью. На узеньком пляже расположились семьи: у детей – яркие ведерки и совочки, точно на картинках из старых книг.

– Там, куда мы едем, еще красивее, – пообещал Мафуз молодой жене. – И да, я ошибся. Мы у моря. – Он знал: она хотела об этом спросить, но сдержалась. Жена уставилась на стол, но в глазах промелькнула затаенная радость.

Напротив сидела пара: англичане, «белые люди». Было похоже, что они едут к морю не впервые. Сидят очень прямо: он читает газету, она – книгу в мягкой обложке. Худые и неприметные, с седыми волосами, одинаково торчащими надо лбом. Постепенно из семейной пары они превратились в близнецов. Та самая разновидность англичан, которой Мафуз старался не бояться: хозяева этой земли. «Наверное, сели в Эксетере», – подумал он. Муж взглянул на Мафуза и его жену и стал тщательно сверяться с билетами. Его супруга не смотрела на них настолько старательно, что это стало заметно. Мафуз не видел ни одной причины быть с ними недружелюбным.

– Какой прекрасный вид, – веско, с улыбкой произнес Мафуз, слегка подавшись в проход.

– В самом деле… – сказал мужчина, опуская газету и коротко, кисло улыбнувшись, обнажив длинные желтые зубы. Его супруга не подавала признаков того, что услышала эти слова: лишь внимательнее уставилась на страницу и крепче вцепилась в книгу.

– Здесь чудесные места, – продолжал Мафуз. – И море. Какое же оно красивое!

– Рад, что вам понравилось, – ответил мужчина тоном, ясно дававшим понять: больше он не скажет ни слова, – и снова прикрылся газетой. Мафуз попытался – и получил тот же ответ, что от многих других англичан. Обернувшись, он улыбнулся молодой жене, а она ласково коснулась его руки своей, в черной шелковой перчатке. Ее глаза сияли так, точно ничего не случилось и она совсем не заметила, что их игнорируют. Или уже привыкла к подобному отношению и совершенно не переживала. Пожилому англичанину и его молчаливой, внушающей страх супруге была протянута рука дружбы – но они пренебрегли ею. Нежелание узнавать новое легко понять – если они и впрямь из Эксетера, то молодая женщина с лицом, полностью скрытым чадрой, почти наверняка оказалась им в диковинку.

2

Ее брат Науаз, как лицо заинтересованное, занялся подготовкой их медового месяца. Именно он дал Мафузу понять: медовый месяц – это вполне нормально; обстоятельства их женитьбы не совсем обычны, так что, если после свадьбы они сделают нечто из ряда вон, никто не станет возражать. Оба – брат и сестра – отличались от остальных членов семьи. Старшие братья были смуглые, коренастые, даже пухлые, спокойные, с ленцой, большие любители поесть. Но при взгляде на свою жену, четвертого ребенка и первую дочь в семье, и ее младшего брата Мафузу казалось, что под конец у их родителей стало лучше получаться. Кожа у Науаза и его сестры была очень светлой и гладкой, ростом они выдались выше остальных, а поесть любили вкусно и хорошо, но понемногу, изящно отламывая пальцами кусочки. В детстве они были особенно привязаны друг к другу. Не зря их отец сказал, что, когда сестра покинет родительский дом, Науазу придется нелегко.

Мафуз был знаком с семейством много лет: ходил с ними в одну мечеть. Про девушку он ничего не знал; лишь когда он овдовел и пошли разговоры, что, может, ему бы посвататься к ней, и всплыла та давняя история. Отец, дядя и братья согласились встретиться с ним, и разговор – в ходе которого он и узнал неприглядную правду – прошел хорошо. Устроившись в гостиной его современного красивого и хорошо проветриваемого дома, они даже нашли над чем посмеяться. Сочувствующая соседка, вызвавшаяся помочь Алие принять гостей, принесла закуски. Дочь очень нервничала. Впервые после похорон матери в дом пришли гости. Сын хозяина, Айюб, говорил о работе: он служил в муниципалитете и занимался действительно важным делом – помогал нуждающимся подыскивать временный приют. Самого Мафуза в семье девушки понимали лучше, чем он мог ожидать. Ему не задавали вопросов: ни о его родных, ни о том, почему они не поддерживают его в такое время. Если уж на то пошло, и у самого Мафуза, и у семьи Садии было нечто, в чем неудобно признаваться. Речь шла не только о втором сватовстве. Всё прояснили, поняли и простили, и соседка – одна из лучших английских подруг Садии – принесла очередную тарелку с угощениями. Его адвокат и старый друг вручил им аккуратную стопку документов касательно дел своего клиента: жених был открытым, честным – и преуспевающим. Все заулыбались, лишь сидевший в углу худощавый бледный юноша с клочковатой бородой пристально рассматривал комнату и молчал.

– Младший, – пояснил его отец. Они надевали пальто в прихожей, прощались. – Тяжело ему будет, когда сестра выйдет замуж. И поговорить не с кем! Она не согласится без его одобрения.

До этого дня Мафуз прикидывал, подойдет ли Науаз его дочери Алие. Юноша одевался с почти раздраженной поспешностью. На будущего шурина не смотрел. Мафуз, не осознавая почему, понял: этот молодой человек не годится в мужья его напуганной, неуклюжей, часто плачущей невпопад дочери, год назад потерявшей мать.

Видимо, предложение Мафуза приняли, потому что две недели спустя Науаз начал обсуждать с будущим зятем детали свадьбы и того, что за нею последует. Мафуза это позабавило. Он уже был женат, и жениться еще раз – хорошая идея. Дети одобрили его выбор. Они учились в одной школе с невестой отца: Алия – двумя годами младше, а Айюб – тремя годами старше. Дочь помнила о будущей мачехе, что в какой-то момент она стала носить чадру, и ничего больше. Однажды в пятницу вечером, когда Мафуз шел к машине, чтобы ехать домой, рядом с ним возник Науаз. Друзья, которые сопровождали Мафуза, куда-то делись, а Алия и Айюб отошли шагов на десять. Интересно, было ли это подстроено заранее?

Когда они дошли до автомобиля, выяснилось, что сестра Науаза прекрасно шьет и что лучшим свадебным подарком молодой жене будет швейная машинка.

– И комната, куда ее поставить, – добавил Науаз, но с этим проблем не возникало. Несмотря на дерзость просьбы, Мафуз без труда мог ее выполнить. До свадьбы он собирался заново отделать дом и заняться маленькой кладовкой, где хранились старая мебель да бухгалтерские книги пятилетней давности. Она отлично подойдет.

– Столько всего надо устроить! – говорил Науаз, театрально заламывая руки у дверцы автомобиля. – Я так хочу, чтобы у сестры все было идеально. Но кто знает, что ей понравится? Если бы я мог объяснить…

И вот на переднем сиденье машины, согнувшись, он разглагольствовал о медовом месяце. Алия и Айюб воспитанно помалкивали на заднем. Между ними не было и малой толики той откровенности, присущей разговорам Науаза с сестрой. Мафуз почти физически слышал мысли дочери: дескать, еще не хватало, чтобы брата спрашивали, что и как я пожелаю на своей свадьбе. Интересно, прикидывала ли она сама, что они могут стать парой, – и понимала ли, что теперь вопрос не обсуждается. Брак с Науазом – исключено.

– Должен быть медовый месяц, – заявил Науаз.

– Будет медовый месяц! – торжественно пообещал Мафуз.

С первой женой, Садией, его не было. Но теперь такое считалось в порядке вещей, и они с новобрачной поедут отдыхать. За магазином присмотрит сын. Да и вообще кругом полным-полно знающих людей, так что ничего не случится.

– Могу предложить идеальное место, – сказал Науаз. Они сдавали назад, чтобы выехать с парковки, и Мафуз поднял ладонь, чтобы попрощаться со старым другом и его семьей. – На краю Англии.

– Краю Англии?

– Едешь-едешь – пока не приедешь туда, где заканчивается страна, а там… Океан. Там очень красиво, брат.

– Мыс Лендс-Энд, – ввернул Айюб.

– Ах да! – догадался Мафуз. – От Лендс-Энда до Джон-о’Гротс [44], знаю.

– Прекрасное место, – продолжил Науаз. – Могу посоветовать очень, очень хорошую гостиницу в ближайшем городе, Сент-Айвсе: там можно разместиться с большим комфортом. А некоторые тамошние рестораны – одни из лучших в мире.

Когда они доехали до дома Мафуза, все было решено. На Лендс-Энд и в Сент-Айвс новобрачные отправятся поездом: так будет куда меньше возни и беспокойства. «Форд-Сьерра» останется в Ноттингеме, и Айюб сможет разъезжать на нем сколько угодно. С этого дня Науаз то и дело приезжал к нему: то передать какие-то соображения своей сестры, то обговорить детали и показать фотографии отеля, принести вежливое письмо от его администрации, то торжественно вручить билеты на поезд в конверте. После первых встреч он стал брать с собой сестру. Их родня доверяла Мафузу, и многое из того, что говорил Науаз, очевидно, предназначалось для ушей слушательницы. Вплоть до мгновения, когда шурин подскочил к нему на вокзале и сунул за шиворот пригоршню конфетти, Мафуз пребывал в уверенности, что в последнюю секунду тот объявит, что проведет их медовый месяц с ними. Так что даже удивился, когда Науаз распрощался.

3

– Мой брат так добр к нам! – сказала молодая жена, когда они сели в такси в конце пути.

– Почему ты говоришь об этом сейчас? – удивился Мафуз.

Из окон авто виднелись бескрайние зеленые поля, грязная канава, деревья на обочине; сквозь густую живую изгородь с яркими цветами проглядывала стена деревенского домика: картинки, овеянные флером медового месяца, и они теперь запомнятся на всю жизнь. Водитель – англичанин, пожилой и молчаливый; Мафуз даже толком не понял, знает ли тот отель, который он назвал. С заднего сиденья супруги видели венчик сальных волос вокруг его голой красной макушки; от одежды – пожелтевшего от времени вязаного кардигана – и салона автомобиля, замусоренного крошками от печенья и пустыми упаковками от еды, разило сигаретами. Но пейзаж был прекрасен, а окна в машине открыты.

– Мой младший брат, Науаз, – ответила жена, – вспомнил, что есть отличный отель, высшего класса, на мысе Лендс-Энд, в Сент-Айвсе. Так приятно, что он об этом не забыл. Я никогда не бывала за городом в отеле. И ни разу не видела моря.

– Разве ты не смотришь в иллюминатор, когда летишь домой? – спросил Мафуз.

Ему нравилось, как она говорит: осторожно, рассудительно, тщательно выстраивая предложения. Он подумал, что с новой женой будет хорошо.

– О, но ведь тут мы так близко к морю! Братик сказал, что оно очень красивое и что я его никогда не забуду. Ты так добр ко мне – устроил мне медовый месяц. В этом городе мы и остановимся?

Домики с садом, прежде стоявшие разрозненно и окруженные полями и участками необработанной земли, сгустились в улицы, и взору предстала дорога, ведущая через гребень холма к бескрайнему морю. Сам он видел море не так часто; дважды Садия убеждала его отвезти детей в Скегнесс, на ближайший морской курорт. Но там было совсем иначе. Они направлялись в центр оживленного городка; машины, пусть их и было много, двигались небыстро, а по улицам ходили взрослые и дети в шортах, футболках и купальных костюмах. День стоял чудесный. И все что-то ели на ходу: мороженое, блестящие леденцы размером с голову ребенка, сахарную вату или даже кебаб. Ели сосредоточенно, увлеченно. Он понадеялся, что в городе найдется где позавтракать не на ходу.

Такси остановилось. И тут же с обеих сторон его стал обтекать людской поток. Не оборачиваясь, водитель сказал:

– Восемь фунтов.

– Мы уже приехали в гостиницу? – спросил Мафуз.

– Дальше не проехать. Да вот же она. Прямо по дороге. Метров сто пройти – и вы ее увидите. Восемь фунтов.

Делать было нечего. Мафуз подумал, не попросить ли таксиста подождать здесь с его женой, пока он сходит и проверит, но этот вариант его устраивал еще меньше. Выйдя из машины, он в порыве торжественной церемонности обошел ее и открыл дверцу для супруги. Таксист оставался на своем месте. Мафузу пришлось самому открывать багажник. Все это время он тщательно следил за тем, чтобы не смотреть во все глаза на людей в шортах, плавках и бикини, поднимающихся на холм или спускающихся оттуда. Они же совершенно точно пялились на него и его молодую жену. Он позволил ей взять себя за левую руку, держа чемодан в правой. Свой, меньше и новее, жена подхватила сама, и они принялись спускаться с холма, не глядя друг на друга и не разговаривая. «Это твоя страна, – говорил он себе. И страна твоей жены. Здесь мы живем и будем жить дальше. Море, дом и магазин: английское небо – это тоже часть страны, и нам нужно пройти по ней».

При виде гостиницы Мафуз признался себе, что до последнего сомневался в намерениях шурина Науаза. Вероятно, поэтому и ожидал увидеть нечто плохое: уродливое ветхое здание, куда и жену-то не привезешь. Однако отель смотрелся вполне симпатично: беленый домик с красными цветами в кадках по бокам зеленой двери, на белой вывеске синими буквами выведено название: «Пенмаррик». Мафуз толкнул дверь, а затем позвонил. Открыли сразу – точно девушка стояла прямо за дверью. Возраста дочери Мафуза, в переднике и цветастом платье; как он догадался, она не всегда так одевалась. С очень круглым, очень румяным и очень белым лицом. При виде Мафуза и его супруги губы ее сложились в испуганное «О». Она крепко ухватилась за дверь.

– Боюсь, у нас нет мест…

Но Мафуз объяснил:

– У нас с женой заказан номер, вот письмо от вашей администрации.

Дверь осторожно отворили, и они вошли. Все время, пока Мафуз заполнял бумаги, в глубине дома мелькали лица: вот кабинет, а это кухня, а это комната отдыха. Но вот с оформлением покончено, и можно отправляться в номер.

– Красиво, – сказала жена после того, как закрылась дверь за девушкой, получившей скромные чаевые. – Ты очень добр ко мне. Спасибо за то, что привез меня в такую красивую гостиницу.

Он осматривал комнату: вполне приятную, с большой двуспальной кроватью под вышитым покрывалом, белым с позолотой туалетным столиком и окном с выступом, с видом на тихий переулок. И чувствовал, что они совершили огромную ошибку. Они пробудут здесь две недели – что делать целых две недели, когда на тебя все пялятся, да и еще и не поговорить друг с другом свободно?

– И чайничек, – ласково сказала она. – Я заварю нам чай, а после поезда остались кексы.

– Думаю, сейчас… – начал Мафуз, но тут в дверь постучали. Жена тут же удалилась в ванную.

– Добрый день, – произнесла дама. Пухлая, с сильно напудренным лицом, губы накрашены красным; пахло от нее чем-то сладко-цветочным; она улыбнулась, склонив голову набок. – Я миссис Харрисон, хозяйка «Пенмаррика». И хотела сказать…

Она склонила голову сильнее, точно хотела увидеть что-то за спиной Мафуза. Но его молодая жена пряталась в ванной. И смотреть было не на что.

– Можем ли мы сделать что-нибудь для вас и вашей супруги? – спросила миссис Харрисон. – Нет ли каких-либо особых пожеланий?

– Нет, благодарю вас, – ответил Мафуз. – Думаю, нам будет очень удобно.

– Хорошо, очень рада, – сказала миссис Харрисон. Помедлив, она дала волю своему замешательству. – А что вы желаете на завтрак? Что-нибудь особенное? А может, просто яйца? Вас устроят бобы с шампиньонами, тосты и каша?

– Вполне устроят.

Мафуз поблагодарил хозяйку и, решив не говорить, что она убедила его, что на столе не будет нехаляльного мяса, попрощался и закрыл дверь.

Жена вышла из ванной. Там она сняла паранджу. Он посмотрел на нее серьезно и ласково, с нарочитой теплотой; не нужно пугать. И вспомнил, что рассказывали дочь и сын: она начала носить паранджу всего два или три года назад, когда ей было семнадцать. Мафуз церемонно поблагодарил ее; она заварила чай. В номере уже были галеты, а жена привезла орехи, две вкусные сдобные булочки и несколько собственноручно испеченных пирожных: лимонных, кокосовых и шоколадных. И очень симпатичные английские глазированные кексы. Супруги вместе пили чай и ели сладости, и он объяснил ей, чем они будут заниматься в медовый месяц.

Как-то она сказала: «Брат велел просить тебя, чтобы ты был добр ко мне». Мафуз ощутил, как бьется его сердце. Несмотря на все, что с ней случилось, она еще такая юная! И он торжественно обещал: «Я всегда буду добр к тебе». Она-то спрашивала о том, как он будет себя вести в первую ночь. Он же имел в виду, что будет добр к ней всю жизнь.

Внизу англичане-постояльцы любопытствовали, кто этот мужчина из Ноттингема с женой, укрытой плотной черной паранджой. Он на всю жизнь запомнил, как обещал своей второй – юной – жене, что всегда будет добр к ней. Звали ее Фархана.

4

К пятому дню медового месяца их жизнь вошла в привычное русло. Миссис Харрисон рассказала ему об автобусных маршрутах к местным достопримечательностям, включая мыс Лендс-Энд. Отчего-то Мафуз решил, что это совсем рядом, ну, на окраине города, но оказалось, что ехать довольно далеко. Завтракали в гостинице: яйца-пашот вкрутую, каша и чай; молодая жена села лицом к стене и не видела, что посетители пялятся, как ловко она управляется ложкой и вилкой, выпростав руку из-под паранджи. Позавтракав, они отправились пешком на автобусную станцию. Прогулка выдалась приятной, хотя Мафуз не мог отделаться от ощущения, что они становятся местной достопримечательностью. На станции он сказал Фархане, куда они сегодня поедут: их ждали памятник, знаменитый вид и симпатичная деревушка у бухты. Она пришла в восторг. Тревожное чувство, испытанное тем, первым, утром больше не возвращалось. Потому ли, что Мафуз добр к ней? Или ей наконец понравилось быть женой? Она вполне справлялась, и он перестал задаваться этими вопросами. Теперь Фархана болтала без умолку: о детстве, о тетушках в Бангладеш, куда она ездила три раза; рассказывала про соседей и одноклассниц. Проезжая по зеленой сельской Англии, она то и дело восхищалась при виде лошади у ограды, островка желтых цветов среди зелени или радовалась внезапному ливню. Казалось, лишь Мафуз замечает, как неодобрительно смотрят на них и хмурятся остальные пассажиры, англичане. Его трогала радость, с которой она смотрела на мир, каким бы он ни был и каким бы ни стал впредь.

В среду ее муж решил, что пора ехать на мыс Лендс-Энд. Перед тем как они спустились к завтраку, он сказал это жене. Она захлопала в ладоши:

– Я так рада!

Фархана с нетерпением ждала этого, слышала, что там очень красиво, и больше всего на свете хотела побывать в месте, где заканчивается земля.

– Ты так добр ко мне, – погодя минуту-другую, сказала она. – Мог бы ведь и не жениться.

Он понимал, о чем она. Не о ночи, когда они легли вместе в первый раз. Ее предложили ему оттого, что мало кто согласился бы взять ее в жены. Старший из ее братьев нарочно рассказал ему, что, когда ей было пятнадцать, ее застали целующейся с мужчиной. Имя его не уточнялось, да Мафуз и не стал спрашивать. Потому-то ее и выдали за вдовца. Мафуз согласился на брак. Теперь она стала добродетельной девицей. К тому же он женился второй раз, и никому бы не взбрело в голову обращать внимание на обстоятельства. Младший предложил устроить медовый месяц, все согласились. Даже на медовый месяц в Англии, как англичане. Он – бракованный товар, она – бракованный товар, но в конце концов оба вполне довольны.

Дорога до Лендс-Энда то сворачивала к морю, то петляла от него; они храбро разместились на крыше открытого туристического автобуса, и, когда ветер трепал паранджу, Фархана сидела очень прямо. Солнце ярко и жарко светило, дул чудный свежий ветерок. Автобус вовсе не был набит битком, но с десяток его пассажиров обернулись на Мафуза и его супругу, занявших места позади. Малыш двух или трех лет, зажав в липких от шоколада руках пластмассовую фигурку, подошел прямо к ним и уставился на Фархану, словно на какое-то диковинное существо. Мать, поискав его глазами, метнулась по рядам, чтобы забрать сына. На Мафуза и его супругу она даже не взглянула, желая скорее спасти ребенка, нежели уберечь других пассажиров от беспокойства.

Но все искупала красота окрестностей: за густой живой изгородью зеленели поля и порой проглядывало море, меняясь в глубине, но неизменно блестя на солнце. Один раз их ждал сюрприз: белым сполохом через поле пронесся кролик, и тут же – целая стайка его собратьев, вспугнутых ревом мотора. И лишь минут через двадцать езды жена воскликнула:

– Смотри-ка – море!

Сначала Мафуз удивился – ведь море уже минут пять бежало вслед по правую руку от них: дорога шла вдоль берега. Но потом понял. Земля превратилась в тонкий язычок, который вскоре заканчивался, будучи окружен водой с обеих сторон. Головокружительно: очутиться на клочке земли, протиснувшемся через море, так близко обхватившее его с обеих сторон. Казалось, даже прочный камень утеса хрупок и ненадежен, точно обожженная глина. Очень скоро автобус остановился у белого одноэтажного строения под вывеской «ЛЕНДС-ЭНД».

Они зашли в кафе выпить чаю с печеньем. Но там было неуютно. Мафузу никак не удавалось не обращать внимания на недружелюбные взгляды. Поездка на мыс из Сент-Айвза наполнила его ощущением радости, безопасности. Это его страна и его народ – ему было приятно так думать. И страна его жены. Она родилась здесь, на этом каменистом участке суши, окруженной со всех сторон морем. Больше они не вернутся на родину. Другого дома у них нет. Сильнее всего его поразила беззащитность этого клочка земли, и в то же самое время он казался «землей без границ», защищенной от любых посягательств извне. Теперь и их землей. Однако в кафе становилось все неуютнее, и спустя пять минут Мафуз объявил, что они приехали смотреть место, где заканчивается Англия, а не чаи распивать, и они ушли. Ниже, почти у подножия мыса, на скалистом берегу, на террасах были расставлены скамеечки, чтобы любоваться видом, – но на них оказалось полным-полно народу. Для любителей пеших прогулок имелась тропа с указателем, сбегавшая от самой оконечности суши на зеленые склоны вдоль края мыса. В отличие от некоторых англичан, Мафуз был невеликий ходок, но он решил, что, если пройтись по ней чуть подальше, можно отыскать уголок, где они будут не так бросаться в глаза. Виднелись симпатичная фермерская усадьба, где торговали всякими гончарными поделками, пруд с белыми уточками и разная неиспользуемая машинерия: сплошь полированная латунь и красная краска. (Мафуз догадался, что это не настоящая ферма, хотя и очень симпатичная: на вершине утеса в двух шагах от наводняемого туристами кафе, да и техника подозрительно чистая.) В траве – крошечные, не выше мха, цветы: пурпурные, желтые и синие сполохи. После пяти минут ходу окрестности пустеют: резкие крики морских птиц, стремительный спуск и изгибы утеса; аккуратная трава и вереск, островки высоких колосящихся растений, гнущихся на ветру; голубизна небес да яркий, как вспышка магния, блеск солнечных лучей на темной бесконечной синеве моря. Спортивная яхта какого-то богача, белея парусами, стоит на якоре поодаль: паруса чуть подрагивают от слабого бриза, корпус легонько кружится на воде. На борту можно различить двух молодых англичан, парня и девушку: свесив ноги за борт, они держатся руками за леер и непринужденно, по-приятельски болтают.

Жена порылась в сумке и, к его удивлению, извлекла оттуда термос и две пластиковые чашки, а еще два пакетика гостиничных кексов, посыпанных сахарной пудрой; солнце с равной силой играло на пластике, сахаре, который она рассыпала рукою в перчатке, и на морских волнах. Должно быть, она, помолившись, заварила чай, пока он принимал ванну.

– Почему ты сразу не сказала, когда мы зашли в кафе? – удивился Мафуз.

– Я решила, что муж сперва захочет чашку свежего чаю, – ответила Фархана. – Ты счастлив, муж?

Она имела в виду лишь чай, но когда Мафуз не просто ответил, что да, но и спросил, счастлива ли она, стало ясно: это не просто дань вежливости, а едва ли не признание законности их союза.

– Спасибо! – просто отозвалась она. – Очень счастлива! Я этого не заслуживаю.

– Это я тебя не заслуживаю, – запинаясь ответил ее супруг, сконфуженно принимая за доказательство собственного везения лишь то, что жена взяла с собой чай и кексы: ее не надо было просить, она просто подумала, что муж может захотеть или потребовать чего-то в этом роде. Но в действительности все было куда глубже. Его сердце сжималось при мысли, что, не прощенная миром, она так и не вышла бы замуж из-за того, что сделала давным-давно, о чем давным-давно пожалела.

Скоро жена сказала:

– Можно спросить кое-что?

– Все, что угодно, – ответил Мафуз.

– Твоя семья… На свадьбе. Твой дядя Муктадир…

– Он уже жил тут, когда я приехал. Мы жили у него несколько лет. У дяди большой дом, три комнаты, детей нет, а нам требовалось пристанище. Я ему очень благодарен.

– Дядя, брат твоего отца, и телеграмма от брата из Бангладеш: сожалею, что не смогу приехать, наилучшие пожелания, – продолжила она. Надеюсь когда-нибудь познакомиться с остальными родственниками.

– Дядья в деревне. У брата – совсем взрослые дети. Вот у тебя родни так много! Одних маленьких племянников и племянниц сколько!

– Одиннадцать. Все из-за старшего брата Джаббара. У него четыре дочери, и только после них родился сын. Потом второй. У остальных братьев тоже не так много: по двое-трое. И дядья, двоюродные дедушки, кузены и кузины. Да. Большая семья. Но однажды я надеюсь познакомиться и с твоей семьей. И родней твоей первой жены.

Мафуз подобрался. Сердиться не было никакой нужды. Она спрашивает потому, что никто ничего ей не рассказывал. Он заставил себя взглянуть на молодых людей, беседовавших на пришвартованной яхте. Если бы эти двое удосужились взглянуть, то увидели бы две крошечные фигурки далеко внизу: пару, точно так же непринужденно беседовавшую друг с другом.

– Я не видел их уже несколько лет. Жена перестала разговаривать с ними, ну и они с нами не разговаривают.

– Как грустно, – сказала Фархана.

Он понял: нужно объясниться, чтобы у нее больше не возникало желания задавать вопросы.

– Это было в семьдесят первом. Они оказались по ту сторону баррикад. Есть вещи, которые не прощают. Не думаю, что когда-либо снова стану с ними общаться.

– А где они?

Он хотел велеть ей замолчать и перестать задавать глупые вопросы, но она спрашивала так мало! Если он прямо сейчас подробно расскажет ей обо всем, их медовый месяц не пострадает. А если, уже дома, она захочет узнать что-нибудь еще, Мафуз скажет, что тема исчерпана.

– У Садии был старший брат по имени Шариф. Его жену звали Назия. У них была дочь, тогда еще малышка. Теперь-то она уже взрослая. Я видел ее лишь однажды, на похоронах матери Назии. Еще у нее были младшие сестры, Бина и Долли. Ну, то есть все называли ее Долли, а настоящего имени я даже не знаю.

– Бина…

– Cогласен, тоже странно звучит. Но пойми – семья Садии была не такая, как наши. Услышат имя, которое им понравится, – и называют так очередного ребенка.

– Так грустно думать о семье первой жены и не общаться с ней; она умерла – а ее родственники даже не знают об этом!

– Ну, так бывает, – отозвался Мафуз.

– И так далеко, в Бангладеш!

Мафуз вздрогнул. Ему отчего-то казалось, что он все объяснил.

– Они не в Бангладеш. Все здесь. В Англии. Я в этом уверен. Был еще один брат, младший. Умер в семьдесят первом. И вот теперь действительно все.

– Очень жаль, – сказала вторая жена, – что ты не можешь простить родных первой жены за то, что они сделали. Двадцать лет прошло. Очень грустно.

Он ошеломленно уставился на нее. Она скромно потупилась. Разгладила платье на коленях рукой в черной перчатке. Он едва не сказал: так и есть, они были всего лишь против религии, права и безопасности. Они никого не убили. И Мафузу не за что прощать их. Не за то ведь, что они решили стать тем, кем были? Он и помыслить не мог, как это: прощать Шарифа за то, что он – Шариф? За то, как он острит и как напевает старинную песенку на стихи Тагора, или же народную песенку, которую только что услышал? Любит поспорить на досуге и верит Советскому Союзу и Муджибу [45], на правление которого возлагал все надежды? Кое во что верить не стоило бы, но разве это требует прощения? Мафуз мог бы ответить на простодушное замечание Фарханы. Сказать: «Это не они сделали зло, а я». Но и он зла не делал. Им двигали наилучшие побуждения. Однако, без сомнения, вся семья первой жены, за исключением самой Садии, считала, что содеянному им нет прощения. Он и издалека ощущал их гнев и презрение. Даже не сообщил им о ее смерти. Не хотел, чтобы они узнали, где он живет.

5

Брат Науаз навел справки и выяснил: в Сент-Айвсе есть два ресторана, где они смогут столоваться. Подавали там блюда «индийской» кухни – на самом деле бенгальской, из Силхета. Ее старший брат Джаббар знал владельцев одного из этих заведений и говорил, что они хорошие люди. Когда Мафуз зашел поздороваться, его встретили как старого друга; угостили чаем, представили семье; все повара, отложив работу и вытерев руки, с ним поздоровались. Интересно, что о нем сказали хозяевам. Нашли столик, где они с женой не будут привлекать внимание тех, кто ходит в «индийский» ресторан выпить и побуянить. Это было современное, чистое и респектабельное заведение, и там расстарались для Мафуза и его жены. Их не стали угощать яствами с жирной подливой и огромным количеством карри, какие обычно заказывают в подобных местах европейцы. Вместо этого подали постные блюда из рыбы руи [46], чечевицы и риса; в простых тарелках – плоды горькой тыквы-момордики, бирьяни из цесарки, птицы, которая, по словам поваров, куда лучше тех кур, что продают в английских супермаркетах. Мафуз запомнил. Он и сам находил здешнюю белую, слишком мягкую курятину безвкусной. Стряпня в «Раджпуте» оказалась превосходной: изысканнее и вкуснее, чем дома, не тяжелая и не жирная. Мафуз всегда любил вкусно поесть и с радостью отмечал, что жена разделяет эту любовь. Еще хозяева посоветовали им, что посмотреть в окрестностях. В «Раджпуте», как нигде, они чувствовали себя в полной безопасности.

В субботу вечером, на шестой день пребывания в Сент-Айвсе, Фархана извинилась. Не сразу, возможно, решила все хорошенько обдумать. Но стоило им сесть и дождаться, когда принесут полотенце и кружку с водой, она заговорила:

– Я совсем не хотела вмешиваться, когда расспрашивала тебя.

Мафуз, кажется, понял, к чему она клонит, но лишь улыбнулся и приподнял брови.

– Когда спросила о семье первой жены… Я знаю, что ты принял верное решение. И больше не буду о ней спрашивать. Не хочу тебя смущать или быть чересчур любопытной.

– Ничего страшного, я и не сержусь. Ты правильно сделала, что спросила. Иначе бы так и гадала. Мне самому надо было объяснить куда раньше.

– Между нами не должно быть секретов.

Неужели она намекнула, чтобы он выложил ей всю правду? Непонятно. А может, хотела рассказать ему в деталях то, что он знал лишь понаслышке: ее ведь отдали за него еще и потому, что видели, как она целовалась с мужчиной. Три с лишним года назад. Мафуз нисколько не сомневался, что та девочка и эта женщина – разные люди; по крайней мере, он так себе сказал. Однако существовала еще одна возможность, которая и удержала его от детальных расспросов.

Ее отец сказал ему это, когда они остались наедине – братья вышли из комнаты, – причем довольно прямолинейно. Но даже не попытался назвать имя человека, с которым она целовалась. Было и прошло. Мафуз думал об этом как о вероятности, не как данности, но вероятности, которая никак не желала уходить прочь: старший брат застал ее дома в объятиях мужчины: она смотрела ему в лицо, обожаемому и знакомому с детства. Науазу. Мафуза мучила мысль, что это не тот роман, о котором узнали бы все вокруг, что такой грех легко удалось бы скрыть, если бы о нем не упоминал никто из семьи. Ее брат Науаз: все знали, что он собой представляет и что испытывает к сестре, которая на два года младше его. Мафуз не знал; вероятность преступления, которое не спрячешь за законным браком, не позволяла ему задать вопрос напрямую. Если он не будет знать, так ли это, то и прощать ничего не потребуется. Ее чувства изменятся со временем – тогда, размышлял Мафуз, когда она родит их первенца.

Но Фархана удивила его, спросив:

– А что сделал ты?

Он не понял.

– Знаю, это не мое дело, – сказала она. – Но мне бы хотелось знать, отчего мой муж так давно не общается с семьей первой жены. Прости, муж мой. Одно слово – и я больше никогда не заикнусь об этом. Но почему?

Почему?

И он вспомнил: здесь, за столиком в укромном уголке ресторана в Сент-Айвсе, графство Корнуолл, Соединенное Королевство. Играла музыка: легкая ситарная музыка, он не узнавал ее. Воспоминание, что длится всего три минуты – и не покинет его до конца дней. Давным-давно, далеко-далеко. За прошедшие двадцать лет не было дня, когда бы он не вспомнил о случившемся в тот сентябрьский день 1971 года в стране, которой не существовало тогда и не должно было быть сейчас, – и не забудет до самой смерти.

Лицо человека, почти вровень с его собственным, совсем близко. Потное, с широко распахнутыми от ужаса глазами. Человека, тянувшего руки к кому-то, вероятно к жене. Он не верил Мафузу и не знал, кому еще верить. И шипел на Мафуза из пустой комнаты; за ним сорок немых лиц напряженно всматривались в темноту. Напротив запертой двери, за которой ждала свобода. Лицо заговорило с ним. Зашипело, зашептало, произносило слова.

«Уже можно идти, брат? Это же безопасно. Мы пойдем, брат? Они ушли, брат?»

«Да, брат, да, брат».

Таков был ответ Мафуза. В какой-то жуткий миг он почувствовал, что готов ответить: «Нет. Тише. Оставайтесь тут. Не шевелитесь». Но не поддался искушению. И сказал: «Иди, брат. Давай».

Дверь открылась, и они вышли. Мафуз остался на месте. Он не знал, что там, внизу, двумя этажами ниже. Понятия не имел, известно ли тем, с оружием, что в него не надо стрелять. Вскоре мужчины и женщины вышли. Он притворился, что считает их. Когда выходил последний, он сделал вид, что хочет пойти следом, но вместо этого закрыл за ними дверь. По ту сторону двери раздался крик, кто-то сглотнул и подавил еще один. Те, что были позади, поняли, что спасительное укрытие заперто. Мафуз сполз на пол, привалившись спиной к двери. И зажал уши. Шум был таким громким, что он слышал все равно. Он зажмурился. То промедление, когда он размышлял, не сказать ли: «Нет. Стойте». Теперь ему вовек не избавиться от мыслей о нем. Он долго ждал. И когда все же открыл дверь, ему пришлось осторожно переступать через тела. Всю лестницу устилали упавшие под выстрелами мужчины и женщины. Некоторые вскрикивали, стонали; кто-то пытался пошевелить руками, но солдаты, наблюдавшие за ними, скоро положили этому конец. При виде его они вскинули ружья, но он поднял руки и произнес на урду имя их командира. Они опустили оружие. На их лицах застыло жуткое выражение – смесь страха, содрогания, а у многих и пустоты, как у скучающих солдат, готовых вот-вот пожаловаться: ну и работенку приходится выполнять.

– Что случилось, муж мой?

Жена выжидательно смотрела на него. Начали приносить еду: аппетитные блюда с жаренными на углях мясом, рыбой, овощами.

– Я сделал то, что нужно было сделать, – ответил Мафуз. – Время такое было.

– Я знаю, что ты не мог поступить неправильно, – сказала Фархана.

– Так и есть, – согласился Мафуз. И с улыбкой посмотрел на самого юного из официантов, который ставил на стол блюдо риса. Видно было, что он очень волнуется: наверное, еще учится в школе. Его ждет совсем другая жизнь.

6

Праздник кончился.

Медовый месяц тоже.

Последний день больше напоминал погрузку на корабль, нежели на простой отъезд. В предпоследний день хляби небесные разверзлись и лило как из ведра. Побродив по сувенирным лавочкам, они вернулись в отель. Невинно играли в английскую настольную игру на террасе отеля. Время от времени кто-нибудь из персонала или постояльцев заглядывал туда, но, обнаружив их за игрой в «Людо», улыбался и ретировался. Вечером супруги в последний раз посетили раджпутский ресторан. Когда они уходили, весь персонал выстроился в ряд и пожелал им счастья и доброго пути.

Наутро они сели в такси и поехали сквозь серую пелену дождя на станцию, располагавшуюся на другом конце перешейка. До поезда оставалось время, и они забрели в унылое привокзальное кафе. Жена села за столик сторожить чемоданы. Он подошел к стойке и заказал две чашки чая. Женщина, подававшая заказ, уставилась на Фархану за его плечом. Он больше не возражал и не беспокоился. Ничего страшного. Сегодня первый день их новой жизни: он думал о чудесных днях, проведенных на побережье, и о том, что их любовь только-только зарождается. На улице, «там, где кончается Англия», заливал железнодорожные пути дождь. Через семь часов они будут дома, наедине друг с другом. Фархана осторожно поднесла чашку к губам, приподняв паранджу. Вскинула на него взгляд, увидела, что он тоже смотрит на нее, и скромно потупилась. И ему почудилось, что в ее прекрасных глазах блестят слезы – благодарности, чего же еще.

Книга вторая

Дружелюбные

Глава восьмая

В июне 1990 года в репетиционном зале в Ислингтоне, на севере Лондона, Хью Спинстер подошел к женщине и предложил ей сходить с ним куда-нибудь. «На свидание», – сказал он, не забыв изобразить пальцами кавычки. Она согласилась. Он повел ее в ресторан, то бишь в обычную пиццерию, и пять дней спустя сделал ей предложение. Женщина посмеялась, но в октябре того же года они поженились. Она была художником по костюмам и работала на спектакле об эпохе Генриха VIII: Хью играл в нем роль сэра Томаса Мора.

На свадьбу приехали сестры, Блоссом и Лавиния. Лавинию привела ее соседка по квартире, Соня, которая услышала о венчании. А Блоссом была с мужем, Стивеном. Ей накануне сообщила по телефону сестра Лавиния. А Стивен все равно был в Лондоне. Венчались в среду в одной из церквей в Сити. После церемонии Хью расцеловал сестер и представил новобрачную. Они вышли на улицу, и посреди поздравлений и болтовни Хью выставил руку, поймал такси, вскочил в него вместе с женой и был таков.

Лавиния в тот год провела Рождество в Шеффилде с отцом и матерью, которую уже выписали из больницы. Она подарила родителям красивую вазу из глазированной керамики в серых тонах и цветы, чтобы туда поставить. Цветы завяли. Отец подарил ей календарь с видами Дербишира, а жене – настольный календарь на пять лет в красном кожаном переплете с застежками. В День подарков поезда не ходили. Когда она вернулась в дом на Парсонс-Грин, оказалось, что накрылся отопительный котел. Жиличка съехала, и Лавинии пришлось ждать Нового года; только после него пришел теплотехник и починил котел. На работу она вышла лишь пятого января. И деваться ей из квартиры со сломанным котлом было некуда.

К февралю Джош Спинстер уже пять месяцев жил с дядей и теткой и учился в той же школе, что и Треско. В конце февраля оба мальчика поехали вместе с Блоссом в Шеффилд. Специально для этого их забрали из школы. В конечном итоге дед так и не развелся с бабкой до самой ее смерти. Узнали они о ее кончине всего через два дня после праздника в честь Джоша. Тетя Блоссом подсуетилась, чтобы устроить племяннику настоящий день рождения. Вечеринку на двадцать гостей. Как раз наступили каникулы в середине семестра, и в усадьбу привели ослика и пригласили фокусника. Холод стоял жуткий, из посиневших рук бедолаги то и дело выпадали карты и железные шарики, и он все никак не мог ухватить порванные и непорванные пятифунтовые банкноты. Остальные дети сторонились Джоша; кое-кто устроил шуточную потасовку. Когда к вечеру за ними явились родители, все как один ринулись к ним, едва удосужившись поблагодарить виновника торжества за чудесный вечер.

Неделю спустя на похоронах бабушки он увидел мать. Прощание проходило в современном здании церкви: лаконичность, сосновые доски и окна удобообтекаемой конструкции. Дед вошел без сопровождения, здороваясь со всеми и каждым; увидев на одном из задних рядов мать Джоша, он, кажется, удивился.

На похороны пришла Лавиния, которая прибыла накануне. Блоссом выехала рано утром на следующий день и в двенадцать, к началу похоронной церемонии, была на месте. Так же поступили и Хью с новоиспеченной супругой, но оставаться не пожелали. Хью едва чмокнул сестер в щеку. Его жена сделала сочувственный жест: мол, ну да, ерунда случилась – всплеснула руками и была такова. Одевалась она предивно, даром что художник по костюмам. Поверх черного облегающего коктейльного платья – укороченное каракулевое пончо. Попрощавшись с отцом, все разошлись восвояси. Блоссом сказала при Кэтрин, крепко сжимавшей руку сына, что Лео никто не видел с мая месяца. Хилари энергично, низко кивнул, а точнее, поклонился: чего еще ожидать от сыночка?

Однажды Стивен встретил Кэтрин в метро. Была половина двенадцатого утра. Он намеревался предстать перед особой комиссией Министерства финансов. Туда можно было добраться на машине, но он решил выдюжить все до конца, побыть поближе к народу, держась за поручень. И увидел, по его словам, Кэтрин, свою бывшую невестку. Не «твою», а «мою», поправила мужа Блоссом. А как это называется, с его точки зрения, неизвестно. Кэтрин была пьяна, еле на ногах стояла. Сперва он подумал, что она больна или с ней случился припадок.

Джош-то неплохо обжился. На фотографиях с летнего отдыха на острове Эгг он совсем не отличался от Треско, Тамары и Томаса. Он нашел свое место в новой школе: в группе по латыни у него появились друзья, а из длинного письма директора выяснилось, что он настойчиво тренируется в хоккее и делает большие успехи. Мальчика было не узнать.

«Ну, как жизнь в общаге?» – раз спросил Стивен. «Хорошо», – нехотя буркнул Джош. Из таких, как он, больше и не вытянуть.

В начале лета от директора школы пришло письмо о том, что после экзаменов на свидетельство о среднем образовании Треско придется покинуть заведение. Стивен устроил выплату пожертвований в течение следующих пяти лет, причем самая значительная сумма должна была прийтись напоследок. После случившегося он их отменил, на огорченные письма школьного начальства с обвинениями в срыве обязательств отвечать не стал. Джоша оставили в школе. Треско сообщил, что его вполне устраивает и, как он выразился, «деревенская» школа; на самом деле она располагалась в городке в двадцати километрах отсюда, некогда знаменитом своими кружевами. Следующие три месяца он провел, стреляя птиц из пневматической винтовки. Деревенские дети были приглашены в их лес; они встретились с Тамарой; сказали, что о ней думают.

В конце августа Национальный театр начал показывать новую постановку «Песни цветочного барабана [47]». Хью Спинстеру досталась роль Ваня Та. Кастинг вышел разношерстный: героиню играла чернокожая актриса, ее отца – звезда Болливуда. Лавиния ходила на третий спектакль: первую субботу после пресс-показа. Сью, подруга с работы, сказала в антракте, поедая мороженое, что Хью классный и к этому быстро привыкаешь. К тому времени уже вышли рецензии. Игра Хью называлась настоящим откровением. Одна газета даже написала о рождении звезды. Лавиния отправила брату на адрес театра поздравительную открытку. Предыдущая, присланная на домашний, вернулась обратно: Хью с женой переехали. Неделю спустя пришел многословный, но какой-то безличный ответ.

Местожительство они сменили из-за беременности жены Хью. Купили новый дом в Кингс-Кросс. Обычный дом. На улице торговали женским телом и наркотой. В ветхом кинотеатрике поодаль показывали популярные и классические фильмы, а также старинную порнушку. Неподалеку имелась мальтийская пекарня. Так и жили, полагаясь на нее и на магазины и газетные киоски у станции Кингс-Кросс. Через дорогу располагался дом поп-звезды: на асфальте иногда валялись удолбанные героином жертвы звездности. И Хью, и его жене здесь очень нравилось.

Весной она потеряла ребенка. Заговорили о том, чтобы перенести постановку «Барабана» на Бродвей, но американские инвесторы возмутились, что в постановке будут задействованы не американские актеры, и все отложили на неопределенный срок. Тем временем Хью ходил на прослушивания для мюзикла «Кин», шли разговоры о телепостановке «Бесов» Камю. В том году его стали впервые узнавать на улице – даже местные проститутки, которые отдавались за дозу крэка. Он снялся в телерекламе элитного шоколада, «Бакарди» и новейшего эластичного трикотажного полотна, какое использовалось для костюмов киногероев.

У Стивена год выдался превосходным, и он затеял большое строительство из качественнейших материалов. Никому из детей не сказали, что именно строится. В канун Рождества состоялся грандиозный семейный ужин при свечах. Приехали погостить родители Стивена из Бирмингема и мать Джоша, Кэтрин. Отцу Джоша тоже отправляли приглашение. Подумывали пригласить и отца Блоссом, Хилари, но тогда пришлось бы звать и Лавинию. Приехал коллега Стивена с семьей – они жили в сорока километрах отсюда. У него было двое маленьких затюканных детишек, очень привередливых в еде. Таких же, каким вплоть до прошлого года был Джош. Все шло гладко. Напитки подавались в гостиную. К ужину спускались старомодно, церемонно: Треско сел рядом с супругой викария, а Кэтрин – с коллегой Стивена. После пудинга, но перед десертом при свечах, поданным Блоссом в библиотеке, все гуськом двинулись в большой зал. Там, на середине лестницы, увитой омелой и остролистом, стоял церковный хор. Участников привела и расставила супруга викария. Хор спел шесть рождественских гимнов – в их числе любимую Блоссом «Посмотри, среди снегов». Она призналась Полетт, жене Стивенова коллеги, что всякий раз, заслышав эту песню, едва сдерживает слезы. Пирс женился поздно, но удачно. А вот карьера его зашла в тупик. Стивен пристроил приятеля в «Кэррадайн Кронберг Мэтиссон» по доброте душевной и ради старой дружбы. Пирс в жизни бы не догадался, как долго Блоссом пришлось его уговаривать. Через год он перестанет вмешиваться: пусть увольняют. После чего семьи перестанут общаться аж до миллениума.

После десерта наконец выяснилось, зачем затевалась грандиозная стройка. По освещенной факелами тропе детей привели к новенькой конюшне, где каждого – Треско, Тамару, Томаса и Джоша – ждал рождественский подарок: пони. Даже для малышки Тревор отыскали совсем маленькую лошадку. Вокруг шеи у каждого была повязана ленточка: красная, зеленая, голубая, желтая и серебристая. Пони вели себя смирно, ржали и фыркали. Тамара расплакалась: она хотела серую лошадку, а она досталась Джошу. «Я не хочу пегую!» Но Джош согласился поменяться с ней, и все утряслось. «Думаю, она хочет сказать – игреневую [48]», – с наигранной небрежностью сообщил Пирс затюканным детишкам. Француженка Полетт снаружи вся состояла из твердого и блестящего: платье от Лакруа, расшитое бриллиантами и с пышной юбкой кричащей бирюзово-пурпурной расцветки. Уложенные в прическу волосы блестели от воска, точно прекрасная антикварная мебель. Когда ее супруг вдоволь наговорился о лошадиных мастях и о том, как легко их спутать, она одарила его испепеляющим взглядом. «Здравствуй, утро Рождества!» – проговорил Пирс и умолк. Он знал, что через пару месяцев его уволят.

Много месяцев Хилари гадал, настанет ли день, когда, открыв входную дверь, он не обнаружит на пороге женщину, держащую блюдо, обернутое фольгой. Неужто такова участь каждого, кто, как говорится, «потерял близкого»? Осада дома вдовушками и разведенками? Сначала они шли плотным косяком: выражения их лиц: напряженные, огорченные – но выдавить улыбку им все же удавалось. Вскоре те, что надеялись, что все получится быстро, потихоньку испарились – вероятно, трезво оценив свои шансы, – и спустя пару месяцев остались три самые упорные: являлись, улыбаясь дружелюбно, но строго, и приносили то лазанью, то пастуший пирог, то беф бургиньон или петуха в вине. «Мэри принесла тебе вкусной лазаньи, Гертруда», – приговаривал Хилари, если питомице случалось оказаться в тот миг на кухне и с любопытством наблюдать за происходящим. Добрые женщины, как правило, не обижались, поскольку понимали, что новоиспеченный вдовец может быть грубоват. Разумеется, они не ждали благодарности, и, конечно же, доктор Спинстер не обязан сдерживать язвительные замечания: ведь за ними скрывается неподдельная скорбь. И визиты продолжались.

Но славные леди ошибались. Не горе занимало его мысли, а то, что он слишком хорошо помнил сказанное вслух в те последние дни; теперь, когда никого, кто это слышал, не осталось в живых.

Одна из них была вдовой, две другие – в разводе. Когда им удавалось застать Хилари в настроении, он любил расспрашивать, что послужило его причиной. Измена? Или небрежное обращение? Любопытный, кстати, повод. А может, они просто договорились пожить отдельно друг от друга? И что испытывали? Облегчение? Или боль? Занятно. Они храбро отвечали на вопросы. Одна сказала: с тех пор столько времени прошло, я стала совсем другим человеком. «Ясно», – отозвался Хилари, улыбаясь и думая о своем, ожидая, когда же она скажет: ну ладно, пора делать дела, и неохотно встанет, точно отдыхающий верблюд, которого снова тянут работать.

В первые месяцы он взял себя в руки. Избавился от конфет. Пару недель то тут, то там обнаруживались пакетики лимонных драже, фруктовых пастилок, жевательных мармеладок, леденцов, желейных батончиков и карамелек: початые пакетики, сунутые за кресло. Вроде недопитых бутылок водки, спрятанных алкоголиком. Поначалу он приходил в дикий восторг от каждой такой находки, вскидывая до плеч руки с добычей; под конец же у него больно сжималось сердце. Но настал день, когда не нашлось ничего. И он снова стал соблюдать режим дня: завтрак строго в восемь, ланч в час дня, ужин в семь вечера. Пристроив радиоприемник на то место, которое иначе занимали бы гость, ребенок или супруга, чинно трапезничал. Завел и другие привычки. Перестал выписывать газету и каждое утро, в любую погоду, шел в Брумхилл за «Дейли телеграф».

Троица его преследовательниц приносили свои кулинарные шедевры, чтобы похвастаться, но делали это не каждый день. Вероятно, боялись, что это превратится в обязательство. Так что приходилось наведываться и в супермаркет. За фруктами, овощами, хлебом, молоком, всякими штуками для завтрака, а еще бараньими котлетами и консервированным супом на случай, когда неохота возиться. Интересно, станет ли вдова, пусть даже врач на пенсии, столь же лакомой добычей для печальных одиноких старичков? Поразмыслил. И решил, что не станет.

Раз в месяц он ходил обедать с новым другом, соседом Шарифом, и хирургом из больницы, Имраном Ханом, занятным молодым человеком. Забавно: у этих ребят часто одинаковые имена, и им все равно, если точно такое же носит какая-нибудь знаменитость. Как забавно и то, что теперь Хилари не против межрасовой дружбы. Так он и выразился в разговоре с носительницами завернутых в фольгу яств. Дамы побледнели: кто-то от формулировок, а одна – от самой мысли. Имран и Шариф считали его премилым чудаком. Он любил совместные обеды. Обычно они втроем выбирались в паб куда-нибудь в Дербишир – за руль садился кто-нибудь из приятелей Хилари, и тот в кои-то веки мог принять на грудь. Шариф признавался, что впервые попробовал спиртное в тридцать два года. И наверстывал упущенное, раз в месяц позволяя себе полпинты биттера. Под разговор о мировых проблемах.

А какие проблемы в его мире? Дети покинули гнездо, у них свои печали, у некоторых – собственные дети. И теперь он может делать, что вздумается. Встать в четыре утра и врубить на граммофоне «Героическую симфонию» Бетховена. Все что угодно. На него не давит присутствие в доме посторонних, не надо прикидывать, о чем с ними говорить, не надо распихивать собственную жизнь по тесным углам, облекать в причудливые формы ради чужих форм и углов: теперь никого в доме нет. В последние полтора года он стал много читать, поглощая один триллер за другим. Мог прочесть целую книгу за день, пока солнце, постепенно угасая, заливало светом запущенный сад.

Анна, подруга и коллега Лавинии, собралась замуж. Они вместе начали работать в благотворительной организации. Их разговоры вращались вокруг поставок в Уганду москитной сетки. Она так и осталась работать на прежней должности, так что Лавиния в каком-то смысле стала ее начальницей. Женихом был ее давний, еще со школьных времен, бойфренд, ветеринар с практикой в Уимблдоне: собаки, кошки и на удивление много лошадей. Анна позвала Лавинию в подружки невесты. Та подумала: престранно я буду смотреться среди гостей, такая коротышка в платье подружки невесты. А потом обернулась и сказала: «Да». Свадьба была намечена на май. «Надеюсь, ты не из суеверных», – сказала Анна, сидя на столе в кабинете Лавинии. Именно этой приметы она не знала, но оказалось, что даже теперь, в 1995 году, найти свободную дату для венчания и регистрации проще в мае, а не в июне. Состоится церемония близ Доркинга, где она выросла, Лавинию туда подвезет друг ее Мартина, Джереми, который живет в Ватерлоо. «И еще, – со смехом добавила Анна, – на тебе должно быть красивое длинное платье с пышными рукавами и непременно персикового цвета».

Но, конечно, Анна славная девушка, и, когда в субботу в дверь Лавинии позвонили, на ней было симпатичное голубое платье, того льдистого оттенка, что очень ей шел. Поверх блестящего шелка – серо-голубое кружево. В подружки невесты ведь не берут маленьких девочек, так что фасон и цвет платья могли быть и взрослым, с уклоном в элегантность. Она убрала волосы наверх, в кои-то веки потрудилась накраситься. И напомнила себе: «Ты уже большая девочка, в посторонних нет ничего страшного, и ты тоже можешь здороваться за руку и улыбаться». На улице лил дождь, настоящий весенний английский ливень: раскаты грома и порывы ветра создавали почти комический эффект. У двери обнаружилась фигура с зонтом; нелепо кивнув, пришедший улыбнулся, когда она пригласила его в дом.

– Кто женился, когда льет, жизнь счастливым проживет, – вспомнил Джереми французскую прибаутку.

Вроде бы он тоже ветеринар? Этого Лавиния не помнила.

Она угостила его кофе: Джереми пояснил, что парадный костюм взял напрокат и боится испачкать, поэтому больше ничего себе позволить не может. За год он берет этот костюм уже седьмой раз.

– Так почему бы не купить его наконец? – осторожно предложила Лавиния.

– Это же расходы! – вытаращился на нее Джереми. – А напрокат – всего пятьдесят фунтов. И без скидки на… Ну, взгляните на меня – во мне всего сто шестьдесят два сантиметра росту! Все-таки экономия.

– Во мне еще меньше, – отозвалась Лавиния.

– К тому же, – добавил он, – химчистка!

Но тут же задался вопросом, свои ли платья у подружек невесты; должно быть, да. Не на каждую же свадьбу, в самом деле, но в этом случае… А сверху она что наденет? Всего лишь добежать до машины, тем не менее… Впрочем, от одного печенья вреда не будет.

Джереми был остряк, любитель историй и душа компании. Об этом он сообщил сам, а немногим позже – что он викарий. Потом добавил, что, кажется, всегда выглядел моложе своих лет и довольно рано задумался о собственном приходе. Еще и фестиваль камерной музыки на нем, уже четвертый по счету. А что до души компании и любителя порассказывать истории – ну, был тут случай: раз в субботу к нему домой заявилась одна из верных прихожанок, мать близнецов, в полном отчаянии. Ее детям исполнилось шесть лет, а у человека, которого пригласили их развлекать, слег с корью ребенок. Она уже всех спросила и пришла к викарию поинтересоваться: а вдруг он, совершенно случайно…

Сидя за кухонным столом у Лавинии, Джереми смешно изображал панику. У него была уйма дел: сварить варенье, навестить страждущих, составить расписание для встреч «Союза матерей» и написать проповедь. (На самом деле ничего подобного: просто на Би-би-си-2 начался любимый старый фильм «Через тернии – к звездам».) Но отказать безутешной матери у Джереми не хватило духу. В конце концов, историю он рассказать всегда сможет, если она не возражает против цитат из «Деяний апостолов». «О, все, все что угодно!» – взмолилась несчастная, ломая руки. Кончилось тем, что дюжина притихших шестилеток слушали краткое содержание «Паутины Шарлотты». Паучиху Шарлотту, как он тут же признался, пришлось переименовать в тараканиху из соображений авторского права. Вдруг до него дошло: тараканы не плетут паутину – а для финала это принципиально важно. Но его тараканиха перед тем, как скончаться от старости, собрала последние силы и выложила на кухонном полу спасительное послание из тысяч хлебных крошек. Слух о его подвиге достиг ушей матерей Ватерлоо и Кеннингтона. Сам он просил лишь о взносах в церковную казну.

Венчание состоялось в церкви, но не в живописной церквушке, а в аскетичной квадратной постройке 1930-х с безыскусными окнами и доской объявлений на заднем дворе. Точно какой-нибудь институт Ньюфельда, только для эффективной обработки душ. Джереми в церемонии не участвовал. После, под навесом в доме родителей невесты, за стол для почетных гостей его усадили рядом с Лавинией. Анна рассчитывала, что они поладят. Шафером Джереми не был, но в нарушение традиций ему доверили произносить речь. Когда они занимали места, он сообщил об этом Лавинии, и она с удивлением обнаружила, что Джереми абсолютно спокоен. Как порой актеры, в обычной жизни ужасно стеснительные, нисколько не нервничают, когда настает время играть. Настало время для речи. И Джереми заговорил. Через три минуты женщина за соседним столиком заулыбалась и поднесла к лицу салфетку – промокнуть выступившие слезы.

Когда Блоссом узнала, что Лавиния выходит замуж, она удивилась. В маленькой кухне после завтрака зазвонил телефон, и скоро она объявила всем новость. Треско, конечно же, был дома – слонялся вокруг, дожидаясь, когда ему приспичит пойти пострелять. Тамара и Джош тоже: они только приехали домой, сдав экзамены. Томас катался на пони, а Тревор наверху – практиковалась в японском с няней. Вот она троим и сказала:

– У вас будет дядя викарий.

– Да не дядя! – презрительно сплюнула Тамара. – Просто мужик, за которого выходит замуж тетя Лав.

– Но как же, по-твоему, его еще назвать?

Свадьба в ноябре – совсем скоро. Весь год Блоссом не слышала о Лавинии и думала, что все в порядке, и вот теперь выяснилось, что более чем. Та позвонила, чтобы уточнить даты и задать неудобный вопрос, точнее, даже два. На первый Блоссом ответ знала и детям ничего не сказала. Сестра просила адрес Хью. И, что куда ужаснее, интересовалась, как зовут жену их брата. Блоссом думала: вероятно, каким-нибудь этаким именем: Франческа, Розамунда, Маргарета… Но нет: ее звали Карла. Вот так. Она не стала спрашивать Лавинию, думает ли та, что эти двое придут на ее свадьбу. Трудно догадаться, каким оказался бы ответ.

Но ответа на второй вопрос у Блоссом не нашлось, и она спросила детей. Лавиния хотела знать, есть ли у сестры адрес Лео. Тактично, как только могла, Блоссом постаралась донести: старший брат исчез оттого, что желал исчезнуть. Конечно, он вернется, но… в общем, пока так. Блоссом хотела сказать, что, возможно, когда-нибудь шесть лет не покажутся столь долгим сроком. И перед тем как попрощаться, вновь издала возглас радости и восторга. Откуда-то возникла жена викария, точно всегда жила тут, ведя двойную жизнь.

– Мам, – сказала Тамара, – меня не будет. Я же уеду в Австралию. Не стану же я возвращаться только потому, что тетя Лав выходит замуж за какого-то лондонского викария!

– Ах да… – припомнила Блоссом. – Твой академический отпуск.

После того как оказалось, что Треско завалил выпускные экзамены, он старался не попадаться на глаза. После завтрака он либо убегал с ружьем, либо прихорашивался, чтобы сходить к кому-нибудь из деревенских друзей. Тамара села на самолет до Австралии, спустя две недели Джош поступил в университет, и лишь тогда Блоссом посмотрела на старшего сына и поняла: ему уже двадцать один, и он ничего не собирается делать со своей жизнью. На его имя был открыт доверительный фонд. Если бы Треско пожелал работать в Лондоне, он мог бы жить с отцом в их лондонской квартире. Но он не хотел этого. Предпочитал оставаться в своей старой спальне и палить в окно из ружья. В один из мартовских дней Блоссом и Стивен решили: пора что-то делать. Она выяснила, сколько стоит снять комнату в соседнем городке, и сообщила сыну, что станет требовать от него эту сумму за еду и кров в неделю. На что тот ответил: пусть берет деньги из фонда, да и все тут. Но она ожидала, что именно этот удачный ход будет им предложен, и сказала: если деньги будут не заработанными, то цена вырастет втрое. К концу месяца Треско работал в гараже у одной деревенской знакомой. Отвечал на звонки и наводил порядок на полке с инструментами. Возился с машинами в яме и учился разбираться в автомобильном нутре. Отец счел это забавным.

К концу лета Треско переехал в квартиру с дочкой хозяев гаража. Блоссом долго будет помнить это время. Ибо тогда произошли три события, вызвавшие у нее самые разнообразные эмоции: дочь вернулась из-за границы, где провела год, сын переехал в какую-то дыру с малолетней девкой, окончательно ставя крест на собственной жизни; и, наконец, случилось то, чего она так долго с опаской ждала от мужа. То, да не совсем. Блоссом всегда считала, что все будет из-за секса и до нелепого банально: секретарша, молоденькая стажерка, русская хищница с идеальной фигурой, рыщущая по барам Сити в поисках пожилого глупца с кошельком наперевес. Но секс оказался ни при чем. Деньги – и проблемы с законом. А она-то всегда думала, что Стивен знает, что делает.

Должно быть, уже после миллениума, году в две тысячи первом, Карла выглянула из окна и увидела хрупкую низкорослую фигуру – женщина смотрела на нее в ответ стыдливо и в то же время решительно. Нет, точно две тысячи первый: тогда Хью ходил с ужасной прической и бородкой для роли блумсберийского социалиста 1920-х для сериала по заказу Четвертого канала. А на Кингс-Кросс худых женщин водилось хоть отбавляй, пусть кинотеатр давно закрылся, а торговцев крэком переловили.

К окну подошел Хью и немедленно узнал сестру. «Ты видела ее на нашей свадьбе, Карла». Он подошел к двери, окликнул Лавинию и пригласил ее войти. Когда сестра снимала пальто в коридоре, он почти ждал, что та улыбнется и скажет: «О, я просто шла мимо…» Скажем, в мальтийскую пекарню? Но она лишь покачала головой и просто заметила, что не видела его восемь лет, нет, девять, и… Хью…

Ему не особенно удавались мелодраматические сцены: он предпочел достать бутылку джина и бутылку виски и попросить Карлу принести с кухни льда и бутылку тоника. Дрожащим голосом Лавиния сказала, как нравится ей картина, висевшая за спиной Хью. Она ее прежде не видела. Это Альберт Ирвин [49], пояснил тот, они дружили – главным образом с Карлой; а картину купили у него лет пять-семь назад. Карла принесла тоник и дольки лимона. Опустившись на колени, точно гейша, поставила их на стол. Потом поднялась и ненадолго замерла в дверях, скрестив руки на груди, точно желая удостовериться, что все в порядке, – и снова исчезла. Лавиния расплакалась. Хью налил джина с тоником и протянул ей. Она осушила бокал в два долгих глотка. Ее муж… «Кстати, Хью, ты знаешь, я теперь замужем? То самое приглашение два года назад…» Так вот, муж не в курсе, где она. Он викарий; есть вещи, которых ему не понять.

Хью понял: вместе с решением навестить брата в его доме на Кингс-Кросс пришло решение, которое не спрячешь за визитом вежливости. Такого он всегда сторонился. Лавиния настаивала, что брат ведет себя ненормально. Ушел с похорон матери, взял и перестал общаться с сестрой. Что с ними стало? Лео вовсе исчез, Хью не желает общаться с родней. Как так?

Хью не разговаривал с Блоссом с самой своей свадьбы и понятия не имел, почему не пришел Лео. Никто не знал, куда тот делся и где живет. Какими бы ни были причины его желания исчезнуть, стереть себя из семейной истории…

– Вот именно! – всхлипывала Лавиния. – То-то и оно. Семейная история. Так и слышу, как лет через тридцать-сорок мои дети спросят: мам, а правда у тебя был брат? И я отвечу: ну да, известный актер… А потом придется признаться, что я не помню, как зовут его жену. Пришлось уточнять, когда я рассылала приглашения. Правда, детей у меня нет, так что… Ох, Хью…

– У нас тоже нет детей, – ответил он.

Лавиния сделала скорбное лицо. Хью надеялся, что Карла их не слышит. Что она внизу, на кухне.

– Можно? – Лавиния сделала церемонный жест рукой, и брат не сразу понял, о чем его просят.

– Ну конечно! – не сразу сообразил он. – На втором этаже, первая же дверь.

– Я скоро!

И она встала и побежала по лестнице. Странно… Пять минут спустя Карла появилась из кухни и спросила, все ли с Лавинией в порядке. Сверху доносился знакомый шум. Кажется, его сестра принимала ванну. Дом наполнился божественными звуками: резко нарастающее шипение и рев. Устав после спектакля, лежа в постели, Хью любил слушать, как моется в ванной жена.

В прекрасной глубокой ванне викторианских времен. С тех пор как дом построили, в нем мало что поменялось. Остались, к примеру, деревянные раздвижные окна, хотя соседи еще в семидесятые установили алюминиевые. Мраморная раковина для слуг в комнатке за кухней и огромная ванна на черных ножках в форме львиных лап. Все требовало замены: старую эмаль пришлось ободрать, ванну отполировать заново и покрыть новым слоем эмали. И вот теперь Лавиния наливала туда гигантские количества воды, снимала одежду – и опускала крохотное свое тельце в ванну размером с плавательный бассейн. Внизу Карла вопросительно смотрела на него. Взгляд ее говорил: разве это нормально? Может, у вас в семье так заведено?

Он не нашелся с ответом, и жена вскоре вернулась к своим делам. Лавиния устроила это, чтобы задать ему вопрос или подать сигнал. В его мире были люди, которые могли без лишних слов подняться на второй этаж его дома и принять ванну. Карла, например. Ну и когда он жил дома, легко прервал бы беседу с матерью, сестрой, да с кем угодно, чтобы пойти и окунуться в ванну в старинной комнате с оливкового цвета арматурой и матовым оконным стеклом.

Прося разрешения пойти наверх, Лавиния собиралась всего лишь сходить в туалет. Но увидела ванну, поразившую ее своей величиной: они с Джереми могли оба в ней уместиться, не стесняя друг друга, безо всяких намеков на интимность. И включила воду. Сначала закапало, потом полилось, а затем, когда Лавиния открыла кран посильнее и препятствие было устранено, хлынул водопад. А еще огромная коллекция солей для ванной и много-много флаконов шампуня. Хью и его жена были из тех, кто легко поддается искушению. На полочке над ванной красовалось не меньше полудюжины: жожоба, кокос, огурец, лаванда, имбирь, лайм и яблоко, вместе и по отдельности. Стянув с себя одежду, она скользнула в горячую воду. Ее муж все это время относился к Хью, которого он никогда не видел, со смесью нежности и легкого раздражения. Ему было неприятно знать, что он так бросил его Лавинию; но и нежность к неведомому шурину присутствовала, ведь это был брат его Лавинии, и та всегда относилась к нему по-особенному. Когда она спустится, то узнает, готов ли брат принять ее поведение, каким бы оно ни было.

Хью показалось, Лавиния решила, что действует по праву, а не потому, что так заведено. Когда-то и она считалась человеком, которому без спроса дозволялось принять ванну в его доме. А теперь нет, Хью лишил ее этого права. Шум воды прекратился. За ним последовали звуки купания: кто-то плескался, лил и разбрызгивал воду. Она бросила ему вызов, проникнув в личное пространство. Ему вспомнился случай, когда она сидела на пассажирском сиденье и отчего-то схватилась за руль и попыталась заставить брата повернуть машину. Чем едва не убила их обоих.

Тем временем забулькала убегающая в слив вода; Лавиния закончила принимать ванну. Они с Карлой обычно открывали окно, чтобы ушел пар, но гостье это было невдомек. Дверь в ванной сняли с крючка, и сестра осторожно спустилась. Она возникла в дверях гостиной – к тому моменту Хью уже читал книгу, – держа в руках туфли и с аккуратно причесанными, но влажными волосами.

– Прости. Не смогла удержаться.

– На здоровье, – отозвался брат. – Чаю хочешь?

– Не откажусь. Что это ты читаешь?

– Да сценарий надо дочитывать. В пятницу уже репетиции.

Лавиния выпятила нижнюю губу:

– Я не так часто приезжаю. И скоро уйду.

– Сейчас, только скажу Карле, что мы хотим чаю.

Карла была на кухне. Она только что сделала вывод касательно Лавинии и ванны, решила не говорить об этом вовсе и принялась оживленно болтать о работе: заказала в мастерскую шелк-сырец, а его уже третий день не везут. Когда она присоединилась к мужу и золовке в гостиной, то услышала полный отчет о Джереми, супруге Лавинии, и о жизни его прихода в Ватерлоо: то и дело в дверь звонят страждущие. Рассказ Лавинии был даже забавным. Она создала для себя и брата тайное пространство, куда Карле было не проникнуть все полчаса, пока сестра мужа допивала чай. Взяв с дивана сумочку, старенькую, но хорошего качества, гостья упомянула: вот, собиралась принести свадебные фото, но как-нибудь в другой раз. Собственно, больше она не заикалась о том, что они еще когда-нибудь увидятся. Интересно, подумал Хью, что это значит: лед начал таять или попытка восстановить прежнюю задушевность признана провальной? Провожая ее до дверей, он изображал любящего брата. Вернувшись в гостиную, заговорил с женой о планах на отпуск. «Может, съездим в Бразилию, когда закончится прогон „Оклахомы“?»

Блоссом и Стивен продали загородную усадьбу в 2004 году. Смысла держать ее больше не осталось. Продали и тех самых пони, подаренных детям на Рождество. А Блоссом-то надеялась, что дом станет их фамильным имением и перейдет к Треско, а после – к его детям и внукам. Но их первенец жил с девушкой в ужасном, желтого кирпича доме на два хозяина в Херфорде и зарабатывал организацией праздников. Ни он, ни его подружка – славная, толковая девушка с короткой стрижкой и большими ладонями – совершенно не собирались заправлять поместьем. В итоге семья Блоссом прожила в усадьбе, купленной за сущие гроши – еще бы, в таком-то виде – и в конце концов ставшей просто домом, двадцать лет. Ей даже не жаль было расставаться с новым прудом для карпов. Несмотря на опасения, покупатель нашелся быстро. Кто-то из Сити. Зарабатывавший кучу денег партнер на рынке ценных бумаг, отец троих детей. Точь-в-точь зеркальное отражение ее мужа образца двадцатилетней давности. Интересно, подумала Блоссом, партнера на рынке ценных бумаг тоже потащат в суд по обвинению в преступной практике и навсегда отстранят от работы в Сити? А Стивен легко отделался.

Ему повезло. В отличие от других, он избегнул уголовного суда и взятия под стражу. Пережил суровое порицание. Разумеется, это ужасно – услышать, что ты никогда не сможешь работать в Сити, но в его возрасте многие решали отойти от дел. Она понимала, что это позор, но подробностей того, что сделал муж, не знала. Пришлось расспросить Джоша: они сели и подробно обговорили случившееся, то и дело восклицая «погоди-ка!» и «думаю, дело вот в чем…» Джош получил диплом юриста, отучился на помощника барристера, стажировался в фирме «Бауэрс Дженкинс» в Сити и наконец занялся собственной карьерой. Он живо, как щенок на дрессуре, принялся растолковывать суть дела, лишь на полпути спохватившись, что говорит о собственном дяде. Подобрался и решил не сгущать краски. Хорошо, что у Блоссом есть Джош. Он попытался объяснить ей то, чего Стивен в жизни бы не стал.

Они оставили в доме большую часть обстановки. Она слышала, что торговец вторичными ценными бумагами летом пускал по воскресеньям посетителей. Большинство экспонатов были построены или куплены Блоссом и оставлены на месте, поскольку перемещению не подлежали. Вот что называется «наследием», думала она. Семья переехала в Лондон. Теперь остались она со Стивеном, Тревор, да Томас наезжал на каникулы из Кардиффа, где учился в университете, так что большего, нежели элегантный особняк с лепниной у сквера в Клэпхеме, им и не требовалось. Вполне разумное вложение, к тому же есть бывший каретный сарай, где может поселиться Тамара, если решит вернуться домой. И сорок квадратных футов сада. Они забрали самые ценные картины, в частности Гверчино [50], а также меньше четверти того, что Блоссом про себя звала «барахлом»: полдюжины турецких ковров, два небольших буфета, несколько кресел и кроватей, столики. Кое-что пришлось докупить: обеденный стол и стулья. Вряд ли они когда-либо вновь соберутся числом двадцать человек за столом розового дерева. Чем теперь занимать свои дни, Блоссом понятия не имела.

После долгого периода мрачного молчания Стивен пристрастился к утренним прогулкам. На прикроватном столике появились книги с характерными наклейками: так она узнала, что муж записался в Центральную библиотеку. Она предполагала, что иногда он долго ходит пешком: то по клэпхемскому парку, то от Слоун-сквер вдоль ветки метро Дистрикт-лайн до самого Ричмонд-парка. О его маршрутах можно было догадаться по ботинкам: в пыли или в нашлепках грязи, они валялись у кухонной двери.

И книги он читал довольно странные. Поначалу исторические: толстые тома, выбранные наугад, бессистемно: жизнеописания Наполеона, история Столетней войны и исследования причин упадка Римской империи. Но потом она с удивлением обнаружила книги по восточным мистическим практикам. Вскоре Стивен перешел исключительно на буддизм: сперва основы религии, потом жизнеописания самого Будды. На прикроватном столике стали появляться издания, каких, она была готова поклясться, не найти не то что в Центральной библиотеке, но и в обычном книжном. На обложках красовались разноцветные мандалы и обещания просветления за сорок шагов, а внутри переплетенных вручную томиков – безвкусный компьютерный шрифт. Как-то раз она нашла тетрадь в черном переплете. На первой странице аккуратным, убористым и разборчивым почерком Стивена было написано: «Книга неудачника», а на следующей – «Я считаю себя неудачником. Я должен научиться с этим жить, вдыхать неудачу как воздух. Неудача – мой священный (зчркнт) дар самому себе».

– Не находишь, что дядя Стивен изменился? – как-то за воскресным обедом спросила она Джоша.

(Пока муж шел по пути просветления, она совершенствовала кулинарные навыки: на юго-западе Лондона дичи было негусто.) Джош согласился, что дядя не такой, как прежде. Она решила не мешать Стивену искать хипповскую нирвану. Полагая, что регулярный доход от сдачи квартиры в Кенсингтоне и разумные инвестиции капитала (Джош проверил: риски минимальны) могут приободрить его; а Будда подсобит.

– Как бы то ни было, – признавалась она Тамаре по телефону, – никаких медитаций и ретритов. Я на земле уже не то что на корточках – по-турецки сидеть не смогу.

– Моя соседка ездила на ретрит. В Таиланд, – через тысячи миль ответила дочь. – Спали на соломенных тюфяках и деревянных подушках, вставали в четыре и начинали медитировать. Она сказала, что было потрясающе.

– Ну, твой отец не… – начала Блоссом, но, честно говоря, не могла ни за что ручаться. И решила: мужу еще есть чем удивить ее спустя тридцать лет, и это, наверное, хорошо.

На самом деле в то утро ему вовсе незачем было ехать на автобусе. Компания предоставила водителя (или сказала, что предоставит), чтобы тот отвозил Хью на утренние репетиции. Несколько дней он так и ездил. Но потом с печальной и обескураженной улыбкой заявил, что больше не нужно. Би-би-си снимало свою версию «Крошки Доррит», и он был звездой проекта. Как ни странно, с утра ему требовались не удобный салон авто и разговоры с услужливым шофером, а прогулка быстрым шагом и молчаливые толпы общественного транспорта. Так лучше работается, объяснил он Карле. В транспорте Хью не узнавали. Надев бейсболку, он наблюдал за счастливыми молодыми людьми: в 2005 году они выглядели точно так же, как в 1855-м. В то утро он просто крикнул, что опаздывает, увидимся вечером, и с шумом хлопнул дверью. Обычно к этому прибавлялось «люблю тебя», но сказал ли он это в то утро? День выдался чудесный. Перед внутренним взором Карлы с тех пор будет стоять картина: ее крохотный красавец муж, надвинув на лицо бейсболку, растворяется в ярком свете погожего утра. Его лицо: необычной, треугольной, как у птицы тупика, формы глаза, не веселые и не грустные. Она видела, как он садится в автобус на необъяснимо многолюдной Кингс-Кросс, всматриваясь в интересные лица лондонцев.

Джош узнал о случившемся на своем рабочем месте в Сити. Читал сайт о знаменитостях, которыми немного интересовался; вбив в гугл дядино имя, обнаружил, что среди погибших числится актер Хью Спинстер. Отчего-то он тут же понял: больше никто из семьи пока не в курсе. Через двадцать минут назначена встреча с клиентом, бумаги уже приготовлены и ждут в папке на столе. Вряд ли даже в юридической конторе на такое посмотрят косо. И первым делом он набрал номер Треско: кузен был дома – организаторы праздников не работают с девяти до пяти (с восьми до восьми, грустно поправлял Джош). На заднем плане слышались голоса младенца и двух малышей.

– О господи… – вымолвил тот. – Мама знает?

Томас показывал квартиру в новом жилом массиве в Кенсингтоне и отвечал деловито и сухо. В конце концов Джош пообещал:

– Я сам поговорю с тетей Блоссом. Вряд ли она в курсе. Я сам только что в Интернете прочел.

– Если в газете не написано, точно не знает, – сказал брат. – Мне пора. Ты со своим папой говорил?

Этого Джош не делал.

– Слышала? – произнесла Блоссом недрогнувшим голосом. – Мне звонил Джош. В Интернете прочел.

– По радио только что объявили, – ответила Лавиния. – Оно было включено. Я на работе. Не знаю – но я тут же почувствовала, что Хью… боже, Блоссом, будто во Вселенной образовалась дыра…

– О нем хорошо говорили? – спросила Блоссом.

– На том месте, где был Хью, теперь пусто. Хорошо? Не думаю, что им до таких… – сбивчиво говорила Лавиния.

– Он не мучился. Я уверена, что нет.

– Он хотел большой старый дом за городом. Тропинка между лужайками и вишней. Так и вижу. А теперь он навечно останется молодым.

– Перестань… – Блоссом не собиралась вникать.

– Я его много лет не видела, – причитала Лавиния. – Ох, Блоссом. Я ходила к нему – пять лет назад, перед рождением Расселла. Еще хотела сказать ему, но потом поняла: нет смысла. Так что пошла наверх, приняла у него ванну, спустилась чистая и ушла.

– Просто поезжай домой на такси, – посоветовала сестра. – Для воспоминаний у нас еще будет достаточно времени.

Когда новость услышал Шариф, он обернулся к жене и неловко положил руку ей на плечо – чего за ним никогда не водилось. Он хотел сжать ее ладонь своей. В гостиной шел выпуск новостей. Непривычная к такому обращению, Назия повернулась и посмотрела на него. Лицо ее было обеспокоенным, но поначалу она не осознала, как близко к ним случившееся. И сообразила, лишь взглянув в широко распахнутые глаза мужа.

– Хью Спинстер, – повторила она.

– Видел, как он вышел из дома сегодня днем. Просто вышел и сел в кресло, сидел и не двигался. Подумал еще: все ли с ним в порядке? – Шариф поднялся. – Как бы то ни было, я должен сказать. Я пошел туда.

– А что ты скажешь?

– Не знаю. – Он потянулся, погладил жену по руке и наконец взял ее ладонь в свою и легонько пожал. Потом поднялся. – Что-нибудь да скажу. Его не следует оставлять одного.

– Это его убьет, – вздохнула Назия. – Просто убьет. Ему почти девяносто.

– Он вполне здоров. Мы поддержим его.

– Эти террористы… эти люди… убийцы… они…

– Ну, скажи это. – Шариф понял, что это необходимо. – Только один раз и больше никогда.

– Это пакистанцы.

– Знаю, – ответил Шариф.

– А еще…

– Достаточно, Назия! – оборвал ее муж. – Хватит с нас историй о несправедливости.

И он вышел из дома. Иногда, идя к Хилари, он ловко перешагивал через низенький забор между палисадниками. Но сегодня вышел за ворота, прошел по подъездной дорожке своего дома, свернул на ту, что вела к дому соседа. Звонок в дверь ничего не дал, но с возрастом Хилари стал глуховат и, если был в саду, мог не услышать. Шариф робко приоткрыл деревянную калитку сбоку от дома. Казалось, он позволяет себе лишнее. Глубоко внутри Шариф осознавал вероятность того, что Хилари не захочет видеть человека с его цветом кожи. Может, именно ему придется убеждать соседа, что он, Шариф, не имеет никакого отношения к убийцам его сына. Этим пакистанцам. Тем, кто убил Рафика и профессора Анисула. Шариф и Назия никогда этого не забудут – а Хилари никогда об этом не узнает.

Сосед сидел в одном из деревянных стульев во внутреннем дворике; седая шевелюра растрепана на манер брызг от брошенного в воду камня. Шариф вежливо кашлянул, и тот обернулся. И посмотрел внимательно, заинтересованно и слегка раздраженно – словом, так, как смотрел всегда.

– Тихо же ты прошел, – заметил сосед. – Как дела, молодой человек?

– Вот, решил зайти, – сказал Шариф.

– Всегда рад, – отозвался Хилари. – Хочешь чаю или чего-нибудь? Я только что попил.

– Нет, ничего, – ответил он.

Почти царственным жестом Хилари указал на стул рядом с собой.

– Да я зашел пригласить тебя провести день с нами, – сказал Шариф. – Ну, то есть по преимуществу с Назией – мне нужно в университет.

– Вы очень добры. Большое спасибо.

– Не знаю, что еще сказать.

– Все нормально, – отозвался Хилари. – Просто подумалось: его я видел чаще всех. Понятия не имею, как сейчас выглядит Лео. Но Хью видел все время.

– Когда?.. – озадаченно переспросил Шариф, но тут до него дошло, что имеет в виду Хилари. Тот все глубже погружался в пучины горя – это было заметно.

– По телику, – вздохнул сосед. – Вот, в прошлом месяце. В той роли, в «Кабинетах и комнатах». Смотрел? Отличный фильм. Не думаю, что он так выглядел на самом деле: его нарочно состарили при помощи латекса и парика. Как будто старше меня. А раз досмотрел серию и переключил на другой канал – а там он рекламирует шоколадки или что-то в этом роде, и на вид не больше двадцати пяти. И тут ты, подумал я. С такой насмешливой улыбочкой, понимаешь? С улыбочкой. Как думаешь, теперь перестанут крутить рекламу с ним?

– Не знаю… – беспомощно развел руками Шариф.

– Бедная его жена… то есть вдова. Включает телевизор, чтобы отвлечься, а тут – та-дам! – без предупреждения – на экране появляется он, озадаченно пялясь на банку фасоли. В правой руке. Той самой, которую размазало по всему Тэвисток-сквер в сотне метров от головы.

– Не зацикливайся на этом…

– Вообще-то я сам все испортил… – Но тон Хилари был совершенно спокойным. – Увиделся с Хью лишь незадолго до смерти Селии. Лавинию я не видел года два, а Блоссом и того больше. Они всегда жутко извиняются, что у них не вышло приехать. Тебе так повезло с мальчиками и Аишей. Жаль, я не владею секретом, как сделать так же.

– Просто повезло, – сказал Шариф. – Этого нельзя уметь.

– Но времена меняются, правда? – заметил Хилари. – До людей постепенно доходит, что другая религия – не повод убивать ближнего.

– Тоже верно, – согласился Шариф. – А иногда и религия меняется. У моего деда…

И осекся. Прямо у него за спиной послышался шум: кто-то довольно настойчиво стучал в стекло двери во внутренний двор. Он поймал себя на идиотской мысли, что сосед много лет держал затворницей жену и прятал ее от мира и от него, Шарифа, и теперь она хочет привлечь внимание. Обернувшись, сначала он не смог разглядеть ничего, кроме полумрака комнаты. Тут его внимание привлекло какое-то движение в самом низу двери. Это оказалась питомица Хилари, существо, которое он звал Гертрудой. Ее голова билась о стекло. Когда она не двигалась, голова ее смахивала на камень, зеленовато-серый и покрытый коростой от старости. Животное не знало, что такое стекло. Ударялось головой о препятствие, отступало, замирало, но тут же забывало и снова принималось крушить препятствие. Хозяин тоже это видел, но ничего не предпринимал.

– Так что там твой дед? – спросил Хилари.

– Да нет, ничего… – Шариф намеревался пуститься в рассказ о себе и своем семействе, но вовремя вспомнил совет Назии: не стоит разглагольствовать о себе так, как обычно.

– Но все-таки…

– Да ерунда. Дед был полигамен. Женился сразу на двух. Мой отец не знал, какая из них его мать, так что звал так обеих. Большая мама, маленькая мама. Теперь такого нет.

– И неважно, – сказал Хилари. – Все меняется, и в конце концов сына восьмидесятивосьмилетнего соседа отскребают с гудрона перочинными ножиками и совочками терпеливые дворники.

– У моего деда было две жены, но ни отец, ни я о таком даже помыслить не могли. Все меняется, а порой и к лучшему. Пойдем, посидишь с Назией хотя бы сегодня, – повторил Шариф.

– Да ну, какой из меня теперь гость! – возразил Хилари.

– Неважно, – откликнулся Шариф.

Спустя годы Лавиния не могла удержаться, чтобы не искать все, что писали о событии, теперь известном как 7/7. С заметок и статей о брате – посмертная слава которого, казалось, превысила прижизненную, – она скоро переходила на рассказы о судьбах обычных пассажиров метро или автобуса. Читала, что делалось для пострадавших и погибших, слушала их голоса. Однажды вместе с Джереми сходила на собрание тех, кто выжил или потерял близких. Неудачно. В какой-то момент один из участников начал рассказывать свою историю: он был прикован к инвалидному креслу, обе ноги ампутированы выше колена. Лавиния слышала в его голосе напряжение и сдержанность, видела тревогу во взгляде, которым он окидывал комнату. Он выжил, а братьям, женам и детям многих из собравшихся это не удалось. Здесь царил своего рода неписаный закон: выжившие не особенно пускались в подробности в присутствии близких погибших. Джереми крепко сжал ее руку. Он был неизменно нежен, но лишь с ней. И с церемонной почтительностью выражал уважение к памяти Хью.

Она пыталась описать ему, что чувствует: словно у дома, где она жила, выдернули несущую стену, и здание, казалось, должно было вот-вот рухнуть, но по какой-то причине оно оставалось стоять. И еще: Лавиния не выносила разговоров о религии, в любом контексте – даже с Джереми. На заре любви можно увлеченно и долго говорить практически на любую тему, глядя в лицо любимого человека. С таким же успехом Джереми мог быть микробиологом. Лавиния едва не упала в обморок, полгода спустя получив по почте открытку, аккуратно подписанную некогда знакомой рукой. Это был Лео: он выражал ей сочувствие и говорил, что думает о ней. Но обратного адреса не оставил. По марке можно было понять лишь то, что отправлена открытка откуда-то из западной части Лондона. А после этого ее старший брат снова исчез. Бедный глупый Расселл: медлительный, зацикленный на пожарных автомобилях, чужой с самого рождения, он так и не понял, что случилось с матерью. А Джереми слишком хорошо знал, что делать. Его-то не раздавила потеря: он был добрым, грустным и сочувствующим – таким же, каким видели его едва знакомые люди раз в неделю. Он не скорбел по Хью, которого никогда не знал, просто беспокоился за жену, не ощущая холодного ветра из зияющей во Вселенной дыры, проделанной по неведомой злой воле. Ей хотелось просить у него прощения.

Но чаще всего Лавиния не могла удержаться и беспрестанно воссоздавала последние минуты до случившегося. Вот Хью бежит за автобусом, вот он видит, что туда набивается слишком много людей. Кажется, что-то случилось в метро. Вечно в нем что-то случается. Должно быть, брат влез в набитый битком автобус одним из последних. Прямо перед ним на сломанном сиденье сидел человек с рюкзаком на коленях. Этот рюкзак подействовал бы на нервы любому пассажиру метро или наземного транспорта. Может, этот бедолага – турист? И лишь сейчас понял, что не стоило тащить сюда эту штуковину в утренние часы пик. Он сидел, потел и бубнил в телефон, крепко держа рюкзак, чтобы его содержимое не посыпалось на колени соседу. Хью поймал взгляд хорошенькой китаяночки с волнистыми от химической завивки волосами; она тут же опустила глаза, узнав его – человека из рекламы. Между тем сосед продолжал бубнить. Запыхавшись, но настойчиво. Хью было не видно, но он решил, что тот говорит по мобильному телефону, не иначе. Автобус свернул с Юстон-роуд на Тэвисток-сквер. Поездив в лондонском общественном транспорте в час пик, мигом научаешься вежливому и уважительному обхождению. Хью очень надеялся успеть на десятичасовую репетицию. И твердо сказал себе: времени у меня сколько угодно.

Глава девятая

1

– И вот мы здесь, – сказала маленькая жена.

– Мы здесь, – подхватила большая.

Они были в своей комнате. Их сын выделил им хорошую комнату на первом этаже своего дома. Кровать большой жены стояла у стены, а маленькой – у окна. За ним росло манго. И тамаринд – окно выходило в сад. И другие деревья: пальма, финиковая пальма, еще один тамаринд – и еще одно манго, и птицы в ветвях. И на стене картина. А за деревьями и птицами сада – улица, район и город Дакка, но они, маленькая и большая жены, туда не ходили. Теперь это был их дом, и они в нем жили.

Картина изображала реку, поле, траву и небо. Синеву, зелень и солнце. Она висела на чистой белой стене. Сын и его жена так добры: не надо подниматься по ступенькам.

– И вот мы здесь, – сказала маленькая жена.

– Мы здесь, – подхватила большая жена.

– И вот мы здесь, да-да, здесь, – заключила маленькая жена.

Так они говорили перед рассветом. Снаружи, тихо, чтобы не перебудить спящих, работали слуги. Жены проснулись, их вымыли, они облачились в белые одежды и приготовились встретить дневной свет. Говорили тихо. Это была их тайна: утреннее пробуждение в ожидании голоса сына, там, в его комнате.

– Муж говорит, – сказала, опустив глаза, маленькая.

– Сестра!.. – шикнула на нее большая.

– Муж говорит: надеюсь, все, для всех…

Этот дом принадлежит их сыну.

– Сестра! – произносила маленькая тихим голоском. – Помню тот день, когда наш муж взял меня в жены и мне пришлось покинуть родной дом, красивый белый дом близ рисовых полей, в двух милях от реки.

– Красив дом отца, а дом мужа еще краше, – сказала большая жена.

– И я, наряженная в золотое сари, плакала. А муж был так добр. Я никогда еще не ездила в машине. Он взял с собой коробку конфет со свадьбы, и я, когда плакала, ела конфеты. И мы приехали в дом к мужу, и дом был в Дакке, красивый дом за высокой стеной, и там была большая жена, и она со мной поздоровалась.

– Это была я, сестра, – сказала большая жена.

– А теперь на улицах снова стреляют, – заметила маленькая.

– Я помню тот день, когда ты приехала. Твоему новому сыну подарили велосипед – велосипед в твою честь. – Покачав головой, большая жена умолкла.

– И теперь муж говорит. – Маленькая жена покосилась на угол комнаты, в котором стояло кресло. Темный угол, кресло во мраке и черные тени. Муж умер давным-давно, много лет назад. Но однажды утром они проснулись до рассвета и увидели мужа. Он переводил взгляд с одной жены на другую. Сидел в кресле. По мере того как в комнату проникал утренний свет, его образ рассеивался.

– Слушай… – И большая жена склонила голову набок.

– Еще темно, – отозвалась маленькая жена. – Сын еще не может встать и начать работать. День не начинается в темноте!

– Послушай! – Большая жена потянулась и шлепнула маленькую по лицу. Они сели. Маленькая жена умолкла. Большая тоже молчала. Снова раздался шум. Вдалеке – но мог быть и ближе. Выстрел, еще один и еще, в последнем предутреннем мраке. Ночь уходит, и скоро темнота станет размером с тень от мангового дерева у окна; скоро проснется сын, и они услышат, как он ходит по дому и делает дела. Наступал день. Они слушали.

2

В 1971 году в Данмонди, районе Дакки, жилось удобно и спокойно. Застроен он был одноэтажными, реже двухэтажными, принадлежащими почтенным семействам, домами. Тихие пыльные улицы, где попадались лишь торговцы да сторожа, что дремали, привалившись к белым мазаным стенам домов. Иногда эти сторожа собирались вместе со своими коллегами из ближайших домов, хотя подобное строго воспрещалось, и коротали час-другой, пока не раздавался нетерпеливый гудок клаксона. Тогда каждый из них спешно возвращался на свой пост, чтобы открыть вернувшемуся с работы хозяину крашеные железные ворота.

Крыши белых домов были плоскими. Когда их строили в начале пятидесятых, ориентировались на практичность и на современность. Да и разметка улиц отличалась прежде всего удобством, а не звучностью имен. Пусть другие живут на Минто-роуд на вилле в индо-сарацинском духе: улицы в Данмонди не зовутся именами вице-королей. Адреса обитателей звучали рационально: дом номер девятнадцать на Четырнадцатой улице Данмонди. С прямыми углами, большими широкими окнами без рам, закрытыми жалюзи; с железными колоннами, лаконичной черепицей без орнамента, водосточными желобами без мягких изгибов; в белой и терракотовой гамме. С параллельными друг другу или пересекающимися под абсолютно прямым углом улицами, образующими идеально ровные кварталы по восемь домов каждый. Почтальону или разносчику не составляло труда найти нужный адрес: пропустить или не заметить дом было практически невозможно. Украшением служили лишь сады: за пятнадцать лет посаженные деревья – фруктовые, тамаринд, манго, фиги, огуречное дерево, баньян – выросли и дали обильную тень. Цветы в аккуратно расставленных кадках заливали буйством красок древесную тень и клумбы. Живописностью отличалось и озеро на окраине района: место для чудесных долгих вечерних прогулок вокруг воды, оживленных споров со старыми друзьями, место, где можно самому рассказать сплетню и чужие послушать. Обитатели Данмонди свято верили: в отличие от остальных озер, их собственное не плодит комаров.

Дом в этом районе арендовал, а затем купил дед Шарифа. Человек, не чуждый новаторству, жил он, тем не менее, совсем не так, как его сын, не так, как станут жить внуки. Он был последним из семьи, кто женился на двух женщинах. Его не стало десять лет назад. Всего три года выпало ему прожить в новом доме. Теперь две его вдовы по-сестрински жили в комнатке на первом этаже с отдельными кроватями, носили белое и просыпались до рассвета.

Дом перешел к отцу Шарифа. Вечером, возвращаясь из конторы или из зала суда, он сбрасывал на пол мантию (ее подбирал мальчик-слуга) и шел церемонно приветствовать старых матерей, потом жену и мать своих детей и беседовать с самими детьми. Теперь их было много, а кое у кого уже родились собственные. Шариф с женой, Назией, ездил в Англию, чтобы получить степень; обратно они вернулись с малюткой Аишей, сейчас ей исполнилось три. Они жили в отдельной квартире, но часто приходили на ужин в дом отца Шарифа, а в последние недели, кажется, практически переехали сюда, хотя идти было пять минут. Рафику исполнилось семнадцать, он учился в школе и с осени собирался изучать политическую философию в Университете Дакки, если только это учебное заведение не закроют. Хороший парень. Ну и дочери, Бина и Долли, еще девочки. Жили в одной комнате, потому что хотели. В доме, как однажды сухо заметила мать, сложилась занятная ситуация: в одном конце делили девичью комнатку две бабушки, а в другом находилось обиталище девочек, полное книг. Старшая, Садия, уже покинула дом. Год назад, в декабре 1969-го, она вышла замуж и теперь жила в непривычной атмосфере дома своего мужа, Мафуза, где молились по пять раз в день. Она этого хотела, это и получила.

В начале марта в доме царила полнейшая неразбериха. Никто не знал, сколько человек сегодня соберется за столом во время ужина: семь-восемь или все двадцать? Бабушки, хозяин с хозяйкой и младшие девочки всегда были дома. Но не Шариф и Назия: они в любой момент могли упорхнуть, прихватив с собой крошку Аишу. Иногда они проводили интересный вечер в гостиной или столовой у друзей: спорили, пели или просто болтали. Иногда приглашали в дом кого-нибудь из коллег Шарифа – но лишь тех, кто нуждался: Назия строго следила за этим. Частенько это был профессор Анисул Ахмед, пожилой холостяк, женатый на своей работе. Отец с теплотой вспоминал его родителей.

Порой приходила Садия, одна или с Мафузом. И это еще не все: заглядывали друзья и соратники Рафика. То он не показывался до позднего вечера, то вваливался в сопровождении пяти-шести пламенных революционеров, шумных и радостных, и требовал ужина. Доходило до того, что приносились табуретки, а детей отправляли на пол – сидеть на подушечках. В один прекрасный день мать сдалась и попросила Назию и Шарифа подождать часок и поесть вместе с шумными одноклассниками Рафика. А профессор Анисул поест с нами: это уважаемый гость. Но…

В гости зашли Садия с мужем, и Мафуз заговорил о митингах, о Движении за независимость, поочередно вглядываясь в лица окружающих. Не стоило сажать его с друзьями Рафика; лучше бы он мирно беседовал на отвлеченные темы с бабушками и тестем с тещей.

Каждый день мать и повар, Гафур, придумывали, как быть. Обычно хозяйка решала приготовить много карри с курицей – в него всегда можно добавить риса, чтобы хватило еще на три порции для внезапных гостей, – и простые блюда из круп и тыквы, бобов, чечевицы, которые не испортятся два-три дня. Гафуру постоянно заказывали полдюжины омлетов.

Однажды к ужину намеревались прийти только Назия и Шариф: значит, всего восемь человек, включая девочек. В кои-то веки – ясность. Мать отправила Гафура за рыбой. Кудесник-повар, бог весть где и как, раздобыл отличного индийского карпа, руи, что предвещало пир. Дом полнился восхитительными запахами. Мать поднялась к себе: вымыть и причесать волосы, принарядиться.

Намечался митинг. О нем знали все: политические лидеры рассылали приглашения собраться на ипподроме. Ожидалось, что там скажут нечто важное. Наскоро позавтракав, Рафик убежал из дома еще до восьми утра. Когда вечером все семейство потянулось в столовую – комнату в глубине дома, с видом на манговое дерево и клумбу, – у входной двери послышались шум и возня. К ужину вернулся Рафик. Отец и бабушки задержались; Назия подтолкнула девочек: идите, идите! Мать, отделившись от процессии, приветствовала младшего сына.

Сын стянул старый платок, которым закутал лицо. Одежда на нем была пыльной, рубашка – рваной, но, по крайней мере, он пришел один.

– Ну и что нам теперь делать? – сказала мать.

– Я не хочу есть, – ответил Рафик. – Если на меня хватит еды, то поужинаю, но если нет… Мама, знаешь, что сегодня случилось? Слушай…

– Умойся, переоденься и приходи в столовую. Всем и расскажешь.

– Да, сейчас. Погоди – кто сегодня дома? Старший брат? Больше никого? Подождите, сейчас приду.

И он, хлопнув дверью, помчался вниз, в гардеробную, не переставая говорить. Хадр, мальчик-слуга, вышел из столовой и застыл в дверях, склонив набок черноволосую голову в ожидании указаний. Яростно замахав руками, хозяйка отправила его обратно – на его место за столом. Голос Рафика не утихал, но из-за двери нельзя было разобрать слов. Голову он обернул полотенцем.

…Слышать этот голос, эти слова… – Рафик показался снова. Его лицо порозовело и посвежело, и руки по крайней мере он вымыл точно.

– Твоя рубашка… Сходи переоденься.

– Это обязательно? – заартачился юноша, но тут же ускакал в свою комнату, выскочил оттуда через двадцать секунд в чистой белой рубашке и продолжил: – Думал, этот день никогда не кон…

– Пойдем! – велела мать. – Отцу и всем остальным не терпится послушать. Начинай заново.

– Я был на митинге, – сказал Рафик, усаживаясь за стол. – Пошел на ипподром вместе со всеми. Чем ближе мы подходили, тем больше нас становилось. Нам пришлось долго идти, полтора часа, мы пришли раньше и думали, что там почти никого не будет, но…

– Знаю, – сказал отец. – О чем он говорил?

– Всё по порядку! – перебила мать.

– Когда мы пришли, то увидели столько людей, сколько почти никто из нас в жизни не видел, да так рано, задолго до начала. Думали, будем стоять с самого краю, но народу все прибывало и прибывало, целое море людей, и через полчаса мы очутились в самой середине толпы, и даже близко к трибуне. У нас были еда на случай, если проголодаемся, и вода, чтобы пить, и каждый, старый или молодой, делился своими надеждами. Женщины и самые уважаемые мужчины сидели впереди, на отгороженных местах. Но нация! Нация, которой формально не существует, – она была там. Там, на ипподроме. Мама, папа! Все наши надежды… Вы и представить не можете!

– Рафик, сын… – начала было мать, но осеклась. Поднявшись с места, подала ему рыбу с блюда – жестом, исполненным благодарности и заботы. Не стоило сейчас озвучивать свои страхи.

Все умолкли, слушая Рафика.

– В конце концов он приехал, – продолжал он. – Друг Бенгальцев. На белой машине, так что ему приходилось рассеивать толпу. Он добирался до трибуны полчаса: все как один вставали, чтобы хоть что-то рассмотреть. Но вот он заговорил. Мы боялись, что слов будет не разобрать, но он говорил так четко, и стало очень тихо. Он сказал такие важные слова!

– Это правда? – спросила Назия. – Теперь мы – страна? Друг Бенгальцев сказал, что мы свободны?

– Нет, – ответил Рафик, – и все были разочарованы. Но он помогает нам сплотиться. Думаю, мы все знаем, что независимость не за горами. Помните, два дня назад над Университетом повесили флаг? Флаг Бангладеш реял над Университетом. Это сделали четверо наших, вы знаете их имена. Да-да, я тоже хотел бы, чтобы Друг Бенгальцев провозгласил независимость, очень хотел! Но он не может изменить себе. Есть то, что нужно сделать до того, как это случится. Мама, папа, как жаль, что вас там не было и вы не слышали! Он говорил о том, через что мы прошли, о том, что предстоит сделать. Раньше мне не доводилось чувствовать ничего подобного. Я слышал эту речь. Слово в слово. У нас будет дом. Он сказал, что в эти месяцы каждый дом должен стать крепостью. О, я там был!

Рафик говорил с таким жаром, что сидевшие за столом притихли – даже бабушки. Бина и Долли, широко раскрыв глаза, внимали своему смелому брату – курчавые волосы всклокочены, щеки порозовели.

На другом конце стола Шариф, не ходивший на митинг, степенно поглощал рыбу.

– А потом Друг Бенгальцев возглавит государство, да? – поинтересовался он. – Скажи, сколько в этой своей зажигательной речи он говорил о нас, а сколько – о себе?

– Ты это о чем, брат? – спросил Рафик.

– Мне доводилось слышать его, – сказал Шариф. – И я восхищаюсь им не меньше, чем ты, но мне не хотелось бы, чтобы он постоянно говорил о себе, о том, как попирались его собственные права, как его народ и его страна…

– Он скромный человек, – с легким упреком произнесла мать. – И не дает пустых обещаний, как иные политики.

– Да-да, – согласился Рафик. – Сегодня он был одет в белые рубашку, брюки и простую жилетку: точь-в-точь как все собравшиеся. Смотришь на него и понимаешь: это простой, честный и скромный человек.

Мать пристально вслушивалась в его слова, с трудом подавляя чувства. Завтра или послезавтра она поднимется на крышу и велит вывесить флаг Бангладеш. Как и Рафик, она хотела убедиться, что дома будут только старший сын с женой, но не старшая дочь и тем более не ее муж, Мафуз.

3

Кругом говорили о сочувствии и сопротивлении, о поддержке и протесте. В доме об этом не произносили ни слова.

– Какая разница! – сказал Шариф и принялся обсуждать с профессором Анисулом, заглянувшим на ужин, проекты студентов-инженеров. – Это крытый автобусный терминал, видите? Конечно, самый большой недочет – полезная площадь: она вышла несуразной, но сам проект небезынтересен. Автор внимательно рассматривает возможности.

– Но, мой дорогой Шариф, – возразил профессор Анисул, – не лучше ли решать реальные проблемы, чем мечтать о невозможном?

– И вовсе не невозможном, – ответил Шариф. – Просто непрактичном. Полагаю, он и сам об этом догадывается.

– Если бы никто не мечтал о невозможном, – вмешалась мать, – где бы мы были сейчас, профессор?

Она хотела втянуть сына и гостя в спор, но профессор таким тоном, будто в принципе отказывал женщинам в праве рассуждать об инженерном деле, ответил:

– Я вас очень уважаю, но не поощряю у своих студентов подобных настроений.

Бина и Долли благоговейно взирали на профессора Анисула. Они сидели по обе руки от отца, который потихоньку принялся читать газету, но теперь, забыв о приличиях, подались вперед. Долли что-то шепнула на ухо сестре, и та захихикала.

– У нас в ИТУВП [51],– продолжил профессор, – когда он был частью Университета Дакки, постоянно спорили о возможном и осуществимом. Когда я начинал учебу в университете, много лет назад, на факультете, где мы с тобой теперь работаем…

Все знали, как он тоскует по инженерному факультету Университета Дакки, упраздненному после образования Восточно-Пакистанского университета, – там прошли его лучшие годы. Назия, изучавшая английскую литературу, про себя называла это «головой короля Карла» [52] уважаемого профессора. Как вышло, что он столь часто ужинал в их доме? Шариф был его студентом, затем стал аспирантом. Назия с легкостью представляла, как из стаи рыб, неотличимых одна от другой, выплывает элегантный восхитительный Шариф. Сперва профессор Анисул обратил внимание на превосходную диссертацию, узнал, кто ее автор, потом проникся к нему уважением; остальные рыбы из стаи, обделенные, обиженно и непонимающе взирали на происходящее. В итоге профессор сказал Шарифу: «Надеюсь, в конце концов будете преподавать в Университете Дакки, продолжая его славные традиции». Но мрачно добавил, что для получения степени молодому человеку стоит съездить на Запад. О стипендии он похлопочет. Странный совет от человека, никогда не учившегося за пределами города, но Шариф ему последовал. Профессор Анисул предложил Мичиганский университет – у него там имелся знакомый выпускник, они отлично ладили. Познакомился с ним профессор на конференции в Бомбее в 1958 году. Вероятно, это была последняя возможность побывать на столь представительной встрече. Шариф отнесся к совету серьезно, однако предпочел Шеффилдский университет в Великобритании. Он женился на Назие, и в августе шестьдесят пятого они уехали. В Англию уехал его кузен и жил неподалеку, в Манчестере. Родственники виделись довольно часто. В начале шестьдесят девятого Шариф с женой вернулись: его ждала хорошая работа в заведении, ныне звавшемся ИТУВП. Первым заданием, которое он дал своим студентам-второкурсникам, стал чертеж кроватки для дочери преподавателя, родившейся на чужбине. У него до сих пор хранились лучшие – или, во всяком случае, самые странные – работы.

Хозяйка ласково сказала:

– Профессор, мне известно, что ваша бедняжка-сестра живет вместе с вами. Вы бы как-нибудь пригласили ее к нам на ужин.

– Она умерла, госпожа, – удивленно ответил Анисул. – Удивительно, что вы не знали. Полтора года назад, внезапно, не мучаясь. Спустя пять лет после кончины мужа.

Бабушки, одетые в белое, сидели почти напротив профессора, жевали и внимательно слушали, посматривая вокруг. Но теперь они опустили глаза; старшая что-то пробормотала в ухо младшей, та ей ответила. Профессор Анисул подался вперед – сама жизнерадостность – и положил себе ломтик рыбы.

– Профессор, – сказал отец, – мы и понятия не имели о том, что случилось. Должно быть, вы сочли непростительной бестактностью то, что мы не упоминали о ней.

– У профессора Анисула отличная экономка, – вставил Шариф.

Зря он это сделал: мать тут же поняла, что сын знал об утрате, постигшей его бывшего учителя, но не удосужился им сообщить.

– Отличная и аккуратная, – подтвердил тот. – Правда, ее нет дома уже несколько дней кряду, но когда она здесь, то замечательно управляется с вещами вроде чистых рубашек и готовки. Мне этого никогда не постичь.

– А куда она делась? – удивилась мать. – Разве так можно – исчезнуть на несколько дней кряду, как вы выразились?

– Хороший вопрос. Вот как вышло: восемь дней назад она объявила, что едет в Газипур навестить сестру, и с тех пор ее нет. Собственно, как ни удивительно, больше я ее не видел. Вынужден признать, что через пару дней у меня не останется чистых рубашек.

– Вы должны найти кого-то взамен, – быстро вставила мать, заметив, что ее муж задумался и вот-вот предложит нечто ужасное. – Экономку можно найти довольно быстро. И не исключено, что ваша вернется уже завтра. Давайте смотреть на вещи оптимистично.

– Время сейчас такое, – задумчиво отозвался отец. – Рафик идет на митинг, слушает Друга Бенгальцев, он до глубины души взволнован. Но Рафику семнадцать лет! Однако некоторым нет дела до рождения нации – и вот они, вероятно, считают, что в столице сейчас небезопасно.

– Остаться здесь, в Дакке, – наш долг! – вскинулся Рафик, услышав свое имя.

– Может быть, – ответил отец. – А может, осторожность – лучшая смелость. Если незамужняя женщина решила, что лучше переждать в безопасности, в деревне у сестры, я стану последним, кто ее осудит.

– Тем не менее о профессоре Анисуле теперь некому позаботиться, – вздохнула мать.

Кажется, она примирилась с тем, что витает в воздухе, но неожиданно для всех произнести это вслух решается маленькая Бина.

– Пап, – ужасно довольная собой, говорит она, – может, уважаемый господин профессор Анисул поживет у нас, если начнется война? Тут ему ничего не грозит!

– Очень мило с вашей стороны, – быстро отозвался профессор.

4

– У меня порвались шнурки на туфлях, – позже, когда они остались одни, сказал Шариф Назие и заметил, как в ее глазах блеснули радость и удивление.

– Посади дочь в коляску, – ответила она. – Хорошая прогулка на свежем воздухе ей не повредит. Но будь осторожен: прохладно, в марте ветер прямиком с пустошей. Сядешь на пятьдесят первый автобус.

– Пятьдесят первый автобус, – в восторге повторил он. – Который едет мимо Брумхилла, университета к муниципалитету? И билет стоит три пенса?

– Именно.

Оставшись наедине, они любили поговорить так, точно все еще жили в Шеффилде. Все-таки четыре года Шариф трудился на инженерном факультете, легко заводил друзей, ездил с Назией на втором этаже автобуса. За городом широко простирались пустоши, поросшие пурпурным вереском. Огромные гранитные валуны, разбросанные вокруг горы (как выяснилось, не горы, а лишь холма); снег, обильная пресная еда, квартирка над газетной лавкой, добрая миссис Уайт и ее муж, пригласившие их на ужин в Ранмур, их дочь Эйлин, которая присматривала за Аишей и всякий раз твердила: «Золото, а не девочка». На рождественской службе все были в пальто и перчатках, все подпевали гимнам, а доктор Пеннифут расплакалась. Прощаясь с Шарифом, Назией и особенно с малышкой Аишей, укутанной в плотное одеяльце так, что виднелась только хорошенькая мордашка, она укрыла доброе щекастое лицо розовым ангоровым кашне, чтобы никто не заметил ее слез. Да, Назия и Шариф любили вспомнить годы, проведенные в Шеффилде. Иногда, когда маячила особенно ужасная перспектива – к примеру, кому-то требовалось доехать на рикше до Элефант-роуд и попробовать отыскать новые шнурки, – они любили сделать вид, что все еще живут там.

– Сяду-ка я на автобус, – сказала Назия. – А потом куда, к Рэкхему?

– Ну, не знаю, – усомнился Шариф. – Если хочешь качества, лучше бы сходить в «Коул бразерс». Ну и в «Маркс энд Спенсер» не забудь зайти.

– Ох… – простонала Назия. – «Маркс энд Спенсер», «Маркс энд Спенсер», «Маркс энд Спенсер»…

Воцарилась благоговейная, радостная тишина. Назия погладила мужа по руке. Какой бы забавной ни выходила игра и как бы они ни радовались ей, в конце неизбежно наступало легкое разочарование. Больше всего в Шарифе она любила именно это умение ценить смешное, эту искорку, которая загоралась в его глазах, когда кто-нибудь из присутствующих делал что-нибудь мало-мальски забавное. В тот вечер за ужином в доме его отца он исподтишка наблюдал, как Долли устраивает в своей тарелке холм, нет, два холма риса и озеро соуса; никто, кроме него, этого не замечал – так всех захватил оживленный спор отца и Рафика о независимости. Маленькая сестренка скучала, с серьезным видом напевая свою любимую песню, и ждала, когда же закончатся разговоры. Шариф, сияя, молча наслаждался зрелищем.

– Думаю, твой отец пожалеет о своей щедрости, – сказала Назия.

– Ну а что ему было делать, раз уж зашел разговор? – ответил Шариф.

– Мы могли предложить ему пожить у нас. Тут, в верхнем этаже дома доктора Матина, куда мы скоро возвращаемся, Шариф.

– Тем не менее мы этого не сделали, – ответил он. – Я лично несколько раз слышал, как он вслух сетовал, что не знает, что ему делать и где жить. Но отчего-то не позвал его к нам.

– Может, ничего и не будет, – предположила Назия.

– Не думаю, – возразил Шариф. – Полагаю, прямо сейчас профессор Анисул пакует сумки, а мать готовит комнату старшей сестры.

– Да я не о том. Мы подошли к краю, заглянули за него и повернули обратно. Друг Бенгальцев договорится с правительством. Экономка профессора вернется из Газипура, и он отправится к себе домой, а она за ним присмотрит.

– Не думаю, – повторил Шариф.

Они сидели в гостиной своей квартирки на втором этаже дома в Данмонди. Им пришлось переехать в дом родителей Шарифа. Время от времени они возвращались к себе: сидели в гостиной и разговаривали, а порой и оставались на ночь. Внизу жил врач местной больницы, высокий саркастичный человек, с женой и детьми, а второй этаж сдавался внаем. Хозяин перестроил дом так, что внешняя лестница вела к ничем не примечательной двери. Ничего не указывало на то, что за ней может скрываться жилое помещение. Почти наверняка доктор Матин удачно притворялся, что наверху у него кладовая или жилище для слуг. Но сама квартира их полностью устраивала: большая гостиная, толстые стены, достаточно спален для Аиши и ее будущих братьев и сестер, и для повара, если он понадобится; а их собственную спальню затеняет эвкалипт, что придает ей легкий лекарственный дух. Дом свекров находился в пяти минутах ходьбы – как выяснила Назия, идеальное расстояние. Она с нетерпением ждала того времени, когда эти пять минут снова станут неотъемлемой и неизменной частью жизни. Ее родители были в Читтагонге, и о том, чем и как они живут, приходилось лишь догадываться.

5

Какое-то время о Садие ничего не было слышно. С тех пор как Рафик слушал на ипподроме пламенную речь лидера борьбы за независимость, в городе стало неспокойно. Но двадцать третьего марта, спустя две недели после переезда профессора Анисула в дом отца Шарифа, Садия вдруг прислала открытку, сообщая, что вечером заглянет в гости с мужем.

Она всегда отличалась от других детей. От Шарифа и тем более от Рафика. Она не спорила и не возражала; опустив глаза, делала, что велели. Мать, хотя и находила это удобным, чувствовала себя не в своей тарелке: куда легче ей было со старшим – заигравшись в саду, он частенько не слышал, как его зовут на помощь, да и с младшим, который не подчинялся старшим и топал ногами с тех пор, как научился ходить. Мать не верила, что дочь такая от природы. Младенцем она плакала и сучила кулачками точно так же, как любой ребенок. Ее беспрекословное послушание казалось продуманным. Выглядело оно малоубедительно: с лица Садии не сходила милая улыбка, однако частенько она поджимала губы, вероятно пряча глубоко внутри подавленный гнев. Религия, конечно, много значила для всех, но Садия соблюдала ритуалы очень уж рьяно: со стороны это смотрелось так, будто неподходящая актриса старается сыграть неудачную роль. Мать пыталась ласково увещевать дочь. В конце концов, женщине очень важно иметь образование. Садие хорошо даются математика и физика, так, может, лучше выучиться и работать в лаборатории, а не идти замуж за деревенского муллу? Все дело в возрасте, сказал отец матери, когда они говорили о Садие с глазу на глаз. С девочками в ее годы такое случается.

Однако та не уступала и, закончив школу, попросила родителей найти ей мужа. В университет она не собиралась. Мать всегда вспоминала этот миг так, точно ей дали пощечину: они сидели в гостиной, и светившее в окна солнце озаряло круглое лицо ее дочери и шарф, повязанный на ее голове. Обычно, если детям случалось просить невозможного, мать говорила: «Посмотрим» или «Я должна посоветоваться с отцом», но на это она лишь сказала: «Нет. Невозможно». Потребовалось полгода и несколько визитов одной из теток Садии, чтобы убедить мать выслушать дочь. Понимая, что решение племянницы твердо, тетка постаралась донести до ее матери, что если поиском мужа по просьбе Садии займутся они сами, то, скорее всего, девушка не попадет в ортодоксальную семью с очень уж жестким укладом. В конце концов матери пришлось уступить. Она сообщила отцу и терпеливо выдержала поочередно потрясение, отвращение и гнев. Через три месяца оба смирились с неизбежным. Садие было всего восемнадцать, когда к ним прибыли с церемонным визитом семейный врач, знакомый отца, и его друг, который торговал медикаментами и держал аптеку. Отец предпочел бы доктора, но именно аптекарь привел с собой старшего сына, которого звали Мафуз.

Сегодня вечером Мафуз и Садия приходят на ужин. Весьма неожиданно. Накануне на улицах несколько раз случались стычки со стрельбой. Мать заметила, что с нескольких соседних домов убрали флаг Бангладеш, который красовался еще недавно; вид у зданий сделался голый, печальный и одинокий, будто здесь недавно был праздник, но теперь все украшения убрали. Сегодня утром она поднялась на крышу и сняла оттуда собственный флаг. Еще придет его время.

Когда Мафуз и Садия пришли, оказалось, что в доме избегают разговоров на кое-какие важные темы. Они беседовали о несчастной сестре профессора Анисула, о беременности сестры Мафуза; о чудесной рыбе, которую готовила на ужин мать. Профессор Анисул пустился в пространное разъяснение трудностей возведения мостов через Падму [53]. Мафуз прилежно участвовал в обсуждении, время от времени подавая обдуманные реплики. Если передавать эстафетную палочку беседы друг другу, можно не ссориться с Садией и ее мужем. Дети наблюдали за происходящим, скучая: говорили тихо, все знали всех; и если Бина и хвасталась благовоспитанностью, помогая расставлять тарелки и улыбаясь направо и налево, то Долли просто из вредности хмурилась, болтала ногами и пряталась под стол, пока не получила нагоняй.

Вечер подошел к концу. Отец проводил старшую дочь с мужем и помог им нанять рикшу, точно они стали самыми важными гостями в этих стенах.

– Ваш зять – разумный молодой человек, – сказал матери профессор Анисул. – Не припомню, чтобы встречал его раньше. Мы говорили о новых способах увеличения пропускной способности дорог. Где мы окажемся, если не сможем переправлять грузы из одной части страны в другую, – хоть будучи половиной государства, хоть целым?

– Они не знают о том, что скоро начнется, – отозвался из глубины гостиной Рафик. – Иначе бы не пришли.

– Может, ничего еще и не начнется, – возразил Шариф.

– Уже много недель из Западного Пакистана летят самолеты, полные солдат и муфтиев. А восточнопакистанские полки` отправлены на маневры в глубь страны. Зачем? Затем, что они опасаются, что тамошние не станут повиноваться приказам стрелять в бенгальцев. На их места заступают пакистанские офицеры. Все вот-вот начнется.

– Мать убрала флаг, – сказал Шариф.

– Правда? Мам, ты это сделала? Ну, он должен быть вывешен, но…

– Вообще-то есть Бина и Долли, – заявила Назия. – «Умереть за флаг» звучит красиво, но я не думаю, что стоит решать за Долли, согласна ли она это сделать.

– Я уверен, Долли согласится отдать жизнь за родину, – сказал Рафик. – Нет, я понимаю, правда-правда. Ни Садия, ни Мафуз не знают, когда начнется, – как, собственно, и мы.

– Друг Бенгальцев… – Широким наигранным жестом Назия потянулась за маленькой Аишей и усадила ее на колени. Та уже начинала дремать и в знак протеста сонно засучила кулачками у лица. Мать несколько раз поцеловала ее в макушку.

– Завтра я пойду по делам, – сказал Рафик. – Но не советую вам выходить на улицу. Да, и не пускайте Шарифа в университет. Там, по всей вероятности, никого не будет.

– Мои студенты! – воскликнул профессор Анисул, услышав эти слова. – Образование – самое главное в жизни.

Отец указал на него пальцем. Он всегда делал так, когда хотел сказать что-нибудь важное.

6

Еще при дедушке все любили переместиться в гостиную после ужина и продолжать разговор. На полчаса прибегали дети; а потом приходила пора укладываться в постель. Если были гости, Шариф и Назия оставались подольше. Когда Садия была моложе, ее частенько просили почитать вслух – а теперь иногда это делала Бина, реже Долли. Садия читала журнал «Сандеш» – ее любимым автором была Лила Маджумдар, – и по традиции чтения продолжались, пока девочки не отправлялись спать. Теперь-то журнал запретили власти, но семье Шарифа его присылала из Калькутты подруга матери. Год или два «Сандеш» публиковал детективные рассказы о гениальном сыщике по имени Фелуда: они нравились даже отцу. Их писал племянник Лилы Маджумдар – во всяком случае, так утверждала подруга матери, – и порой даже отец и профессор Анисул качали головой и грустно улыбались, узнав о хитроумной разгадке. Только Фелуда мог подметить ту или иную деталь, о чем он позже рассказывал собственному племяннику, Топше. И тебе оставалось только дивиться, почему никто, даже Топше, умудрился не обратить внимания на улику, которая все время красовалась на виду, точно револьвер на полированном письменном столе в библиотеке.

Хотя в тот вечер читался очередной рассказ, внимательно слушали Бину лишь Долли да одна из бабушек. Остальные продолжали важный разговор. Бина тоже хотела его послушать. Какая жалость, решила Бина, все равно придется читать им заново, но что поделаешь. Рафик привел на ужин всего одного соратника. Манерой говорить – то есть обрушивать поток возражений на того, кто начинает с ним беседовать, – Дев напомнил Бине ее вредного одноклассника в младшей школе. Говорил он, время от времени вскакивая с места, ероша волосы до тех пор, пока они не вставали торчком. Всплеснув руками, плюхался обратно в кресло. Кажется, ему не помешала бы школьная доска, чтобы делать записи.

– Яхья [54] ушел, – сказал Дев. – Остается только ждать. Друг Бенгальцев провозгласил независимость Бангладеш.

– Друг Бенгальцев ничего не провозглашал! – нетерпеливо возразил Шариф. – Все ждали, что он объявит об этом три недели назад на ипподроме. Но он этого не сделал. Ни тогда, ни сейчас.

– Друг Бенгальцев провозгласил независимость в этот вечер! – Дев поднял ладонь в знак протеста. Рафик смотрел на него сияющими глазами. – А теперь пакистанец ушел, а на его место прибывают тысячи других.

– А где Друг Бенгальцев теперь? – спросил отец.

– Не знаю, – ответил Дев. – Но ясно одно…

В углу, где сидели бабушки, послышалась возня. Назия присматривала за ними: так дедушкины вдовы давали понять, что их что-то беспокоит или им что-то нужно. Принести одной чашку чаю, подать трость или помочь дойти до уборной другой. Им надо было так мало, но они всегда сильно нервничали. Одна потирала ладони с встревоженным лицом, другая не менее тревожно прислушивалась к ее тихому голоску. Бина, очевидно не обращая внимания, что ее не слушают, продолжала читать. Назия подошла к старушкам.

– Бабушка, что тебе принести?

– Там, на дороге, люди, – ответила та, которая забеспокоилась на этот раз. – Какие-то незнакомые люди.

Окна гостиной выходили в сад, а дальше находился сад дома на параллельной улице. Ни звука из окон не доносилось, но на прямой вопрос бабушка тут же ушла в себя, лишь слегка улыбаясь.

– Она уверена? – спросила Назия другую бабушку.

– Муж сказал мне, – пояснила первая. – Он их видел. Людей на дороге.

Назия оставила их и вернулась в кресло. Дев как раз излагал собственную версию речи шейха Муджиба на ипподроме и вопроса, заданного знаменитой сейчас Четверкой студентов: именно они водрузили флаг Бангладеш над Университетом Дакки. Едва он закончил говорить, Назия беспечным тоном осведомилась:

– Никто не выходил из дома в ближайший час? Гафур? Хадр?

Свекровь озадаченно и даже недовольно уставилась на нее, но Дев отчего-то понял, что именно хочет сказать мать друга. Он встал и вышел из комнаты в прихожую, перед этим жестом указал Рафику: «Оставайся на месте, не следуй за мной, солдат». Всем присутствующим стало ясно: в конечном итоге этих двоих связывают отношения командира и подчиненного, причем командир – Дев. От студента-выскочки в нем не осталось и следа. Уходя, он выключил свет в коридоре. Зазвонил телефон, и он не колеблясь снял трубку в полной темноте:

– Алло. Да! Это я.

Умолк и потянулся в полумраке за ручкой и листком бумаги, всегда лежавшими у телефона. Записал номер, не попрощавшись со звонившим. Мать, отец, Назия, Шариф и профессор Анисул столпились у двери гостиной.

– Это Икбал, – сказал Дев. – Работает в «Интерконтинентале», где сейчас все иностранные корреспонденты. Прибывают уже месяц с чемоданами. Тут похозяйничали пакистанские военные. Посрывали все флаги Бангладеш. На улицах кто-то есть? Выключите везде свет.

Он прошел по коридору ко входной двери и почти закрыл ее за собой. Хадр тоже высунулся из комнаты. Они с Гафуром застыли в дверях кухни.

Несколько минут все молча ждали в кромешной тьме. За их спинами из гостиной доносился тихий девичий голос:

– …Твоя беда, Топше, в том, что ты все время делаешь выводы. Если, подобно мне, ты рассмотришь ситуацию со всех возможных точек зрения, очень скоро сообразишь, что золотая табакерка вовсе не невинный предмет. Ее поставил сюда…

– Тихо, Бина!.. – прошипел, обернувшись, отец.

Снаружи, между домом и оградой, крадучись передвигался Дев. Вдруг Назия вспомнила, что там, на мощенной плиткой дорожке, стоит лейка. Она заметила ее еще днем, когда водила Аишу нюхать недавно распустившийся жасмин и здороваться с курочками. Тяжелая металлическая штуковина, не разобьется, даже если ее сшибет чья-то неосторожная нога. На улице тоже царила почти непроглядная тьма: переднюю часть дома затеняло баньяновое дерево, и его висячие побеги сформировали завесу, сквозь которую мало что было можно различить с улицы. Дев ходил в саду и легко мог споткнуться о лейку. Но, утешала себя Назия, он, скорее всего, уже прошел мимо. Домочадцы ждали, не произнося ни слова.

Быстро-быстро открылась входная дверь; открывший придержал запор так, чтобы он не щелкнул. И остался стоять в темноте. Лишь когда он тихо заговорил, она смогла избавиться от мысли, что это не Дев, а пакистанский солдат схожей комплекции, который занял его место и готов выполнить приказ. Но голос был Дева. Путь до забора оказался одним из самых долгих в его жизни.

– Видел, – тихо сказал он. – Люди на улице. Бежали, стараясь не шуметь: целый вооруженный отряд. Мне пора.

– Нет! – вмешалась мать. – Переночуешь у нас.

Дев не удостоил ее ответом.

– Я должен пойти с тобой, – сказал Рафик.

– Если ваш телефон работает, ты нужен здесь. Береги своих и запри двери на засов, – распорядился Дев. – Приду – посплю на террасе. Отыщешь меня утром.

И он вышел за дверь, заматывая голову платком. Секунду спустя Назия услышала звук, которого и опасалась: лязг железа о плитку – кто-то споткнулся о лейку. Надо было его предупредить. Спустя еще десять секунд с грохотом заработало какое-то устройство. Кажется, в нескольких метрах отсюда.

Похоже, только отец Шарифа понял, что времени совсем мало. Он обернулся к Назие:

– Уведи девочек и мать в подвал. Быстро! Спрячьтесь в темноте, за чемоданами. Что бы вы ни услышали, старайтесь не издать ни звука. Идите! – Затем хозяин обратился к Хадру и Гафуру, которые прижались друг к другу, сообразив, что на дороге был убит почетный гость дома: – Вы ничего не видели, ничего не понимаете, и в доме есть еще люди.

Но наступило затишье. Половина домочадцев восемь часов просидели в гостиной, а половина в подвале. В какой-то момент кто-то попытался включить свет, но либо электричество не работало, либо кто-то перерезал провода. Они решили, что и телефон тоже не работает. Когда ночь подходила к концу, Долли, беззвучно плача, попросила пить, и Назия принялась утешать ее. Сама она перестала плакать при мысли об Аише, которая спала в комнате. Оставалось надеяться, что Шарифу хватило ума взять ее с собой. Поднимаясь, они не знали, что их ожидает. Оказалось, что остальные пошли спать, рассудив, что нет разницы, где их разбудят, чтобы расстрелять: в спальне или в гостиной. Назия узнала в этом поступке рассудочность профессора Анисула. Рафик вышел из дома в пижаме и забрался на крышу. Вернулся через пять минут. Сообщил, что город объят огнем. В воздухе стоял густой черный дым: прошлой ночью, пояснил он, они видели трассирующие пули, слышали хлопки зенитной артиллерии в черных клубах и глухие удары танкового обстрела совсем неподалеку отсюда. А жуткий грохот, раздавшийся в какой-то момент, доносился из штаб-квартиры Восточно-пакистанского стрелкового полка на Второй дороге. Женщины посмотрели на него – там, внизу, им слышался лишь непрестанный грохот. Рафик решил, что горело со стороны базара: очень, очень сильно. На улице, прямо на середине дороги, лежит лицом вниз тело: убийца оставил его в качестве предупреждения.

– Могло быть хуже, – заключил юноша. – Просто увидели бегущего и застрелили. И не стали выяснять, откуда он выбежал.

– Рафик, как ты можешь! Это же был…

– Нам повезло! – упрямо заявил тот. В его обдуманных словах сквозила ясность суждений солдата. Ему было семнадцать. Тут же он резко развернулся и убежал на кухню искать еду и чай. – Никто не должен покидать дом без моего разрешения. Думаю, телефонный провод перерезан тоже.

7

Долли поручили приглядеть за Аишей, и, взявшись за руки, они принялись гулять по дому. В сад девочек не пускали, что их огорчало, но и внутри было на что посмотреть. Долли показала племяннице фото ее деда, своего отца, только что окончившего университет, и бабки в окружении трех сестер, красивых и юных, в одеждах, казавшихся белыми, но на деле розовых и бледно-голубых. Скамейка в парке, на которой они сидели, в действительности стояла в фотоателье.

Потом показала слоника из слоновой кости. Бина всегда вздрагивала при мысли, что бедняга вырезан из собственного зуба или бивня. Свою вазочку для сладостей: плющ и ирисы, выгравированные на серебре, и иллюстрацию – дьявола с горящими глазами – в книге Мильтона, принадлежавшей папе. Вдруг Аиша, взмахнув кулачками, швырнула книгу на пол и захныкала. Это увидела одна из бабушек и с удивлением посмотрела на них.

– Идите сюда, девочки. Что случилось?

Они редко заговаривали с детьми, и те не обращали на них внимания. Бабушки только зевали, спали, ели, бормотали что-то друг другу и снова спали. Аиша прильнула к Долли, и та не без усилий подвела ее к прабабке. От нее пахло чистотой и слегка анисом, а руки у нее были мягкие, бледные.

– Когда я была девочкой… Хотите, расскажу кое-что? Очень, очень интересное.

Они согласились.

– Мой отец был адвокатом, – начала она. – И случилось у него важное дело: дошло до Лондона, Тайного совета и Палаты лордов. Дело было в Джессоре, точнее в деревне рядом с ним. Жил там один важный человек. Знатный обжора! Если его приглашали на свадьбу, нужно было готовить много-много еды. Свадьба на сто человек – еды на сто тридцать. Он съедал все!

Однажды о нем прослышал заминдар [55]. Так известен был тот человек! И сказал заминдар: «Я брошу ему вызов! Приготовлю столько, сколько не съесть даже ему». Понимаете, заминдар ведь был очень богат.

И вот назначенный день настал. В новой белой курте [56] обжора является в условленное место. Зажарили целого барана, быка, сварили котелок риса и наготовили еще кучу всего. И вот днем, часа в четыре, он начинает есть, аккуратно, не отрываясь. Жители соседней деревни, узнав об уговоре, идут и бегут смотреть, как обжора будет есть. Одна семья хотела приехать на ослике, но потом отец сказал: «Нет, нет, вдруг обжора, когда доест быка и барана, захочет съесть и ослика».

Тот доедает барана, дочиста обгрызает кости! И принимается за быка, спокойно, терпеливо и так же не отрываясь.

Тут-то заминдару и становится не по себе. Потому что, кроме барана и быка, есть обжоре, почитай, и нечего. И он велит зарезать и зажарить еще одного барана. Деревенским, понятно, это не очень нравится. Тем временем обжора доел барана и наполовину управился с быком; он не вставал из-за стола уже двенадцать часов. Уже глубокая ночь, но сотни зрителей неотрывно смотрят, как

ест-ест-ест обжора и как нервничает богатый заминдар. Старейшины деревни собираются в ближайшем доме и начинают спорить. «Достаточно! – говорят одни. – Заминдар доказал свою правоту, обжора показал, на что способен. Хватит». Другие, однако же, настаивали, что деревня и обжора теперь прославились, так что, пока может, пусть ест. Один из них предложил поговорить с заминдаром, когда снаружи вдруг раздался оглушительный грохот и крики. И все поспешили на улицу.

Обжора все ел и ел, пока его тело не решило: хватит! Ужасный шум, который они слышали, означал, что у него лопнул живот. По всей комнате разлетелись ошметки обжоры, остатки барана, быка и вдобавок две трети котелка риса. Обжора был мертв. Все стены забрызганы: везде-везде-везде. Полицейский тоже пришел, из той деревни, и очень-очень серьезно сказал, что арестует заминдара по подозрению в убийстве обжоры, потому что нельзя допускать, чтобы человек такое с собой творил.

Начался суд: много-много дней он шел, много-много людей выступало. Те, кто готовил, давали показания как свидетели. Дед тогда был младшим советником. Убил ли заминдар обжору? Если да, то как – едой? Можно ли давать человеку столько еды, зная, что его это убьет? Или обжора сам отвечал за себя? Наконец суд постановил: заминдар виновен в непредумышленном убийстве. Вроде как дать пьяному полную бутылку виски, привел пример судья. Ведь известно, что, если он ее выпьет, это его сгубит. Подали апелляцию, еще одну и еще, дошло до Тайного совета и Палаты лордов. Заминдара признали виновным в непредумышленном убийстве. Знаменитое, очень знаменитое дело, а дед – младший советник юстиции. В конце концов заминдар говорит: «Я согласен сидеть в тюрьме – я знатно повеселился».

Девочки слушали, широко распахнув глаза. Невольно Бина начала рыскать взглядом по комнате; но тут обжора

лопнул и забрызгал стены. И она увидела там разметанные взрывом куски мяса, комочки риса и кровь, а еще – аккуратный ломтик баклажана. Вот так это было. Долли и Аиша стояли, выкатив глаза, ожидая, когда бабушка продолжит. Но история закончилась. Долли отпустила руку племянницы и побрела на диван – синий, с желтыми подушками, мать любила сидеть на нем, – чтобы подумать в одиночестве. Судя по звукам из кухни, мать была там: пыталась выяснить, сколько осталось еды, а Гафур ей возражал. Голоса становились то громче, то тише – в эти дни в отцовском доме старались не шуметь. Бина надеялась, что это скоро закончится.

Глава десятая

1

Война шла уже месяц, когда то тут, то там стало раздаваться новое имя. В те дни почти всегда лучшей реакцией на упоминание чего-то нового было сделать вид, что ты уже это слышал. Кто-то называл имя – и все кивали или никак не реагировали, точно оно им прекрасно известно. Так что теперь и не упомнишь, кто первым заговорил о Дружелюбных.

Никто не знал, кто они и откуда. Дружелюбные хотели примириться с Пакистаном, прекратить мятежи и погромы, чтобы все стало так, как было до двадцать пятого марта. В каждом районе города, в каждой деревне следил за процессом свой Дружелюбный. Когда они успели объединиться, тоже никто не знал. Но откуда-то появлялись и ходили по рукам их листовки.

Вероятно, первым их упомянул Хадр, мальчишка, прислуживавший за столом и доводивший мать до отчаяния своей тупостью, не желая ни учиться, ни запоминать. Почти всегда, расставляя плошки с соусами, маринадами,

солью и водой, он путал их расположение, и любимый соус Шарифа оказывался рядом с блюдцем с дольками лимона, которое должно было стоять под рукой у матери. Каждый ужин начинался с того, что все со вздохом переставляли плошки на нужное место. Как-то Хадр подметал пол и увидел Шарифа.

– Как хорошо, что скоро кончится война! – заметил мальчик.

– Что ты хочешь этим сказать?! – удивился тот.

– Скоро будет мир, – ответил Хадр. – Дружелюбные нам помогут.

– Что?.. – опешил Шариф.

– Простите, господин! – взмолился тот. – Граждане устали от войны и от предателей в своих рядах и собрались, чтобы взять власть в свои руки. И называются Дружелюбными. И скоро будет мир, и мы снова станем жить в согласии с остальной страной.

– Где ты это услышал?

Хадр бросил подметать. Посмотрел в потолок; потом заковырял в ухе согнутым тощим указательным пальцем. Отец, услышав разговор, присоединился к Шарифу в коридоре, и мальчик, насторожившись, в конце концов пробормотал:

– Ну, я это слышал…

– Понимаю, но где? – спросил отец.

Мальчик, чуть расслабившись, ответил:

– Мне Гафур сказал. У него все записано, он прочитал мне вслух. Гафур грамотный. Сегодня утром сказал. Не думаю, что Гафур слышал о Дружелюбных до сегодняшнего утра. А я знал о них уже давно. Я спросил Гафура: «Как получилось, что ты не знаешь Дружелюбных? Все знают про них и про их добрые дела».

У Хадра и в мыслях не было, что заявления «я впервые услышал о Дружелюбных сегодня утром от повара» и «я знал о них уже давно» противоречат друг другу. Может, он и сам верил и в то и в другое разом. Отец возражать не стал и отправил Хадра искать листовку. На ней изображался улыбающийся крестьянин. Захватанная, в пятнах, чернила размазались оттого, что по бумаге часто водили засаленным от кухонной работы большим пальцем. Но отец смог ее прочесть. Некоторые граждане во всех уголках страны верят, что народу по душе единство с Западным Пакистаном, и не желают, чтобы страна оказалась в заложниках у кучки мерзавцев и проходимцев. И намерены сплотить ряды патриотов, чтобы их земляки могли выстоять в годину анархии и диверсий. Это-то объединение патриотов и называет себя Дружелюбными.

Отец разорвал листовку на две, четыре, затем на восемь частей. Хадр весь сжался. Он не мог взять в толк, что он сделал не так. Разве плохо, когда мир? Он просто хочет, чтобы все были счастливы. Но тут отец объяснил: эти люди ненавидят свою страну и хотят от нее избавиться, стереть с лица земли; ими управляют фанатики, которые живут далеко отсюда. Он спросил Хадра, любит ли тот песню «Же рате мор дуаргули» [57]. Мальчик остолбенел. Прежде хозяин ни разу не спрашивал его, нравится ли ему та или иная песня. Но тот повторил вопрос, и на этот раз он промямлил: да, нравится. И ему пояснили: Дружелюбные не хотят, чтобы эта песня звучала на улицах. Все, что они хотят на них слышать, – священный Коран, вечный и неумолчный. «Дружелюбные…»

После чего даже Хадр понял: с Дружелюбными шутки плохи. Он отвернулся и сник.

В те дни новости осторожно передавались от дома к дому. Телефонный провод так и не восстановили после двадцать шестого. Стало известно, что дом можно покинуть на какое-то время, но до назначенного часа требуется вернуться. Выходил только Рафик, а вернувшись, сообщил, что тело, лежащее на улице, убрали и унесли. Когда он выходил, оно еще лежало. К его возвращению тела уже не было. Рафик не подходил близко. И это не единственный труп, обнаруженный им во время вылазки. А еще Хадр и Гафур: разойдясь в разных направлениях, они искали продукты, заказанные матерью.

В определенные часы выходить на улицу запрещалось. Дети и женщины оставались дома. Но новости все равно достигали их ушей. Время от времени отлучался из дома Рафик – никто не спрашивал куда. Возвращаясь, он приносил новости от друзей. Телефонный провод обрезали, но радио еще работало. Донося обрывки новостей, порой противоречивых. Много дней они толком не знали ни того, что сталось с Другом Бенгальцев: одни говорили, что он убит, другие – что брошен в застенки; ни о судьбе остальных. Сначала объявили о гибели писателей, потом оказалось, что они живы. На рынке Гафур встретил слугу еще из одного дома, и тот поведал, что пакистанцы убили тысячи людей в университете: просто согнали и расстреляли. В кои-то веки профессор Анисул не проронил ни слова. Гафур не мог назвать имен погибших. Может, ему их и назвали, да он не запомнил. Однажды Рафик вернулся с кое-какими доказательствами успеха. Этого-то – призыва вливаться в ряды борцов за свободу – он и ждал. Подпольная радиостанция объявила о создании правительства Бангладеш: сформированное в изгнании, отныне оно определяло политику независимого государства. Друг Бенгальцев сидел в тюрьме: как только начались убийства, он провозгласил независимость. Однажды они узнают все; пока же новости просачивались неравномерно, вперемешку со слухами о Дружелюбных.

Дружелюбные. Неужели они всем заправляют? Кто входит в их ряды и сколько в них членов? Правда ли, что они встречаются каждый день, числом двадцать – по количеству районов Дакки, – и обсуждают диверсантов и

предателей на вверенных им улицах? Правда ли, что они вообще существуют? Имя, принесенное в дом неграмотным слугой, теперь звучало в нем ежечасно. Если бы это были пакистанцы, что бы они сделали? Они, задумчиво произнес отец, назвались бы ласковым именем. «Дружелюбные»! Ублюдки, следившие за домом напротив, наблюдавшие, кто приходит и кто уходит, снимавшие трубку и звонившие куда следует; часа через два-три смотревшие, как выводят и сажают в автомобиль связанного соседа. Уж им-то телефонных проводов не обрезали!

Но кто же все-таки вступил в их ряды? Когда Назия с мужем остались наедине в своей комнате, она задала Шарифу этот вопрос. Аиша спала у изножья кровати. Сама Назия сегодня выбиралась в район Гульшан. В нем жили иностранцы, потому-то до сей поры там было тихо. По пути обнаружилось, что многие магазины и лавочки, которые она помнила столько, сколько здесь живет, решили поменять вывески. До этой недели надписи были преимущественно на английском, теперь же – на урду. Вышел приказ? Или на всякий случай? Где эти Дружелюбные? Какие у них лица?

– Не уверен, что мы хотим знать, – сказал Шариф, – зовет ли себя кто-то Дружелюбным на самом деле. А если в Дакке и впрямь есть их сторонники, то я знаю парочку, которой очень понравились бы их лозунги.

– М-м?

Шариф широко раскрыл глаза, глядя в лицо жены, – так дрессировщик укрощает взглядом дикого зверя, крепко держа его голову.

– Весь этот бред из их листовок мог бы написать Мафуз.

– Надеюсь, Садия сдержит слово, – проронила Назия.

Лицо ее сделалось недобрым: довольно пугающее зрелище, если наблюдать из горизонтального положения, лежа с нею на одной подушке. Шариф поежился, небритый подбородок приятно поскрипел на чистой хлопковой наволочке. Спрашивать не хотелось.

– Садия сказала, что, если страна обретет независимость, если у Муджиба получится, если мы отделимся от Пакистана и станем жить своей жизнью, она уедет из страны.

– Переберется в Лахор, – уточнил Шариф. – С остатками семьи мужа – или с одним Мафузом?

– Не знаю, – ответила Назия. – У меня было впечатление, что она имеет в виду «уехать на другой конец света насовсем».

– Не надо было столько вспоминать при ней о Шеффилде. Может, это и вызвало у нее такие мысли.

– Разве у Мафуза нет британского дядюшки? – спросила Назия. – Готова поклясться, что где-то всплывал «дядюшка Мухтадир». Где он? В Лондоне? Вроде держит туристическую контору. Это он самый? Или кто-то другой?

– Вот народ! – пробурчал Шариф. – Везде-то выкрутятся со своими магазинчиками и конторками. Как она могла?..

– Этого она и добивалась, – чопорно сказала Назия. – В общем, я хочу спать.

– А я минут пять почитаю. Так устал от всей этой чуши, не имеющей отношения к инженерному делу. Даже от дискуссий с профессором Анисулом! Видеть их не хочу. Проводить на самолет – и пусть летят, куда вздумается. У меня тут роман Шахидуллы Кайсара. Люблю его.

2

Профессор Анисул ценил то, что для него делали. Подстроился под распорядок своих хозяев. Ему не удалось перевезти из дома все, что он хотел. Лишь теперь до него дошло, каким утешением была для него самая большая книга в его библиотеке: огромный американский атлас мира. И ему не хватало уютного часика перед сном, когда он составлял маршрут по Советскому Союзу или рассчитывал, как добраться от одной йоркширской деревушки с причудливым именем до другой. Он привез другие книги, да и здесь имелась библиотека. Однако профессор не мог не признать, что три недели, в течение которых появляться на работе было небезопасно, тянулись долго и мучительно. Ну, по меньшей мере, он научил молодого Шарифа сложной разновидности карточной игры кункен; их со старшей сестрой изобретение. Бедная сестренка! Хорошо, что она этого не видит. Он взял с собой несессер с туалетными принадлежностями, одежду на десять дней и фотографию сестры в кожаной папке, чтобы поставить на комод и, когда никто не видит, здороваться с нею. Он дурно обошелся с сестрой. Вынудил выйти замуж за того человека, сильно старше. Детей супруг ей не дал, лишь привязал к себе. А потом умер, и она оказалась привязанной к брату. А ведь она могла жить своей жизнью, а не просто стирать их белье. Могла стать врачом.

Каждый понедельник профессор Анисул отдавал экономке ворох грязного белья. Он считал, что здешняя прислуга справляется лучше, чем его экономка. Они так добры к нему. Например, мать молодого Шарифа заметила, что он не притрагивается к китайской тыкве. Он не любил ее. И, когда в следующий раз подали тыкву, на столе появилось еще одно овощное блюдо. Жена Шарифа, сидевшая рядом с профессором, похоже, нарочно обратила его внимание на это блюдо, а потом спросила, понравилось ли ему. Он ответил утвердительно: это оказались баклажаны, с насыщенным маслянистым вкусом.

Но в самом деле скука смертная. Он вставал в восемь, мылся, брился, одевался и заправлял кровать. Если ночь выдавалась неспокойная, мог проснуться чуть позже, но, оказывается, был способен легко проспать то, что перебудило всех остальных. Потом завтракал – и искал, чем занять день. Он любил ходить по дому и болтать с хозяевами: часто и у них находилось время с ним пообщаться. С Шарифом было здорово говорить об инженерном деле и иногда перекинуться в карты. А его брат Рафик – вот нетерпеливый малый! Всегда готов вскочить и бежать. Ждал повестки, чтобы покинуть дом и идти воевать, – точь-в-точь как студент, с первого же учебного дня готовый бежать и строить мост. Жена Шарифа обходилась с гостем ласково, но скоро перестала расспрашивать; вставала и уходила по своим делам, довольная выполненным долгом. Что до других женщин в доме – в них он не был уверен. Иногда, работая за столом, он случайно ловил взгляд матери Шарифа – и замечал, что она смотрит на него оценивающе. Будто бы он что-то скрывает. Из всех членов семьи, кроме Шарифа, друга и коллеги, больше всего ему понравился муж его сестры, которого звали Мафузом. Этот молодой человек охотно и открыто улыбался и искренне интересовался строительством мостов. Жаль, что после двадцать пятого марта они больше не захаживали в гости.

Во всяком случае, профессор нашел себе занятие на утренние часы. Принес книги, классический справочник Маркса и здоровенный труд по материаловедению, и тетрадь для набросков и вычислений. Он полагал, что современного и подробного учебника материаловедения сейчас нет. Но пусть этим займутся молодые, только начинающие карьеру, у которых впереди вся жизнь. Профессор одолжил у Шарифа штангенциркуль и приличных размеров лист чертежной бумаги. И по утрам в это странное время – неизвестно, когда удастся вернуться к студентам, – погрузился в работу над демонстрационным проектом моста.

Шарифу он ничего не сказал. Ему пришло в голову, что молодой человек, пусть и блестящий во многих отношениях, привез из-за границы собственные убеждения о профессии, которая могла породить и надежное сооружение, и абсолютно непрактичную химеру. Нужно постоянно придумывать новое и со свежими мыслями пересматривать фундаментальные принципы. Что ж, на пару дней можно и забыть о практичности.

Сначала профессор Анисул нарисовал обычный подвесной мост. Такой, какими занимался постоянно. И принялся отвечать на вопросы, которые, будь они заданы другими и в другой ситуации, счел бы глупыми или странными. Могут ли опоры моста быть километр высотой? Что, если их сделать из чистого золота? На бумаге высчитывались огромные значения силы натяжения, а материалы для такого проекта нашлись бы разве что на другой планете. Тогда профессору в голову пришел другой вопрос. Сегодня из стекла строят дома; он знал, что в небоскребах делают целые стеклянные стены. Можно ли построить такой мост? Какие в процессе возникнут трудности; а еще – получится ли сделать конструкцию невидимой или хотя бы прозрачной, без металлической арматуры?

Посмеиваясь, он занимался проектом. Молодой Шариф заметил это и явно заинтересовался, но профессор Анисул молча делал подсчеты и вычерчивал эскизы. Выходил парадокс – во всяком случае, так казалось профессору Анисулу. Чем прозрачнее мост, тем больше весят материалы на его постройку. Но как создать стеклянный кирпич нужного размера? И сколько потребуется слоев стекла? Вот такие вопросы волновали профессора. В конце концов он решил взять проект моста через Падму нахрапом. Рассчитал и выстроил чертеж моста подходящих для выбранного материала размеров. Мост оказался четыре с половиной метра длиной и три с половиной высотой. Все, что больше, требовало определенных ухищрений. Так интересно было! Иногда, отрывая взгляд от работы, профессор с удивлением обнаруживал, что слуги накрывают на стол для обеда. Утро прошло.

– Доброе утро, господин, – сказал младший сын хозяев. Он стоял у стола. В полутьме прихожей маячил кто-то из его друзей. У его ног лежали два зеленых холщовых мешка. Возможно, они ждали, что профессор Анисул жестом покажет, можно ли посетителю войти. Профессор сделал неопределенный жест рукой: мол, добро пожаловать. Но это, скорее, возымело обратный эффект: хозяйский сын отступил еще дальше в полумрак.

– Доброе утро, – отозвался профессор. – А я тут строю воздушные замки. Точнее, мосты. Решил узнать, возможно ли…

– Господин! – сказал молодой человек. Его звали Рафик. Профессор Анисул сказал себе: какой нетерпеливый и горячий юноша! Он привык к таким людям. Не каждому понравится, когда его вот так прерывают. – Господин, где мои родители? Нужно им кое-что сказать, пару слов…

Появилась мать Рафика – из кухни, догадался профессор Анисул. Быт в таком доме требует хлопот. Мать положила руку на запястье Рафика. Этот жест призывал к молчанию. Бросив взгляд на друга сына, она не стала здороваться с ним; тот опустил голову, что могло означать что угодно: приветствие, смирение или же вялую попытку сделать вид, будто он ее не заметил. Как странно и необъяснимо порой ведут себя люди, подумалось профессору.

– Мне пора, – сказал матери Рафик. – Я должен идти.

– Пора, – повторила мать.

Профессор Анисул не пошевелился. Кончик карандаша замер над ватманом с чертежом стеклянного моста: он никогда не будет построен и вряд ли выдержит нагрузку.

Рафик обернулся к другу, там, в полумраке. Мать подошла к окну и закрыла лицо руками. Мальчишки закинули мешки на плечи. И открыли двери. Профессору отчего-то показалось, что неизвестный старше юного Рафика. Но, когда его лицо очутилось на свету, оказалось, что ему лет девятнадцать-двадцать, не больше. Рафик не оглянулся. Мгновение спустя дверь захлопнулась.

– Дорогая госпожа… – проговорил профессор Анисул.

Она тяжело, прерывисто вздохнула и быстро покинула столовую. Минут через пять дверь открылась. Это была экономка, и она-то уж точно прекрасно осознавала, что перед ней профессор. Хозяйка-де будет очень признательна, если, когда хозяин вернется домой, вы не скажете ему, что Рафик ушел с борцами за свободу драться за независимость.

– Понимаете, Дружелюбные повсюду. Хозяйка говорит, что тех, кому нужно знать, она поставит в известность сама, а остальных необязательно.

3

Поначалу Назия не поняла, что ее разбудило. Стоял день. Она лежала растянувшись на кровати, полностью одетая. В чужом доме так мало дел: всем заправляет свекровь. Если бы требовалось сходить на рынок, она вызвалась бы сходить вместе с Гафуром, но ни вчера, ни сегодня нужды в этом не возникло. И вот теперь что-то помешало ей спать. Она свесила ноги с постели, надела сандалии, аккуратно стоявшие на полу, и легонько причесалась перед зеркалом на старинном туалетном столике.

За столом сидел профессор Анисул с калькулятором и большим развернутым листом бумаги, концы которого поддерживались маленькими камешками. А в другом углу гостиной мать разговаривала со старшей сестрой Шарифа. Это-то и разбудило Назию: Садия отчего-то рассмеялась. Кажется, сестра мужа не приходила в родительский дом после того вечера двадцать пятого марта. Они с матерью рассматривали семейный альбом, где мать хранила фотографии всего семейства: вот ее отец застыл перед объективом, вот дед в судебной мантии и со свитками. Поглощенная своим делом, она листала перед Садией страницы.

Та подняла замотанную платком голову, и круглое лицо ее просияло:

– Сестра, как я рада тебя видеть!

– Мы очень волновались за тебя, – сказала Назия. – Записку, которую Мафуз прислал две недели назад, мы получили и немного успокоились, но…

– Мы слышали, что все в порядке, – ответила Садия. – Кто-то, Гафур или Хадр, сказал соседям, ну и так далее, пока наш Мухаммед не услышал, что вы целы.

– И очень хорошо, – сухо сказала мать. Но это же она только что смеялась с Садией. Видимо, опомнилась, лишь увидев Назию.

– Мужу нужно было в Данмонди, – продолжала Садия. – Кажется, все понемногу утихает. На Элефант-роуд творилось ужасное: молодчики творили беспорядки. Тесть запер ворота, мы сидели дома и молились.

– И это, кажется, сработало, – не удержалась Назия.

– Тесть говорит, что прежде такое тоже бывало и скоро все утихнет. Так что муж сегодня едет в Данмонди, и он так добр! Подвез меня к дому отца, чтобы я выпила чаю с матерью. Сестра, ты видела эту фотографию? Нашего деда? В Оксфорде вроде бы, много-много лет назад, до независимости и вообще до всего.

Назия понимала, о каком снимке речь, и Садия не могла этого не знать, но подсела рядом на диван. На нем отец стоял с шестом на корме плоскодонной лодки. Сквозь ветви дерева у воды светило солнце: на фото блики выходили мешаниной черного, белого и серого. Должно быть, это ива. Дед и его друзья широко улыбались, рукава их рубашек были закатаны выше локтя. Они казались такими юными! Как-то дед обмолвился, что за все годы в Оксфорде дружил всего с тремя или четырьмя англичанами и предпочитал общаться с другими индийцами (тогда они все так звались, про себя и вслух). Теперь одна из бабушек рассказывала Садие, что вот этот сикх на фото, тоже студент-юрист, женился на англичанке и остался в Манчестере, откуда родом ее семья. Свое имя, Хардип, он сменил на Гарри – во всяком случае, так полагала бабушка.

– Пять лет назад подобное выглядело бы очень странно, – заметила мать. – Впрочем, теперь полно смуглокожих англичан.

– У моего мужа есть дядюшка Мухтадир! – захлопала в ладоши Садия. – Он уехал в Англию двадцать лет назад, живет в Лондоне, у него ресторан, на него работают пятнадцать человек! Сестра, у тебя есть фотографии из Шеффилда?

Конечно, есть. Альбом с ними мать по непонятной причине хранила в кабинете вместе с остальными, и вот теперь она встала и направилась за ним. Садия и Назия остались наедине.

– Ах, сестра, – сказала Садия, – я так рада тебя видеть. Как же я по тебе скучала!

– Нам всем тебя очень не хватало, – растаяла Назия. Золовка в самом деле нравилась ей, несмотря на то что решила жить иначе. – Но семья твоего мужа… Они добры к тебе, правда?

– О да. Очень милы. Но… этот старик. Он тут живет? Когда он начинает говорить, у меня ум за разум заходит.

– Я притворяюсь, что у меня неотложные дела, – призналась Назия, – всякий раз, когда ему вздумается начать лекцию. Ему требовался приют. О нем стало совсем некому заботиться.

– А Аиша? Такая была хорошенькая в последний раз, когда я ее видела. В своей комнате? А младшие? Тоже спят? Хоть Бину бы разбудили, с сестрой поздороваться. А Шариф? Такая жалость, что его нет дома. Надеюсь, он в безопасности. Я так по всем соскучилась! Надо было сообщить заранее, что приеду. А Рафик? Где Рафик? Сто лет его не видела!

Ничто в поведении Садии и в тоне ее голоса не выдало ее истинных намерений, однако Назия все равно догадалась. Нет, она не скажет Садие того, что она так жаждет узнать: брат мужа ушел к повстанцам. Должно быть, теперь он в сотнях километров отсюда, у самой индийской границы, в тренировочном лагере. Все об этом знали. И Садия приехала, чтобы получить тому подтверждение.

Но вошла мать и спасла Назию от необходимости отвечать. Она вернулась с альбомом в коричневом тканом переплете – он отличался от прочих фотоальбомов потому, что они с Шарифом купили его в Шеффилде. В лавке Смита – для Шеффилда, как они скоро поняли, это был самый обычный магазинчик. Конечно, и в Дакке имелись у них любимые магазины, куда они ходили всю жизнь. Но у Смита продавалось столько милых пустяков. Как раз для крошечных ручонок Аиши, когда она себя хорошо вела: ластик в форме головы кролика, ярко-оранжевая точилка для карандашей, книжечка с симпатичными картинками – муравьишка и пчелка находят радугу, а она оказывается велосипедной шиной. Назие казалось, что она помнит весь ассортимент: все всегда в наличии. Мать радостно воскликнула, и молодые женщины сели около нее. Фотографии располагались не в хронологическом порядке, и первая же изображала самое главное событие шеффилдской поездки: маленькую хорошенькую девочку в теплом пальто и белой меховой шапке, завязанной сзади кожаными шнурками; милое личико раскраснелось на фоне белизны снега. И лишь потом – Шариф в докторской мантии и Назия в красивом сари, голубом с золотой каймой. Цвета слегка потускнели, ушли в желтизну и сепию: трава в парке, где они стояли, высохла и пожухла, став такой же желтой, как и их счастливые лица.

Час прошел вполне мило – и вдруг вошел, улыбаясь, Мафуз: он приехал забрать жену. Пока мать, Садия и Назия болтали и листали альбомы, профессор Анисул не обращал на них ни малейшего внимания. Но стоило пригласить в комнату Мафуза, он встал навстречу ему вместе с тремя женщинами, сияя от радости:

– Как я рад вас видеть!

– Благодарю вас, господин. Да вот, за женой приехал. Все ли у вас хорошо?

– О, прекрасно! Все так добры ко мне. После той, первой, ночи я так волновался. Но теперь мы живем, как получается, а не так, как нам хотелось бы. Нам и невдомек, какие опасности таятся вокруг.

– Становится не так опасно, – сказал Мафуз.

Назия всмотрелась в знакомое, с мелочным, расчетливым выражением, лицо, точно видела его впервые. Свежий нежный румянец, широко распахнутые глаза, зачесанные назад густые и роскошные кудрявые волосы; открытые ладони и (прямо сейчас) слегка озадаченная улыбка. Смотри, велела она себе: вот так выглядит убийца.

– Трудновато, – снисходительно заметил профессор Анисул, – разобраться во всех этих угрозах да опасностях. Прежде нам все неплохо разъяснял молодой Рафик, но с тех пор, как его призвал долг и он нас оставил…

– Рафика нет дома? – быстро спросил Мафуз.

– Сейчас нет, – ответил профессор. – Пока…

– А как твой отец? – пристально посмотрела на зятя мать. – Надеюсь, хорошо? Не пострадал от беспорядков и забастовок? Не особенно? Что ж…

И она быстро спровадила Мафуза и Садию из дома. Но профессор умудрился выложить, что Рафик ушел с повстанцами. И кому! Двум Дружелюбным – Назия верила в это. И уже ощущала, как неспешный, но горящий взор мужа сестры Шарифа обращается на ее собственного мужа.

4

И тут же вдруг наступило четыре утра. И все – ну, почти все – домочадцы столпились в темной прихожей вокруг Рафика, обнимали его, стараясь разговаривать как можно тише. Мать даже поплакала, твердя:

– Я знала, что ты вернешься.

От него отвратительно пахло, одежда стояла колом от застарелого пота и грязи, нечесаные волосы слиплись, и быстро отросла бородища, но каждый – мать, отец, Шариф, а потом и Назия и даже Бина и Долли, тихо повизгивая от восторга, – обнимал его.

Долли сказала:

– Когда прошло две недели, Бина говорила, что ты ушел навсегда, но она знала, знала, что ты вернешься! А где ты был? Брат, а что это за ранки, волдыри у тебя на шее и руках?

Он начал отвечать, но мать прервала его и легонько шлепнула Долли:

– Никто не должен знать, где был Рафик и что он делал. Иначе можно проболтаться, когда придут пакистанцы. Неужели ты хочешь все время бояться этого?

– Я так мечтал, что ночью в дверь постучат, – сказал Шариф. – И вот это случилось. Как я испугался! Но это даже был не стук – так, слегка заскреблись в оконную раму.

– А под окном оказался ты, – ввернула Назия, – целый и невредимый, просился в дом. Я ужасно рада!

– Перво-наперво ты должен вымыться! – заявила мать. – Голодный? Или поел?

– Ужасно голодный, мам, – отозвался Рафик.

И мать озаботилась этим. Гафур, Хадр и экономка живут в пристройке в глубине сада; если она сама пойдет и приготовит младшему сыну немного яиц и риса, можно будет их не тревожить.

– Ты такой грязный! От тебя так пахнет! Воняет! Как ты сюда добрался? Пешком? Или с такими же вонючими людьми? Нет, не отвечай. Я так тобой горжусь! Потом, когда вымоешься сам и вымоешь голову, подстригу тебя.

– Нет, мам. Я пойду к цирюльнику. Или в Дакке больше нет цирюльников? Там и подстригусь.

– Ох, Рафик… – вздохнула мать. – Какой хороший, какой хороший, лицо как у кота, и еще рукой вот так, когда зевает. А теперь ему пора мыться и есть.

– Так что там с цирюльником? – удивился Рафик. – Они – славные люди. Я пойду к тому, что работает в Гульшане, говорит только по-английски и умеет хранить секреты клиентов. Отец, прошу тебя, только не мамина стрижка! Все что угодно – только не это! Пусть так останется. Что, совсем плохо? Настолько? А Хадр не умеет стричь? А брат? Он же инженер-строитель! А такой простой вещи не умеет! Придется смириться. Мама, возьми ножницы. Пожалуйста, подстриги меня.

Набрали ванну, и Рафик залез туда, разбрызгивая горячую воду. Как он сказал потом, ему пришлось промыть волосы четыре раза, прежде чем они стали на ощупь волосами, а не липкими сухими прутьями. Гребнем он расчесывал пряди под водой до тех пор, пока тот стал проходить сквозь них, а не застревать, точно плуг в глубокой грязи. Вымывшись в ванне, Рафик встал в полный рост и хорошенько намылился, потом смыл пену кувшином чистой воды. Вытерся двумя жесткими полотенцами: одно украсили черные следы, второе осталось чистым. Должно быть, две недели он мыл только лицо, шею да руки до запястий. Но вот он надел чистые брюки и рубашку, приготовленные матерью. Младшие сестры упросили его показать, какого цвета стала вода в ванне, прежде чем вынуть пробку. Впоследствии Бина сказала Долли, что вряд ли ей еще когда-либо доведется увидеть, чтобы после кого-то осталась такая грязная и черная вода. Случись Рафику вываляться в канаве, вряд ли он испачкался бы сильнее. Много позже, изучая английскую литературу в университете, Бина прочла в «Антонии и Клеопатре», как Антоний пил из позолоченной лужи, откуда побрезговали пить даже звери, и вспомнила о последней ванне своего брата.

И потом мать сварила рис, а еще были яйца и вчерашний цыпленок, и она разогрела его на сковороде, больше самой большой порции, и поджарила яичницу: сначала из трех яиц, потом еще из трех, и поставила это все перед ним. Света на кухне было мало: горела лишь масляная лампа, висевшая над столом, где сидел Рафик. Сперва он не отвлекался от еды, просто суя в рот очередной кусок. Отец сидел рядом, наблюдая за ним с изумлением и интересом, а мать стояла позади него, изредка убеждаясь, что пока на столе всего хватает. Вскоре Рафик заговорил:

– Мама, у меня на руках и шее волдыри. Кое-какие загноились. Мне нужно очистить их прежде, чем снова уйду. Это искры от пулемета Стена. Он стреляет так, что на пару минут глохнешь! И нужно лежать в воде. Мы знаем, как воевать в сезон дождей, мы умеем воевать в воде – а они ничего не умеют! Тут-то мы их и победим.

– Не рассказывай нам! – взмолилась мать. Но она ни за что не выдала бы его.

– Мы были в Индии! – продолжал Рафик. – Тренировались, и только. Я пока никого не убил. Брал пулемет и стрелял, брал ручные гранаты и метал. И все это время мы ели что придется… мама, я так рад, что ем и ем… из снарядов, руками, и… мам, а яиц больше не осталось? Завтра или послезавтра я уйду на войну. А пока побуду в своей комнате, задерну шторы и просплю сколько влезет: скоро сезон дождей, и тогда пусть пакисташки убегают и прячутся. Друг Бенгальцев все это знает.

– Явилась толпа темно-синих туч, – продекламировал Шариф из кухонного сумрака за спиной Рафика. Лишь масляная лампа освещала покрытое волдырями лицо младшего брата и тарелку с едой перед ним. – Не выходите сегодня из дома.

– Не время для стишков, – сказал Рафик.

– Знаю, – ответил Шариф.

И снова принялся декламировать стихотворение, которое знали все. Начиная с отца и заканчивая восьмилетней тогда Долли, каждый мог прочесть его наизусть. Всякий раз, когда начинался сезон дождей, оно неизбежно приходило на ум. Близость муссона в прямом смысле ощущалась в воздухе. Скоро пойдет дождь, и пакистанцы уберутся восвояси. И вот Шариф принялся читать. Кто бы мог подумать, что сухарь инженер, обладатель столь безэмоционального голоса, так любит поэзию?

Явилась толпа темно-синих туч, ашархом [58] ведома.

Не выходите сегодня из дома!

Потоками ливня размыта земля, затоплены рисовые поля.

А за рекой – темнота и грохот грома.

Слышишь: паромщика кто-то зовет,

голос звучит незнакомо.

Уже свечерело, не будет сегодня парома.

Ветер шумит на пустом берегу, волны шумят на бегу,—

Волною волна гонима, теснима, влекома…

Уже свечерело, не будет сегодня парома.

Слышишь: корова мычит у ворот,

ей в коровник пора давно.

Еще немного, и станет темно.

Взгляни-ка, вернулись ли те, что в полях с утра,—

им вернуться пора.

Пастушок позабыл о стаде – вразброд плутает оно.

Еще немного, и станет темно.

Не выходите, не выходите из дома!

Вечер спустился, в воздухе влага, истома.

Промозглая мгла на пути, по берегу скользко идти.

Взгляни, как баюкает чашу бамбука вечерняя дрема.[59]

– Пора спать, – помрачнев, сказал отец и отвернулся от тусклого света масляной лампы. – Пусть никто не заходит в его комнату, что бы ни случилось.

5

Конечно, требовалось это отметить. В узком семейном кругу. Никто, кроме них самих, не должен знать, что Рафик вернулся после учений и скоро уйдет воевать. Мать решила, что лучше всего подойдет сытное бирьяни. И отправила Хадра на рынок за бараниной, пояснив, что рыба и курица порядком поднадоели и она решила расстараться. Они убрали остатки ночного пиршества и успели разойтись по постелям задолго до того, как проснулись слуги. Тем не менее Гафур не мог не заметить, что вчера было гораздо больше яиц: «Ума не приложу, как так вышло!» И Хадру поручили купить еще три дюжины. Мать решила, что вечно скрывать от слуг возвращение сына все равно не выйдет, так что, когда он проснется от долгого сна, она им расскажет.

Как же крепко он спал! Умаялся, верно. Пару раз мать очень тихо заходила к нему в комнату – лишь послушать, как он дышит. С раннего детства Рафик полюбил по-бандитски натягивать простыню на лицо так, чтобы были видны лишь глаза. Длинные, как у Рапунцель, волосы разметались по подушке. И впрямь чересчур. Как проснется, надо будет ими заняться. Ей ни разу в жизни не приходилось стричь мужчину, но она верила, что справится.

Помочь с бирьяни взялись все домашние. Бабушки терпеливо чистили орехи, а младшие перебирали рис из свежераспечатанной пачки, освобождая его от камешков и мусора. Гафур чистил лук и готовил кашицу, в которой будет мариноваться мясо. Мать велела отнести в садик позади дома, вывесить и выбить ковры. И даже подумывала, а не постирать ли диванные наволочки и покрывала. Знать бы раньше, что Рафик вернется. Хотя оно и к лучшему – так, как вышло.

Около половины шестого вечера он наконец зашевелился, проспав почти полсуток. Выглядел юноша чистым и отдохнувшим, а чересчур длинные свои волосы расчесал, и теперь они ниспадали на плечи. Каким-то образом он умудрился сбрить бороду. Теперь его никак не укроешь от слуг, и семейство, столпившееся на кухне и в гостиной, негромко, но радостно приветствовало его. Бина и Долли подбежали к храброму брату и обняли его, а за ними и Аиша, прильнув к его ногам.

– Мама, я готов к пытке! – заявил Рафик. – Тащи ножницы.

– Какой ты славный! Я должна сфотографировать тебя с длинными волосами прежде, чем подстричь их. Надо было сделать фото до того, как ты сбрил бороду.

– Ладно тебе, мам! – смеясь ответил он.

– Тогда хорошо. Сделаем это на веранде, как всегда.

Но она сообразила, что лучше бы Рафику никому не попадаться на глаза. Не стоит выпускать его из дома. Назия принесла простыню и расстелила ее под стулом с прямой спинкой. Мать принесла ножницы для ткани, с зубчатыми лезвиями. Девочки завороженно придвинулись поближе. Они никогда прежде не видели, как стригут брата.

Но Рафик уверенно сел на стул:

– Мама, моя голова – в твоих руках!

Она обмотала плечи сына полотенцем и приступила к работе. Такие длинные! Сначала требовалось вкруговую подрезать на пару-тройку сантиметров кончики волос на голове любимого чада. Когда первые клочки упали на пол, сестрички взвизгнули, но тут же зажали рот ладонью, чтобы не шуметь. Волосы оставались слишком длинными, так что мать продвигалась все выше. Когда она закончила, оказалось, что волосы пострижены неровно, точно обрублены: будто бы она пустила ножницы по кругу, и каждый отстриг прядку волос себе на память. Но, кажется, мать знала, что делает. И вот она взяла гребенку и, начиная с шеи, принялась с ее помощью орудовать ножницами – щелк-щелк. Девочки снова взвизгнули.

– Будет совсем коротко! – сообщила Бина. – Вижу его скальп!

– Может, это и не самая лучшая стрижка, – заметил отец. – Потом попробуем спасти оставшееся, но, возможно, спасать окажется нечего и придется поработать бритвой.

– Будь что будет! – заявил Рафик.

– Когда я изучал право в Калькутте, – начал отец, – денег у меня совсем не было. На стрижку у меня оставалось десять ама, а это немного. Я не экономил на стирке, мыле, стрижке и бритье, но на хорошего цирюльника не хватало. В самые тяжелые времена я ходил к тому, что работал прямо на тротуаре при помощи осколка зеркала: он стрижет, а ты и не видишь как. Но хуже всего были люди: отчего-то вокруг всегда собирался самый противный сброд, бездельники и зеваки, – поглазеть на бесплатное представление. Я ходил к Манзуру. Жуткий человек. Думаю, он пил – вы ведь не хотели бы, чтобы у того, кто вас стрижет, тряслись руки. Ни разу не видел, чтобы на его табуреточке сидел еще хоть один клиент. Я знал, что если ходить к нему, а не к цирюльнику через дорогу, то останется на рис и дал [60] к ужину. Но всякий раз первый же встреченный сокурсник спрашивал: о ужас, что это я позволил сделать со своими волосами?! Требовалось дней десять, чтобы они пришли в сколько-нибудь божеский вид. И вот теперь смотрю на сына и понимаю: у господина Манзура появился соперник.

– Не открывайте дверь, – произнесла маленькая бабушка.

– Стрижка ужасна! – засмеялся отец. – Надеюсь, он не пойдет с такой на свидание.

– Не открывайте дверь, – повторила бабушка.

– Что она говорит? – переспросила Назия у мужа, но тот ничего не слышал.

– Не открывайте дверь!

– Что там? – спросила мать.

Бабушки редко говорили что-то громко, во всеуслышание. Мать, отложив на полотенце гребенку и ножницы, посмотрела на свекровь. Старая женщина казалась обеспокоенной. Она выщипывала волоски из шали своей товарки; сморщенное, как грецкий орех, личико было мокрым от слез. Наверное, ей срочно нужно в туалет, решила мать: но все оказалось куда хуже.

– Не открывайте дверь! – снова повторила бабушка.

И на сей раз мать услышала. Рафик обернулся и взглянул на нее. Позади них окна заливал яркий свет. Уже смеркалось, но на улице горел слепящий огонь.

– Выключите радио, – велел отец. Это была подпольная радиостанция, вещала она тихо и вроде бы никакого вреда не приносила. – Выключите. Поверните ручку.

Впоследствии все по-разному вспоминали тот вечер, однако то, что бабушка сказала: «Не открывайте дверь» задолго до того, как в нее ожесточенно забарабанили, запомнил каждый. Как и то, что Рафик смеясь заявил: «Будь что будет», не зная, что же произойдет потом.

– Не открывай дверь, – сказала мать отцу. От громкого стука сотрясались полы.

– Придется… – вздохнул отец. – Они видели, что мы здесь.

В окнах гостиной возникли чьи-то лица: люди вглядывались внутрь. Отец оказался прав. Ничего не поделаешь. Шариф с каменным лицом шагнул к двери.

На пороге стояли двое мужчин. У открытых ворот маячили остальные, ярко освещая дорогу. Те, у двери, оказались в форменной одежде. Один – субедар [61], а второй, явно главный, – бледный интеллигентный молодой человек в очках, сжимающий в изящных ладонях нечто вроде дубинки. Форма на нем была чистенькая и наглаженная. Они с субедаром, человеком постарше, вошли на порог.

– Капитан Каюм, – отрапортовал офицер. – У меня приказ обыскать ваш дом.

– Так все здесь, – отозвался Шариф. – Мои мать, отец, жена и дочка, младший брат и две сестры, а еще – мой коллега и наставник и бабушки.

– А еще кто? – Капитан Каюм говорил по-бенгальски, резковато и запинаясь. Стоявший рядом субедар равнодушно наблюдал за беседой. Ясно было, что он не понимает этот язык.

Выступила вперед мать, перечисляя слуг: вот повар, мальчик, экономка, вот садовник и привратник. Капитан Каюм окинул их незаинтересованным взглядом и мысленно отмел. Потом принялся поочередно рассматривать остальных. Ни Шариф, ни отец, ни даже профессор Анисул, сидевший в глубине залы за скучной книгой, не заинтересовали его. Наконец он увидел Рафика. Вид у того был совершенно невинный: голова грубо острижена, клочья черных волос опали на полотенце и белую простыню на полу. Совсем ребенок. Мало ли, откуда волдыри на шее?

– Это ваш сын? Вы моете ему голову?

– Нет, стригу волосы, – поправила мать.

– Да-да, стри… стрижете. А зачем?

– Мальчикам нынче небезопасно шататься по улицам Дакки. Ему нужно было подстричься, вот я его и стригу. Я и дочерей тоже стригу.

Неясно было, понял ли капитан Каюм хоть что-то из сказанного ею, хотя она старалась говорить четко и медленно. Субедар сделал шаг вперед. И сказал что-то на урду. Отец содрогнулся. Он всегда говорил: никогда в моем доме не будет звучать эта речь. Бабушки смотрели во все глаза, привлеченные незнакомым зрелищем. Уж они-то знали, что это случится.

– Я заберу его в участок, – заявил капитан Каюм. – Обычная проверка. Через час он вернется. Пойдем!

– Куда вы его ведете? – спросила мать.

– В полицейский участок, – повторил капитан Каюм. – Ничего серьезного.

– В какой именно?

Мать хотела уточнить, но осеклась, понимая, что, если она назовет любой участок – в Данмонди, к примеру, – худой и нервный пакистанец согласится.

Капитан Каюм помедлил.

– В полицейский участок в Рамне, – наконец ответил он. – Не волнуйтесь, госпожа, прошу. Он очень скоро вернется.

На мгновение все замерли. И тут начал действовать субедар. Не сводя глаз с отца подозреваемого, он взял ножницы со столика. Крепко ухватив голову Рафика, он в четыре приема – щелк, щелк, щелк, щелк – отстриг несколько прядей с его головы. Самая младшая сестренка вскрикнула, но на нее зашикали. Рафик поднялся. В том, на что способны эти люди, сомнений не оставалось. В местах, которых коснулись ножницы субедара, зияли уродливые проплешины; в одном месте лезвия задели кожу, и по кромкам раны уже поблескивала кровь.

– Пойдем, – повторил капитан Каюм. Ласково, вежливо, доброжелательно. – Брать с собой ничего не надо. Надолго мы его не задержим.

Крепко ухватив Рафика под руки, они его увели. Мать кинулась к двери, но внезапно рухнула на пол, не пройдя и половины пути. Раздался хлопок входной двери, и, точно звон тревожного набата, закрылись стальные ворота: пакистанцы ушли. Бросившись к матери, Шариф поднял ее и довел до дивана; она постанывала и тихо, горестно плакала – месяцы вынужденного молчания не могли пройти незаметно.

– Нет, нет, нет… – только и могла выдавить она.

– Может, они и не соврали, – увещевал жену отец, – и через час или меньше Рафик вернется. У него хватит сил ни в чем не признаваться. Они не знают, где он был.

– Но знали, что его не было дома. Знали, что он вернулся. Кто им сказал? Ты? – Мать ткнула пальцем в профессора Анисула. – Кому ты рассказал? Сумасшедший!

– Профессор Анисул никуда не отлучался весь день, – возразил отец. – Прошу простить ее, старина. Она не понимает, что говорит.

– Кто-то же им сказал! Дружелюбным. Ты – ты сказал, что тебе нужно куда-то сходить. Кому ты проболтался, что Рафик вернулся?

Она указывала на Шарифа. Тот потерял дар речи.

– Мама, Рафик – мой брат. Я ходил в квартиру. И никого не встречал.

– Почему тебя не стали допрашивать? Знали, что ты на их, Дружелюбных, стороне?

Назия шагнула к свекрови и положила ладонь ей на запястье:

– Мама, Шариф не выдавал брата. Он на это не способен.

– А кто же тогда?! – простонала мать. – Больше никого нет.

Но Бина бросила взгляд на дверь гостиной. Они стояли с Гафуром и экономкой. Она-то догадалась. Да и Долли, наверное, тоже. Сыщик Фелуда разгадал бы эту загадку в два счета. Гафур, экономка и Хадр поняли, что вернулся младший сын хозяев, сразу же, как только проснулись и принялись за работу, и обнаружилось, что ночью кто-то съел аж восемь яиц, а дверь в комнату Рафика закрыта и там царит полумрак. Хадра не было – вот оно, признание! Он-то знает, кому сказал. Бина шепнула Долли, и та выкатила глаза. На рынке Хадр сказал – бедный глупый слуга и его улыбчивый умный товарищ, работающий на кухне в другом доме, – сказал: как хорошо, что молодой хозяин вернулся из странствий. Хадр сказал: ой, больше мне нельзя ничего говорить. Улыбчивый сообразительный товарищ, вернувшись домой, передал хозяину: вот, такой-то вернулся с войны и снова идет туда. А хозяин, из Дружелюбных, сообщил это капитану Каюму. Бина ужасно гордилась своим расследованием: чем она хуже Фелуды? Хорошо, что капитан пообещал вернуть брата через час. А когда он придет, она точно-точно скажет, чтобы он покинул дом и вернулся только с победой; и чтобы никто не доверял Хадру никаких секретов. Уж это-то все поймут.

6

Наутро мать вышла из дома, прихватив судок для завтрака и пару чистых рубашек для Рафика. Сперва она хотела идти одна, но ее уговорили взять с собой в качестве охраны Хоку, привратника. Идти с отцом она отказалась. Это, мол, дело матери. Когда она наконец вернулась, было семь часов вечера. Она попросила чаю.

– Ну, слушайте. Было вот как. Мы с Хокой пошли в участок, который назвал капитан Каюм. Он сказал, что моего сына будут допрашивать в Рамне. Мы взяли рикшу. Ну и навидались же мы по пути! Полгорода разрушено. Повсюду лежат трупы, кругом вывески на урду и сожженные дома. У участка сидели женщины, закутанные в покрывало. Наверное, уборщицы или прислуга. Поднявшись по ступенькам, я вошла. За столом в приемной сидел пакистанский армейский офицер. Он даже не посмотрел на меня, когда я подошла к нему. Я спросила, могу ли я видеть капитана Каюма. Он ответил, что его тут нет и не будет.

Я замешкалась. Капитан заверил меня, что сына будут допрашивать в этом полицейском участке и отпустят через час. Этого не случилось. Я страшилась задать следующий вопрос: здесь ли мой сын? Офицер спросил, зачем я спрашиваю. «Мамаша, к чему беспокоиться?» «Смотрите, что я ему принесла», – сказала я. Тот ответил, что, если я оставлю мыло, бритву, рубашки и еду здесь, он позаботится о том, чтобы они дошли до моего сына.

Подошел второй офицер и быстро сказал: да, мой сын находится в здании и с ним обращаются очень хорошо. Сомнительно, чтобы он слышал, как я называла его имя. Я спросила, понял ли он, о ком я. Он ответил: у нас никого долго не держат, скоро сын вернется. Первому офицеру я передала пакет с едой и набором бритв и пообещала вернуться завтра, если сына к тому времени не выпустят. Кажется, это сбило его с толку. «Госпожа, – сказал он. – Вам нет нужды ходить сюда каждый день. Вашего сына скоро освободят».

Хока вывел меня оттуда, и я укрыла лицо. Сыну будет стыдно, если он узнает, что я плакала на людях. Когда мы спустились со ступенек, я обратила внимание, что некоторые женщины хорошо одеты. Кое-кто даже при сумочке. Это были женщины из хороших семей, как и я. Остановившись – Хока едва не оттащил меня, – я спросила у одной: «Что ты здесь делаешь, сестра?» Она подняла на меня глаза и ответила: «А что мне еще делать, сестра? Они забрали моего мужа и троих сыновей и сказали, что приведут их сюда. Мне некуда больше идти».

И я с ужасом поняла, что меня ждет. Сидеть на ступеньках полицейского участка в Рамне и ждать, когда выпустят Рафика. Но там его нет. Где он – в казармах или в каком-нибудь доме за высокой стеной? На всем обратном пути нам попадались сожженные дома. У портного, к которому ходит отец, дом разрушен и сгорел дотла; книжная лавка, с владельцем которой так сдружился Рафик, тоже разрушена, от нее осталось лишь пепелище, да и от соседних зданий тоже; присмотревшись, я увидела: то же самое сталось и с домом Муртазы чуть поодаль, где родился муж моей самой старой подруги. Стены забрызганы кровью: кажется, что людей ставили к ним и расстреливали в упор. Я видела груду из семи или восьми тел. Завтра я снова пойду и буду требовать, чтобы мне сказали, где мой сын, и возьму еще еды.

7

– Мама, – уже в августе сказала Назия, – вчера Хадр спрашивал у меня, нет ли новостей об экономке профессора Анисула.

Та бросила свое занятие. Она разбирала лоскуты и нитки в комоде, где хранились принадлежности для шитья. Мать любила время от времени наводить там порядок: каждый лез туда, если что-то требовалось, и рылся, не заботясь об аккуратности. Очень скоро там образовывался бардак. Пару раз в год мать с тщанием прибиралась в ящике, а потом звала Назию и девочек показать, в каком виде его следует содержать. Лоскутки шелковой и хлопковой материи, такие нужные всем, лежали рядом с ней на диване, тщательно рассортированные по цвету.

– Я ничего о ней не слышала.

– Он спросил, не решила ли она вернуться в Газипур. Сказал, что в такое время лучше жить с семьей.

Мать сложила руки на коленях, ладонями вверх, и, подняв голову, в отчаянии посмотрела на Назию:

– Но мы не можем отпустить Хадра. Мы ведь не справимся без слуг.

Однако к концу разговора мать и Назия решили: хочет уйти – пусть, никто не будет жаловаться.

Кажется, наступил сентябрь – не один месяц прошел со дня ареста Рафика. Мать в сопровождении Хоки каждый день ходила в полицейский участок в Рамне и к казарменным воротам, требуя известий о сыне. Каждый день. Отец молчал. Он с ней не ходил. И искренне считал, что надежда может свести с ума. Утром он наблюдал, как она уходит, усаживался в кресло и читал книгу или удалялся в кабинет, чтобы поработать над, как он говорил, приостановленным делом. Дверь в кабинет запиралась, и отец оставался наедине со своими мыслями.

Семь раз приходила пакистанская полиция – обыскивать дом. И лишь однажды забрала в участок кого-то из домочадцев. В тот раз внимание полицейских привлекли замысловатые чертежи мостов, сделанные профессором Анисулом, и они прихватили с собой и их, и автора. Арестованный вернулся невредимым через три часа. К омерзению и злости профессора, чертеж остался в участке.

– Кажется, они решили, что я шпион или саботажник. Но как можно шпионить за тем, чего не существует, вредить тому, что нарисовано на бумаге?

В те дни к воротам, случалось, приходили женщины – просить еды. Те, что лишились крова, семьи и средств к существованию. Отец говорил: то, что мы можем для них сделать, должно быть сделано. Они и просили-то немного: воды, в которой варился рис. Отец говорил: если дать им больше, значит, дать больше, чем соседи. Дай больше – и в один прекрасный день толпа сломает ворота и ограбит твой дом. Восемь вдов, ежеутренне приходивших к порогу, получали воду после варки риса, а иногда – ложку дала.

Как-то Назия вернулась с прогулки к озеру. Сезон дождей подходил к концу; она не могла жить без этого: разверзшиеся хляби небесные приводили ее в чувство, направляли мысли в иное русло. Бабушки оставались дома, но старались подвинуть стулья ближе к окну в сад. Когда шел дождь, они то и дело отвлекались от небольших домашних дел: обычно старые женщины то толкли паан [62] в маленьких ступках, то латали и зашивали одежду, то тайком шили что-нибудь в подарок. Из окна слышался шум мощного ливня и доносились запахи земли, травы, деревьев и чистой-чистой льющейся воды. Лица бабушек сияли: говорить совсем не хотелось. Назия понимала их чувства. Гуляя у озера под стареньким черным зонтом свекра, чинно подвернув юбки, чтобы не заляпать подол в грязи, она едва не пела. Когда-то, совсем малышкой, она убегала под дождь и, промокнув до нитки, с визгом бегала по глубоким, по колено, лужам вместе с уличными оборванцами. Даже теперь она бы с удовольствием там поплескалась. Говорят, пакистанцы ненавидят дождь и не умеют воевать в сырости.

Ее впустил Хадр и, разглядев, запыхтел и зафыркал. Как бы она ни береглась, совсем не запачкаться не вышло.

– Но госпожа! – указал он с деланым отчаянием на чистый пол. – Ваша обувь! У вас грязь на юбке!

– Чуть ли не по колено в грязи! – радостно воскликнула Назия. – Как Элизабет Беннет!

Хадр церемонно пропустил ее слова мимо ушей. Назия ушла в свою комнату, переоделась и вытерла лодыжки мокрым полотенцем. Хадр знал, кто такой Гитлер, а вот про Наполеона не слыхал; он знал сыщика Фелуду, но понятия не имел об Элизабет Беннет. Раньше он, как и Хока, был ночным сторожем, а теперь старался не уделять внимания намекам на свою необразованность. Никогда не станет уточнять: просто слабо, будто сочувственно, улыбнется и тут же займется своими делами.

Когда Назия наконец вышла, чистая и аккуратно причесанная, Хадр стоял все там же.

– Господин пришел, – объявил он.

– Кто? – не поняла Назия.

Хадр величественно описал рукой полукруг, точно сделал нижний замах, чтобы запустить крикетный мячик в гостиную. Там спиной к двери сидел Мафуз. Больше никто в семье не принимал такой позы: сцепив руки на затылке, точно задумавшись. На другом краю дивана тихо переговаривались Садия и бабушки. Услышав, как хлопают кожаные сандалии Назии, Мафуз обернулся.

– Я не знала, что вы здесь, – сказала она.

– Ну да, – отозвался Мафуз. – Когда пообещаешь прийти, а что-нибудь возьмет да помешает, бывает обидно. Вот мы и зашли без приглашения.

– Но дома никого нет! – откликнулась Садия.

– Папа, наверное, решил сходить к своему другу господину Хондкару, – пояснила Назия. – И девочек взял, бедняжки нечасто теперь куда-либо выбираются и с радостью согласились. К тому же их угощают сахарным печеньем – маленькие девочки его очень любят. Остальные? На улице тихо, и профессор Анисул пошел к себе домой, посмотреть, как там дела. Вроде бы там безопасно, но он беспокоится, что его кабинет в университете взломают и все попортят. Я спрашиваю моего мужа, как дела на работе, а он только смеется и говорит, что в свое время узнаем.

– А где он сейчас?

– Как где? С мамой, – ответила Назия, стараясь говорить ровным голосом. – Каждый день они ходят в полицейский участок узнать, где Рафик. Раньше она всегда брала с собой чистые рубашки, и они их принимали, но через несколько дней она попросила вернуть ей грязное белье на стирку. Ей отдали – пакет из упаковочной бумаги оказался нетронут, рубашки не надеваны. И судок тоже вернули. Небось, сами все съели.

– Грустно слышать о вашем брате, – сказал Мафуз.

– О брате? – переспросила Назия. – Спасибо, брат. – Простая вежливая беседа, ничего не значащая. – А когда ты узнал? Прошло семь или восемь недель с тех пор, как забрали Рафика.

– А, ну… кажется, когда… – Мафуз уставился в потолок, сцепив ладони на затылке. Сидевшая поодаль на диване Садия перестала говорить с бабушками.

– Все так непонятно, – продолжала Назия. – Он и дня не пробыл дома, когда за ним пришли. Спасибо Дружелюбным.

– Мне очень жаль, – вежливо сказал Мафуз. – Дружелюбным? Кто это такие?

– Именно так, Дружелюбным, – подтвердила Назия. – Патриоты, брат. Те, кто говорит, что любит свою страну, кто стучит на соседей, кто…

Положив руку на запястье бабушки, Садия вынудила ту замолчать и принялась напряженно вслушиваться. Поняла, что Мафуз допустил оплошность.

– Всякие есть… организации, – продолжала Назия. – Каждый день новые. До нас же доносятся лишь слухи – то, что кто-то обронил на улице, да и то неясно, правильно ли ты расслышал. Я вот, например, даже не знаю, откуда вам известно об аресте Рафика.

– Я сказал брату, – заявил Хадр, появившийся в комнате с подносом чая с печеньями. Поставил ношу на маленький столик. – Наверное, так господин и узнал о том, что случилось. Сказал младшему брату, когда встретил на рынке. Я покупал яйца, и он тоже.

– В смысле – своему брату? – переспросила Назия.

– Младшему сыну моей матери, – ответил Хадр. – Мой младший брат очень, очень хороший мальчик.

– А, ясно… – Назия постаралась выражаться как можно туманнее. – Да-да, припоминаю.

– Когда мы поженились, – смело сообщил Мафуз, – мы наняли его помогать по хозяйству. Золото, а не парень.

– А, теперь понятно, – ласково улыбнулась она. – Терпеть не могу, когда приходится гадать, кто и что. Как хорошо, что Хадр может обмениваться весточками с братом! Спасибо, Хадр, достаточно.

– Да, вот так мы и узнали. – Подавшись вперед, Мафуз налил чашку чаю себе и еще одну – Назие. Та взяла ее, и они заговорили об Аише. Девочка слишком мала, чтобы идти в гости к господину Хондкару, но она умеет себя вести на людях, так что жаль, что ее не взяли с собой.

– Что ж, – наконец сказал он. – Боюсь, нам пора. Ужасно жаль, что больше никого не повидаем.

– Это уж точно, – поддакнула Садия, поднимаясь с дивана. – Наверное, в следующий раз мы действительно предупредим загодя.

– Можете передать весточку Хадру через брата, – шутливо предложила Назия.

Теперь она знала, кто выдал Рафика. В тот самый день, когда мальчик вернулся из тренировочного лагеря, об этом пронюхал кое-кто, кто был близок к Дружелюбным. И те не мешкали. Всего через час на их пороге появился капитан Каюм. «Дружелюбные? – переспросил Мафуз. – Кто это такие?»

Назия взглянула в его улыбчивое лицо притворщика.

– Теперь уже скоро, – сказала она, провожая их до дверей. – Не думаю, что война продлится долго. Мы станем независимыми и спасемся от этого всего.

Садия пристально посмотрела на нее.

– И тогда вы сможете приходить когда угодно.

– Конечно, так или иначе это должно закончиться. – Мафуз не мог выразиться иначе, не выдав себя. Он не хотел независимости. Напротив, он принадлежал к тем, кто хотел, чтобы Друг Бенгальцев был расстрелян вместе с такими, как его шурин.

Попрощавшись, она закрыла дверь, но через несколько секунд в нее снова постучались. Она открыла. Это оказалась Садия.

– Ты что-то забыла? – спросила Назия.

– На пару слов. Уделишь мне минутку, сестра?

Гостья прошла вперед, повернула вправо и открыла дверь отцовского кабинета. Назие доводилось там бывать лишь в случаях, когда тесть приглашал ее туда лично. Странное ощущение – войти в чисто убранное, уставленное книгами пространство в сопровождении золовки. Там стояли два кресла, в которых сиживали отец и его подчиненные. Садия уселась в одно из них, на второе же указала Назие.

– Ты считаешь, это сделали мы, – без предисловий начала она. – Мы выдали Рафика.

Притворяться не было смысла.

– Да, считаю.

– Ты не понимаешь, насколько это важно. Для тебя…

– Сестра! – пораженно отозвалась Назия.

– Послушай, прекрати говорить так, точно Мафуз – предатель.

– Разве наши подозрения беспочвенны?

– Тогда можно назвать предателем кого угодно, – ответила Садия. – Например, того, кто прячется за городом, нападает на солдат своей страны и хочет свергнуть правительство, разрушить государство. Они тогда кто?

– Ты говоришь о нашем брате, – напомнила Назия.

– Что важнее, брат или родина? Мафуз – не предатель. А маме следует перестать каждый день ходить и ругаться с офицерами.

– Может, ей и дышать перестать? Ей нужно знать, где ее сын. Он мертв? Его убили?

Она имела в виду лишь то, что матери нужны ответы на эти вопросы, но Садия неожиданно ответила:

– Не знаю. И не знаю, как выяснить.

Гнев охватил Назию:

– А должна бы. Спроси своих Дружелюбных.

– Не говори об этом. Прошу тебя как сестру. Если хотите остаться при своих, не ходите в участок. Скоро война закончится – и придется платить по счетам.

Назия вцепилась в ручки кресла. Подалась вперед. Хотелось боднуть золовку как следует.

– Не понимаешь? Ни один бенгалец не перестанет воевать. Вашему правительству придется перестрелять нас всех. Война и правда скоро закончится, но ваши проиграют. И что вы будете делать? Соберетесь и побежите? А твой Мафуз будет предан суду. И, если мы не ошиблись, повешен.

– Есть вещи поважнее. – Садия встала и отряхнулась. – Если хочешь, чтобы все живущие в доме уцелели, примите то, что Бог навлек на вас. Вы не знаете, что такое любовь и на что она способна.

Гостья ушла. Назия сидела в кресле, пытаясь прийти в себя. Остальным она об этом не расскажет. Просто вскользь заметит, что приходили Садия и Мафуз, общались с бабушками и пообещали вернуться, когда все утихнет. Пару раз Шариф посетовал, что Садия не похожа на всех остальных в семье. В детстве она и мечтала, и играла по-другому. Единственная не носилась как угорелая и не играла в догонялки с соседскими детишками, а сидела в своем уголке своей комнаты, разложив свои скромные вещички, – играла в магазин. «И что в этом веселого?» – вопрошал младший, Рафик, со скучающе-недоверчивым видом; его удавалось принудить сыграть за покупателя или приказчика – на несколько минут, после чего он снова уносился с визгом и воплями «стрелять» из деревянного пистолетика в мать, повара, соседского мальчишку. Садия хотела заполучить, когда вырастет, собственный магазин тканей: шелка́, хлопок, продавцы разворачивают рулон, сообщая: «Две така за ярд, госпожа, итого двенадцать така». И глаза ее блестели. Она видела, что те, кто продает, отличаются от тех, кто пишет, выступает в судах, от врачей и инженеров. Кончилось тем, что на ее глазах ее муж продал ее брата. Чего только не сделаешь из-за любви!..

8

Много дней они ждали этого, сгрудившись вокруг радиоприемника в большом зале. В конце концов по «Радио Калькутта» передали новость. Индийские войска перешли границу. И влились в войну за независимость. Столкнувшись с превосходящей силой, пакистанцы отступили. Индийцы, соединившись с «Мухти-бахини», отважными борцами за независимость, не встречали сопротивления. В считаные дни они должны были войти в Дакку.

– Война окончена, – сказал отец. – И теперь…

– Они уйдут, – подхватила мать. – И мой сын…

– Война окончена, – заключил Шариф.

Накануне Хадр объявил, что хочет уйти со службы, вернуться к семье. Никто не возражал. Новым слугой станет Хока – надо лишь слегка обучить его.

9

На следующий же день профессор Анисул, проснувшись, решил уйти. Война-то наконец окончена. Хозяева очень добры, но, стоит собраться в город на прогулку в одиночестве, кто-нибудь тут же сообщает, что это слишком опасно. Он всегда любил гулять по городу. Частенько лучшие идеи приходили ему в голову именно тогда. Последние месяцы он был вынужден проторчать взаперти, чертя проекты причудливых конструкций вроде стеклянного моста, консольной башни или плавучей дороги на понтонных конструкциях. Если бы ему удавалось выбираться на пару часов размять ноги и как следует поразмышлять, было бы куда лучше. Однажды, когда он расхаживал взад-вперед по гостиной, на него несколько раз внимательно посмотрела хозяйка. У профессора плохо выходило читать по выражениям лиц. В этот раз он попросту прекратил ходить и сел. Честно говоря, он изрядно беспокоился, что обременяет хозяев. Но ведь с тех пор, как он у них поселился, и уйти-то было некуда. Они и вправду очень добры. Теперь, когда война действительно закончилась, надо как следует отблагодарить их.

Открыв ворота, он вышел на дорогу. Никого. Он удивился: ему думалось, что повсюду будет празднование. Деревья, с беленными до уровня колен стволами, кое-где оказались ободраны и лишились веток. А кое-какие и вовсе повалены: одно лежало прямо посреди дороги. Кто-то спилил с него все сучья. Должно быть, бедняки – жилища обогревать. Однако профессор Анисул не мог не задаться вопросом: как же будут ездить машины, когда путь преграждает здоровенный ствол? Неожиданно обнаружилось, что шестой, кажется, по счету дом от хозяйского разрушен до основания. Распахнутые настежь ворота болтаются, нутро сожрал огонь. Стекла выбиты, стены вокруг них покрыты копотью. Внутри профессор Анисул разглядел очертания сгоревших вещей и мебели, похожие на растения или зверей.

День выдался приятный. Нежаркое солнце, чистое небо. Повсюду пахло гарью и разлившимся бензином. Вот уже должны были появиться старьевщики, уличные торговцы с тележками, лотки, где жарят и тут же продают желяпи, мальчишки, пытающиеся продать одну-две старинные книги, да пара-тройка тех, кто, как и он, желает прогуляться утречком в чудесную погоду. Но никого не было. Даже рикши нигде не зазывали клиентов. Он предположил, что всему виной перегородившее дорогу дерево. А может, где-то и празднуют, подумал он. Просто не здесь. Ему уже случалось узнавать о грядущем веселье последним.

Теперь война окончена, размышлял он, и государство Бангладеш стало реальностью. А с Восточным Пакистаном надо что-то делать. Профессор Анисул не особенно радовался созданию так называемого Инженерно-технического университета Восточного Пакистана, и со временем его взгляды не переменились. Да и делать из него уродца под названием Инженерно-технический университет Бангладеш, пожалуй, не стоит. ИТУБ – как мерзко звучит-то. (К тому времени профессор вышел за пределы Данмонди. Теперь-то показались люди: они стояли на углу. Конечно, а как же иначе. И как он мог в этом усомниться?)

В это утро он собирался сходить в университет: после многих месяцев взаперти нужно бы поразмяться. А заодно и вспомнить былое. Сам он получил образование в Университете Дакки: замечательном солидном заведении, в некотором роде не хуже калькуттского, да и любого приличного университета. И преподавать начал там же. Замечательный педагогический состав. Конечно, он никуда не делся и тогда, когда правительству взбрело в голову, что им стоит отделиться, обзавестись собственным бюджетом и стать частью громады «Инженерно-технический университет Восточного Пакистана». Спустя четыре года после переименования профессору Анисулу случилось быть представленным другу своего соседа, юристу. Они вышли на вечерний променад у озера Данмонди. Сосед сказал, что профессор преподает инженерное дело в ИТУВП. «Где-где?» – переспросил тот. «В Инженерно-техническом университете Восточного Пакистана». Друг соседа сказал, что никогда о таком не слышал. Если эта революция чего-то добилась, скоро все встанет на свои места и вернет себе имена. Интересно, подумалось профессору Анисулу: вот этот ряд магазинов, разрушенных и сожженных, возле которых дежурят вооруженные люди, – стоит ли восстанавливать или перестраивать? Или лучше снести и выстроить заново?

От кучки людей, стоявших на углу в узком проходе, перпендикулярном главной улице, отделился человек. Выйдя на дорогу, он дождался, когда его обогнет рикша. Профессор Анисул с интересом наблюдал. Это был первый рикша, которого он встретил, выйдя из дома хозяев. А может, просто в районе Данмонди никого нет. А старая Дакка все так же шумна и многолюдна. Он слегка занервничал: столько всего наслушаешься! Лишь когда человек с ним заговорил, он успокоился.

– Профессор Анисул! – окликнул он.

Профессор пристально рассматривал позвавшего. Память на лица у него была неважная, но очень быстро он сообразил, что с ним поздоровался муж дочери хозяев. Однажды зять с большим интересом обсуждал с профессором дорожное строительство. Он излагал свои соображения по поводу увеличения пропускной способности, и молодой человек вполне разумно их комментировал.

– Мой дорогой юноша, – сказал профессор, – рад вас видеть. Что вы делаете на улице? Так мало народу.

– Мы бережем покой этих немногих, – ответил молодой человек.

Мафуз – вот как его зовут, вспомнил профессор.

Обращаясь к своим товарищам, тот крикнул:

– Это профессор Анисул Ахмед!

Кажется, он особенно подчеркнул слово «профессор». Приятно.

– Профессор Анисул, – отозвался кто-то.

– Из университета? – откликнулся второй. – Профессор из университета?

– Очень надеюсь, что скоро туда вернусь, – признался профессор зятю своего друга.

– Интеллигент! – закричал один из собравшихся.

Кажется, уважением там и не пахло. Простые люди часто не понимают, чем занимаются ученые, и насмехаются над ними.

– Все очень пострадало, – посетовал профессор. – Уверен, в будущем стране потребуются инженеры-строители.

– Вы идете в университет? – спросил Мафуз. – Наверное, там будут ваши коллеги.

– Да, – ответил профессор. – На третьем этаже старого здания Университета Дакки есть общий зал физического факультета. Естественно, там частенько собирается народ. Полагаю, там и теперь кто-нибудь окажется:

новости обсудить, решить, что делать дальше. Столько проблем накопилось. Понимаете, многие из нас месяцами не появлялись в университете. Но теперь, когда все закончилось, уверен, что многие коллеги, как и я, хотят продолжить работу.

– Ясно, – сказал Мафуз. – Но не слишком ли далеко до университета, чтобы идти пешком?

– Ну что вы, мой мальчик! День такой чудесный. Теперь, когда ходить по улицам стало безопасно, я с удовольствием пройдусь. Так хотелось увидеть город, посмотреть, что надо бы сделать, воздухом подышать.

– Не сказал бы, что война окончена, – возразил Мафуз. – Кое-где вполне может быть небезопасно, и я настаиваю, профессор… я должен попросить своего друга и коллегу Абдула… друг мой…

Невысокий человек в черном, с замотанной шарфом головой, посмотрел на них. Лицо его было невозмутимым, непроницаемым.

– Мой друг, у тебя же рядом машина? Вон там, в переулке, третий поворот направо отсюда, потом налево и еще раз налево? Абдул, друг мой, это профессор Анисул. Очень важная персона для новой страны. Прошу тебя, позаботься о нем. Отведи во двор, где стоит твоя машина. А потом отвези туда, куда он попросит. Ему невдомек, насколько в городе до сих пор опасно. Позаботьтесь о нем. А я, – Мафуз обернулся к профессору Анисулу, – прощаюсь. Но, думаю, нужно бы наведаться в университет. Удостовериться, что в общем зале факультета физики на третьем этаже есть жизнь. Но, полагаю, вам будет безопаснее с Абдулом. Всего доброго, профессор Анисул.

Ему всегда нравился Мафуз, но профессор немало удивился, когда тот слегка подтолкнул его к водителю. Абдул не казался ни особенно образованным, ни обходительным. Хорошо, что Мафуз успел сообщить, что сам он – человек образованный и непростой. Отчего-то Абдул не повел его по узкому проходу, который, предположительно, вел к оставленному подальше от глаз авто, во двор дома или лавки, но жестом велел профессору пройти вперед и следовал за ним по пятам. Профессор изумился. В конце концов, он знал, где находится автомобиль, только из путаных указаний Мафуза. Но, должно быть, стоит ему сбиться, водитель ему на это укажет. На самом деле он впервые очутился на этих улочках. Поразительно, сколько неведомых профессору узких темных улочек существовало в нескольких метрах от мест, которые он за свою жизнь исходил вдоль и поперек. И, ощущая за спиной присутствие неотступного Абдула, он не без интереса всматривался в тесный лабиринт.

Глава одиннадцатая

1

Работы было мало – для весны. У каждого сотрудника агентства по недвижимости имелась своя теория относительно того, что заставляет людей менять место жительства. Стюарт работал здесь два года, пришел сразу после колледжа. Он утверждал: это наследие тех времен, когда мы обитали в пещерах. Зимой все хоронились в надежных убежищах, заворачивались покрепче в медвежьи шкуры и с октября по февраль спали по восемнадцать часов в день, а потом наступал март – и вуаля!

– В каком смысле «вуаля»? – спросила Кэрол.

– Люди вылезали из пещер, – пояснил Стюарт, – оглядывались вокруг и говорили: «Весна пришла, пора на новую квартиру». Это все генетика.

– Ну да, генетика, – сказала Кэрол.

Она трудилась здесь двадцать лет. Простой рабочей лошадкой, как сама любила говорить. Это был семейный бизнес, «Шеффилдское агентство Лидгейта». Фирмой до сих пор управлял из кабинета в глубине офиса Грэм Лидгейт. За двадцать лет многое в отрасли поменялось. Стюарт немного баловался пародиями, и Кэрол доводилось слышать, как он изображает мистера Лидгейта и одну из его любимых присказок: «Мы плаваем в неизведанных водах». На слове «мы» мистер Лидгейт в исполнении Стюарта делал особое ударение, словно желая подчеркнуть: весь смысл в том, что перемены настигли именно их, именно семейный бизнес Лидгейтов. Кэрол была даже рада, когда Стюарт пародировал Лидгейта: хоть какое-то разнообразие. Так-то он без конца изображал, как министр финансов Денис Хили говорит: «Ах ты, дурачина!», а если на работе случалась какая-то неприятность, неизменно бормотал: «Ой-ой, Бетти, котик тут кой-чего натворил», а этот дебильный сериал про Бетти и ее мужа Кэрол просто ненавидела.

Фирма Лидгейта была не из тех, что располагаются в центре города и имеют филиалы по всей стране. Она десятилетиями располагалась в пригороде, Рэнморе. Офис размещался на одной стороне улицы с церковью, между булочной миссис Роуз и заведением, которое горожане именовали «лучший французский ресторан во всем Шеффилде, а может, и во всем Йоркшире» (здесь, конечно, допускалось некоторое преувеличение, порожденное местечковой гордостью). На другой стороне, вдоль дорог, ведущих вниз к Портер-Брук и парку, стояли два дома из числа тех, что никто не предложил бы «Лидгейту» выставить на продажу: два квадратных особняка, каждый окружен цветочными клумбами и великолепной – идеальной – лужайкой в три акра, закрепленные университетом и церковью за ректором и епископом соответственно. (Если верить миссис Роуз из дома по соседству, ректор и епископ друг с другом не ладили, а ректорская жена покупала хлеб и выпечку в супермаркете «Гейтуэй».) Конечно, в округе имелись и другие пригодные для продажи особняки из темного камня, но, заселившись в такой особняк, люди, как правило, оставались в нем на всю жизнь. «Особняк – неподходящее слово, – думала Кэрол, – правильнее называть такой дом „резиденцией“».

Двадцать лет назад все было по-другому. Люди больше держались за деньги. Когда Кэрол только начинала, ее профессия считалась скучной, второсортной. Что вы хотите, пятьдесят шестой год. В те времена она каждый день ходила в шляпке. На выпускника вроде Стюарта, работающего в агентстве по недвижимости, смотрели бы тогда по меньшей мере косо.

Сколько она повидала таких Стюартов! Их приносило в офис вольным ветерком, они обживались здесь, фонтанировали грандиозными идеями, которые Кэрол слышала уже сто раз, а года три или лет пять спустя вольный ветерок снова подхватывал их, переполненных все теми же идеями, и уносил в другую фирму. Но одно Кэрол знала точно: с приходом теплых весенних дней клиенты неизменно оживляются. Бывало так, что люди принимались за сезонную уборку – а заодно решали чуточку обновить жилье – и вдруг понимали, что этого мало. Случались годы, когда, казалось, добрая половина Шеффилда с января по февраль только и думала, как бы собрать вещи и перебраться в новый дом, – и с первых чисел марта, а то и раньше, люди начинали осаждать агентство.

В этом году владельцы фирмы решили воспользоваться декабрьским затишьем и сделать в офисе ремонт. Навести немного блеску – положить новую ковровую дорожку, поставить новые столы и лампы, кое-что подкрасить. Офис обновляли каждые пять лет. Грэм Лидгейт жаловался, что с предыдущего ремонта все подорожало. «Я сомневаюсь в целесообразности этого мероприятия», – заявил он мистеру Норрису, художнику-декоратору. Но люди хотели покупать дома в агентстве, похожем на картинку из журнала, хотели видеть мягкие ковры, блестящее стекло, яркие гладкие стены и удобную современную мебель, а не пыль и беспорядок. Ремонт был необходим, и ремонт сделали.

– Я просто не понимаю, что происходит, – сказала Кэрол. – Всегда-всегда аврал начинался в последнюю неделю февраля. Такое ощущение, будто я позвала друзей на день рождения, а никто не пришел.

– Люди не знают, что будет в этом году с ценами, – ответил Стюарт. – Вот и выжидают. Но вообще-то сегодня к вечеру одна семья приедет смотреть дом.

– На какую сумму они ориентируются?

– Четырнадцать – восемнадцать. Мистер и миссис… – Стюарт покопался в бумагах на своем столе. – …Мистер и миссис Шарифулла. Только приехали в Англию. Довольно молодые.

– Мистер и миссис как-как?

– Шарифулла. У меня для них есть пара домов в Лоджмуре, и, думаю, тот коттедж на Акр-авеню тоже можно показать.

– Акр-авеню будешь показывать, только если в Лоджмуре им вообще ничего не понравится. Они откуда?

– Откуда-то с Востока. Из Индии, кажется. Нет, из Пакистана. Хотя нет, не знаю.

– Тогда в Лоджмур они не захотят. Там все продувается северным ветром. Дом на Акр-авеню им продавать нельзя – забудь. Акр-авеню – это совсем близко от нас. А чем занимается мистер…

– Мистер Шарифулла. Точнее, он доктор Шарифулла. Не в том смысле, что врач. Он будет преподавать в университете. Я их с женой не видел – они приехали вчера, когда ты брала отгул, а я показывал дом в Стамперлоув и только время зря потерял. Ими занимался мистер Лидгейт. Сказал, очень славные люди.

– Ну, наверное, могло быть и хуже, – сказала Кэрол. – Моя двоюродная сестра Сьюзен живет напротив восточной семьи – в Круксе, но она говорит, что в Брумхилле. Они, по ее словам, тоже славные люди. Муж – фармацевт, держит аптеку в Мэйноре. Ну, должен же кто-то и в аптеке сидеть. Соседей, конечно, не выбираешь, но люди наводят справки, и нельзя их за это винить.

– Какие справки? – спросил Стюарт. На губах у него заиграло что-то близкое к усмешке.

– Перестань, ты прекрасно знаешь, какие справки. Пойду-ка я принтеры настрою. Не притворяйся, что не понимаешь, о чем я. В Лоджмуре, я думаю, жаловаться не на что. Они, наверное, захотят и про школы узнать, если дети есть. Среди них, полагаю, попадаются очень милые люди, но сама я таких соседей не захотела бы. Это может прозвучать… В общем, все дело в запахе. Не от них – от их готовки. Иногда такое, конечно, приятно, но сидеть у себя в саду и нюхать это с утра до вечера – нет, спасибо. Извини, но говорю как есть.

– Вот поэтому, – сказал Грэм Лидгейт, – я и попрошу тебя, а не Кэрол показать мистеру и миссис Шарифулла дома. А вот и они, смотрите, выходят из машины. Совсем неплохо выглядят, как вам кажется? Дама, во всяком случае, без сари и без платка. Мистер Шарифулла, как я уже говорил, уважаемый человек, специалист – любой будет счастлив иметь такого соседа. А их дочурка – просто прелесть. Кэрол, посмотри. Прелесть. Вот они идут, наши первые серьезные клиенты за весь день, если не считать того джентльмена в десять утра, а его, откровенно говоря, можно во внимание не принимать, так что давайте-ка все, а это значит, что и Кэрол тоже… А вот и вы, мистер и миссис Шарифулла, точнее, доктор и миссис, как вы вовремя, рад вас видеть. А это у нас кто?.. – Мистер Лидгейт протянул руку девочке в нарядном клетчатом платье и с розовой лентой в волосах.

Миссис Шарифулла – на локте у нее висела новенькая блестящая черная сумочка – заметно поежилась.

Мистер, а точнее, доктор Шарифулла тут же прикрикнул на дочь:

– Где твои манеры?! Пожми дяденьке руку. И скажи: «Приятно познакомиться» – этот дяденька подберет нам хороший дом. Вот так. Молодец. Вообще-то она у нас воспитанная.

– Просто застеснялась, – сказала миссис Шарифулла.

– Я прекрасно ее понимаю, – отозвался мистер Лидгейт.

– Видишь? – заявила Кэрол позже. – Английскому они выучились, говорят нормально, без этой своей тарабарщины, но ведь англичанами им никогда не стать. Грэм, ни один английский отец не закричал бы так на свою дочь, случись ей немного замешкаться. Дома, за закрытыми дверьми, он как пить дать лупит палкой и девочку, и ее мать. Эта женщина знает свое место, сразу видно.

– Кэрол, – сказал Грэм, – думать ты можешь все, что хочешь, но, пока мистер и миссис Шарифулла и другие представители их народа являются нашими клиентами, буду очень признателен, если ты прикусишь язык и не будешь распространяться на эту щекотливую тему. Скажешь такое в неподходящей обстановке – и тебя заклеймят как расистку.

Кэрол сделала большие глаза:

– Расистка? Почему это я расистка? Я же о них говорила. Они индийцы, разве нет? О чернокожих я ни слова не сказала. Тоже мне расистку нашел.

– И тем не менее, – ответил Грэхам Лидгейт. Он все же надеялся подобрать дом супругам Шарифулла без затруднений и быстро.

2

– Кто бы мог подумать, – с легким удивлением говорила Назия вечерами, когда, уложив Аишу спать, они читали газеты в холле отеля «Хэллам Тауэрс», – кто бы мог подумать, что переезжать в другую страну так сложно?

Шариф смеялся. Он, как всегда, понимал суть шутки. Решение вернуться в Англию, в Шеффилд, принесло им такое облегчение, что бесконечные собеседования, заявления и бюрократические вопросы смогли-таки повергнуть их в изумление. Никто из чиновников, проводивших собеседования, понятия не имел, откуда и зачем явились Назия и Шариф. У каждого, как выяснилось, родственники жили по соседству с выходцами из Индии, очень милыми людьми по фамилии Банерджи или еще как-то – не выговоришь. Или не из Индии, а из Уганды?

Однажды она объяснит, почему они сюда приехали, думала Назия. Женщина, с которой она говорила в центре города, в здании из черного песчаника – местном департаменте по вопросам образования, – сделала паузу, прежде чем назвать ближайшую к их будущему месту жительства школу. «Подойдет ли эта школа Аише?» – задумалась она перед тем, как предложить учебное заведение в двух милях езды. Это было очевидно. «Нет, – хотелось сказать Назие, – мы приехали не потому, что думаем, будто тут школы лучше. Мы приехали потому, что в нашей родной стране для людей вроде нас нет будущего».

– Да, – говорила она вслух. – Спасибо, что спросили. Мы из Бангладеш – по крайней мере, так страна называется сейчас и называлась последние пять лет.

Врачу, что ставил их на учет, когда дом в Лоджмуре уже был куплен, Назия тоже сказала бы пару слов. Ему не понравилось, что она прилетела в Англию беременной. «Мы этого не планировали, – хотела ответить Назия. – Я не знаю, как так получилось. Может, оттого, что мы собирались в Англию. Оттого, что жизнь должна была наладиться. Я говорила вам, почему мы решили уехать? Потому что Бангабандху убили. Вы же знаете – Друг Бенгальцев. Человек, основавший нашу страну. Враги ворвались в его дом и убили его и всю его семью.

Какое это имеет отношение?.. Ну, наверное, мы посмотрели на людей, которые пришли к власти, и нам показалось, что… Да, знаю! Звучит ужасно! Но вам бы тоже следовало взглянуть на этих полковников и генералов, на тех, кто пришел к власти. Вам было бы интересно послушать моего брата – он врач в Бомбее. Специалист в области здравоохранения. Дела у него там идут замечательно. Эмиграция – это у нас семейное».

И людям из Министерства внутренних дел она бы тоже сказала – разрешение на работу выдали, бумаги были в порядке, спасибо университету, и Назия не понимала, зачем нужно встречаться с представителями власти. Может быть, однажды придет время им избавиться от жалких новеньких зеленых паспортов Бангладеш и получить старые добрые британские – солидные, синие. Чиновник все допытывался, кто из их семьи остался дома, даже про Руми подробно расспрашивал. Назия не собиралась писать Руми в Бомбей и предлагать ему срочно паковать вещи и перебираться в Шеффилд, начинать блистательную карьеру заново. Это тоже надо было объяснить.

– Там мать моего мужа, – сказала она. – Отец мужа умер в прошлом году. Мать в Англию не поедет. И две сестры, они сейчас учатся.

– Откуда вы знаете, что мать вашего мужа не поедет в Англию? – спросил чиновник-коротышка, перебирая бумаги из их серовато-синей папки, не глядя ни на Назию, ни на Шарифа. Он был не против того, что Назия говорила от имени мужа. Тот сидел рядом, но в беседе не участвовал.

Назия хотела бы ответить ему со всей откровенностью. «Видите ли, – сказала бы она, – мужниного брата увели из дома пакистанцы и, скорее всего, запытали до смерти. Его мать ходила в полицию каждый день, целый год,

а может, и дольше, ходила, даже когда пакистанцев уже прогнали. Она знает, что он мертв. Его тело где-то в Бангладеш. Она не знает, каким был его конец. Думаете, хоть что-то заставит ее бросить землю, в которой лежит ее младший сын, не узнав, где его тело и как он умер? Думаете, можно убедить ее перебраться в страну, где ее зять, виновный в смерти ее сына, живет в сытости и довольстве?»

Но ничего из этого она не сказала. «Нет, – следовало бы ей ответить доброй даме в регистратуре отеля, – у нас здесь есть родственники. Моя золовка, Садия. Ее мужа зовут Мафуз. Они живут в Лондоне, кажется, но мы с ними не общаемся. Они приехали сюда в семьдесят втором, к старому дядюшке, который тут уже жил.

Почему они сюда приехали? Наверное, думали, что, если останутся в Бангладеш, Мафуза посадят в тюрьму или расстреляют. Брата моего мужа убили, я уже говорила, и подстроил это Мафуз. Брата звали Рафик. Мухаммед Рафикулла. А полное имя моего мужа – Мухаммед Шарифулла, но все зовут его Шарифом. Понимаю, это сложно. Мы каждый день вспоминаем Рафика. А еще с родителями жил один милый занудный старичок, его тоже убили. Он был просто университетский профессор. Работал на том же факультете, где и Шариф, но начальником ему не был, только другом. Профессор Анисул! Глупый старичок. Зачем было его убивать, зачем было стрелять ему в голову во дворе мясной лавки и оставлять лежать там? Ну, спросите Мафуза, он знает зачем.

Нет, это была война. Война за независимость. В семьдесят первом – разве вы не слышали? Нет? Но вы же всегда мечтали съездить в Индию и посмотреть на Тадж-Махал?»

Все они были славные люди. Назия ничего им не сказала.

– Итак, – в своей обычной скорбной манере объявил Шариф, когда они остались наедине, – мы среди дикарей.

– Ну, все-таки это не конец света, – ответила Назия. – Но правительство поменялось, и Мафуз с Садией сбежали сюда. А потом правительство снова поменялось, и мы тоже сбежали сюда. Между нами нет никакой разницы.

– Вот только мы никого не убивали, – сказал Шариф. – Эти люди…

– Знаю, – откликнулась Назия. Эти люди теперь пришли к власти, те самые люди, что убили всех писателей, всех поэтов, всех ученых, всех университетских профессоров, до которых смогли добраться, в те последние ужасные дни семьдесят первого. Эти люди теперь управляли Университетом Дакки, решали, на что пустить бюджет, решали, что преподавать и кого назначить преподавателем. – Итак, мы среди дикарей.

Тот коротышка в тесном кабинетике в отделе по делам иммигрантов снова пошелестел бумагами из синей папки:

– Значит, если я все правильно понял, семья вашего мужа – это мать, которая, по вашим словам, не поедет в Англию, и две младшие сестры. Все они в Бангладеш. Еще кто-нибудь есть?

– Младший брат мужа умер, – быстро ответила Назия.

– И потому интереса для нас не представляет, – констатировал чиновник. – Больше братьев и сестер нет?

– Нет.

Они с Шарифом успели это обговорить. Она твердо придерживалась легенды. У ее мужа не три сестры, а две. А зятя вовсе нет. Зять у них появится только тогда, когда Долли или Бина выйдет замуж.

3

Вечером, в лобби отеля «Хэллам Тауэрс», Назия подняла голову от вязанья – занималась она им не ради результата, а просто чтобы занять руки, да и ничего сложнее шарфика в малиново-зеленую полоску у нее не получалось. Они с Шарифом вполглаза наблюдали за английской парочкой – к своим стаканам, предположительно с бренди, англичане не притрагивались, глаза у них сияли, руками они оглаживали бедра друг дружки, а говорили шепотом, прижимаясь губами к уху собеседника. Женщина поднесла ладони ко рту, изображая изумление и восторг. Назия удовлетворенно улыбнулась. Скоро эти двое поднимутся в свой номер. Она отложила вязанье и многозначительно посмотрела на мужа. Тот в ответ опустил роман Алистера Маклина, который читал.

– А как же любовь? – сказала Назия. – По мне, они лишь тратят попусту время.

– Зато ты не тратишь, верно? – ответил Шариф. – Наслаждайся, пока можешь. Недолго осталось.

– Ты о чем?

– Аиша недолго будет ложиться так рано. Через пару лет она станет отправляться в кровать в то же время, что и мы. И больше не будет промежутка, когда ребенок уже спит, а мы еще нет.

– Разумеется. Но я не понимаю…

– Ты призналась, что не понимаешь сути любви. А они понимают.

– Эти двое? – Назия бросила взгляд на милующуюся на диване парочку. – Они ничего не знают о любви. Думаю, они просто по ошибке называют любовью то, что между ними происходит.

– Мы знаем, в чем секрет любви – не в цветах, не в сердечках, не в конфетах и не в поцелуях. Правда?

– Я думала о Садие. – Назия не произносила вслух ни имени сестры Шарифа, ни имени ее мужа с тех пор, как четыре года назад они узнали, что Садия и Мафуз покинули страну и уехали в Англию. Новость сообщила мать – ровным, безразличным тоном, не вдаваясь в подробности, и больше они это не обсуждали. Отец не произносил имен Садии и Мафуза до конца своих дней. – Я думала о том, на что любовь заставила пойти Садию.

Их с Шарифом любовь была как чай – еле теплый, не горячее тела.

– Тебе, наверное, больше по душе дедушка и две его жены. Кажется, им однажды просто сказали, чтобы собирали приданое, пора замуж, жених – человек хороший, ведет достойную жизнь и бить их не будет.

– Но ведь потом и у них была любовь.

– Не знаю, – ответил Шариф. – Посмотри на этих двоих. Они словно сражаются. Руки друг от друга убрать не могут… смотри, смотри, что она правой рукой делает!

– Муж мой! – изумилась Назия.

– А вот они и уходят, – заметил Шариф.

Раскрасневшиеся влюбленные уже поднялись с дивана и под ручку направились к лифтам – на пальце у мужчины весело покачивался ключ. Администратор Марго, не выпуская из руки какую-то бумагу, бросила на них взгляд из-за стойки и улыбнулась – фальшиво, осуждающе.

– Думаю, ужин они не заказывали.

– Это не любовь, – возразила Назия. – Это по-другому называется.

– А может, успели заказать раньше, за столом. Да, наверное, так и было. Здесь все слишком носятся с любовью, – сказал Шариф. – Ты заметила? Все книги у них про то, как люди влюбляются. Найдет ли героиня мужчину своей мечты? Женится ли достойный герой на достойной героине? Вот сыщик расследует преступление – а счастлив ли он в браке, любит ли жену, не охладел ли к ней, как он ей показывает свои чувства? Господи, этому просто конца-краю не видать. Одни сплошные любовные треволнения. Но тут этого нет. – Он помахал книгой Алистера Маклина. – Хотя бы не в таких количествах.

– Нас будут спрашивать, не разлюбили ли мы друг друга, – сдержанно заметила Назия. – Все-таки тринадцать лет брака. Медовый месяц, потом родилась Аиша, потом жизнь стала вращаться вокруг нее.

– А как же Червячок? – спросил Шариф. – Надеюсь, Червячка люди замечают и понимают, что он не просто так появился. Не знаю, хочу ли я называть это любовью. Любовь вынудила мою сестру принять сторону мужа, когда он убил Рафика – все равно что убил. Любовь заставила маму с утра до вечера стоять у дверей полицейского участка в Рамне. Быть бы ей кошкой… Побродила бы день-другой, поискала своего пропавшего котенка, и все.

– Когда я умру, – сказала Назия, – я хочу, чтобы ты убивался от страшного горя. Когда я умру родами, из-за Червячка например.

– Может, это тебе придется убиваться от горя! – весело возразил Шариф. – Может, я умру первым. И Аиша будет расти среди всего этого.

– Ничего не поделаешь. Она будет на все это смотреть, у нее появятся подружки, и все они будут болтать о любви, и она будет думать, что важнее этого ничего нет.

– Давай условимся, что мои чувства к тебе – не любовь, и твои чувства ко мне – не любовь, – предложил Шариф.

– Я уверена: когда-то ты меня любил, – со спокойным удовлетворением произнесла Назия. – Но не настолько, чтобы подстроить убийство моего брата и ждать, что я с этим смирюсь.

– Твой брат в Бомбее. Подстроить его убийство было бы нелегко. А у Мафуза никаких трудностей не возникло. Рафик был прямо под рукой. Вот что делает любовь! Заставляет меня говорить о Рафике, заставляет обвинять собственную сестру.

– Если тебя убьют Дружелюбные, я обещаю принять все необходимые меры. Вот только Дружелюбных в Шеффилде нет.

– Все эти люди… – Шариф деликатно обвел рукой сидящих в лобби: даму, которую они прозвали мадам Брежнева, низеньких пожилых супругов, похожих друг на дружку, как брат с сестрой, только сегодня заселившегося джентльмена с портфелем, что-то празднующее семейство и всех остальных, включая метрдотеля (кажется, его звали Иэн), администратора Марго и ее похожего на снулую рыбину мужа, который, как и каждый вечер, заехал забрать ее с работы. Вот он, рыболицый, с ключами от машины. – Как бы они вытаращились, если бы узнали, о чем мы говорим.

– Ну, лучше не будем больше об этом говорить.

Шариф взглянул на жену с облегчением. Он сам не понимал, что чувствует, когда думает о ней, и о Червячке, и о любви. Как так получилось, что он ощущал лишь волнение и надежду, когда родилась Аиша? Шариф думал о Червячке, и его охватывали ужас и предчувствие возможных несчастий. Еще не рожденный ребенок может вылезти из окна на карниз, и тут с крыши сорвется кусок черепицы и раскроит ему голову надвое; еще не рожденный ребенок выбежит за воздушным шариком на дорогу, его собьет грузовик, а отец так и останется стоять на тротуаре; небо затянут темные тучи, ребенок выпустит отцовскую руку, и его ударит молнией, он упадет замертво у ног Шарифа… Картины катастроф заполнили его сознание. Он снова и снова прокручивал их перед мысленным взором, словно уже знал, что ребенок родится, но долго не проживет. Слишком много плохого уже случилось. Конечно, Аишу можно увезти: она родилась в Англии, но никто не ждал, что она там останется. А Червячок, которому только предстояло родиться, будет рожден в Англии и останется в Англии, и все те несчастья, что его ожидают… о нет, паспорт от них не защитит. Теперь они будут говорить по-английски, и имя Шарифулла станет их фамилией, обычной английской фамилией. Они сами это выбрали.

4

Чудесный университет! Тамошнее руководство уладило все проблемы и фактически инициировало переезд Шарифа в Шеффилд. Он всегда говорил, что факультет инженерного дела Шеффилдского университета – лучший факультет в мире. Для него нашли, вернее, по сути, создали преподавательскую ставку на кафедре материаловедения. Шариф глазам своим не поверил, когда получил письмо от друга Роя. После обычной болтовни о семье, о туристическом клубе и об университетских делах следовал вопрос: не думал ли Шариф вернуться? За последние десять лет они с Роем успели вместе поработать над парой-тройкой исследований и уже собирались искать издателя для учебника по материаловедению для бакалавров. До сих пор они сотрудничали дистанционно, но учебник будет продвигаться куда быстрее, если оба автора окажутся в одной точке пространства. Университет обеспечит Шарифу место и возьмет на себя всю, как выразился Рой, черную работу – оформление въезда и прочую тягомотину. Его, скорее всего, поставят читать лекции, а если звезды будут благосклонны, то и семинары вести.

Шариф рассказал отцу, и тот немедленно объявил, что продаст дом в Старой Дакке и даст денег на переезд. Шариф остолбенел. Дом в Старой Дакке был ветхой развалиной, в которой никто не жил, но развалина эта досталась отцу в наследство, и он берег ее. Шариф объяснил, что университет не только взял на себя всю черную работу по иммигрантским делам, но и предложил, чтобы они с Назией и Аишей два-три года пожили бесплатно в доме смотрителя в кампусе.

– Нет, – сказал отец. – Не нужно. Если ты туда собрался, не следует ставить себя в положение просящего. Если я продам дом в Старой Дакке, сможешь сразу же купить дом в Шеффилде. Не хочу, чтобы мой сын жил при общежитии, будто сторож зоопарка.

Если отец и вспомнил о судьбе людей, живших в кампусе три года назад, с сыном он этими воспоминаниями делиться не стал. «Вряд ли в Шеффилде обитателей дома смотрителя при университете выволокут на улицу и расстреляют», – подумал Шариф.

Дом был продан, деньги переведены; отец же умер субботним вечером, когда девочки читали друг дружке вслух, а в маленьком фруктовом саду солнце расцвечивало пятнами траву, пробиваясь сквозь ветви деревьев. Отец поднял руку ко лбу; он позвал Хадра – но Хадра в доме давно уже не было, – сказал, что ужасно болит голова, надо бы прилечь. Ему принесли мокрое полотенце и положили на лоб, а полчаса спустя, когда мать как раз подумала, не послать ли за доктором, он умер. Отцу было всего пятьдесят пять. Приняв во внимание обстоятельства, Шариф не стал претендовать на свою долю недвижимости – отдал ее матери, чтобы могла жить там же, где жила всегда.

Дом в Старой Дакке продали за восемь тысяч фунтов, в пересчете на британскую валюту, а еще имелись накопления. Можно было купить отличное жилье, внеся четыре тысячи по закладной. Обставить его английской мебелью – постепенно, без спешки. Назия думала привезти из Бангладеш два хороших ковра и коробку бенгальских книг. И довольно. Кровати в Англии делают отменные! И стулья с диванами – но торопиться не надо. Шариф убедил университетских чиновников, что лучше оплатить ему не перевозку мебели, а шесть недель проживания в хорошем отеле, пока они купят и подготовят дом. Сколько нужно времени, чтобы найти дом?

В первый день в новом обиталище Назия подошла к окну и оглядела свою улицу. Изогнутая дорога завершалась тупиком, а вдоль нее выстроились похожие друг на дружку дома.

– Я живу на Сикамор-клоуз, дом семь, – произнесла Назия.

Из окна были видны четыре дома из желтоватого кирпича, перед каждым – садик. В трех садиках имелись коротко подстриженный газон и разные цветы – плетистые розы, клумба с чем-то бело-розовым, что-то похожее на кучку тюльпанов посреди лужайки, – а в четвертом, к удивлению Назии, красовалась миниатюрная горка, груда камней, изящно прикрытых вереском. Во всех четырех домах на ярко освещенных окнах висели тюлевые занавески, а в спальне на втором этаже виднелся темный силуэт какого-то предмета мебели – туалетного столика? Интересно, что видно с улицы в ее доме – пустые темные окна или голую электрическую лампочку, свисающую с потолка в необставленной комнате? Холодный ветер резко ударил в стекло, словно в барабан. Назия ощутила ладонью его прохладное дыхание. На окнах не было решеток. Стеклянная плоскость знала, что никто не пробьет ее камнем. Теперь они в Англии, пора забыть о том, что так долго занимало их умы.

Аиша расхаживала по дому. Уже было решено, в какой комнате будет спать она, в какой мама с папой, а в какой – младший братик или сестричка, когда родится. Аиша захотела спальню с окном на улицу. Громко топая, она сбежала вниз по лестнице и бросилась к маме:

– Там такой замечательный шкаф, с полочкой, я буду ставить туда обувь. А книги поставлю на полку, которая над тем местом, где будет моя кровать. Ночью они не упадут. А когда привезут мою кровать?

– Мы ее как раз ждем, – ответила Назия. – Обещали сегодня. Но, наверное, только к вечеру. Дозвониться до нас они не могут. Надо дождаться, пока Управление связи нас снова подключит.

Шариф ходил по комнатам, методично стравливая воздух из батарей. Было нечто приятное в этой процедуре: шипение и свист надвигающейся катастрофы, бульканье подступающей воды и – в последний момент! – поворот ключа и тишина, воцаряющаяся в надежно изолированной металлической конструкции. Этому он научился еще раньше, когда жил тут. Какая она – батарейная вода? Зеленая, вроде прудовой, или невозможно чистая и прозрачная? Времени узнать не было: вода спешила в радиатор, и Шариф заключал ее туда точной рукой инженера. Назия любила стоять рядом с растянувшимся на полу мужем и ждать, когда он попросит подать торцовый ключ побольше. Батареи в доме были масляные. Назия надеялась, что продавцы не обманули и мерзнуть не придется.

– Как думаешь, что сейчас делают тетя Бина и тетя Долли? – спросила Аиша.

Назия повернулась к дочери и поцеловала ее в макушку:

– Наверное, они уже почти поужинали и спрашивают бабушку, можно ли им пойти заниматься, потому что тете Бине надо много всего учить. И, наверное, говорят: «Интересно, что сейчас делает Аиша у себя в Англии?»

– А почему они еще ужинают? – удивилась девочка. – Сейчас же только… ой, точно, в Дакке другое время, я опять забыла.

– Ты же помнишь? Мы сели в самолет в полдень, летели двенадцать часов, а когда приземлились, в Лондоне было пять вечера.

– Что-то такое помню, – рассудительно ответила Аиша. – Я тогда подумала, что это немножко странно, но не страннее всего остального в Англии. Смотри, мама, кто это там?

Из дома напротив вышли мать и дочь. Обе одеты легко, по-весеннему: на матери – светло-зеленый плащ с открытым вырезом, на дочери, ровеснице Аиши, – платье в цветочек и белые лакированные туфли. Незнакомки закрыли за собой дверь. Очевидно, Аишу и Назию было видно с улицы, потому что девочка показала на их окно и что-то сказала матери. Та, сощурив глаза, пригляделась; Назия, помедлив, легонько помахала в знак приветствия. Но мать отвернулась и пошла прочь, таща дочь за руку. Девочка на ходу все оглядывалась назад.

– Я думала, они принесут нам пирог на новоселье, – сказала Аиша. – В книгах про Нэнси Дрю люди так всегда делают. Они приносят пирог новым соседям, но новые соседи не…

– Так делают в Америке, – поправила Назия. – Я не слышала, чтобы в Англии было принято приносить соседям пироги.

– Это потому, что они не видели грузовик с нашими вещами.

– Может быть.

Рано или поздно соседи поймут, что в дом въехали новые жильцы и пора зайти, чтобы поздороваться. Интересно, принесут ли им пирог? Сверху раздался торжественный свист – пронзительный, точно заводской гудок. Он становился все громче, все мелодичнее – и вдруг резко стих. Если грузовик из магазина все же приедет, они будут сегодня спать на новых кроватях. Кровати, коричневый диван с двумя креслами, кофейный столик, две этажерки для книг, обеденный стол и шесть стульев, письменный стол на второй этаж, прикроватные тумбочки – Назия уже не могла всего упомнить. Она накупила столько, что, казалось, магазины ей не понадобятся больше никогда в жизни.

5

На четвертую неделю в новой школе Аишу впервые позвали в гости. В тот день, бросив ранец у подножия лестницы, она вошла в гостиную. Назия разложила документы на новом шведском кофейном столике, не особенно удобном для работы, – столешница была круглой, из трех стеклянных сегментов, разделенных полированным кленом. Но письменный стол, заказанный для кабинета, до сих пор не доставили. Сотрудник магазина, все обещавший и обещавший привезти стол, и чиновник из Управления связи, который, кажется, вообще не понимал, зачем Назие домашний телефон, словно состязались в черепашьих бегах. Назия как раз пыталась разобраться, какие бумаги нужно подавать для уплаты налогов, и была рада увидеть дочь и сделать передышку.

Аиша переминалась с ноги на ногу. Она бежала от автобуса и вообще весь день бегала; запах от нее шел теплый, молочный, девчачий, с ноткой чего-то пресно-мясного, Назие незнакомого, – школьной еды, которая Аише сразу же ужасно понравилась. В руке у нее был листок бумаги, и она стояла перед матерью, словно ученица перед директором.

– Как прошел день? – спросила Назия. – В школе все хорошо?

– Можно мне сходить на день рождения? Одна девочка в школе позвала меня на день рождения. В субботу вечером. Мама, я не знаю, что мне надеть. Я же не могу надеть…

Тут она неожиданно закрыла лицо руками. Наверняка дурашливая имитация взрослого отчаяния – но плечи Аиши затряслись. Назие следовало бы вздохнуть с облегчением. Она проигнорировала высказанный полунамеками совет той чиновницы отдать Аишу в школу, где ей будет легче освоиться, в школу, где – как догадалась Назия – над новичками издеваются, на игровой площадке звучит урду и от детей никто ничего особо не ждет. Три недели назад она записала Аишу в ближайшую к дому школу, нормальную. Она сидела в кабинете директора – тот был не старше Шарифа – и наблюдала, как его взгляд перебегает с нее на дочь, как он потирает руки, вероятно от волнения, и говорит определенно чуть медленнее и чуть громче, чем следует, рассказывает о том, что в средней школе Латчворси все как одна большая семья, о том, какая чудесная миссис Морган преподает в классе, как Аише обрадуются в этой большой семье и как все будут помогать ей освоиться. («Освоиться» директор произнес так, будто это редкое и, возможно, неизвестное Назие слово. Она вспомнила о своем дипломе по английской литературе, о диссертации, посвященной трагедиям Драйдена, и велела себе не злиться.) Директор затронул тему их происхождения лишь в самом конце разговора. «Есть ли какие-то требования по питанию, о которых нам следует знать?» – спросил он.

«Нет-нет, – ответила Назия. – Она ест все». Никакой религии они не исповедовали. Весело и не мешкая Назия попрощалась с Аишей и пошла к выходу. Побродить-поглазеть особенно не получилось, но, казалось, каждый класс, куда она заглядывает, битком набит английскими детьми. Белыми детьми, поправила себя Назия. Тут дело не в национальности, а в расе, и со временем она сама станет англичанкой, Шариф и Аиша станут англичанами, и Червячок, разумеется, появится на свет таким же темнокожим, как они, однако с самого рождения будет стопроцентным англичанином, и неважно, среди каких людей он будет расти.

Лишь спустя три недели кто-то из одноклассниц решил позвать ее на свой девятый день рождения. «Боялась ли Аиша, что этого так и не случится?» – задумалась Назия. В семье дочь баловали, половина преподавательских жен в Даммонди ее обожали, у нее была куча приятельниц-ровесниц, с ней дружили двойняшки-внучки судьи и дочки профессора физики, который поздно женился, – Рита, Бейби и Свити. Возможно, Шариф прав – издалека люди различают лишь цвет кожи. Назия внезапно осознала, что занимается тем, чем запретила себе заниматься, – сравнивает их прошлую жизнь с нынешней жизнью здесь, в медленно наполняющемся мебелью доме в Лоджмуре, где ветер свистит и стучит в окна. Дочь так и плакала в ее объятиях, и плакала лишь оттого, что не знала, как одеться на день рождения подружки.

– Время есть, – сказала Назия, легонько растирая Аише плечи. Она взяла у нее приглашение: девочка, подписавшаяся «Венди», разрисовала его воздушными шариками и фейерверками и с ошибкой вывела имя адресата: «Айиша». – Папа отвезет нас в Шеффилд, и мы купим тебе отличное платье для дня рождения. Не знаю – может, я уговорю папу и мне купить для этого дня рождения новое платье?

– Мама, – Аиша высвободилась из ее рук, – тебе туда нельзя. Это у Венди праздник.

– Но ведь мамы и папы других подружек Венди, как я полагаю, туда придут.

– Здесь так не делается! – закричала Аиша. – Ты меня туда привезешь и уедешь, а потом приедешь и заберешь домой. Так на дне рождения и должно быть!

Назия осеклась. В Дакке дни рождения отмечали как бог на душу положит. В самых прискорбных случаях дети тихо сидели на диване, пока их отцы вели скучные разговоры о взрослых делах, и, поскольку на столе стояли сладости и у кого-то был день рождения, это называлось детским праздником. Разумеется, здесь так не делается.

Они сбежали от военной диктатуры, и теперь Назия понимала: сбежали правильно. Единственное, чего боится их дочь, – испортить подруге день рождения. Вот оно, благополучие.

А потом приглашения потекли рекой – почти каждую неделю Аишу куда-нибудь звали. Однажды она принесла из школы целых три приглашения – на месяц вперед. Как славно, что у нее появились подруги, что Сьюзен, Мэриан и Кэти находят для нее время на выходных! Возможно, до встречи с Аишей они никогда не видели людей, которые были бы так на них не похожи. Они запомнят ее на всю жизнь. Назия помнила себя девятилетней и после второго приглашения, ничего не сказав Шарифу, снова повезла дочь по магазинам и купила еще два праздничных платья. Одно было джинсовое, но очень нарядное, и Аиша умоляла его взять. При виде платья из «Коул Бразерс», которое Назие ужасно понравилось, – очаровательного, клетчатого, с пышными кружевами на рукавах, – Аиша скривилась и примерить его согласилась только после некоторого давления. У нее было два красивых шальвар-камиза, серебристый и сиреневый. Назия подозревала, что дочь уже никогда их не наденет.

– Как думаешь, ей было весело? – спросил Шариф субботним вечером, когда Аиша вернулась с очередного дня рождения.

– Она отлично повеселилась, – уверенно ответила Назия.

Мать виновницы торжества мило улыбнулась им на прощание, а у Аиши манеры оказались лучше, чем у ее родителей. Она выучилась говорить, уходя из гостей: «Спасибо за приглашение», хотя Назие показалось, что дочь вкладывает в эту фразу слишком много чувства, не выпаливает ее с кислой миной, как остальные дети. Остальные гости расходились по двое, по трое: мамы девочек, похоже, знали друг друга, вместе бывали в школе; болтая, они явно продолжали разговоры, начатые несколько дней назад. Аиша шла рядом с Назией, не оглядываясь, зажав в руке кусок праздничного торта, завернутый в бумажную салфетку. «Ты не поела торта в гостях?» – спросила Назия, но дочь покачала головой. Все просили кусочек домой. Один раз за девочкой заехал Шариф. Он, как потом признался, переживал из-за того, что Аишу единственную забирает мать, причем не на машине. Шариф надел твидовый пиджак и галстук и сел за руль нового «воксхолла». Но в царстве мам и дочек Аиша встретила его взглядом, полным такого ужаса и стыда, что больше Шариф забирать ее не вызывался. Похоже, избежать промашек было невозможно. Назия видела, что сблизиться с другими матерями ей мешают не только ее пешие появления и уходы и что ее держат на расстоянии вежливыми улыбками и как можно четче проговариваемыми комплиментами малышке Аише – какая она чудесная, как славно, что она с нами учится… свободны, можете идти. Назия понимала, что ей потребуется время. А еще уроки вождения.

– Это все равно как если бы чета белых людей из Германии поселилась в Даммонди и ждала, что их детей везде примут, – сказал ее муж.

Теперь его дочь стала самым популярным человеком в школе, но Шариф, разумеется, должен был удостовериться, что это приносит ей радость.

– Мы узнаем о существовании всех этих девочек, – вполголоса заметил он, – только когда они зовут ее на праздник. Они ей точно подружки? Надеюсь, у нее все хорошо в школе.

– Ну, – ответила Назия, – на следующей неделе ее день рождения. Она может сама устроить праздник.

– Без мишти дой [63], без желяпи, без бирьяни и без рыбы…

– Знаю-знаю, – улыбнулась Назия. – День рождения без рыбы, подумать только. Я спрошу нашу дочь, как она хочет устроить праздник, и в точности выполню все ее указания. Я тебя немного обогнала.

– Они могут хотя бы поиграть в кумир данга. Я в детстве обожал кумир данга [64]. Всегда хотел быть крокодилом. У меня отлично получалось. Им понравится.

– Пусть играют в свои игры, – возразила Назия. – Аиша умрет со стыда, если ты хотя бы заикнешься о кумир данга, шаат чара или еще какой-нибудь древней уличной забаве. Захотят – поиграют в «передай коробку».

– Это вроде бы называется «передай посылку» [65],– рассмеялся Шариф.

6

Пришлось прождать несколько месяцев, но в конце концов Управление связи заверило доктора Мухаммеда Шарифуллу, что телефонная линия в доме семь на Сикамор-клоуз будет подключена девятого апреля. Хотя следовало бы сказать «возвращена», поскольку предыдущие жильцы, съезжая, отключили этот самый номер. Сам доктор Шарифулла не сомневался: на бюрократов надо просто чуть-чуть надавить. Назия утверждала, что следует сделать акцент на «докторе». Доктор же считал, что резоннее упомянуть, что его жена ждет ребенка. Однако наступило девятое апреля, а за ним десятое, но в телефонной трубке так и стояла душная унылая тишина.

На следующее утро Назия сразу же после завтрака отправила Шарифа с Аишей гулять, а сама твердо решила сесть на пятьдесят первый автобус, доехать до офиса Управления связи, что в центре Шеффилда, и потребовать разъяснений. Однако, когда она уже надевала пальто и шляпу, случилось неожиданное: Назия услышала странную настойчивую трель, словно кричала тонущая птица. Невероятно – именно так звучал бы телефон, будь он подключен. Назия подняла трубку, недоверчиво оглядела – и поднесла к уху.

– Алло? – сказала она.

– Номер свой надо называть! – ответили на том конце провода. – В этой стране, когда берешь трубку, говоришь свой номер!

– Кто это? – изумилась Назия. – Рекха? Это Рекха?

Рекха разразилась своим знаменитым булькающим смехом:

– Ну конечно! Я что, первая тебе позвонила?

В те месяцы, пока они сидели без телефона, Шариф иногда ворчал: а кому звонить-то? С недавних пор Назия стала отвечать, что неплохо было бы иметь возможность позвонить кому-нибудь из школьных мамочек, спросить, когда лучше забрать Аишу. Но в первые несколько недель она могла сказать лишь то, что хорошо бы позвонить в магазин, узнать, когда привезут кровати, или диван с креслами, или телевизор, а еще лучше позвонить в Манчестер Рашиду и Рекхе.

Рашид с Рекхой жили в Англии уже много лет. Назия помнила их свадьбу в Дакке, но потом они быстро уехали. Рашид, как и его брат Захид, был судебным юристом, но сейчас работал в местном самоуправлении. Рекха выучилась в Англии на библиотекаря. Они были хорошими друзьями Назие и Шарифу, когда те приехали сюда впервые. Шариф заканчивал докторантуру, а первый ребенок Назии родился почти одновременно со вторым ребенком Рекхи. Малыш Бобби уже ходил в школу – восхитительно опрятный мальчуган, никогда не позволявший себе залезть в грязь или даже просто побежать за автобусом. Говорят, с появлением детей жизнь меняется навсегда, и так оно и есть, но, жертвуя своими привычками и интересами, ты получаешь намного больше. Твоя связь с миром крепнет, потому что ты вступаешь в общество тех, кто знает, каково это – нести ответственность за другое человеческое существо.

Они растили своих детей, Назия иногда обращалась к Рекхе за советом и утешением и чувствовала себя под защитой, и немного – важной начальницей, а еще – чувствовала, что освободилась от эгоизма. Рекха раздалась, пока носила Фанни, а после родов так и не похудела и по лестнице поднималась, тяжело дыша. На теле Назии новый человечек набух аккуратным желтым холмиком, а после родов холмик втянулся, и она снова стала прежней. Они старались видеться каждый месяц, и Рашид с Рекхой садились в свой белый «Моррис-Трэвеллер» с причудливыми деревянными вставками и перебирались через Пеннинские горы. Маленькая Фанни ехала у мамы на коленях, Бобби – на заднем сиденье. Они чудесно проводили время в промозглой гостиной в квартире над газетной лавкой, ликовали, когда Фанни сделала первые шаги по ковру. (А точно ли все было так? Что, если добросердечный Рашид просто давал родственникам возможность приобщиться к их с Рекхой жизни?) Фанни и Аиша будут дружить всю жизнь – тут уж не было никаких сомнений. Троюродные сестры одновременно научились садиться, поползли и параллельными курсами отправились исследовать мир.

С тех пор как они вернулись в Англию, Назие удалось два или три раза позвонить Рекхе из телефонной будки в конце дороги, открытки они тоже друг другу посылали, но Назия ждала именно такого разговора – настоящего, по своему собственному телефону.

– …И телевизор, и радио на кухню… Ох, это просто ужас, сколько всего нужно в дом! – рассказывала Назия. – А из Дакки мы почти ничего не привезли.

– И правильно сделали, – одобрила Рекха. – Когда мы переезжали, мать Рашида заставила нас взять с собой вообще все, перевозка обошлась в целое состояние, вещи прибыли в полном беспорядке, и… ну, вот пятнадцать лет прошло, и, кажется, в доме ничего из этих вещей не осталось. Мать Рашида в каждом письме спрашивает, не потускнел ли фуршетный стол ее отца, но мы его давным-давно отдали в комитет помощи голодающим и купили себе отличный новый. Полированное красное дерево – это просто… ну, ты понимаешь. А с соседями у вас как?

– Как хорошо с тобой поговорить! Аишу соседи обожают – ну, то есть кажется, соседские дети обожают. Ее постоянно зовут на дни рождения.

– Знаем-знаем! Дни рождения. Проклятие всей моей жизни. Каждую неделю куда-то зовут Фанни, каждую неделю куда-то зовут Бобби, каждую неделю надо покупать подарок, а то и два, – причем страшную дрянь. Я, собственно, почему тебе и звоню. Не знаю, как оно так получилось, но на этой неделе в субботу ни у кого праздников нет. И я сказала Рашиду, что мы можем к вам приехать.

– Ой, Рекха! Ты просто не представляешь, как я рада. Только ты перепугаешься до смерти, когда меня увидишь. Я сейчас в два раза толще, чем когда носила Аишу.

Она не станет предаваться с ними воспоминаниям. В Дакке Назия с Шарифом наслаждались долгими, неторопливыми ностальгическими разговорами: как бы они сейчас сели на пятьдесят первый автобус, как бы съездили в «Коул Бразерс»; какой кусачий ветер на Баркерс-пул у муниципалитета, о далеком Шеффилде. Теперь Назия могла выйти на улицу, дойти до остановки пятьдесят первого и мигом добраться до центра города. Через месяц, подсчитал Шариф, они смогут позволить себе машину, и Назия начнет учиться ее водить. Они не станут переворачивать все с ног на голову и вспоминать, что хорошего было в Дакке. Рекха, Рашид, Бобби и Фанни принадлежат этому, новому миру – лучшей его части.

– Дождаться не могу, когда они приедут, – сказала Назия, когда Шариф и Аиша пришли домой. – Как чудесно было услышать кузину по телефону, но звук такой слабый. Аиша, ты помнишь свою троюродную сестричку Фанни? Вы так дружили, когда были маленькие.

– Мама, – сказала Аиша, – у Кэролайн день рождения. Я сказала, что приду. Я обещала.

– Но как же Фанни, детка? – удивилась Назия. – Кэролайн ты видишь каждый будний день, а Фанни уже много лет не видела. А она ведь твоя кузина!

– Но я обещала!

– Ну, невелика беда, – великодушно заявил Шариф. – Я придумал отличный вариант. Конечно, будет нечестно, если ты не сможешь пойти повеселиться у подружки на празднике. Поэтому я позвоню – нет, мама позвонит маме Кэролайн и спросит, можно ли тебе прийти с троюродной сестренкой, раз уж она приехала в гости. А Бобби и сам себя развлечет, в этом я не сомневаюсь.

– Идеально. – Назия захлопала в ладоши. – Вот мы и решили проблему. Мы заберем тебя в пять, как раз когда успеем наговориться о скучных взрослых вещах.

На лице у Аиши застыло выражение абсолютного ужаса. Ее нож и вилка замерли в воздухе.

– Мама… так нельзя. Никто не приводит троюродных сестер на дни рождения. Они подумают, что ты психанутая, даже если ты просто спросишь.

– Они подумают… что?

– Они подумают, что ты психанутая, – сказала Аиша. – Ну, чокнутая, больная на голову. Пожалуйста, не надо.

– Ну что ж… – протянула Назия. Дочь взялась учить ее тонкостям этикета! – Мне позвонить маме Кэролайн и объяснить, что ты, к сожалению, не сможешь прийти?

– Нет, мама. Я должна пойти. Я обещала Кэролайн.

– Получается, – Шариф говорил неторопливо, но по голосу было заметно, что эта маленькая драма выбора его забавляет, – ты не хочешь брать кузину Фанни на праздник и не хочешь остаться дома, чтобы поиграть с ней здесь? Ты хочешь помахать Фанни и Бобби ручкой и пойти к своей подружке Кэролайн?

– Пожалуйста, не надо!.. – Аиша уже была готова расплакаться.

– Ты не думаешь, что бедная Фанни ужасно расстроится оттого, что ты не хочешь с ней играть? – спросила Назия.

Но она чувствовала, что делает важный шаг, даже просто интересуясь мнением дочери. Удивительно, но за два дня Аиша выиграла эту битву, и еще удивительнее, что Рекха и Рашид смиренно приняли ее волю. Ничего страшного, заверила Рекха, все всё понимают. Они приехали пораньше; завтракали все вместе, с криками, смехом и спорами по поводу всего на свете, включая вопрос, жарко сегодня или нет. Бобби был сама благовоспитанность и заявил, что чрезвычайно рад увидеть двоюродную тетю и троюродную сестру после стольких лет. А Аиша пошла наверх, надела праздничное платье и спустилась к гостям – выслушивать комплименты. Она взяла обернутую подарочной бумагой коробку, и Шариф отвез ее к Кэролайн. А когда вернулся, Фанни сидела в уголке с книгой. Шариф принялся всячески ее развлекать, и вскоре тучи рассеялись. День получился отличный.

7

На Сикамор-клоуз было восемь домов. По три дома – по обе стороны там, где улица шла прямо, и пять – в закругленной части, которой она заканчивалась. Четверых соседей по «кругу» Назия и Шариф знали. Пожилая пара и мама с той самой дочкой, которая глазела на них в первый день. В доме слева жила семья с двумя дочерями-подростками – как-то вечером в воскресенье одна из них высунулась в окно и огласила тихую улицу криком: «Ненавижу!» Кого она ненавидела? Может быть, Сикамор-клоуз, Лоджмур, Шеффилд или Англию. А может, она кричала на свою мать. В доме справа жил одинокий мужчина, судя по всему, какой-то начальник – блестящие ботинки, костюм в полоску, черный пластиковый чемодан с кожаной отделкой. У него была маленькая собачка – беленькая, со смышленой мордой, по кличке Рози. И только он один из всех соседей держал прислугу – пожилую женщину, которая приходила дважды в неделю, надо полагать, чтобы заняться уборкой. Какое-то время Назия гадала, не приходится ли эта женщина матерью одинокому жильцу.

Они уже дошли до того, что стали кивать и улыбаться соседям, когда выходили на улицу одновременно с ними. Большинство соседей кивали и улыбались в ответ. Некоторые притворялись, что не замечают их, – ну что же, есть люди дружелюбные, а есть те, кто отворачивается, так всегда было и будет. Но даже с дружелюбными не удалось как следует познакомиться, и Назия задавалась вопросом: не из-за этого ли дружелюбие словно тает день от дня? Однажды она увидела, как пожилой сосед, садясь в машину, помедлил и секунд двадцать глядел на их дом, мрачно хмурясь. И перед тем как открыть дверцу, неодобрительно покачал головой.

Мать девочек-подростков по утрам выходила из дома в то же время, что и Шариф. Она открывала свою машину – как всегда, с озабоченным лицом, – и вдруг подошла к невысокой стене, отделявшей ее сад от сада Шарифа и Назии. Возможно, именно потому, что она там встала, Шариф догадался о причине соседского недовольства: за стеной трава была коротко подстрижена. А они ничего не делали с газоном с тех пор, как въехали, то есть уже три месяца, и на их участке красовались буйные заросли. Мать девочек-подростков махнула рукой в сторону лужайки.

– Мы с этим разберемся, – пообещал Шариф. – Немного запустили.

– Люди иногда забывают, – сказала женщина, – что это не обои неудачные в доме поклеить. Это может нанести прямой вред вашим соседям. Сорняки поползут!

– Понимаю, – ответил Шариф. – Да, конечно, я все понимаю. Простите. Я немедленно что-нибудь сделаю.

– Когда въезжаешь в новый дом, столько хлопот. – Теперь она говорила примирительным тоном. Может быть, она все же из дружелюбных.

– Это точно, – согласился Шариф. Сейчас хорошо бы было сказать про шум из комнаты соседкиных дочерей. Он приподнял портфель – коричневый, кожаный, мягкий, с которым ходил много лет, еще со студенческих времен, – показывая, что ему пора идти, дела ждут. – Но мы со всем справимся. Вы не посоветуете садовника…

– Садовника?

– Да, хорошего садовника. Сам я, что греха таить, по этой части не очень.

– Мы здесь в основном сами садовничаем, – сказала женщина.

Вечером он все рассказал Назие, и она решила, что нужно подстричь траву перед домом и на заднем дворе. Придется расщедриться на газонокосилку. Досадно, если вспомнить, сколько уже пришлось потратить на автомобиль, но иначе они будут вечно жить под осуждающими взглядами соседей. Где можно купить газонокосилку? Их продают в «Коул Бразерс»? Или в этих – как их? – садовых центрах? Шариф поспрашивал у себя на факультете и разузнал, где найти садовые центры, какие бывают модели газонокосилок, как между ними выбирать – ему понравился звук легонькой «Флаймо» – и как правильно следить за газоном, чтобы был зеленым и опрятным. Коллеги-англичане все как на подбор оказались энтузиастами и знатоками этого дела. «Учтите, – предупредил доктор Смитерс, – шланг для полива вам покупать пока не надо. Подождите до конца года. Поговаривают, что эти шланги хотят запретить и будут требовать, чтобы газон поливали использованной водой из ванны. А про мотокосу, чтобы подравнивать края, вы уже думали?»

Дебют газонокосилки прошел великолепно. Назия и Аиша вышли на крыльцо, чтобы посмотреть, как Шариф трудится в поте лица. Он разложил инструкцию на обеденном столе и внимательно ее изучил, хмуря брови и делая карандашом пометки на полях. Затем отправился в гараж. Распаковал разобранную газонокосилку и аккуратно разложил все части. Каждую тщательно сверил с инструкцией, отметил галочкой – и принялся за работу. Шариф не питал сентиментальной привязанности к инструментам и везти их из Дакки не стал; инструменты, которыми он пользовался сейчас, были почти такими же новыми, как газонокосилка. Собрал ее Шариф за час. Поставил легкую машину на край лужайки перед домом и вернулся в гараж, чтобы подключить шнур к розетке. Газонокосилка завелась мгновенно, траву резала аккуратно. Шариф немного поэкспериментировал, двигая ее из стороны в сторону, расширяющимися полукружиями, но потом решил, что лучше всего действовать по старинке – ходить туда-сюда, выстригая параллельные полосы. Назия и Аиша завороженно смотрели, как он работает, засучив рукава. Шариф объяснил про шнур: его предупреждали, надо внимательно следить, чтобы не переехать его, – это приведет к опасной поломке. Он дважды прошелся газонокосилкой по лужайке, как ему советовали: первый раз – деликатно, второй – пожестче. Чудесный аромат свежескошенной травы будил воспоминания о доме, о Дакке. Он походил на запах, что поднимается от травы, когда на нее падают первые капли дождя, только в этом случае не нужно было ждать милостей от природы. Главное правило, говорил доктор Смитерс, – не пытаться срезать одним движением больше, чем треть травинки. Шариф работал двадцать минут, а потом еще двадцать. Когда он закончил, лужайка была сплошь усыпана скошенной травой. Шариф отправился в гараж за граблями.

Женщина из дома напротив тоже за ним наблюдала и в конце концов с улыбкой подошла к Назие.

– Мой муж будет несказанно рад, – заявила она. – Он несколько недель гадал, когда уже новые соседи что-то сделают с газоном?

– Да, – ответила Назия, – мы долго тянули.

– Еще немного, и вам бы коса понадобилась. Так муж сказал. Дальше, полагаю, вы будете пропалывать клумбы. – Улыбка исчезла с ее лица. – Или наймете для этого кого-нибудь.

Значит, она успела обсудить их лужайку с матерью девочек-подростков. Соседка развернулась и направилась к своему дому. Она так и не представилась. Клумбы перед домом могли бы выглядеть и поаккуратнее, некоторым растениям вообще было на них не место. А Шариф, уже загоревшийся садоводческим энтузиазмом, в тот же день отправился в садовый центр, заявив, что хочет посадить тюльпаны. Но там ему объяснили, что для тюльпанов сейчас не сезон – приезжать надо после сентября. Назия успела вбежать в дом и спрятаться в спальне, прежде чем разрыдаться. Все из-за тона соседки.

День рождения Аиши был в июне, и через четыре недели после него школьников отпускали на летние каникулы. Они даже и не думали о каникулах. Малыши Назии должны были родиться в июле. Акушерка Мэнди жизнерадостно – вероятно, чтобы подбодрить пациентку, – сообщила, что ожидается, представьте себе, двойня. Назия отчетливо чувствовала две головки и две попки. В Бангладеш после родов они, скорее всего, отправились бы на месяц в деревню, показать детей родственникам. С просьбой Аиши поехать в Испанию (именно туда обычно ездили ее одноклассники) придется подождать до следующего года. А в этом году они в силу непредвиденных обстоятельств проведут лето дома и, возможно, будут выезжать на денек за город, полюбоваться сельской местностью. Назия организует для Аиши день рождения – надо отблагодарить всех подружек, которые почти сразу же стали звать ее на свои праздники.

Но поначалу дочь не хотела ничего отмечать. Назия с Шарифом ушам своим не поверили. Как можно без дня рождения?! Но они спросили об этом за ужином, и Аиша отмахнулась. «Ой, мама, – сказала она, – это ужасно скучно. Я вообще не хочу праздник. Давай только ты, папа, я и, может, еще Кэролайн. Она сходит с нами в кино или еще куда-нибудь».

Но без праздника нельзя обойтись! Они в долгу перед столькими людьми, которые были так добры к Аише. Необходимо проявить ответную любезность. Назия клятвенно пообещала дочери, что не начнет рожать двойню посреди всеобщего веселья. Она догадывалась, что бедную Аишу беспокоит такой вариант развития событий. Шариф заверил, что на празднике не будет никаких взрослых, никого с инженерного факультета, никого из Манчестера, никого, кроме тех, кого захочет позвать сама Аиша, и позвать она сможет столько человек, сколько захочет.

– Восьмерых, – сказала Аиша. – На день рождения положено звать восемь гостей.

Ответила она охотно, а когда с количеством гостей все было решено, принялась давать указания. Аиша то и дело что-то придумывала или припоминала, и следующие два дня Назия не расставалась с блокнотом, куда записывала необходимые составляющие английского дня рождения.

– Надо чиполату. – заявила дочь.

– Чиполату – а что это? Никогда о таком не слышала.

– Это колбаски, жареные, но холодные, – объяснила Аиша. – Их надо обязательно! И подарки гостям, и…

Назия немного сомневалась, но все же продолжила:

– …и торт? Ты ведь хочешь торт?

– Да, хороший, с украшениями или просто с глазурью, чтобы был очень-очень красивый, и розочки наверху. Надо всем отрезать по кусочку и завернуть в салфетку – домой. На празднике никто торт не ест.

– Знаю-знаю! – победно воскликнула Назия.

Уж это она выучила твердо. Каждый раз, когда она приходила за Аишей, дочь выбиралась из толпы, прижимая к груди кусок торта в салфетке нежно, как подарок, а пакет с настоящим подарком несла, небрежно подцепив пальцем за ручку.

– И еще положено играть в игры, – сказала Аиша. – Но не в такие, в какие играют на детской площадке, и не в обычные какие-нибудь. Надо играть в «передай посылку» с подарком внутри.

– О да, знаю, – отозвалась Назия.

– Но у Шарлотты на дне рождения подарок был под каждой оберткой, всем что-то досталось, было так здорово. А музыку на проигрывателе останавливал ее папа. Ой, у нас же нет проигрывателя! Как мы будем играть в «передай посылку»? И подарки гостям. В пакет надо класть…

– Все уладим, – успокоила ее Назия. – А во что еще полагается играть?

– В прятки. Может, еще в музыкальные стулья. Один раз мы играли в «чепуху», но для «чепухи» нужны ручки и бумага. А потом все должны пить чай с чиполатой и слоеными пирожками и… и… Еще можно фокусника, но фокусник – это ерунда, он скучный. Я без фокусника обойдусь. Ой, мама, что же мне надеть? Мне нужно новое платье.

– Все по порядку, – сказала Назия. – Ты точно не хочешь фокусника? Ты его видела на дне рождения у Сьюзен? Мы можем найти другого.

– Нет, фокусника не хочу, это скучно. Я с самого начала заметила, что у него птица в рукаве.

И праздник, надо признать, удался на славу. Именно в тот день у Назии завязалась крепкая дружба с Салли Моттишхед – ее первая английская дружба. Родители ужасно переживали. Назия уломала Шарифа купить ради торжественного случая проигрыватель – уламывать пришлось, потому что газонокосилку покупали совсем недавно. И, конечно же, пришлось приобрести еще и пять пластинок. Моцарт, Бетховен, «Звериный карнавал», еще какая-то классика, исполняемая на синтезаторе Муга, и «Битлз». И два поп-певца – Демис Руссос и Элтон Джон, который поет «Don’t Go Breaking My Heart» дуэтом с Кики Ди, их можно поставить вместе с «Битлз», если девочки захотят потанцевать. Жара в день рождения Аиши стояла страшная! Мороженое до последнего момента держали в морозилке, и Назия предложила детям кролика из красного малинового желе на подушке из кусочков зеленого (лаймового) желе, изображавших траву. Шариф был потрясен, увидев кролика накануне. Откуда вообще такая задумка? Оказалось, из книги «100 идей для детских праздников», купленной в магазине «У Хартли Сида» на прошлой неделе. Там было столько всего интересного! Колбаски-чиполата, как выяснилось, делают из свинины. Аиша настояла на своем. Чиполата – это вкусно и sine qua non[66], отметил Шариф позже. Значит, они будут подавать на стол свиные колбаски, и дедушка Аиши будет вертеться в гробу. «Я одну попробую, – бесстрашно заявил Шариф. – Кажется, мне уже доводилось нечаянно съесть что-то свиное в столовой». Они составили расписание игр, поставили стол для подарков и открыток. Аиша глядела в окно и твердила: «Уже три часа, уже три часа, а я просила их прийти пораньше, я все поняла – вообще никто не придет», когда к дому подъехала бордовая «Астра» и из нее выскочили малышка Кэролайн и Джули, которая жила в трех домах от лучшей подруги Аиши, правда, девочки ее особо не любили. Мать Кэролайн тоже вышла из машины, поздороваться с мамой и папой Аиши – как чудесно, наконец-то можно нормально познакомиться! Когда подъехала, осторожно протиснувшись мимо матери Кэролайн, вторая машина, Кэролайн и Джули как раз убежали в дом, где принялись восхищаться платьем Аиши и хвастаться собственными нарядами. Платье на Аише было очень милое, цвета морской волны, с рисунком из бабочек, а туфли – белые. На второй машине, похоже, приехала Сьюзен. Аиша уже начала выпендриваться перед девочками – было слышно, что в доме включили новый проигрыватель и поставили пластинку с Элтоном Джоном и Кики Ди. «Какой чудесный дом! – сказала мать Сьюзен, направляясь к ним по дорожке (Сьюзен чуть ли не бежала впереди). – …И… Боже ты мой, когда вам рожать?» Все повторяли, что лето в этом году выдалось совершенно потрясающее и что девочки, пришедшие на день рождения к Аише, запомнят его навсегда. Учебный год завершался светским триумфом. Шариф и Назия стояли перед домом, улыбаясь прибывающим родителям и их дочерям, такие дружелюбные, а Назия – вдобавок совершенно измученная болью в распухших ногах. Праздник вышел безупречный – в этом досконально изучившая вопрос Назия не сомневалась. А еще их с Шарифом переполняло радостное волнение из-за подарков, которые ждали их обожаемую дочь. Аише наверняка все понравится: и набор юного химика, и фисгармония, на которой она сможет играть свои любимые старинные мелодии.

Глава двенадцатая

1

Большинство университетских зданий располагалось внутри западных пригородов. Центральные постройки образовали площадь из тех, что называют «плаза» или «пьяцца», по обеим сторонам проезжей части; старейшим было величественное здание красного кирпича, к которому в пятидесятые пристроили библиотеку и студенческий клуб, а также Башню искусств со знаменитым лифтом-подъемником в модернистском стиле. Чаще всего, однако же, для факультетов покупали викторианские особняки: после Второй мировой их владельцы вряд ли представляли себе жизнь на прежнем уровне, и их дома стали отличным приобретением; их перестроили под кабинеты, классные комнаты, лаборатории. Здание факультета музыки получило огромный дом на фешенебельной улице в Брумхилле. В прежней бильярдной разместились напичканная электроникой студия звукозаписи и репетиционный зал. Факультет физики занял потемневший от времени особняк, внутреннее убранство которого разделили на секторы, а снаружи кое-что пристроили: вместо зимнего сада возвели современные и куда более нужные факультету демонстрационно-экспериментальные помещения. Говаривали, что раньше здешний сад располагался почти на двух гектарах земли. Университет, к огромному сожалению Стива Смитерса, коллеги Шарифа, счел, что инженеры вовсе не нуждаются в прогулках среди деревьев между занятиями. Вместо сада они получили небольшую парковку, лекционный зал и мастерские, а оставшуюся землю отдали под нужды университетских спортсменов. Частенько лекции проходили под аккомпанемент свиста, криков боли и ругательств, сопровождающих ожесточенные футбольные баталии.

Шариф свой факультет любил. Он стал для него местом силы, волшебным дворцом, где его ценили за ум. Могли бы и позабыть о нем после окончания докторантуры, но нет: он получил сдержанное приглашение, а по приезде – краткое и сухое приветствие: вот он, радостный крик йоркширских инженеров. Поначалу он только преподавал, но три года спустя получил профессорский статус. Случилось это отчасти потому, что он написал в соавторстве с Роем Бернсом учебник введения в материаловедение, а отчасти – чтобы перебить формальное предложение от Императорского колледжа. Но его и не нужно было «перебивать». За год до описываемых событий Шарифа вызвал к себе глава факультета и сообщил, что студенты жалуются на его жесткость и желание спорить, а не соглашаться. Он, мол, ни разу никому не сказал: «Понимаю, о чем вы». Так что если Шариф чего и ждал, то увольнения, а не повышения до профессора. Он был чересчур молод для этого; а теперь у него даже появилось персональное место на парковке.

И это место располагалось близ огороженного металлической сеткой футбольного поля. Он поставил голубой «Форд-Капри», запер его и отправился на факультет. Какие-то мальчишки гоняли мяч. Взрослых поблизости не было. Время – четверть девятого утра. Неужели местные подростки нашли лаз? Впрочем, это его не касается. Повернувшись, он направился к зданию факультета. Резкий голос подростка донесся ему вслед.

– Смотрите, паки! – орал мальчишка. – Гляньте на гребаного паки и его гребаную тачку! Паки, паки, паки!

Шарифу уже доводилось слышать это слово. Мясник, державший лавку напротив, как-то за глаза назвал их с Аишей «паки, которые живут над газетчиком». Тогда он не обратил внимания, да и теперь не собирался. Ящики для корреспонденции находились в том же кабинете, в каком заседала факультетский секретарь миссис Браунинг: нахмурившись, она корпела над электронной пишущей машинкой, и на его «Доброе утро!» лишь коротко буркнула.

– На спортплощадке какие-то дети, – заговорил Шариф.

– На спортплощадке… – повторила миссис Браунинг. – О, простите, я была далеко – пыталась разобрать слово. Вот если бы все наши сотрудники писали так же разборчиво, как вы, Шариф. Что вы спросили?

– Вы знаете, что на спортплощадку приходят дети? Разве она не только для университета?

– Кажется, это что-то вроде социальной программы, – ответила миссис Браунинг. – Я уже думала об этом и звонила в центральную администрацию. Это неправильно. Школам разрешили пользоваться площадкой в будни. Как думаете, что здесь за слово, «немагические»?

Шариф подошел и наклонился над письмом: почерк Стива Смитерса.

– Немагнетические, вроде бы.

– Немагнетические… Если бы только ваши коллеги удосуживались разборчиво писать непонятные слова… Кажется, это ребятишки из школы Гауэр. Урок физкультуры там начинается в девять, но, вероятно, эти пришли пораньше.

– Понятно. И что, теперь так каждую среду?

Он выбросил этот случай из головы и уж точно не собирался рассказывать о нем Назие. Близнецам исполнилось четыре, и они способны были вымотать кого угодно, хотя теперь располагали домом в Хиллсборо и просторным садом за кирпичной стеной, где могли побегать. Назие этот дом нравился куда больше, чем прежний, в Лоджмуре. Иногда зимой по два-три дня было не выйти из дома из-за сугробов. На Сикамор-клоуз – соседи: некоторые даже не попытались поздороваться с Назией или Шарифом, заговорить с ними, даже одинокий мужчина с беленькой собачкой, живший в соседнем доме. «Придется смириться, – сказал Шариф. – Это неприятные люди; даже если бы они снизошли до нас, общаться с ними все равно бы не стоило, – рассудил он. – Но есть и дружелюбные. Всегда так бывает».

И, конечно же, в Хиллсборо соседи оказались куда более радушными. Лучшая подруга Назии Салли Моттишхед знала тех, кто жил напротив, а уж они представили их остальным. Спустя три месяца их жизни в коттедже приехала Бина, и они познакомили ее с половиной округи. Она собиралась замуж – жених, Тинку, химик-технолог и сын отцовского сокурсника из Калькутты, увез ее в Кардифф. Четвертую спальню можно будет оставить одному из близнецов, когда они подрастут, или отдать под гостевую. Представить, что кому-нибудь на Майятт-роуд придет в голову кричать им вслед «паки!» было немыслимо.

В следующую среду те же мальчишки снова пинали мяч, и снова их взгляды зацепились за Шарифа, выходящего из машины. На нем были аккуратный твидовый пиджак и блестящие коричневые туфли, клетчатая рубашка в деревенском стиле и простой галстук в коричневых тонах. Волосы у него и в тридцать семь оставались черными и густыми. Вид у Шарифа был здоровый и опрятный, ладони – маленькие и пухлые, лицо открытое. Словом, выглядел он так, как и должен выглядеть автор английского учебника введения в материаловедение для первого курса – книги, необходимой и чрезвычайно прибыльной. Уже раздавалось «все про керамику можно узнать в учебнике Шарифуллы и Бернса». Вот он, Шарифулла, собственной персоной, в идеально начищенных ботинках. Цвет его кожи красноречиво говорил о происхождении из определенной части света. Он думал, что для большинства тех, кого он встречал, это не имеет значения. Но сегодня, как и на прошлой неделе, мальчишки, разминающиеся перед футбольным матчем на спортплощадке, заорали: «Паки!» и засмеялись, когда он направился в укрытие факультетского здания слегка быстрее, чем ходил обычно.

Он отыскал школу Гауэр в районном телефонном справочнике и заметил, что индекс совпадает с Уинкобанком, где они с Назией в прошлом году почти за бесценок купили на первые роялти от книги несколько блочных домиков, планируя отремонтировать их и сдавать студентам. Он записал номер школьного секретариата и у себя в кабинете начал набирать его, но бросил, остановившись на последней цифре. Что говорить, он понятия не имел, да и что можно сказать детям, какие слова подействуют на них?

На этот раз он решил не отмалчиваться хотя бы дома. Среда – самый тяжелый день на работе: лекция, семинар, а днем, если нет занятий, согласованных со студенческим профсоюзом, любой из учащихся может заглянуть на огонек. Сегодня требовалось побеседовать с докторантом о свойствах наноразмерности. Шариф не считал это рутиной, напротив – разговор представлялся весьма интересным. Но это означало, что домой он вернется только в половине седьмого. Назия и Бина уже станут подумывать, а не достать ли запеканку из духовки и не поужинать ли без него.

Шариф хотел подступиться к жене с вопросами сразу же, с порога, но Назия непременно поняла бы, что тут есть какая-то подоплека, и это сказалось бы на ответе. Войдя, он обнаружил, что близнецы, по своему обыкновению, сидят на ступеньках. При виде папы они просияли. Сверху доносилась музыка: любимая группа Аиши – там еще вокалист выступал в пиратском костюме и с белой полосой через все лицо. Из кухни ему навстречу вышли Назия и Бина. Жена пожурила его: мол, сколько можно держать мальчишек без ужина – мы уже собрались поесть без тебя. Бина, которая всегда рада была скрасить жизнь хозяев шуткой, скорчила за спиной Назии притворную гримаску. Шариф спросил, что на ужин, хотя уже знал: Назия сказала, что запеканка с горошком.

– Слышали, парни? – позвал Шариф сыновей. – Запеканка с горошком и кетчупом!

– Знаем, пап! – радостно и нетерпеливо отозвался Раджа.

Это было их любимое блюдо.

Он не вмешивался в беседу домочадцев. Бина рассказала, что ходила в библиотеку взять кое-какие книги по читательскому билету Назии и брала с собой мальчишек. Назия – что ездила в Уинкобанк посмотреть, как продвигается ремонт. К ней снова присоединилась Салли. Кухня в доме номер восемьдесят два смотрелась вполне симпатично. Они с Салли думают, что скоро в номер пятьдесят семь можно будет завозить мебель, а в сентябре – начать сдавать домики студентам. Джо оказался сущим сокровищем – предложил сам сделать и установить комоды и полки: дешевле, чем покупать в «Хабитат».

Казалось, вот он – шанс задать вопрос, который Шарифу неловко было озвучить без повода:

– Как считаешь, что они о нас думают?

– Джо и его ребята? Думаю, я им очень по душе, – ответила Назия. – В конце концов, я заказчик, и я плачу. А что они думают о тебе, я не знаю.

– Англичане. Белые. Когда они смотрят на нас, что они думают?

– Белые? – переспросила Бина.

Племянники, сидя друг напротив друга на подушках, чтобы дотягиваться до запеканки, радостно посмотрели на нее. Они уже научились распознавать первые признаки спора и наслаждаться ими – главная отличительная черта истинного бенгальца. То, что у него в крови.

– Белые? – переспросила Назия и рассмеялась.

2

Она все еще хохотала. Смех зарождался где-то в горле, точно пена, душил ее. Атмосфера в комнате накалилась в буквальном смысле слова. От стола разливался особенный жар. Что думают, что думают… Она смеялась. Женщина, обронившая пару фраз и ушедшая прочь. И те, кто молча бросает на них многозначительные взгляды: вот-де они, такие непохожие на других. Человек за письменным столом в своем кабинете задает вопрос, кривит губу и смотрит на них с неприязнью. Что они думают о нас. Тот человек, за столом, кто-кто. Она смеялась. Он женат на ней. Женат, женат, женат, повторяла она про себя, а потом повторила слово, которым называлась она: stri, stri, stri. Жена. Взгляд – на нее, на него, на всех них, собравшихся за столом, включая самых юных: старшую, среднюю и обоих младших.

Что они думают о нас.

Она смеялась. Их разглядывали – и у того дома, и у этого. Они не такие, как мы. Они приехали сюда, зачем они приехали сюда. Чтобы на них пялились. Комната наполняется жаром, и от стола исходит свет, желтый, зеленый. Они откуда-то приехали, из какого-то места, которого больше нет. Они не могут вернуться назад, на них смотрят там и смотрят тут.

Что они думают о нас.

Что они думают о нас. Она смеялась и смеялась, пока не издала странный звук, и все посмотрели на нее, и те, снаружи, которые родились здесь, посмотрели на нее и спросили, почему ты здесь, посмотри на себя, посмотри на своих детей и… Где-то там был брат Мафуз, и на него тоже пялились и спрашивали, зачем он здесь. Но никто, никогда… Они видят разницу и понимают: они не хотят становиться частью этого. Она все смеялась, и смеялась, и смеялась.

3

Поздно вечером она заговорила с Шарифом. Она уже легла, а он мылся в ванной, прилегающей к спальне, не закрыв дверь.

– Не знаю, что со мной стряслось, – сказала она.

– Устала, – ответил он. – Так бывает.

Те пятнадцать минут за столом он размышлял в одиночестве. Он больше никогда не заикнется об этом. Он спросил, что о них думают, и получил в ответ смех: так смеется тот, кому приставили нож к горлу. Так смеялся Анисул, когда, обернувшись, понял, что ему осталось жить пару секунд. Он был уверен в этом.

В следующую среду он выехал на парковку с одной мыслью. Детишки из Гауэра были уже там. Шариф притворился смущенным. Иначе мальчишки не стали бы кричать.

– Вот он, гребаный паки! – заорал один. Интересно, это всегда один и тот же? – Глядите, паки! Гребаный паки в рубашке и галстуке. Гляньте на маленького паки!

Шариф обернулся, стараясь сохранять добродушное выражение лица. Дети стояли там же, где и раньше, не двигаясь, не дрогнув. Они имеют право на эту землю: вот что читалось в их позах. Прежде он их не рассматривал так близко. Их было семеро. Тот, который, как ему казалось, и кричал, оказался низкорослым, с резкими чертами, темными волосами, топорщившимися на затылке, и очень светлой кожей. На них были шорты и футболки, у пары ребят на голенях красовались вязаные штуки, которые здесь называют гетрами.

– Вы зовете меня паки? – спросил он.

– Паки пришел! – заорал мальчишка с деланым злорадством. Остальные не спешили поддакивать.

– Ты зовешь меня паки? – снова спросил Шариф. – Я – не паки. Совершенно точно не паки. Если уж тебе надо меня как-то обозвать, то я – бенги.

– Ты – паки, – ответил мальчишка. Он уже не кричал, но говорил с насмешливым презрением, глядя на Шарифа с другой стороны забора. – Глянь на свой костюм и галстук!

– Я преподаю в университете, вот и ношу костюм, – ответил Шариф. – И я не пакистанец. Будь я им, я бы понял, когда вы кричите: «Паки!» Нет, мне бы не понравилось, но я бы понял. Знаете, кто я? Я из Бангладеш. У меня больше причин ненавидеть пакистанцев, чем у вас. Они правили моей страной двадцать четыре года. Они грабили нас. Запрещали говорить на родном языке. Когда мы проголосовали за одного из нас на выборах, отменили их результат. Они убили людей, которых я знал и любил, убили моего брата. Сколько тебе лет?

– Паки спрашивает, сколько мне лет, – сказал мальчик с резкими чертами лица.

Вид у него был умненький. Мог бы хорошо учиться. Лица остальных казались туповатыми. Ни намека на интерес в них не читалось. Они не могли даже догадаться, что лучше уйти. К ним направлялся кто-то большой – взрослый.

– Это было десять лет назад, – произнес Шариф. – Ты тогда еще не родился.

– Да пошел ты! – выругался мальчик, и кое-кто из его друзей рассмеялся. – Мне четырнадцать, вот.

– А мне – пятнадцать, – сообщил другой, почти белобрысый, с квадратной, как у памятников героям, челюстью и совершенно пустыми глазами.

– Была война, – продолжал Шариф. – Мой брат, на два года старше тебя… Вы бы тоже назвали его «паки». Но он не был паки. Он боролся с пакистанцами. Его арестовали. Больше мы его не видели. Мать так и не узнала, что с ним стало.

– Ну, это на войне, типа солдат… – сказал кто-то из ребят поодаль.

– Его пытали. Пакистанцы пытали его и убили, а он ведь был почти ваш ровесник. Так что я не «паки». Можете кричать мне вслед и обзывать. Но зовите меня «бенги».

Подошел мужчина. Деловитый, лет тридцати с гаком, рыжеволосый, с таким же, как у мальчишек, ничего не выражающим взглядом. Волосы он носил подбритыми с затылка и висков, из-под майки без рукавов бугрились мышцы.

– Вы разговариваете с моими мальчиками? Что вам от них надо?

– Я не разговариваю с вашими «мальчиками», как вы выразились, – поправил его Шариф. – Они ругали меня неверными словами, и я решил исправить недоразумение.

– Вот засранцы! – Голос мужчины, однако, звучал ласково. – И чё говорили?

– Они назвали меня «паки». Я не намерен выслушивать оскорбления, когда ставлю машину на рабочей парковке, а ваши мальчики…

– Вас назвали «паки»? Ну и чё такого? Вы ведь из Пакистана? Так что они не…

– Вот я как раз и объяснял им, «чё такого».

– Ну, если меня назвать англом…

– Мне все равно, как они меня называют, – спокойно посмотрел на него Шариф, – но, если вы за них отвечаете, будьте добры, проследите, чтобы подобное не повторилось.

– Прослежу, чтобы их стадный инстинкт вас больше не беспокоил, – шутливо пообещал тренер. – Славные парнишки. Это моя первая команда. Глядишь, годика через два и по клубным просмотрам ходить будут.

– Лучше бы научили их читать! – заявил Шариф и пошел прочь. Он не понял, что имеет в виду тренер. Понимал лишь то, что мир, о котором он рассказал, безразличен этому типу и что «его мальчики» в любом случае ничего не добьются. – Это, – повернулся он, – будет им всяко полезнее, чем пинать мяч в ворота.

– Эй! – крикнул тренер, но Шариф уже зашагал к факультету.

Шел он в весьма приподнятом настроении. Эти мальчишки станут бредить футболом и забивать мяч до тех пор, пока не научатся попадать в ворота семь раз из десяти. Потом не смогут никуда попасть и будут отправлены обратно – учиться читать. Шариф знал: они не умеют читать или почти не умеют. Ни один человек, умеющий читать, так не выглядит: у этих было два выражения лица – покорность или крайняя злоба, как у зверя. Они не знали, зачем они пришли на эту землю. Таково будущее Англии.

Первого студента Шариф ждал через десять минут. С футбольной площадки доносились свистки и крики. Сняв телефонную трубку, он набрал внутренний номер. Спустя четыре минуты он убедил канцелярию связаться с директором школы Гауэр и поставить ему условия, лишь по выполнении которых его ученики смогут вернуться на площадку. Шариф положил трубку. Он только что разрушил жизнь ребенка – где-нибудь какой-нибудь мальчишка с резкими чертами лица имеет врожденный талант обращаться с неграмотным мячом, инстинктивно понимает размерность пространства, угадывает траекторию без необходимости чертить на бумаге. В конце концов, мяч может поймать и собака. Блистательному болвану, одному в этой толпе, придется обойтись без университетской спортплощадки, а значит, он ничего не добьется. Шариф был доволен. Тут в дверь постучались мистер Уэнтуорт и мистер Тэн, и он радушно приветствовал их и с радостью принялся в который раз растолковывать уравнения вязкого разрушения.

4

Как вышло, что Назия подружилась с Салли Моттишхед? Кажется, она стала ее первой белой подругой, единственной, с кем она могла говорить как с сестрой – не сдерживаясь и не беспокоясь о том, кто что подумает. Теперь она осознала, что более сдержанна даже с Биной. Когда они поехали в Хитроу, чтобы встретить сестру Шарифа, Салли вызвалась взять детей на ночь к себе. Для них это будет приключением, сказала она. И то: там уже семеро, тремя больше, тремя меньше – тем паче что двое из трех так малы, что вполне сойдут за одного.

Странная стеснительность возникла в ее отношениях с Биной: сказывались пять лет разницы и пропасть между взрослым и взрослеющим. Маленькая неряшливая фигурка, в которой едва угадывалась младшая сестра мужа; она уснула на заднем сиденье после изматывающего перелета. Они привезли ее в необычно притихший дом и уложили в постель. Через час прибыла Салли Моттишхед со всеми тремя, держа близнецов за руки; Аиша весьма благовоспитанно шествовала по хиллсборскому тротуару. Чтобы тетя Бина порадовалась, какая она хорошая девочка, заметила за ее спиной Салли. Назия растаяла от благодарности и заварила для Салли чай.

Поначалу матери и дочери, очень похожие друг на друга, сливались в расплывчатое пятно: когда воскресным днем девочки, наряженные во все лучшее, попадались на глаза, невозможно было узнать в маленьких фигурках тех, кто в будни спешил в школу или обратно в коричневом, горчичном или темно-синем. Да и матерей, тоже прихорошившихся по случаю воскресенья, Назия долго не узнавала. Вот эта, с янтарной брошкой, запомнилась ей в беседке, увитой белым клематисом; вот та, что живет в доме, к которому ведет очаровательная мощеная дорожка, неровно выложенная и заросшая; у дома этой – ограда с орнаментом из солнечных лучей, а в доме у той нет тюлевых занавесей; добродушная пампушка в красном выходном платье поздоровалась со смехом, но этот смех не относился к Назие, он направлялся куда-то вне ее; так улыбаются тому, кого не знают, и не знают, с какой стороны к нему подступиться. Пампушка – мать Кэролайн – это Назия помнила точно.

Как туда затесалась Салли Моттишхед? Ее дочь звали Самантой – должно быть, Аиша ходила на ее день рождения. Невероятно, но Назия не помнит, как первый раз очутилась в поразительном жилище семейства Моттишхед. Причудливое нагромождение башенок и чатри [67], балкончиков и контрфорсов, крытых обожженной черепицей, утопало в зарослях гималайского рододендрона. Наверное, она отвозила дочь на день рождения Сэм, однако это изгладилось из памяти Назии. На свой праздник Аиша позвала эту девочку лишь потому, что чувствовала себя обязанной: Саманта не относилась к числу ее задушевных подруг (по удручающим причинам вроде «она дышит через рот, когда читает, и вечно тянет руку первой»).

В то лето Салли все еще оставалась для Назии лишь «одной из матерей». Но в день рождения Аиши та нарушила все правила, приблизившись к Назие своей неуклюжей походкой. Только после этого Назия стала узнавать матерей остальных одноклассниц, отличать одну от другой и захотела с ними общаться. Но первой стала Салли Моттишхед.

– Наконец-то, – сообщила она, подтолкнув к воротам невысокую девочку в толстых очках и с черными волосами. Маленькая, полная решимости и добродушного старания. – Ох уж эти воскресенья! Близнецов позвали в гости – их отвези, у младшего его первый праздник – тоже отвези. Я не ошиблась? Вы ведь ждете нашу Сэм? Всегда в таких случаях боюсь отвезти кого-нибудь не туда. У меня еще двое, но старший уже большой и ходит сам, а еще один пошел с папой на болота с биноклем, его особенно и не зовут. Ладно. Сэм, дорогуша, бери подарок и пошли. Ну, я и умоталась! Я – Салли Моттишхед, мы встречались раньше, но вы, должно быть, запамятовали. Можно зайти на минутку? – Следуя за Назией на кухню, она откровенничала: – Я дошла до того, что побыть без детей в доме, где проходит не мной устроенный праздник, считается за отдых. Когда они разъедутся, мне станет их не хватать, но сейчас, когда у меня есть часик до того, как надо будет ехать их забирать, не возражаете, если я присяду? Ну что, обжились? Давно переехали?

Шариф в симпатичном нарядном галстуке-бабочке принялся развлекать гостей, организовав игру «передай посылку». В этом он был не силен. Назие присматривать за играми удавалось лучше: она обладала острым чувством справедливости и всегда зорко следила, не жульничает ли кто-нибудь. Хотя Шариф таки заметил, что кое-кто из

игроков держал сверток слишком долго, а одна девочка развернула не один слой упаковочной бумаги, а два. Для девочек в каждом слое прятались помады и румяна, и, когда музыка стихла, все бросились рассматривать добычу. На добрых пятнадцать минут вечеринка была спасена, и Шариф мог наблюдать за гостями из-за газеты. На кухне Салли Моттишхед рассказывала Назие обо всем подряд. Дом, в котором они живут, настоящее безумие, но у них нет выбора: это дом Уигги, матери Мартина, и вот теперь, старея, она позвала к себе сына, Салли и внуков. Девять спален, благодарение Богу.

И дети Салли: аж шестеро. Слишком много. Когда же все вышло из-под контроля? Сэм и близнецы на два года старше, плюс самый маленький, который сегодня пошел на первый свой детский праздник. Он не хотел, чтобы мамочка уходила, хотя все приглашенные были его одноклассниками. Ей пришлось вести его за руку; впрочем, сейчас с ним, наверное, все в порядке. Еще есть Уильям, который отправился смотреть на птиц вместе с папой, и старший, Джордж, теперь предпочитающий зваться Спайком. Надеюсь, он не нюхает клей в парке. Дело вот в чем…

Очень скоро Назия знала о жизни девятерых обитателей несуразного дома Салли, начиная с Уигги и заканчивая маленьким Саймоном, не меньше, чем о тех, о ком Долли раз в месяц присылала письма из Дакки: написанные превосходным почерком на листке бледно-голубой бумаги, исписанной до последнего уголка, прежде чем быть аккуратно сложенной в конверт с наклеенной маркой. У Салли всегда имелась в запасе уморительная история: то трудный подросток Джордж, он же Спайк, что-нибудь учудит, то супруг Луи отличится. Он преподавал древнегреческий – вот уж бесполезней занятия не придумаешь, сетовала Салли. У тебя Шариф хоть инженер, он может полочку прибить, там, или…

– Или спустить воду из батареи, – робко предположила Назия.

…А вот Луи, когда они все вместе поехали в тур по Греции, не мог объясниться с местными: древнегреческий же, не «ново-». Уигги совсем оглохла, но от слухового аппарата отказывается. Похоже, думает, что это непременно будет огромная уродливая розовая коробка, которая крепится сбоку к голове.

– В общем, слышит она только то, что хочет слышать, так что лучше не касаться этой темы, – закончила Салли.

В глубине гостиной Уигги, одетая в простое черное платье с белым воротничком и манжетами, вскинула по-птичьи носатое личико и выдавила слабую улыбку посреди зимней стужи.

Поначалу Назию беспокоили пересказы бесконечных несчастий, валившихся на Салли, – «Ты не представляешь, что только что случилось!» – как и манера вываливать все на нее, будто на старую подругу. Почти сразу она сообщила, что делает завивку, которая ей удивительно не к лицу, исключительно удобства ради. Когда с утра тебе нужно собрать шестерых и супруга и обиходить свекровь, откуда лишний час на укладку – да и если не вымоешь голову, не конец света. Очень рекомендую.

Назия годами дружила с женщинами, не испытывая потребности разъяснять, зачем она сделала ту или иную прическу.

Вскоре, если телефон звонил раньше десяти утра, Назия точно знала, что это Салли, которая примется упрашивать: «Можно я тебя развеселю?» Иначе ей немедленно придется идти выбивать ковры или орать в ухо глухой Уигги. Салли должна очень хорошо помнить, как скучно донашивать беременность последние месяц-два, ведь ей аж пять раз пришлось это испытать. Она могла заскочить к ним или, если у нее было какое-нибудь дело, взять Назию с собой. «Звонит твоя подруга Салли», – весело сообщал Шариф. Знакомство действительно на удивление быстро переросло в настоящую доверительную дружбу. Поначалу Назия удивлялась, что ее совсем не тревожит, что это доверие в основном одностороннее. Салли, кажется, вовсе не интересовало, чем и как они жили до и вне Шеффилда. А потом Назия поняла: здорово, что кто-то считает историю их жизни слишком банальной, чтобы вдаваться в подробности.

Познакомившись с Салли, Назия наконец перестала заставлять себя наблюдать, как здешние делают то или это. Помимо сильной потребности все подмечать, в ней жила надежда, что никто не станет наблюдать за ней в ответ. Если ошибешься, на тебя посмотрят, тебя заметят, все-все узнают, что ты натворил. Когда они подарили дочери гармонику и набор для химических опытов, ее подружки интересовались, хмурились, думали – и в конце концов нашли для мистера и миссис Шарифулла, родителей своей подружки Аиши, какие-то вежливые слова.

А слушала ли Салли Моттишхед вообще? Как-то она спросила, готовит ли Назия «индийскую» еду. Бывает, ответила та, и Салли, не ожидая дальнейшего, сообщила, что на дороге, ведущей в Лондон, есть индийская лавочка. Назия знала о ней. Случалось проезжать мимо. Но она ни за что не вошла бы внутрь. По обе стороны вывески развевался зеленый пакистанский флаг. Назия оставила без комментариев попытку Салли оказаться полезной. Да и вообще, ей было очень приятно, что та ни во что не вникает.

До Салли все воспринимали то, откуда они с Шарифом взялись, одинаково: приходили в замешательство, а в разговорах вовсе терялись. Матери других одноклассников Аиши остальных спрашивали: вы ведь недавно здесь, так? И откуда же вы приехали? Когда Назия отвечала, что из Бангладеш, разговор тут же затухал: они улыбались, махали руками и отходили. Женщины ожидали, что в худшем случае услышат ответ: «Из Индии». А страна, столь новая и, по мнению Назии, ассоциирующаяся лишь с голодом да наводнениями, намекала на более низкий уровень жизни, чем эти дамы могли себе представить. То, что Шариф был профессором, а все взрослые члены его семьи – учеными или юристами, лишь еще больше сбивало их с толку. Может, и правда следует зваться «индийцами» – зовут же свои рестораны «индийскими» здешние бенгальцы из Силхета. Может, так и вправду легче?

Салли Моттишхед не делала ничего подобного. Сперва Шариф едва выносил ее, по точному и жесткому своему определению, «эгоизм». И пояснил: она ни разу не расспросила ни об их прошлом, ни об их родных, да и вообще ни о чем, что не походило на ее собственную жизнь. Она говорила лишь о детях, школе, о том, как достало мужей университетское начальство, да о покупке мебели. Ну и эгоистичная же привычка звать всех по имени, наплевав на то, что собеседник понятия не имеет, кто все эти люди. «У Милдред такой же ковер», – сообщила она в первый же раз, когда очутилась в их прихожей. Милдред оказалась лучшей школьной подругой ее свекрови, жившей в Котсуолде. Шариф говорил дело – неясно было, кто на сей раз имеется в виду: кто-то из детей Салли, ее друзей, ближней и дальней родни, а может, вообще персонаж радиопьесы. Но это было неважно. Эта эгоистка смотрела на мир широко раскрытыми восхищенными глазами. С ней Назия не видела себя со стороны маленькой женщиной со смуглой кожей и потерянным, запутавшимся видом и лицом, даже в спокойном состоянии казавшимся хмурым. Салли вообще не замечала, что Назия чем-то отличается от прочих ее знакомых. Прошлое застелила плотная пелена, и они сидели друг у друга на кухнях, обсуждая цены на недвижимость, разломанную хулиганами телефонную будку на углу Колдуэлл-лейн, миссис Тэтчер, то, что недавно учудила Уигги, и все на свете. В Англии Назия пристрастилась к кофе.

– Она что, у нас поселилась? – ворчал Шариф, но в тот августовский день, когда близнецы появились на свет, был рад, что она оказалась у них дома. С тех пор Назия знала, что может заставить Салли замолчать. И бережно хранила это в памяти. Воды, которые начали отходить у нее прямиком на кухонный линолеум. Она уже собралась сказать Салли, что у нее, кажется, схватки, когда…

Ну вот.

Салли-то уже пять раз через это прошла, причем однажды с близнецами. Не дозвонившись Шарифу, она посадила Назию в машину и отвезла в больницу. Аиша пошла в гости к подруге, Элисон, и Салли была так добра, что позвонила маме Элисон и попросила, чтобы Аиша осталась на чай. Впоследствии Назия не знала, что делала бы без Салли. Близнецы появились на свет так быстро! Шариф поспел как раз вовремя, чтобы, плача и смеясь, обнять сыновей. Салли быстренько ретировалась, убедившись, что все в порядке, и, уходя, бросила через плечо: да ладно, я и Карен помогла, когда она свою вторую рожала. Кто такая эта Карен, они понятия не имели.

5

А теперь – ей и самой не верилось, что она это скажет, – они разбогатели. С тех пор как они поселились в Шеффилде, Назия стала присматривать за бизнесом. Поначалу она думала выйти на работу, как только близнецы пойдут в школу: подтвердит диплом и станет преподавать английскую литературу. Но к тому времени, как сыновья подросли, дел у нее стало по горло. Отремонтировали два дома в Уинкобанке, купленные на роялти с первого года продаж учебника, написанного Шарифом, и сдали их студентам; через пару лет доходы от этого позволили купить еще два дома на той же улице. Она снова сделала там ремонт и снова сдала студентам; снова начала откладывать доходы от аренды. Спустя пять лет им принадлежали восемь домов в Уинкобанке.

Да и учебник Шарифа продолжал приносить доход. Он поступал на отдельный счет: все возраставшие чеки от издателя два раза в год. Наконец-то Назию устраивали проценты по счету. Тут государство выставило на продажу коммунальную компанию. Назия купила некоторое количество акций. На следующий год продавалась еще одна компания: Назия снова прикупила акций. На следующий же день она отправилась на поезде в Манчестер, встретилась с маклером и выписала чек на двадцать тысяч фунтов – вложить в акции и облигации. На обратном пути, созерцая высокие поблескивающие от сырости отвалы траншей, вырытых железнодорожниками наперерез здешним холмам, она пребывала в смятении и оцепенении; голова ее кружилась, точно она только что сбросила огромный груз. Она твердила себе: двадцати тысяч больше нет, забудь о них.

Соавтор Шарифова учебника, который принес им целое состояние, Бернс, посвятил свою часть отцу, тоже инженеру. Кому посвятил свой труд Шариф, он умолчал. Когда прибыл сигнальный экземпляр, Назия прочла на титульном листе «Профессору Анисулу Ахмеду, Университет Дакки». И прослезилась.

Они прекрасно жили на жалованье Шарифа. И сперва робко и недоверчиво, а потом все увереннее, начали тратить деньги. Купили телевизор, потом видеомагнитофон, чуть погодя – другой, более современный; много лет Шариф будет утверждать, что технология «Бетамакс» – лучшая в мире. Дом в Хиллсборо мог похвастаться идеальной кухней и двумя идеальными ванными комнатами: все в них заменили на блестящее и новое; установили каскадный душ и биде. К этому времени у Назии был опыт ремонта восьми кухонь и восьми ванных в Уинкобанке; она уже знала, где подешевле купить, каких ошибок можно избежать. Микроволновка, садовая печь для барбекю, большой американский холодильник, решетка для гриля и отдельный духовой шкаф. Новая кровать и игровая площадка для Аиши и мальчиков, переделанная из чердака.

Беспрестанно тратились деньги – и неукоснительно росли манчестерские вложения. Она покупала себе и Шарифу новое зимнее пальто каждое первое сентября. И ковер – прекрасный и большой, в магазине восточных ковров. В Дакке Назия отдала бы за такой в двадцать раз меньше, но ей было все равно. Однажды она отвела мальчиков в их любимое заведение, «Походная кухня дяди Сэма», где подавали бургеры размером с их голову и «картошечку фри». А потом они вместе прогулялись по Экклсол-роуд. Назия так и не смогла выбросить из головы правило своего свекра: не переедай, но, если случилось съесть больше, чем надо, пройдись вокруг озера Даммонди разок-другой. Тут озера не было, так что они гуляли по Экклсол-роуд, и там, в витрине галереи Филипа Фрэнсиса, она увидела картину, в которую просто влюбилась. Залитая солнцем комната, а в ней – деревянный стул, на спинке которого висит серо-пурпурная шаль. Видно, что стены толстые, окно – маленькое, а снаружи жара. Она стояла у витрины до тех пор, пока мальчики не запросились дальше. На следующий день, надев лучшее платье, она убедила Шарифа пойти с ней туда прямо с работы, чтобы он тоже был одет, как подобает. Они никогда прежде не бывали в галерее, где экспонаты продавались. Расспросив о картине, они узнали кое-что об авторе, осведомились о цене, уплатили. К их сожалению, выяснилось, что забрать покупку можно будет лишь через две недели, когда закончится выставка. Но, пока они ждали, Назия поняла: она думает о картине каждый день. Лишь три месяца назад она закончила ремонт, и, по счастью, полотно идеально вписывалось в интерьер гостиной.

Поскольку Салли очень помогла им с домами в Уинкобанке: она торговалась и выясняла, сколько можно просить, – не было смысла притворяться, что она не знает, откуда у них берутся деньги. «О, новая прическа, – небрежно замечала она». Или: «Хотелось бы мне тоже менять диваны как перчатки. Увы, все уходит на одежду детям, арахисовую пасту и тому подобные интересные вещи». На самом деле прическу Назия не меняла, а диван Салли заметила лишь через полтора года: отличный, из магазина «Джи план», цвета овсяных хлопьев и страшно удобный, но уж точно не новый.

Однажды она приехала в Хиллсборо и сидела с ними на кухне, когда зазвонил телефон, что само по себе случалось нередко. Назия взяла трубку – и заговорила с другой частью света.

– Это госпожа Шарифулла?

– Да-да, я слушаю.

Незнакомый голос сообщил:

– Я Самир Хондкар. Сосед родителей Шарифа в Данмонди.

– С Долли что-то случилось? – спросила Назия.

Она так и не смогла понять, почему ей пришло в голову именно это. Списала это на присутствие Салли Моттишхед. С Долли все в порядке, сказал Самир, но она не в состоянии позвонить сама, поэтому попросила его об услуге.

Внезапно и скоропостижно умерла мать Шарифа.

– Как и отец, – сказала Назия.

И все. Она положила трубку, и страна, в которой она родилась, осталась далеко позади.

– Ты говорила с Бангладеш? – спросила Салли. И прошла за ней в коридор с чашкой кофе в руках. – Наверное, часто созваниваетесь. Уигги бы удар хватил. Однажды, когда я позвонила в Лондон до шести – вечером же дешевле, – она будто с цепи сорвалась.

Назия не обратила на ее слова никакого внимания.

– Что-то случилось? – наконец спросила гостья.

Через пять минут Назия согласилась, что лучше не звонить Шарифу, а приехать к нему на работу и сообщить новость о смерти матери лично. Порой Салли мыслила удивительно трезво и рационально. Она же нашла факультет и кабинет секретаря, миссис Ады Браунинг. Помощница Ады отвела Назию во внутренний кабинетик и принесла им с Салли по чашке чаю, а сама секретарь отправилась за Шарифом, который проводил лекцию. Вернувшись в аудиторию через несколько минут, она сообщила студентам, что профессор Шарифулла получил печальное известие и лекция отменяется. То, как они ринулись к выходу, возмутило Аду Браунинг. Нет, непременно надо поинтересоваться у этого Десмонда Бейкера, вечного зачинщика, понравится ли ему, если все примутся радостно вопить и распевать грубые песенки, когда умрет его мать.

Зря, конечно, Салли привезла Назию на факультет – ведь обратно ей пришлось везти обоих. Шариф мог сесть на заднее сиденье вместе с женой, как будто они ехали с шофером, но он крайне неловко проявил любезность: начал спрашивать, как у Мартина в этом году со студентами. Он слышал, что язык мало где теперь требуется. Лишь приехав домой, поблагодарив и отпустив Салли, предварительно согласившись с ее великодушным предложением взять к себе близнецов на время отъезда в Бангладеш, они смогли поговорить. И весьма результативно: требовалось принять решение до окончания занятий в школе.

– Нужно забрать Долли с собой, – спокойно сказал Шариф. – Что ей теперь делать в Дакке? Я думал, мама еще поживет.

– Ей всего двадцать, – заметила Назия. – Долли – двадцать! Подумать только.

– Она вполне может доучиться в здешнем университете.

– Там же с ней кто-то есть? – спросила Назия.

– Надо позвонить Саму Хондкару, – рассудительно сказал Шариф. – Хирург, у него еще коллекция бабочек. И сын по имени Саму – толстенький такой мальчик. Наверное, она с ними. Очень хорошо, что он взял на себя смелость позвонить. Непростое это дело.

– С чужими… – изумленно произнесла Назия. Она не помнила никаких Хондкаров и коллекций бабочек. На мгновение перед ее внутренним взором предстал человек, вокруг головы которого порхали бабочки, а среди них – толстенький крылатый амурчик. – Мы тут, а Бина в Кардиффе. Ей-то кто скажет?

– Я прямо сейчас позвоню ей, – ответил Шариф. – Помнишь, автоответчик мигал? Наверное, она или Тинку уже пытались с нами связаться. А потом поеду в туристическое агентство и закажу нам всем четверым – нам с тобой и Бине с Тинку – билеты до Дакки. Так, Аиша… Как думаешь, брать ее с собой? На похороны мы, скорее всего, не успеем, но всегда ведь есть чем заняться.

В тот вечер Назия пришла в спальню Аиши и сказала ей про бедную нани. Это случилось внезапно, объяснила она: для нани так было лучше. Она была очень, очень грустная после исчезновения дяди Рафика. (Аише теперь было всего на два года меньше, чем дяде, когда он исчез. Вернее, его убили. Пусть дети знают правду.) Жаль – теперь бабушка никогда не узнает, где ее сын, не сможет похоронить его. Она очень грустила и после смерти нана, а теперь и для нее все кончено. Завтра они все поедут в Дакку. И Аиша тоже.

– Мама, а во сколько это случилось? В какое время? Вчера?

– Почему ты спрашиваешь?

– Просто хочу знать, что я делала, когда это случилось. Она была в доме?

– А ты его помнишь? Дом в Дакке?

– Конечно, помню. Мне восемь лет было, когда мы сюда уехали. А Раджа и Омит с нами?

– Думаю, они слишком маленькие, – сказала Назия. Взяла в руки пластмассового зеленоволосого тролля, повертела его и положила на подушку. – Я поговорила с миссис Моттишхед, и она была столь любезна, что согласилась их забрать…

– Мама… Послушай. Не оставляй их у Моттишхедов. Ты не знаешь, что делаешь.

Назия уставилась на нее:

– Это еще что? Не драматизируй, пожалуйста. Неважно, общаетесь вы с Самантой или нет. Миссис Моттишхед нас очень выручает.

– Не надо! – взмолилась дочь.

6

Это случилось только вчера, едва не сказала Аиша. Но мама думала, что все любят ее дочку. Слишком много придется объяснять. Мама даже не заметила пластыря на ее безымянном пальце.

По утрам мама высаживала ее в начале Дарвин-лейн. Подвозить прямо к воротам не было нужды, да еще увидят – подумают, что ее балуют. Почти все прочие ехали в школу на автобусе. Лил дождь, и под пологом деревьев, обрамлявших дорогу, было премерзко: и крупные капли плюхались на зонт Аиши, точно палочки били по барабану. Впереди шли какие-то младшеклассники, а прямо за ними – трое; она узнала их. И замедлила шаг, но отчего-то Саманта Моттишхед знала, что она тут. С ней были Элисон и Кэти. Когда-то бывшие ее подругами. Вернее, продолжавшие ими быть, – некоторые дружбы превращаются в сущий ад. Они остановились и стали ждать, пока Аиша поравняется с ними.

– Сегодня днем, – сказала Саманта Моттишхед хриплым от возбуждения голосом.

Ее жуткое лицо озарилось предвкушением задуманного. Очки с толстенными стеклами от дальнозоркости закрывали пол-лица; в них ее почти бесцветные блеклые глаза на плоском бледном лице казались огромными, как у рыбы, живущей в вечной темноте на большой глубине. Прочие матери жалели Саманту из-за ее наружности: черные волосы с пробором точно посередине черепа, с облачком секущихся кончиков сантиметров на шестьдесят ниже. Она не стриглась пять лет. По мнению Аиши, Саманта считала, что волосы наделяют ее способностями к магии.

– Это случится сегодня днем. Наступила среда. Ко мне приходит сила.

Видела ли она лица подруг, когда они все вместе шли сквозь ливень и тени деревьев в аккуратный садик, а потом и в довольно стандартные тихие школьные интерьеры с задернутыми гардинами? Что думала Саманта Моттишхед о своих «силах», о которых вещала, срываясь на звериный протяжный вопль? Верила ли в них сама? Она заговорила о «способностях» уже много месяцев назад, может уже год, и когда «у меня есть сила» прозвучало вслух, никто из подруг не засмеялся. Кажется, остальные поверили Саманте, и компания превратилась в настоящее тайное общество.

Аише почти не с кем было это обсудить. Назия очень сдружилась с миссис Моттишхед, и девочка понимала: все, что она скажет матери, в конце концов дойдет до Саманты. Той же требовался козел отпущения, и она выбрала на эту роль Аишу, считавшуюся в их компании не вполне своей.

Та сумела поговорить об этом лишь с Фанни, когда ее семья приехала в гости, как всегда, раз в месяц; теперь им позволялось сидеть наверху или гулять вдвоем. Кузина нашла все это ужасно смешным: «Кажется, ваша Саманта ку-ку. У нас в школе тоже такая есть. Мальчишки кидаются в нее каштанами».

Днем была физкультура, и каждый мог заниматься чем-то самостоятельно, на свой выбор. Четверо мальчишек уходили в бассейн, остальные делились на две команды и принимались играть в мини-футбол. Любительницы спорта могли сыграть в хоккей на траве, в футбол или парами играть в теннис на неровном асфальте школьного корта. Элисон с подругами убедила учительницу физкультуры отпустить их заняться бегом. К тому времени утренний дождь утих, было лишь сыро и пасмурно. Они вышли из школы в шортах и спортивных костюмах, делано потягиваясь и поднимая колени, даже побегали с ускорением по подъездной дорожке и, если можно так выразиться, пробежались по Дарвин-лейн. Но затем, скрывшись из виду, прошагали почти километр до дома Саманты Моттишхед. Когда они стартовали, молчала только она: темный остров среди их болтовни. Однако молчание заражало: когда они добрались до дома, утихли все.

Дом Моттишхедов был непохож на все остальные: нагромождение башенок и беседок, настоящие джунгли. Очутившись внутри, вы впадали в недоумение, а покинув дом, не могли припомнить, какой же он все-таки формы. В прочих жилищах все, что можно было переносить, располагалось там, куда его определили. Тарелки кочевали из кухни в столовую и обратно, одежда аккуратно путешествовала из спальни: на того, кто ее носил, – в корзину для белья – на гладильную доску – обратно в спальню. В доме Моттишхедов же, усевшись на диван, можно ощутить тычок в спину и обнаружить чью-то зубную щетку. А спинка стула в столовой как-то оказалась обмотана бюстгальтером миссис Моттишхед. И повсюду валялись книги: на кухне, в ванной и даже в коридорчике. В спальне Саманты никто и никогда не прибирал. Небрежно отпихнув ногой старую одежду и барахло, она пристально посмотрела на каждую из приятельниц, вынуждая что-нибудь сказать.

– А что там? – Элисон указала куда-то за кровать. Аиша и смотреть не стала.

– Начнем прямо сейчас. Иначе не успеем. Делайте, что я говорю, и не спорьте. Понятно? Ясно? Садитесь в круг! – приказала Саманта. – Иначе не сработает. Я обнаружила это. Узнала с помощью своей силы… Малютка мисс Бумби сидела на тумбе.

Аиша знала, что никакой силы для этого не требовалось. А требовалось посмотреть старый фильм о вызывании духов, который показывали в прошлую субботу. Тем не менее девочки притихли. Они сели в круг по-турецки, как было велено, и Саманта запрокинула голову. Медленно подняла ее снова. Закатила глаза: в увеличительных стеклах очков жутковато виднелись белки. И открыла рот:

– Кто ты? Кто ты?.. Катарппхтутвфку тилли-отти-джилли-квош, пабаранагуфин, арррр… Я чувствую твое присутствие, о Великий… Я чувствую Тебя. Вели нам. Скажи нам свою волю.

Глупо и смешно. Но смеяться Аише что-то не хотелось. Будь здесь Фанни, ей было бы с кем веселиться, но от трех девиц, посерьезневших и даже струхнувших от деланого голоса и придуманного языка Саманты, поддержки ждать не приходилось. Неужто Саманта и вправду верит, что у нее есть сила? Что она может призывать духов? Невозможно понять – если не спросить прямо, что непременно повлечет за собой изгнание.

– Да, – продолжала Саманта, точно прислушиваясь к подробным указаниям. – Да. Да. Слышу и понимаю. От Темной. Слышу, понимаю и повинуюсь.

Внизу что-то с тихим стуком упало на пол. Бабушкина книга соскользнула с кресла, только и всего, но Элисон аж взвизгнула.

– Идет, идет! – простонала Кэти в унисон. – Слышу его жуткую поступь!

Глаза Саманты приобрели обычный вид. Рот закрылся. Она презрительно посмотрела на Кэти.

– Ничего ты не слышишь, дурочка, – сказала она нормальным, однако же, тоном. – Его не каждый должен слышать. Я приняла его указания. Он кое-что попросил, самую малость. Ему нужны жизненные силы Темной – лишь капелька крови.

Поднялась трепещущая рука, выставила палец, медленно обвела круг и замерла там, где, Аиша знала, и собиралась.

– Еще чего, – сказала Аиша. Выпустила правую руку из руки Кэти, а левую – из руки Мэриан. – Я не ваша «Темная».

– О… – вздохнула, а потом просто засопела Саманта. – О… такая малость… капля жизненной силы… если ты откажешься…

– Если ты откажешься, он разозлится… – Последнее слово Кэти произнесла нараспев.

– Мне все равно, – ответила Аиша. – Я ухожу.

И тут Саманта вскочила, точно разозленная собака, и ухитрилась схватить Аишу за ноги. Голые колени Саманты пригвоздили ее плечи к полу. Аиша закричала:

– Отвали!

Но рука зажала ей рот. Она не могла дышать.

– Принесите нож! – скомандовала Саманта. – И чашу. Всего капля, это не вредно, маленькая капля жизненной силы Темной с далекого темного континента, ее черная кровь послужит отличным приношением Ему, которому мы служим…

– Не надо! – взмолился кто-то из девочек с нескрываемым страхом.

Однако Саманта уже потянулась левой рукой за строительным ножом.

«Только не шею, только не шею…» – пыталась сказать Аиша. Но рука крепко сжимала ей рот, и лезвие ножа, вероятно, уже приблизилось к яремной вене. Неужели Саманта настолько глупа? Она держала нож: сталь холодила незащищенную кожу.

– Такая нежная и гладкая… Капельку крови, дар нашему Хозяину…

– Не из шеи, – сказал кто-то.

– Нет, не из шеи, – произнес чей-то еще голос. – Незачем. Нет необходимости.

В комнате появился кто-то еще? Кажется, этого голоса послушались. От шеи Аиши убрали нож: она ощутила, как кто-то схватил ее за руку. Она напряглась; безымянный палец пронзила короткая резкая боль, а потом его сильно сдавило.

– Кровь! Кровь! Жизненная сила! – вскричала Саманта и отпустила плечи Аиши.

Она поднялась, и ей показалось, что дверь спальни Саманты за ее спиной закрылась. Саманта сжимала ее палец, и капли крови стекали в маленькую фарфоровую пиалу, которую подставила Кэти. Аиша с удовольствием отметила, что Кэти и Элисон смотрят на Саманту с искренней неприязнью.

– Руки убери! – рявкнула Аиша, сунув палец в рот. – Еще раз…

– А теперь… – нараспев произнесла Саманта, не обращая на нее внимания и с нарочитым ликованием сгорбившись над бело-синей пиалой с капельками крови. – Теперь начинается настоящее колдовство. Призываю мои силы. Придите! Придите!

Все закончилось. Ближайшие полчаса Саманта Моттишхед помавала в воздухе руками, что-то односложно бормоча. И исполняла что-то вроде танца собственного изобретения: нерешительные движения и песенки.

– Пантомима в благодарность Солнцу, но смысл в том, что Ночь лучше, – пояснила она. В конце концов она произнесла заклинание, возвысившись над другими единственным доступным ей способом: забравшись на свою кровать, застеленную пуховым одеялом с рисунком в виде радуги, и поднеся к губам пиалу с кровью Аиши. Аиша недоверчиво смотрела, как она в самом деле пьет ее кровь. Палец пришлось сосать. Пусть эта Саманта даст ей хоть пластырь, что ли. Она могла уйти, но решила, что, если будет стоять со сложенными на груди руками, получится даже действеннее.

– Так что же это за заклинание, Сэм? – спросила Элисон, когда та рухнула на кровать.

И правда: этого она не объяснила.

– Это проклятие смерти, – ответила Саманта, поднимаясь. – Самое сильное из моих заклинаний, для тех, кто посягнет на людей, которых ведьма любит, или на ее прислужников.

– Ты…

– Да! – Саманта подняла грязную ладонь и ухватила себя за горло. – Теперь я ведьма, Белая колдунья, и использую силу во имя добра и против зла.

Аиша промолчала. Она уйдет с остальными, но не в школу, а прямо домой. Если она сразу нырнет в раздевалку, то найдет на крючке вчерашнюю одежду.

7

Близнецы на удивление хорошо себя вели во время долгого перелета в Дакку. У стюардессы нашлись цветные карандаши и книжка-раскраска, а еще журнальчик с играми. А еще можно было смотреть в иллюминатор, и они послушно сменяли друг друга у мамы на коленях, хотя уже слишком выросли для этого. А сколько всего интересного принесли на подносе на ужин: квадратики масла, завернутые в фольгу, соль и перец в запечатанных бумажных фунтиках! После ужина тетя Бина рассказала им сказку, а добрый дядя Тинку пересел, чтобы они могли расположиться по обеим сторонам от нее. Мама тайком успела сунуть в ручную кладь мистера Кролика и медведя Дупстопа. (Повезло: тотемные зверюшки как раз на прошлой неделе побывали в стиральной машине – Раджа пытался накормить своего плюшевого мишку, которого назвал Дупстопом, сыром из тюбика, после чего игрушка странно выглядела и пахла.) Шариф велел ей не показывать их до сна: это лишь взволнует сыновей. Он решил, что, когда близнецы уснут, он осторожно подсадит к каждому его зверя: к Омиту – мистера Кролика, а к Радже – плюшевого мишку, чтобы им не так страшно было просыпаться в странной железной трубе, несущейся на восток.

Да и сам Шариф не отказался бы от чего-нибудь подобного. Был когда-то и у него личный тотемный зверь, маленький бурый мишка по имени Сахарок, – но после всех войн он, должно быть, лежит в чайном сундуке в чьем-нибудь подвале. Он занялся подготовкой: купил билеты для всех, включая Тинку и Бину, потом смирился с внезапным решением Назии взять с собой и мальчиков. Но теперь все они погрузились в самолет, и начался долгий-долгий день бездействия. Когда подошла стюардесса, он попросил только стакан воды, зная, что потом пожалеет об этом. В толпе Хитроу, на один ужасный миг, он решил, что видел их, но мужчина обернулся – и оказался вовсе не Мафузом.

Их имена – Мафуза и Садии – не произносились вслух. Десять лет назад, когда умер отец, им сообщили. Но не получили ответа. Все-все утверждали, что Мафуз улетел в Лондон и носу не покажет в Бангладеш, иначе не успеет доехать до дома – его тут же схватят и отправят в тюрьму. Потому-то, должно быть, в семьдесят пятом ни он, ни Садия так и не появились на похоронах отца. Однако Шарифу было ясно: в Бангладеш все очень поменялось. Друг Бенгальцев убит, он обещал, что бесправные обретут права; и теперь – ни свободы, ни выборов, а во главе государства стоит генерал, который примет Мафуза и ему подобных с распростертыми объятиями. Сидя на месте 12F под колпачком лампы для чтения, Шариф мрачно размышлял над этим, пока его родные спали.

И вот наконец они на месте. Выстроились в очередь у стойки паспортного контроля: Бина держит за руку Раджу, Назия – Омита, и в толпе в зале ожидания слушают, как он отвечает на множество вопросов, уважительно реагирует на «салам» офицера и его осторожное, но жесткое «сочувствую» после того, как озвучена цель прилета. Грязный зал, тусклое освещение – точно все вокруг затянуло бурой пленкой. Усиленный громкоговорителем голос исказился и затрещал, а потом и вовсе затих. Ветхое здание аэропорта впускало в себя запах влажной земли, точно он заползал в невидимые трещины. Шарифу, Бине и Назие запах был знаком, а Раджа даже зажал нос. Его брат-близнец решил, что это очень забавно, и повторил жест; запах был не то чтобы неприятный – скорее, непривычный. Шариф увидел грязную кайму на манжетах сотрудника паспортного контроля и едва сдержался, чтобы не отстраниться.

Принесли багаж и принялись его обыскивать. В небольшие чемоданы упаковали главным образом белые траурные одежды. Конфисковали книгу, которую привез Тинку. Ничего опасного, дурацкий бульварный романчик, однако на обложке красовалась девица в купальнике и с пистолетом. Внимание служащих привлекли туалетные принадлежности обеих взрослых женщин и Аиши: в какой-то момент Тинку уже был готов сердито выступить вперед, однако Шариф удержал его. Не следует мешать этим людям – встречай их с радостным, улыбающимся лицом и слушайся. Наблюдая, как они роются грязными руками в белых сари его жены, Шариф поклялся не уезжать без младшей сестры, Долли. Она такого не заслуживает.

Наконец все семеро высыпали из аэропорта в раскаленную Дакку. Им потребовалось два такси; Тинку с Биной забрали Аишу с собой, чтобы родители могли сосредоточиться на близнецах. Мудрое решение: через полчаса дорожное движение, и без того медленное и неторопливое, окончательно застопорилось. Воздух пропитался черным дымом выхлопов. Шарифу пришлось закрыть окна, когда оказалось, что выхлопные трубы автобуса, осыпающегося струпьями краски и зияющего ржавыми проплешинами, направлены прямо на их машину.

– Что случилось? – спросил Шариф.

– Авария, наверное, брат, – сказал водитель. – Вечно эти аварии. А иной день и стачки – не выйдешь, и день теряется. Забастовка, большая забастовка. Стачки! Вы что, не местные? Вечно город у них в заложниках. Каждую неделю, а то и по два раза. А иногда весь город встает из-за одной-единственной аварии. Взгляните только!

– И ничего нельзя сделать?

Таксист развел руками: мол, нет. На заднем сиденье царила жара. Раджа театрально обмахивался рукой; напрягался, а потом снова плюхался на сиденье. Омит смотрел на него с интересом. Шариф знал, что скоро мальчик начнет повторять все за братом. У обочины дороги стоял знак, который…

– Этот знак, он на бенгальском. Что случилось?

– А на каком же он должен быть? – удивилась Назия.

– Они же были на английском, – сказал Шариф. – Разве нет?

Автомобиль не двигался с места. Где-то, метрах в тридцати, так же застряло такси с Тинку, Биной и Аишей. Внутри стояли невыносимая духота и удушающий запах выхлопных газов.

– Омит хочет в туалет, мам, – сообщил Раджа.

– Омит хочет быть хорошим мальчиком и совсем чуть-чуть подождать, – отозвалась Назия с видимым раздражением. – Зря это он, конечно.

– Что? Муссолини?

– Раджа просто озвучивает то, что, как думает, нужно его сатрапу, и тут же, не успеешь оглянуться, Омит подтверждает это.

– Я хочу в туалет, мам, – сказал Омит.

– Как по заказу, – прокомментировал Шариф. – Но, знаете, есть странные мистические факты про близнецов. Кто сказал, что желание сатрапа помочиться не передалось его генетически ближнему с помощью телепатии?

– Я хочу в туалет, мам, – повторил Омит.

– Нет, ну так нельзя, – сказала Назия. – Это даже уже несмешно: Раджа отдает приказы под видом предложений, и сатрап повинуется. Их нужно отвлечь. Раджа, Омит, послушайте! Оглянитесь вокруг и увидите вы вдруг – начинается на «м»…

– Машина! – воскликнул Раджа. – Мам, я хочу в туалет.

– Твоя очередь, Омит! – скомандовал Шариф. – О, трогаемся.

Водитель завел мотор, и автомобиль со стоном и скрипом тронулся, но, не проехав и нескольких десятков сантиметров, снова замер. Мотор опять затих.

– Омит, твоя очередь, – повторил отец.

– Оглянитесь вокруг и… – начал мальчик. – И… не знаю. – Раджа повернулся к брату и что-то прошептал ему на ухо. – И увидите вы вдруг, начинается на «г».

– Грузовик! – немедленно откликнулся Раджа.

– Не считается, – ответила Назия.

Она всегда была поборницей справедливости: хотите накормить четырнадцать человек из одной тарелки – смело обращайтесь к ней.

– Плохо дело, – вздохнул таксист. – Такое может затянуться на весь день.

– А куда же смотрит полиция? – удивилась Назия.

– Полиция… – бесцветным голосом повторил таксист, отмахнувшись от ответа.

– Я правда хочу в туалет, мам, – сказал Омит.

– Он хочет, да, – подтвердил Раджа.

– Сейчас никак! – резко ответила Назия. – Придется подождать.

Вокруг расстилалась страна, давшая им жизнь. Шариф пытался особенно не думать о ней. Старый нищий бродил вдоль застывших автомобилей: сгорбившись, держась за посох; голова замотана грязной белой тряпицей, руки толщиной с карандаш, налитые кровью глаза устало принимают отказ. Ржавые полосы на боках автобуса; загаженный выхлопами воздух; дорожные обозначения по-бенгальски на щитах, уже испещренных вмятинами и пятнами на выведенных краской буквах. Это молодая страна, твердил себе Шариф, просто должно пройти время. Он ведь смотрел на такое много лет и не считал чем-то из ряда вон. Просто привык к аккуратным улицам Лоджмура и Хиллсборо и нарядным окрестностям инженерного факультета Шеффилдского университета. Там-то на тебя посмотрят косо, случись тебе выбросить на асфальт смятую бумажку. Как-то он видел даму, выгуливающую своего пса: она подобрала с земли нечто – вероятно, экскременты – и убрала в пакет, вместо того чтобы загрязнять окружающую среду. А ведь в Англии Шеффилд даже не считался красивым городом!

– Если мальчики хотят пописать, – сказал он, – отчего же нет. Все равно мы так долго будем стоять. И всем все равно.

– Я не хочу писать, – сообщил Раджа. – Это Омит хочет.

– Если твой брат хочет, ты уж тоже постарайся, – рассудительно посоветовал отец. – Водитель больше останавливаться не будет. Это единственный шанс.

– Только не на двери такси, – поспешил ввернуть тот.

– Ну что вы! – заверил Шариф и, демонстрируя известное презрение к стране, его породившей, вывел помочиться сперва Сеньора Команданте, а потом Сельского Пролетария. В конце концов, Команданте-то в туалет хотел. Благодаря выбоине, зияющей на дороге, это с легкостью можно было сделать так, чтобы ни одно покрашенное покрытие не пострадало. Над их головами пассажиры автобуса с отсутствующей решеткой радиатора с интересом наблюдали за происходящим. Мгновение Шариф раздумывал, не отлить ли и самому, чтобы пассажирам автобуса не скучно было. С тех пор как мальчишки заговорили, им ежедневно присваивались новые прозвища: Цезарь, Муссолини, Субхас Чандра Бос [68], Миссис Тэтчер, Полковник Реджинальд Дайер [69], Последний Вице-король Индии, Управляющий, Заминдар-с-хлыстом, Неизвестный Солдат, Рани Лакшмибай [70], Городской (или Сельский) Пролетарий, Прусская Армия, Бедолага Уинстон Смит [71], Бунт Палаты Общин и так далее. В один прекрасный день, замечала Назия, до них дойдет, и это здорово обогатит их лексикон и кругозор. Ну а пока можно не ждать, когда они поймут шутку. На то, чтобы затор рассосался и они наконец добрались до дома в Данмонди, потребовалось три часа. Что это была за авария, они так и не узнали.

8

Бина, Тинку и Аиша стояли у дома. Они явно только что отпустили водителя, и с их багажом возились мальчик-слуга и сторож. По меньшей мере полдюжины репродукторов, украшенных железными лилиями, вещали что-то по-арабски трескучим голосом. Что-то из Корана: Шариф много лет не заходил в мечеть, но Священное Писание узнал сразу.

– Это не Долли, – заявила Бина. – Долли не стала бы включать радио так, что слышно за четыре улицы.

– Когда хоронили папу, из мечети пришли два мальчика и читали из бабушкиной комнаты с открытой дверью. Если тебе надо было, ты стоял и слушал. Это было прекрасно.

– Замечательно, – сказала Назия. – А это кто устроил?

– Мама ни за что бы не… – начала Бина, и Тинку стал уговаривать ее прекратить. Похороны, в конце концов. Не для того ведь они ехали сюда аж из Англии, чтобы начинать препираться из-за церемонии прощания.

Но Шариф с содроганием понял, кто распорядился установить репродукторы, вопящие с крыши сутры. Те, кто, подобно ему, только что прилетели из Лондона и тут же оттерли Долли от подготовки похорон, убедив ее, что три дня громкого чтения Корана на весь Данмонди – то, чего хотела бы мама в честь своего упокоения. А теперь его догадка подтвердилась: в ворота вышел пухлый, лоснящийся от самодовольства Мафуз – только седее, толще и с целым рядом блестящих зубов, фальшивых, как обещания. Влажный от слюны рот выделялся в длинной густой поседевшей бороде. Широко раскинув руки, он точно хотел обнять всех. Позади него, должно быть, шла Садия: но ее голова была плотно закутана шарфом; виднелось лишь лицо. Бедняжка. Сильно постарела и так тоща, словно много лет не ела досыта. Опустив глаза, она встала поодаль. Бина и Тинку, а потом и Шариф дали себя обнять. Мафуз подошел к Назие. Она собрала вокруг себя детей и посмотрела на него так, что он лишь осторожно приобнял ее.

– Дорогие мои братья и сестры… – У Мафуза был голос курильщика, сиплый и прерывистый, хотя ни от него, ни от его бороды табаком не пахло. – И все же как я рад вас видеть! Хотя вам, конечно, первым делом нужно переодеться.

– А где Долли? – Назия пропустила мимо ушей упрек в том, что они не надели в дорогу белое. – Я хочу видеть Долли.

– Она в доме, – ответил Мафуз, но обращаясь к Шарифу. – Мы с Долли уже поговорили о… будущем. Столько всего нужно уладить.

Но Долли уже спешила к ним в простом белом сари, желая обнять брата и сестру. Шариф и Назия не видели ее десять лет – теперь ей было двадцать. Они быстро обнялись, и Назия повела ее, нежно поддерживая, в дом – знакомить с детьми. В саду хриплыми слащавыми речитативами, нанятыми Мафузом для этого дня, надрывались репродукторы.

– Вчера явились, – быстро шепнула Долли Назие.

Они нашли тихое местечко в знакомой гостиной, которая совсем не изменилась за эти десять лет, за исключением трогательной детали – фотографии близнецов, присланной Назией в прошлом году. Мать поставила снимок в рамочке на буфет, на почетное место рядом с портретом Рафика. Мафуз старался не попадаться на глаза, побаиваясь заходить дальше сочувственных приветствий и притворной братской любви. Однако Садия все еще была на кухне – давала указания.

– Саму сказал, что надо сообщить хотя бы Садие. Мама до последнего ходила в министерство узнать, есть ли что по делу Рафика. И не потерпела бы в своем доме ее мужа. Но Саму совершенно правильно заметил, что, когда умер отец, сообщили обоим, но на похороны не приехал никто. Так что и теперь, подумала я, проблем не будет. Но они явились оба, и прямо с порога… – Долли жестом указала на орущие репродукторы. – …Мафуз начал диктовать, что я должна делать. Не прошло и десяти минут, как он сообщил, что в Англии есть очень хороший человек, который отлично подойдет мне в мужья.

– О, Долли, – сказала Назия. – Даже думать не хочу о том, как Мафуз представляет себе твоего мужа.

– Сказал, что он немного старше меня, но у него очень хороший бизнес, очень уважаемая семья, из Силхета, но очень достойные, верующие люди… Назия, ты же не позволишь мне выйти за такого?

– Ну что ты, – успокоила та. – Не надо тебе никакого жениха от Мафуза.

– Химчистка у них, прачечная самообслуживания – так это, кажется, зовется. Я не видела Мафуза с восьми лет – мне не нужно, чтобы он выбирал за меня.

– Так Самир тебе помог? Это же сын старика Хондкара нам позвонил, верно?

Долли просияла:

– Очень помог – он был так добр! Не знаю, помнишь ли ты его, – он был совсем маленьким, когда вы уехали. Ну, не младше меня, но тем не менее.

– Помню, у Хондкар-нана был сын, пухлячок такой. Он все еще полный?

– Нет-нет, – заверила Долли. – Саму таким уж толстым и не был, а теперь и подавно. Когда это случилось, я выбежала из дома, не зная, куда идти и с кем говорить. За мной побежал Гафур, крича: «Госпожа, госпожа!» Он не мог допустить, чтобы я искала людей на улице. И послал мальчика к Хондкарам, а Саму оказался дома. Не знаю, что бы я без него делала.

– Тетя Долли! – позвала Аиша. Она сидела с близнецами, но забрела послушать взрослые разговоры. На девочке было ослепительно-белое сари. – А когда умерла нани? Во сколько именно?

– Аиша, прошу тебя! – взмолилась Назия. – Это не расследование Фелуды. Не допрашивай бедную добрую тетю Долли.

– Это важно, мама, – настаивала девочка. – Так во сколько?

– Утром, – ответила Долли. – Милая Аиша, ты можешь спрашивать у тети Долли все что угодно. Я так рада снова видеть тебя! Два дня тому назад. Где-то в полдесятого, точно после завтрака. Снизу я услышала какой-то бессвязный звук, который издала мама. Я тут же побежала к ней, но ничего уже нельзя было поделать. Так же, как папа.

– Как папа… – потрясенная этой тайной, пробормотала Назия.

– Просто повалилась на диван. Все случилось так быстро. Я даже не помню последних слов, сказанных бедной мамой. Что-то вроде: «И когда Гафур научится делать тосты…» Он, знаете, вечно их пережаривает и даже не отчищает от пригоревшего. Я сперва решила, что она ищет что-то за спинкой дивана.

Аиша о чем-то раздумывала.

– По английскому времени была половина четвертого? Правильно? Мам?

Назия отмахнулась от вопроса. Что это с Аишей? Раньше она не была такой бестактной.

– Так чем ты хочешь заниматься? Где будешь жить, пока не получишь диплом?

– А, диплом! Я сто лет в университете не была. Его временно закрыли. Говорят, скоро все наладится. А может, и нет.

– Долли, это же неправильно, – сказала Назия. – Чем ты будешь заниматься? А жить где будешь?

– Думаю, все равно поживу тут, – храбро ответила Долли. – Слуг мне не надо, кроме разве что Гафура.

– Ох, Долли… – посочувствовала Назия. – Сестра.

– А куда еще – ну, разве за того человека, которого мне нашел Мафуз. Смотри, к нам пришли.

В дом начали прибывать люди. Молодая пара, возраста Назии и Шарифа. Долли сказала, что это мамин новый дантист с супругой – прежний, Райчадури, был очень славным человеком. Появилась Садия – поприветствовать их, и, недолго помедлив, Долли и Назия обогнали ее, приглашая Аишу идти за ними. Зубной врач узнал новость и пришел выразить соболезнования: он говорил, какой очаровательной и неизменно элегантной была покойница и какая это тяжелая утрата. Скоро гостям предложили чай, сладости и прочее причитающееся, и они остались на полчаса. К тому времени стали стягиваться и другие: чета Хондкар с Самиром, брат Мафуза с женой, поэт, с которым мать была знакома и стихи которого жаловала, и многие другие. Все это время Шариф напряженно ощущал присутствие старшей сестры. Когда уходил ее муж, она оставалась: смело принимала соболезнования, спокойно смотрела им в глаза. Пока мать была жива, она не приезжала. Теперь, когда обстановка в стране изменилась, они с мужем поняли, что могут вернуться и открывать рот. Выглядела Садия очень больной. Разговаривая с чиновником в отставке, знатоком и любителем народного искусства, Шариф не спускал глаз с сестры.

Час спустя он вышел на веранду в задней части дома. Здесь шум был особенно оглушительным. Он выяснил: в верхних комнатах шестеро мужчин по очереди читали суры из Корана. Благоговейные распевы, тысячекратно усиленные, разносились серебристыми громкоговорителями на всю округу. Он ждал. Через две минуты дверь на веранду открылась: затюканный Гафур услужливо открыл ее и замер; вплыла Садия в белоснежном платке.

– Брат, хорошо ли вы доехали?

Шариф кивнул.

– У тебя очаровательные сыновья. И Аиша так выросла! У нас же, знаешь, уже двое детей. Умненькие и трудолюбивые, уверена, у них все будет хорошо.

– Наверное, ты ими очень гордишься, – быстро и пренебрежительно проговорил он.

– И мне сообщили, что вы больше не живете в Дакке. Я и не знала.

– Уехали десять лет назад. Живем в Англии, как и вы.

– Мы должны… – сказала Садия.

Но брат поднял на нее взгляд, который постарался сделать как можно более пустым. Точно смотрел сквозь нее, на голую белую стену. Где-то в доме звякала посуда, слышалось, как моют ножи и вилки. Готовить было нельзя, но соседи принесли круглые блюда, и Гафур с мальчиками-слугами так ненавязчиво, как только могли, предлагали гостям их содержимое.

– Я должен идти, – произнес Шариф.

– Брат… – Садия подобралась: теперь она заговорила серьезно. – Мы здесь на четыре дня, а потом должны вернуться в Англию. И пока мы здесь, мы должны кое-что обсудить.

– Продолжай.

– Наследство. Как его разделят.

– По обычным правилам, – сказал Шариф.

Не говорить же ей, что он предложит отдать свою долю младшей, Долли, реши она остаться здесь.

– Это-то так, – согласилась она. – Но каковы будут правила в нашем случае? Будет ли раздел среди четверых – или среди пятерых? Понимаешь, почему я задалась этим вопросом?

– Я об этом не думал, – сказал Шариф.

– Что было, когда умер отец? Видишь ли, нас не было – не смогли приехать. Оставили ли Рафику долю?

– Да, – ответил Шариф. И заговорил жестко: – Понимаю, куда ты клонишь, сестра. Тебе нужно знать, объявили ли младшего брата умершим. Верно – тело так и не нашли. Если я не ошибаюсь, мать до последнего надеялась, что он выжил – может, сидит в пакистанской тюрьме. Она бы никогда не потребовала признать его умершим. Так что в семьдесят четвертом ему полагалось две части отцовского наследства по доверенности. Понимаю, что ты хочешь сказать. Раз он не был объявлен умершим, вам полагается одна седьмая часть. Но, если законным порядком будет установлено, что ваш брат – что Рафик – ушел из жизни в какой-то из дней семьдесят первого года, вы получите одну пятую. Ощутимая разница, да, Понимаю, отчего это так важно тебе, сестра. И вот

что скажу. Надо – идите и объявляйте его умершим в глазах закона, наживайтесь на его смерти. Ему было семнадцать. Семнадцать лет, когда его не стало.

– Я знаю, сколько ему было лет…

Внезапно Садия показалась ему ужасно старой и очень больной, и Шариф вдруг понял: вероятно, он видит сестру в последний раз. И ему решать: пощадить ее – или сказать то, что должно было быть сказано. Ей пришлось с этим жить. Трус Мафуз стер воспоминания из своей памяти. Теперь они могли без опаски приехать в Бангладеш и встретиться с семьей. Шариф мысленно услышал, как Мафуз терпеливо объясняет во время долгого ночного перелета на высоте десяти тысяч метров над землей, что пора бы Садие обсудить с братом щекотливый вопрос.

– Где твои дети? – спросил Шариф. – Здесь?

– Да. Мальчик и девочка. Очень хорошие детки. Сейчас они у родителей Мафуза. Представляешь, они едва говорят по-бенгальски! Знаешь, каково это, брат? Мы старались-старались, и…

– Знаю, – ответил Шариф. – Что же по другому вопросу…

– Прости меня, брат, если мои слова тебя расстроили…

– Нет. Не расстроили. Я вполне владею собой. Поговорю с юристами. Может, мы похороним Рафика. С соответствующими финансовыми последствиями. Он умер под пытками. Вот что, скорее всего, с ним стало. Очень даже понятно, что вам с мужем не терпится нажиться на том, кого вы отдали на смерть…

– Как ты можешь…

– И если я еще раз увижу тебя или твоего мужа, ударю по лицу, обещаю. Если вы попытаетесь вмешаться в жизнь моих сестер, клянусь: найду вас и ударю по лицу. Клянусь могилой брата – или местом, где похоронено его тело.

9

Не обращая внимания на протесты сестры, он высказал все, что хотел, и захлопнул дверь у нее перед носом. К его изумлению, гостиная почти опустела. В углу сидела Долли и серьезно беседовала с близнецами: он радостно заметил, что всем троим это явно доставляет удовольствие. Помимо них в комнате находился мальчик лет шестнадцати-семнадцати. Он поднимал-опускал серебряную шкатулку, маленькое мамино сокровище. При виде Шарифа мальчик вернул ее на место и бочком-бочком стал придвигаться к дверям.

– Кто вы? – спросил Шариф. – Брат, могу я вам что-нибудь предложить?

Мальчик не остановился, пробурчав что-то через плечо, – что именно, Шариф то ли не разобрал, то ли не понял. Мгновение спустя он вышел из дома и был таков.

– Видела, Долли? Кажется, он собирался украсть мамину серебряную табакерку. Мальчики, а ну-ка найдите свою маму!

Близнецы, послушные золотца, встали и направились в столовую. Кажется, они интуитивно понимали, где в доме что находится.

– Я думала, что это один из чтецов Мафуза, – сказала Долли. – Но столько народу, ужас. Надо было убрать все ценное. А где сестра?

– Ушла, полагаю, – сухо ответил Шариф, надеясь, что расспрашивать о ней его больше не будут.

– Надеюсь, скоро вернется. Мы тут подружились с твоими мальчишками. Должна признаться – я влюбилась в Омита. Больше всех его люблю!

Долли всегда умела удивить Шарифа, и сейчас он полностью сосредоточился на нежно любимой сестре. Гафур увел ребят на кухню – показать, что там и как работает, а остальные ушли наверх спать, утомленные перелетом.

– Вот как? – спросила Назия. – Ты предпочитаешь одного моего сына другому?

– Боюсь, что да, – улыбнулась Долли. – Омит такой милый. Раджа думает, что он тут главный, правда? Но, думаю, в конце концов именно на Омита можно будет положиться.

– Глупости какие, – в свою очередь улыбнулся польщенный Шариф. – Им всего семь лет.

Всем вокруг, наверное, казалось, что Омит и Раджа отличаются друг от друга не больше, чем половинки яблока. Отец так и не понял, как их умудряются путать: всякий, кто хоть сколько-то с ними пообщался и умел наблюдать, видел разницу. Даже когда они дома отстукивали ритм, на самом деле отстукивал один, а второй подражал его движениям. Омит никогда не бежал первым: он всегда выжидал, когда это сделает брат. В конечном итоге, как и они с Садией, братья бежали в разные стороны: один налево, второй направо.

– Они совершенно разные, – заговорила Назия. – Если кто-нибудь нашалил, я всегда знаю которого спрашивать. Раджу – бесполезно. Он вечно валит на Омита.

– Кто-то опрокинул горшок, – ввернул Шариф. – И до сих пор никто за это не наказан.

– Если Мафуз и Садия уехали, – сказала Назия, – не вижу причин выносить этот ужасный шум; снаружи, должно быть, еще громче.

– Сестра расстроится, – возразила Долли. – Мы не можем взять и выключить. Брат так с ними возился, так переживал, когда не удавалось усилить звук.

– Ну, – сказал Шариф, – если я оставлю всего одну пару репродукторов, все равно будет слышно, и прохожие сразу поймут, что мы достойно чтим память мамы.

– Шариф сделает все аккуратно – подумают, что репродукторы вышли из строя, – заверила Назия.

– Если вообще заметят. И мы наконец выспимся. Но это подождет. А перед тем, как я это сделаю, сестренка, давай поговорим о твоем будущем.

Три дня спустя Назия, Тинку, Бина и дети улетели обратно в Англию. Шариф остался с Долли в Бангладеш. Что случилось с Садией и Мафузом, они так и не узнали. Все три дня они ждали, что зять зайдет в дом, жалуясь, что с громкоговорителями что-то не так. Собственно, на это уже пожаловались чтецы, но от них отмахнулись. Шариф даже пожалел, что никто не оценит, как аккуратно он сделал так, чтобы контакты казались потертыми, да и вообще непрочными. Даже не заподозришь вредительства, когда все закончится, сказал он Долли. На второй день в пачке писем обнаружилось одно, написанное почерком Мафуза и адресованное Долли. Она отложила его из стопки с соболезнованиями, а потом Шариф обнаружил его нераспечатанным в корзинке для бумаг полированной меди, прятавшейся под старым отцовским письменным столом с обтянутой кожей столешницей.

У него была куча дел в стране. Университет дал ему двухмесячный отпуск по семейным обстоятельствам. Сначала требовалось расследовать гибель Рафика. Ему пришлось принять: придется оставить все без изменений. Ни в каких документах не упоминался капитан Каюм, хотя Шариф был уверен, что запомнил, как звали офицера, арестовавшего Рафика. Имени Мухаммед Рафикулла в списках заключенных тоже нигде не обнаружилось. В этих обстоятельствах Мафуз и приступил к согласованию условий завещания и дележу наследства. Отец оставил свое имущество в идеальном порядке – нарочно занялся этим, продавая ради Шарифа дом в Старой Дакке. Мать сохранила то, чем обладала, не трогая долю Рафика и почти не нуждаясь в помощи Шарифа. Остаток наследства – собственность матери. Дом в Данмонди, немного земли в деревне и больше накоплений, чем ожидалось, – могли быть поделены на семь частей. Две части Шарифу, две – номинально – Рафику, по одной – Долли, Бине и Садие. По трети от своей второй части Шариф предложил отдать Долли и Бине, чтобы у всех троих оказалось поровну. Если Садие и Мафузу вздумается получить одну пятую наследства Рафика, находящуюся на доверенности со времени смерти отца, волей-неволей им придется доказать факт его смерти и смириться с тем, что брат и другие сестры тоже разбогатеют.

– Как же хорошо, что я живу в Англии, – сказал однажды вечером Шариф Долли. – Обещаю: после моей смерти Аиша, Раджа и Омит получат одну треть наследства каждый. Всем поровну. Такая глупость эти «сыну – две части, дочери – одна».

– Бедная Садия… – Долли была так мягкосердечна. – Жаль, что у нее все так сложилось. Она по-своему очень любила Рафика.

Шариф фыркнул. Он обожал вечера с сестренкой. Когда они уезжали, она была еще совсем маленькой девочкой, больше всего на свете любившей читать детективы про Фелуду на последней странице папиной газеты. И с удовольствием сидел с почти уже взрослой девушкой и вел серьезные беседы без двух маленьких разбойников, пинающих его кресло, и бесконечных звонков с просьбами дочери: семья благополучно вернулась в Хиллсборо.

Все дела можно было переделать куда быстрее. В городе постоянно случались стачки – водителей и всех вместе, и ни один таксист или рикша не рискнул бы пойти против толпы, требовавшей вовсе прекратить работу. Единственным выходом, по словам Саму, было убедить друга со связями в больнице дать им карету «скорой помощи». Но Шариф резонно возмутился. «Скорая», которая могла бы спасти его мать, в это время везла какую-нибудь госпожу Рахман на чай к вдовствующей сестрице.

Саму – умный парень, и его вовсе не беспокоило, что Долли краснеет и спешит под защиту брата всякий раз при его появлении. Он говорил ей лестные слова, упоминал в самом приятном свете и, наконец, задавал какой-нибудь очень простой вопрос. Шарифу Саму очень нравился, но он же и создавал досадное препятствие: Долли в любом случае не должна была выходить замуж, пока не получит диплом, но из-за того, что правительство то и дело закрывало университет, первый курс растянулся на три года. Да и вряд ли у нее вышло бы жить одной, только с поваром Гафуром. Но уедет ли она из Бангладеш без Саму? Шариф занялся этим всерьез и нанял юриста – уладить формальности, чтобы забрать с собой в Англию незамужнюю сестру. Нет причин, почему бы ей не получить диплом там. Вдобавок, если Саму настроен серьезно, то подождет два года и приедет к ней в Англию. Или же она вернется к нему в Бангладеш.

Прежде чем поговорить с сестрой, он многажды повторял эти аргументы про себя: в такси и в коляске рикши, в кабинетах чиновников и конторах стряпчих.

– Как ты можешь так говорить? – заявил Саму однажды вечером.

Заглянув к ним на ужин, он с удовольствием поглощал карри из курицы, тыкву-момордику и жареную рыбу, которую иногда готовили в их семье. Они быстро узнали, что он предпочитает на гарнир и с каким соусом, и рядом с его тарелкой всегда стояло несколько мисочек – за длинным темным столом красного дерева порой сиживали по шестнадцать человек, а теперь трое собрались за одним его концом. После ужина Саму попросил поставить Бетховена, трио «Эрцгерцог». Отец его особенно любил: в последнюю поездку в Англию в 1968 году он привез среди прочих и пластинку с ним, и Саму услышал и полюбил эту музыку, частенько заходя в гости.

– Ничто в нашей музыке не сравнится с Бетховеном. Просто надо принять это как должное: нет у нас и близко такого уровня утонченной сложности, такой меры притязаний.

– Не согласен, мой дорогой, – возразил Шариф. Откинувшись в кресле, он потирал подбородок. – Произведение искусства – не работа инженера, которую можно оценить, руководствуясь неизменными законами физики. А искусство несет критерии своей оценки в самом себе. Стандарты, по которым судят Бетховена, созданы им самим. Если ты попытаешься оценить песню Тагора по этим стандартам, она до них не дотянет. Но сама по себе, по своим собственным стандартам, она совершенна. А Бетховен по тем же стандартам – полон ошибок и ужасно несоразмерен.

– Но, брат, – ответил Саму, – это же культурный релятивизм! Если мы начнем претендовать на мировое первенство в некоторых сферах…

– Это в каких? – вмешалась Долли.

Они с Саму сидели рядом на длинном диване, обитом креповой тканью; девушка вязала сине-зеленую безрукавку со сложным узором, аккуратно разложив на коленях четыре клубка шерсти разных цветов. Поначалу она стеснялась принимать участие, но ее дорогой Саму привлек ее к беседе, и тут он сказал нечто, с чем она никак не могла согласиться: тогда-то она и заговорила прямо как истинная дочь своей матери.

– В кинематографе, например. Никто же не спорит, что бенгальский кинематограф – высшего качества. Даже жюри западных фестивалей это признало, покорно вручая первый приз Сатьяджиту Раю [72]. Почему не считать произведения Бетховена лучшими среди подобных? Почему не признать, что в своем роде песенка на стихи Тагора равнозначна Девятой симфонии, Торжественной мессе или тому же трио «Эрцгерцог»?

– Возмутительная чушь! – с жаром возразил Шариф. – Твой дед, бабу, сказал бы это, чтобы потрафить англичанину; притворился бы, что восхищается немцем, умершим сто лет назад.

– Ага, но ведь мы говорим не о том, что мы любим по-настоящему, правда?! – вспылил Саму. – Мы говорим о по-настоящему великом. Большая фуга, скажем. Ею принято восхищаться, но считается, что любить ее трудно и сложно. Значит ли это, что Большой фуге можно предпочесть тривиальную популярную песенку?

Им обоим общество Саму ужасно нравилось: Шарифу не меньше, чем Долли. Они еще не прослушали половины пластинок Бетховена, как Саму объявил: уже за полночь, мне пора. Шариф проводил дорогого друга до ворот. Ночь была чудесна, и Саму сказал, что прогуляется по дороге домой. Когда Шариф вернулся в комнату, Долли все еще сидела в кресле. Он отпустил Гафура, хлопотавшего над уборкой, и снова сел.

– Значит, о джентльмене Мафуза нет и речи, – улыбнулся он. – О владельце аптеки?

– А-а! – воскликнула Долли. – Неужели моей сестре настолько нельзя доверять? Нет и речи, да. И никогда не было.

– Но, думаю, нам следует поговорить о Саму. Он отличный парень.

Шариф не без труда озвучил свое предложение. Долли едва слушала. Для нее существовал лишь один мир: тот, в котором они с Саму были вдвоем. Как плохой беллетрист, она могла вообразить исключительно родство душ и прекрасные слова, сказанные друг другу, – без единой мысли о том, где именно это будет.

Время от времени Долли всхлипывала:

– Но за это время он совсем забудет обо мне!

И в глазах ее блестели слезы.

Но старший брат был непреклонен: если Долли оставит образование ради любви, кончится тем, что она обвинит в этом своего мужа. Эта страна (Шарифу пришлось так сказать!) некогда была землей их надежд и чаяний, но теперь она, кажется, пребывает в состоянии необратимого упадка. Кто знает, когда в Дакке будет доступно нормальное образование. Диплом – или Бангладеш. А в Саму никто не сомневается.

– Он не станет ждать, – сказала Долли, сгорбившись на своем краю дивана. – Женится на другой, а мне придется довольствоваться женихом, которого нашел мне Мафуз где-то в Англии. Прошу тебя, брат…

Утром Шариф облачился в лучшую свою одежду: синий пиджак, белую сорочку и пристойный галстук в сдержанных темно-оранжевых тонах, с узором из кругов, и зашел за Самиром. Взяв рикшу, они отправились в сады крепости Лалбагх. Обошли достопримечательность семь раз. Рикша терпеливо дожидался. Клумбы парка пестрели облаками бело-розовых маленьких цветов, а в укромных уголках и нишах старинных стен красного кирпича влюбленные шептали тихие признания. Дружелюбно болтая, точно парочка пожилых джентльменов с тростями, Шариф и Самир прогуливались по парку. Шариф начал с того, что признал похвалы Самира западной традиции и высоте ее притязаний. Тот не остался в долгу и ответил: да, судить произведение искусства следует исключительно в рамках породившей его культуры. Вот, кстати, а самая лучшая рыба – какая? Индийская гильза, карп кои, пабда [73], белый окунь бхетки – выберешь тут. Или же английские палтус, камбала, макрель? Беседа началась вполне добродушно и перетекла на другие темы; купив друг другу по пакету чотпоти [74] у уличного торговца, стоявшего у железных ворот крепости, они по-приятельски уселись рядышком на стену. За последний час они превратились в безалаберных и зверски голодных школьников.

10

На излете того лета Шариф вернулся в Англию с младшей сестрой Долли. Он выдал высшему британскому консульству в Дакке расписку в том, что обязуется обеспечивать ее, а также справку о своих доходах и положении.

После некоторых уговоров Долли согласилась поступить на первый курс Шеффилдского университета. Знания, полученные в Дакке, оказались настолько обрывочными, что пришлось начать заново. Через три года она окончила курс – и лишь по несчастливой случайности не получила высшую оценку. Все это время она жила в гостевой комнате в Хиллсборо и каждые полтора месяца ездила в Кардифф навестить сестру Бину, ее мужа Тинку и их умницу сына Булу. В университете она обзавелась тремя подругами: Фарной и Карен из Лондона и ирландкой Энни с ярко-рыжими волосами.

В 1987 году, спустя месяц после того, как Долли окончила университет, в Англию приехал Саму. Она поехала в аэропорт его встретить. Шариф и Назия отправились с ней для моральной поддержки, но держались поодаль, когда влюбленные здоровались после трехлетней разлуки. Аиша тоже хотела приехать: она закончила первый курс в Оксфорде и отложила на август планы поехать с друзьями в Италию. Но потом было решено, что лучше она посидит с мальчишками.

Каждый по-своему волновался: как-то пройдет эта встреча спустя годы? Но тут из гейта вышел Саму, толкая перед собой на тележке два чемодана: живой, осязаемый, с всклокоченными волосами, в мешковатом голубом пуловере и старом твидовом пиджаке. Сперва он выглядел обеспокоенным, но тут же просиял. Как ни странно, при виде Долли.

В октябре они поженились и поселились в Питерборо. Через год у них родилась дочь. Они назвали ее Камелией. Услышав имя, Шариф рассмеялся; однако, когда сестра сказала, что всегда любила этот цветок, улыбнулся уже про себя, одними губами. Надеюсь, куст в отцовском саду уцелел, добавила она.

На следующий год кузины Аиша и Фанни окончили университет. Фанни – манчестерский: прискорбно плохо, со средним баллом два целых и две десятые. Аиша же отлично: получила высший балл по новейшей истории. Она стала единственной из своей школы, поступившей в Оксбридж в тот год. А теперь собиралась в Кембридж – за степенью магистра, поработав стажером в ООН. Помог ей устроиться друг и коллега Шарифа, профессор права и ближайший сосед Стива Смитерса, Джереми Чен. Аиша провела в Женеве несколько месяцев, с ноября по апрель.

На фоне успехов Аиши Назие пришлось утешать свою подругу Салли Моттишхед, когда она задавалась вопросом: что же она натворила, чтобы ее дети стали такими, взглянуть хотя бы на Спайка, а теперь и на близнецов – точно с цепи сорвались; отчего стала такой Саманта; особенно если сравнить с твоей умницей, Назия… Та сочувственно вздохнула. В прошлом году Спайк едва не загремел за решетку. И вряд ли Аиша в эти дни хоть раз вспомнила о Саманте. А ведь когда-то дружили. В награду тем летом они сняли для дочери виллу в Умбрии на две недели. Жалея бедняжку Фанни, они позвали ее с собой. Рекха намеревалась наказать дочь и не пустить ее, но Назия и Аиша настояли. Это были идеальные каникулы. Впоследствии каждый вспоминал не красоту окрестностей и не походы по достопримечательностям, а то, как близнецы решили, что за эти две недели научатся жонглировать. Все дни напролет они торчали на террасе, подбрасывая в воздух один, два, три, а затем и четыре мячика. Впечатляюще.

– Когда вернемся домой, – сказала Назия Шарифу, – начнем подыскивать новый дом.

– А зачем, – удивился он. – Мы переехали всего…

– Десять лет назад! – отрезала Назия. – Я хотела бы дом, в котором можно прожить всю жизнь. Хватит с меня телевизора миссис Селден через стену. Купим большой дом в Ранмуре. Вот где я хочу жить.

Вдвоем они наблюдали за сыновьями, жонглировавшими яркими мячиками. Аиша с Фанни ушли на прогулку – очевидно, подумала Назия, надеясь на встречу с хозяином, итальянским дворянином. Обе – хорошие девочки, но Шарифу она на всякий случай ничего говорить не станет. Погода стояла прекрасная: отличная сухая жара, и по вечерам ужинать на свежем воздухе – сплошное удовольствие. В этой части угодий располагались леса: высокие холмы, поросшие деревьями с густой темной листвой под ярко-голубыми небесами. Запахи итальянского лета в разгаре, стрекотание сверчков в послеполуденном мареве и птичьи трели ранним утром запомнятся Шарифу надолго.

– Я так рад, что мальчишки хотят овладеть ремеслом, – сказал он жене, не соглашаясь с ее предложением, но и не отметая его. – Завалят аттестат зрелости – пойдут в цирк.

– Выпускные экзамены – так это теперь называется, – поправила Назия. – Аттестат зрелости – анахронизм.

Когда умбрийские каникулы подходили к концу, случилось нечто непредвиденное. В субботу поздним вечером они возвращались с ужина в Ассизи (ресторан порекомендовал синьор, как, хихикая, окрестили его Аиша с Фанни). Отчего-то в тот вечер на проселочных дорогах, обычно пустых и темных, то на придорожных стоянках, а то и вовсе на обочинах стояли автомобили. Пару раз в них горел свет, и внутри обнаруживался человек, куривший сигарету, чтобы дым отпугивал комаров. На дорогах никого не было. Они так и не поняли, что заставило тех людей сидеть в машинах в глуши среди лесов в столь поздний час. Добравшись до коттеджа, они пожелали друг другу спокойной ночи и пошли спать.

Часов в шесть утра им пришлось проснуться. Грохот от пальбы стоял такой, что казалось, стреляют прямо в доме. Позже в тот день синьор объяснил им, в чем дело. Начался охотничий сезон, и многие страстные охотники предпочитали переночевать в автомобиле, чтобы начать уже в шесть утра. В этот день случались и многочисленные жертвы: разгоряченные азартом стрелки реагировали на любой шорох в зарослях. Но до разгадки оставалось несколько часов. Шариф и Назия, с содроганием проснувшись от выстрелов, тут же обнялись – от ужаса она издавала сдавленные звуки, точно перепуганный зверек, – и вытащили друг друга из кровати, но куда? Назия не проронила ни звука, но в широко распахнутых ее глазах стоял крик. Прошло пять долгих минут, прежде чем Шариф осознал: это не то место, в котором он последний раз просыпался от выстрелов вблизи дома, и еще через пять минут он смог сказать жене – …нет нет только не теперь прошу нет о нет… – что нет повода думать, будто их это как-то касается. Слишком долго и слишком глубоко внутри ноги помнили, что делать при звуках стрельбы. С 1971 года. В тот день в поросших густым лесом холмах Умбрии, в сорока километрах от Ассизи, они поняли: есть то, чего им не забыть никогда.

Два дня спустя они собрали вещи и отправились в долгий путь до Рима. Все единодушно решили, что каникулы удались на славу. Спустя день после возвращения Назия отправилась к торговцу недвижимостью и расспросила о домах в Ранмуре. Должно быть, умбрийская стрельба поселила в ней жгучее желание укрыться в доме-крепости. За каменной стеной. Бюджет для этого простирался аж до восьмидесяти тысяч фунтов. Через полгода идеальный дом нашелся, и Шариф великодушно согласился на покупку. Сейчас, спустя три месяца после новоселья, дом был приведен в полный порядок. Последним штрихом стала перекраска входной двери. В синий того оттенка, что особенно нравился близнецам: точь-в-точь как полицейская униформа.

Глава тринадцатая

1

С того уик-энда, что Энрико Караччоло провел в обществе индийской девушки и ее семьи, прошло почти четыре месяца. С тех пор они почти не виделись, и в начале июня он вернулся работать над диссертацией в дом родителей с жалюзи, наглухо затворенными из-за жары.

Энрико пребывал в убеждении, что его работа перевернет представления о предмете. Ранний вариант был одобрен научным руководителем еще в университете Катании как весьма оригинальный синтез мыслительных моделей. Нет, он не думал, что простая магистерская работа изменит подход к теме и устроит революцию в умах политиков и ученых всего мира. Вот и подался в Кембридж, чтобы получить степень доктора философии: предполагалось, что докторская диссертация станет более подробным воплощением идей, лишь обозначенных в магистерской. В конце концов, разве не здесь Витгенштейн написал диссертацию, ставшую «Логико-философским трактатом»? И разве не изменила она лицо науки лишь тогда, когда Пьетро Страффа, итальянец, между прочим (самонадеянно подумал Энрико), указал ему на фундаментальную ошибку?

В университете настаивали, чтобы диссертация была вручена лично, да и сам Энрико не особенно доверял итальянской почте. Так что через четыре дня он вернулся в Англию с двумя копиями диссертации в ручной клади. Во время пребывания в Кембридже он попытался встретиться с ученым, который, по его представлениям, сможет лучше всего руководить написанием работы, но доктор Аль-Мактум не ответил на его записку и, когда Энрико наконец сумел до него дозвониться, показался весьма удивленным. К сожалению, встретиться с Энрико в следующие несколько дней ему не удастся.

В своей докторской Энрико применил марксистские модели к глобальным процессам в международных отношениях. В ней он отверг старые концепции «стран первого мира» и «стран третьего мира», колонизаторов и колонии, предложив взамен поделить государства на буржуазные, мелкобуржуазные, государства интеллигенции и страны пролетариата. Роль государств интеллигенции, например Швеции, заключалась в просвещении пролетарских стран (скажем, африканских государств, расположенных к югу от Сахары) до состояния, при котором конец диктатуры буржуазных (США) станет не просто возможностью, но реальностью.

В августе он дважды виделся с доктором Салапаротти, научным руководителем его магистерской диссертации. Один раз – на званом ужине у своей тетушки в загородном домике в горах, а второй – у киоска с мороженым в центре Катании. Доктор ел дынный шербет, а сам Энрико – два шарика шоколадно-малинового (оригинальное сочетание). От вкусовых пристрастий разговор переместился на то, что его работа тоже весьма оригинальна и примечательна, а будучи проработанной детально, что предполагает формат докторской диссертации, станет еще лучше. Он, Салапаротти, очень надеется, что в свое время сицилийский университет получит доктора наук из Кембриджа. На это Энрико промолчал: он думал, что судьбой ему уготовано иное.

В конце августа Энрико получил по почте результат.

И позвонил своему кембриджскому научному руководителю, доктору Аль-Мактуму, – в день, который тот согласился уделить обсуждению работы соискателя и объяснить оценку. Звонил он из кабинета доктора Салапаротти на юридическом факультете: большой комнаты с высокими потолками, на которых, жужжа, висели электровентиляторы. Окно выходило на красивый ренессансный дворик, где кучковались новоиспеченные студенты. Доктор Салапаротти сидел на краешке стола и смотрел с отвращением, приподняв уголок рта; отвращение было вызвано узколобостью светил Кембриджа, враждебно настроенных против изначального применения классических постулатов марксизма. Высоким и неровным, как у женщины, голосом доктор Аль-Мактум довел до сведения Энрико, что в своей работе он использует исторически необоснованную модель, неприменимую в условиях реального мира. К тому же многие из замечаний делались в процессе работы, во время каждой консультации по теме, и очевидно, что он не принял к сведению ни эти замечания, ни, без сомнения, то, что мировые события 1989 года означали для анализа с точки зрения марксизма. А значит, его поступление в докторантуру Кембриджа невозможно.

– Тогда каковы же возможности развития для меня? – спросил Энрико.

– Можете попытаться найти работу вне университетской науки, ну, или, во всяком случае, не в сфере международных отношений, – ответил Аль-Мактум. – Думаю, в какой-нибудь местной администрации – на должности, не связанной с выписыванием директив.

Когда он положил трубку, доктор Салапаротти молча вручил ему письмо. В нем сообщали, что в конце октября в Лондоне состоится конференция на тему «Новая Европа „после коммунизма“», и предлагали потенциальным участникам – специалистам в области международных отношений – присылать свои работы.

Энрико понял, что нельзя и помыслить о лучшей возможности познакомить важное ученое сообщество с его гениальными идеями и поискать желающих пригласить его защищать докторскую. И отправил заявку и синопсис работы, подписавшись, по наущению доктора Салапаротти и с его разрешения, научным сотрудником Университета Катании.

2

Конференция должна была проходить на факультете гуманитарных наук Ислингтонского политехнического колледжа. В сопроводительном письме подчеркивалось, что от ислингтонского метро до кампуса не то чтобы легко дойти пешком, поэтому тем, кто будет искать жилье самостоятельно, лучше найти номер с завтраком где-нибудь в районе станций Чигвелл, Тейдон-Буа или Вудфорд. Энрико предпочел кампус. Квадратные, продуваемые всеми ветрами здания – либо с фасадом из стекла и проржавевшего металла, либо добротные, казарменного вида, захваченные в плен граффити. Вокруг, радуя глаз, росла трава; временами встречались островки деревьев и чахлые клумбы. Его комната оказалась в здании с застекленным фасадом; в ней явственно слышался свист ветра (он слишком поздно обнаружил трещину в оконном стекле). И всю ночь он продрожал на узком сыром матраце.

В девять тридцать в одной из казарм начиналась регистрация. Оглядев столовую, Энрико не нашел среди завтракающих ни одного знакомого лица. Эти люди вообще не походили на ученых – скорее, на преуспевающих бизнесменов, судя по шумной беседе, явно давно знакомых. Как только регистрация началась, он подался вперед с портфелем бумаг и тетрадей. Красивая, хорошо одетая женщина, сухопарая, как это заведено у англичанок, усевшись за письменный стол, извлекала из сумки какие-то папки. Пахло жареным луком. Этот запах, который Энрике почуял еще в своей комнате, в равной степени ощущался в столовой и во всем здании факультета гуманитарных наук.

– Ну вот, – сказала женщина. – Придержите коней на пару минут, и я буду готова.

Зачем придерживать коней, Энрико не понял, но предположил, что скоро она сможет им заняться.

– Так, вот и вы. Так. Кто вы и где мой список. Ага, вот он. Как добрались?

До конференции оставался еще час, и Энрико присел на скамью под доской объявлений. Женщина возилась с бумажками, бормоча, точно Энрико ушел восвояси. Время от времени она злобно смотрела на него поверх папок. Он пялился в программу, которую уже видел, и читал список участников, который был ему в новинку. Из Кембриджа – лишь один человек, и Энрико не мог припомнить, знает ли его. Он надеялся, что доктор Аль-Мактум тоже будет. Не то чтобы Энрико верил, что после доклада тот передумает и пригласит его защищаться. Однако надеялся, что бывший научный руководитель хотя бы оценит реакцию публики: то, с каким одобрением все будут внимать выступающему и как бросятся задавать ему интересные, глубокие вопросы потом.

Постепенно, наплывами, стали прибывать прочие участники. Со второй прибывшей, растрепанной женщиной в зеленом шерстяном платье, администратор перебрасывалась шутками и на что-то ей жаловалась. К остальным, не без удовольствия заметил Энрико, она относилась так же небрежно и неотзывчиво, как к нему. Джентльмен из Александрийского университета попытался заговорить с Энрико. Бывший однокурсник по Кембриджу, отставной армейский офицер средних лет, присел рядом с ним на скамейку.

– Будешь выступать? – спросил он.

– Да, днем, – презрительно ответил Энрико.

Ходить на конференции – и не читать программу? Идиот какой-то.

– Я сдал лучше, чем думал, – продолжал тот. – На экзаменах. Думал, просто наскребут на «зачет», но вышло даже больше. Обалдеть.

– Поздравляю, – сказал Энрико.

– Дело-то в чем, – продолжал тот. – Я поступил, чтобы получить годичный отпуск. Шеф хотел меня сплавить. Я работаю в Сити, помнишь? В торговом банке.

– Я думал…

– Ушел из армии сто лет назад. – Уже привык к расспросам, наверное. На семинарах каждое замечание он начинал со слов «А вот в армии» и даже на лекциях, подняв руку, возражал точно так же. – Оле Адетокумбо, ну, начальник мой, – он же мне этот отпуск и придумал. Убрать старикана с глаз долой, решил я, а потом предложить увольнение. Как оказалось, я не так уж ошибся. Не буду вам надоедать. Просто развлекусь немного, а потом вернусь и предъявлю иск. Увы, мне выступать не с чем. Не подготовился. Но, думаю, смогу сказать что-нибудь дельное с места. Про что у тебя?

Энрико рассказал.

– А, ясно. – Голос однокурсника звучал не особенно заинтересованно. – Ты не изменился, значит. Я тут заметил еще кое-кого из наших. Себе на уме девочка, иначе не скажешь.

Впоследствии Энрико задал себе вопрос и понял: совесть его чиста. Знай он с самого начала, что там будет Аиша Шарифулла, – не приехал бы. И как он проглядел ее имя в списке выступающих? На ней были ярко-красное пальто, короткое серое платье и грубые ботинки, какие любят носить студенты, – черные, на толстой подошве, точно игрушечные строительные бутсы. Она без удивления окинула взглядом обоих.

– Я видела вас в списке. Странно. Билл Аль-Мактум велел мне прийти сюда и тезисно рассказать о своей работе. А вы тут с чем?

– Я без доклада, – ответил офицер, а Энрико принялся рассказывать о своей.

– Звучит здорово, – сказала Аиша. – Я сегодня утром выступаю. И не приходила бы: вы же и так все про мою работу знаете.

Энрико проводил ее глазами. Ее работу он знал: задаст уничтожающий вопрос, и пусть все эти мыслители сидят и слушают. Ничего особенного: одни ссылки на конкретные судебные иски, сплошь Камбоджа против Бангладеш против Афганистана против ЮАР: все в свете новоиспеченной концепции «Военные преступления» и еще одной, «Примирение». Она говорила о людях, расстрелявших других людей: звала всех по имени, не обращая внимания на историческую необходимость, а ведь она поважнее, чем пара случайных жертв. В ее диссертации не было ни малейшего осознания классов, как и того, что национальные государства могут различаться по соперничающим и антагонистическим классам. Ну и вечные примеры из Бангладеш, откуда она родом, – слишком уж велика ее личная вовлеченность. Немудрено, что англичане со своей любовью к знакомым людям и историям оценили такой подход.

– Аиша – славная девушка, – сказал офицер. – Вы же вроде в свое время встречались?

– Ну, не то чтобы, – ответил Энрико. И принялся закатывать рукава старого свитера.

3

Как ни странно, на конференции была и девушка, с которой Аиша училась в старших классах. Она исследовала миграционное законодательство в Манчестерском университете. В отличие от Аиши, Джули работала, и фирма дала ей двухдневный отпуск для участия в конференции. Сюда она приехала на поезде, но, поскольку возвращаться ей предстояло в Шеффилд, с благодарностью приняла предложение Аиши подвезти ее в новой красной «фиесте». Почти всю дорогу – совершенно точно до заправки на Лестер-Форест-Ист, где они съели по отвратительному сэндвичу, – они смеялись над бедолагой Энрико. Прежде Джули ни разу с ним не встречалась, и, честно говоря, ей не верилось, что Аише мог понравиться кто-то в этом роде. Та сказала, что разочаровалась в нем после уик-энда в их доме.

– А не после полученной оценки, – заметила Джули.

На конференции в то второе утро Аиша прослушала содержание работы, которую знала в подробностях: она повторялась за чашкой кофе в кембриджских кафе, на семинарах, где Энрико вечно перетягивал одеяло на себя, в его комнате поздно вечером… Вопросов не задавали. Энрико, вероятнее всего, списал это на всеобщее потрясение, а не на то, что люди отворачиваются, чтобы не пялиться на катастрофу.

– В следующий раз, прежде чем сходить с мужчиной на ужин, я почитаю его научные работы, – сказала Аиша. – Впрочем, хватит с меня мужчин в обозримом будущем.

– Разумно, – одобрила Джули. – Я пожала ему руку. Она была влажной – вот прямо влажной, даже не слегка сыроватой. Куда ты смотрела-то?

– Нравился мне когда-то один итальянский синьор. Отчего-то думала, что все итальянцы хоть в чем-то, да такие.

– А, ну бывает, – ответила Джули. – И чем же ты теперь займешься?

– А вот не знаю, – призналась Аиша. – Не ожидала, что мою диссертацию так хорошо воспримут.

– Блестящая защита, – сказала верная Джули. – У меня аж мурашки поползли.

– Да мне тут нашли стажировку. Папин друг устроил, нужен был человек на замену. Видимо, кому-то пришлось оставить пост, и он позвонил в нужный день. В штаб-квартире ООН, в Женеве. Я раньше тоже там стажировалась, до докторантуры. Ну и вот теперь. А куда дальше – не знаю.

– Ну, мы тебя не возьмем. Ты слишком хороша для нас.

Но через пятнадцать минут выяснилось, что Джули едет в Шеффилд ради клиента своей фирмы – на общественных началах. Нелегальные иммигранты, живущие скопом по двадцать человек в доме и перебивающиеся случайными заработками на стройке. Она собиралась съездить к ним, разобраться и попробовать хоть как-то обустроить.

– Думаю, я поеду с тобой, – сказала Аиша. – Я кое-что понимаю по этой части.

– В каком смысле понимаешь?

– Мы тоже иммигранты. Я знаю, каково это.

– Это ты-то иммигрант? – удивилась Джули. – С чего бы? Ты же лучшая студентка курса.

– Мама и папа – из Бангладеш, я выросла там и приехала в Англию в семьдесят шестом. Всего пятнадцать лет назад. Чем же я не иммигрант?

– Твой папа был приглашен на должность преподавателя инженерного дела, – возразила Джули. – А мы говорим совсем о других людях.

Тем не менее она согласилась взять Аишу с собой. Джули пришло в голову, что, может, кто-то из этих людей тоже из Бангладеш, и если вдруг возникнет языковой барьер, та постарается перевести. Проще всего, сказала Джули, сразу заехать к ее клиентам, в Бернгрив. А то она позвонила маме и пообещала, что сегодня зайдет к ней.

Где находится этот Бернгрив, Аиша представляла весьма смутно. В этом районе она не бывала дальше магистрали Уикер, и когда Джули попросила ее свернуть с обычного маршрута по шоссе, не доезжая до центра, ее это потрясло. По пути следования обнаружился ряд магазинов с заколоченными или же защищенными колючей проволокой витринами, букмекерских контор и мрачных сырых пабов. Свернув с главной дороги там, где указала Джули, они обнаружили толпу детишек, пытавшихся забраться на знак «кирпич»: одного, обхватившего руками столб, подсаживали остальные. У обочины стояли автомобили, кое-где встречались и дома с ухоженным палисадником. Джули велела остановиться у номера семьдесят шесть. Занавески, которыми было затянуто окно, выходившее на улицу, провисали, а в палисаднике много недель копился мусор.

– Кое-кто там спит. Они либо спят, либо работают. Наш клиент ждет меня, во всяком случае он так сказал: работает в ночные смены. Так они и живут по шестнадцать человек на одну комнату: кроватей шесть, ну, иногда восемь: одни спят сейчас, другие – когда те уходят на работу, еще пара-тройка временно безработных – когда появится возможность. Бог знает, где они стирают постельное белье. Или моются сами.

Человек, открывший дверь, явно только что проснулся: волосы его были всклокочены, на открытом лице застыло ошеломленное выражение, точно его разбудили ото сна о другом месте, где теплее, зеленее и не так людно. От него – или же откуда-то позади него – потянуло беспокойным сном восемнадцати человек после тяжелого труда. Он, ожидая, когда они заговорят, осмотрел сначала Джули, а потом Аишу. Молодой, не больше двадцати.

– Это из тех, кому не дается английский, – шепнула Джули. – Займись им. Передай, что мы пришли к Анису и ему нужно сходить разбудить его.

– Доброе утро, – сказала Аиша по-бенгальски.

В ответ юноша неуклюже повторил ее слова. Она озвучила то, что велела ей Джули, но он лишь непонимающе уставился на нее. В конце концов он повторил «Анис» и что-то добавил, но Аиша не поняла его.

– Он не говорит по-бенгальски. Кажется, откуда-то с севера Индии. Выходит, я просто ору на него, и все.

– Анис, – твердо повторила Джули, и молодой человек обернулся и пошел наверх, держась за перила и переступая со ступеньки на другую, как усталый старик.

Запах царил повсюду. Джули провела Аишу мимо двух запертых дверей на кухню, которая оказалась на удивление чистой: на разделочном и обеденном столах и в раковине ничего не лежало и не стояло. Каждый шкафчик запирался на засов.

– А я-то думала, вы все говорите на одном языке.

Послышались шаги: кто-то спускался по лестнице. Парень вернулся в свою комнату и закрыл дверь: он впустил их, потому что ему было ближе всех. Вошел мужчина постарше, лет тридцати с лишним; при виде Джули глаза его радостно заблестели.

– Здравствуйте, Анис, – сказала та. – Видите, я привела подругу, она нам поможет.

– Здравствуйте, Джули, – откликнулся Анис. – И вы, мэм, большая честь с вами познакомиться.

– Мое имя Аиша, – представилась она, перейдя на бенгальский. – Откуда ты, брат?

– Из Читтагонга, – ответил Анис. – Но теперь я гражданин Соединенного Королевства, спасибо моей подруге Джулии. Я приехал четыре года назад. К своему стыду, без документов, но теперь меня легализуют.

– На что ты живешь? – спросила Аиша.

– Работаю. Раньше я помогал на стройке и убирал мусор, но десять дней назад выяснилось, что я больше не нужен. Пришел туда, куда должен был приходить каждое утро, но туда всегда в одно и то же время приезжал фургон Майкла, а в тот день не приехал. Но на прошлой неделе я нашел новую работу – разбирать вещи в доме, где умер старый господин, и хозяин фирмы сказал, что будет брать меня еще, потому что я хорошо работаю и все делаю в срок.

Аиша перевела все это Джули, которая все это время спрашивала: «Что он говорит? Что он говорит?»

– Не думаю, что хоть где-нибудь он проходит по бумагам, – сказала Джули. – Платежные ведомости, отработанные часы. Ладно, забудь.

– Но отчего он не…

– «Отчего он не…» – самый частый вопрос на этой работе. Работаем с тем, что имеем, и так с каждым.

Анис терпеливо ждал, пока они поговорят.

– Я бы хотел предложить вам чаю, мэм, и Джули тоже.

– Спасибо, с удовольствием, – сказала Аиша, и Анис поднялся с радостью и облегчением на лице. Он извлек из кармана связку ключей и отпер один из шкафчиков.

– Он заварит нам чай? – спросила Джули. – Всегда спрашивает. Я всегда отказываюсь: зачем ему утруждаться. Видишь же, каково ему приходится.

– Гостеприимство нужно ценить, – пояснила Аиша. – С тем, кто откажется, моя мать бы даже разговаривать не стала. Выпей его чаю.

В шкафчике для посуды оказались две кружки на одной полке, и еще одна – на другой. Шкафчик будто принадлежал двум разным людям: всего было по два, включая пачки риса. С нижней полки Анис достал три чайных пакетика. Совершив уйму лишних перемещений между раковиной, столом, шкафчиком и разделочным столом, он вскипятил чайник, разложил пакетики и добавил сахара и сухого молока, не спрашивая, кому и сколько. Наконец он извлек из пакета и положил на блюдце три диетических печенья. Аише подумалось: будь у него заварочный чайник, хватило бы двух пакетиков. Но чайника не было. Она пила чай со странным привкусом и ощущала на себе жадный взгляд Аниса; потом взяла с блюдца печенье.

– Почему ты уехал из Читтагонга?

– Приехал в Англию к брату. Университет закрыли и долго не открывали. Лучше всего было уехать в Англию. Я хотел учиться, но не мог, ну и стал работать на работе, которую мне нашел брат. Возле Дерби – это почти час езды отсюда, а потом работу в Честерфилде, ну и так далее. Когда я услышал, сколько мне будут платить, и пересчитал это в така, то решил, что почти все смогу откладывать на учебу в университете. Но, увы, сестра! Здесь все настолько дороже! Даже маленькая-маленькая порция еды. Вот за этот дом мы платим по восемь фунтов в неделю – сколько это будет в така?

– И сколько вас живет в этом доме? За восемь фунтов в неделю?

– Шестнадцать, – сказал Анис.

Аиша быстренько подсчитала в уме. Владелец этого дома получает восемь фунтов в неделю, умножить на шестнадцать, умножить на пятьдесят два, ладно, на пятьдесят. За год заработает столько же, сколько стоит дом, только что купленный ее родителями в Ранмуре. Вряд ли этот коттедж стоит больше пятнадцати тысяч. Интересно, сколько получает мать со сдачи домов: по четыре студента, каждому – отдельная спальня. Наверняка у владельца этот дом не единственный. Скорее всего, с таких доходов он может покупать такие раз в два-три месяца.

– И кто же владеет домом? – спросила она, переведя рассказанное.

– Мой брат Куддус.

– Отец зовет «братом» любого, кто говорит по-бенгальски, – пояснила Аиша Джули. – Брат, а кто остальные жильцы?

– Они много работают, – сказал Анис. – Я хочу найти работу на почте: хорошую, уважаемую и стабильную. Но у меня нет разрешения находиться в стране. Я прожил в стране шесть лет и еще ни разу не создавал ей проблем. Как-то я сильно разболелся. Сходил к Бутсу, аптекарю, а он велел мне вызвать врача. Ну, я пошел, мне дали антибиотики, и я выздоровел. Мне пришлось идти в больницу, потому что только там меня бы стали лечить без документов, которых нет. И это единственный раз, когда я принимал лекарство, единственный, когда мне понадобилось то, что стоило денег. Налог на недвижимость платит брат, которому принадлежит дом; налог на доход платят те, на кого я работаю, и я не переживаю. Можете мне сказать, когда я сумею стать англичанином? А ты – англичанка? Тебе Джули помогла ею стать?

– Я родилась тут, – просто сказала Аиша.

Впоследствии, когда она подвозила Джули до дома ее матери на границе Крукса и Брумхилла: дорога, обрамленная вязами, и величественное каменное здание районной библиотеки, детские книги – на втором этаже; в открытых магазинах продаются мясо, фрукты, поздравительные открытки и плакаты, бакалея, газеты, книги, цветы, вино, одежда и обувь на любой вкус – для молодых и не очень, для детей, и все это в изобилии. При виде магазинов, владельцы которых так тревожились о будущем, Аиша едва не расплакалась. Ей пришло в голову, что Анис никогда ничего здесь не купит.

По дороге они с Джули немного поговорили об этом.

– Я и не знала о таком, – сказала Аиша. – Похоже, мне так повезло!

– В каком смысле повезло?

– Я и не нюхала ничего подобного. Родители переехали, потому что папе дали работу в университете. И дедушка продал большой дом в Старой Дакке, в котором никто не жил, чтобы они смогли купить себе что-нибудь здесь. И мы прожили тут всего три года, когда в один прекрасный день папа просто пошел в магазин и купил видеомагнитофон.

– А разве первым делом все покупают не телевизор?

– Ой, ну ты понимаешь, о чем я, – сказала Аиша. – У этих людей… у них ничего нет.

– Есть у них видик, – сказала Джули. – Я случайно знаю, что у них в гостиной, где спит на диване парень, который нам открыл, стоит телевизор, ну и видик тоже.

– Ну, я не про… – Аиша осеклась. Она не знала, как описать свои чувства. – Нам не приходилось делить с кем-то спальню и вешать на кухонный шкафчик замок, чтобы не воровали чайные пакетики. Мы просто приехали – и мама почти сразу же пошла в «Коул Бразерс» и заплатила кредиткой. Людей разделяет класс, а не раса.

– Ну, хорошо, – сказала Джули. – Ну, допустим, на должность твоего папы претендовал бы англичанин. Ну не присвоил бы он эти, скажем, двадцать тысяч в год, и достались бы они англичанину? Думаешь, лучше было бы, если бы вместо этого приехали пять Анисов, которым на стройке платят нищенские четыре тысячи?

– Когда папа только приехал, ему столько не платили, – возразила Аиша. – И он был рядовым преподавателем.

– И тем не менее…

Они подъезжали к жилищу матери Джули: половине большого кирпичного коттеджа с гигантским рододендроном у ворот. Пять лет назад отец убежал из дома с девушкой, некогда бывшей его ученицей в школе в Пик-Дистрикт. Мама выглядывала в окно, ожидая их. И вот теперь, радостная, стояла у окна во двор, держа на руках буйного такса Экклза – толстую извивающуюся сардельку – и пытаясь помахать его рыжей передней лапой.

– Надолго сюда? – спросила Аиша.

– Только до пятницы, – ответила Джули с шутливым шеффилдским акцентом. – Я всамделе устаааала от борьбы.

– Ничего не поняла… Ладно, поехала я. Будет нужна помощь – звони.

– Зайди хоть на чашку чаю. Мама будет ужасно рада видеть мою «умненькую подружку». А знаешь, – заметив, что Аишу это не вдохновило, продолжала она, – больше всего меня беспокоят женщины. Когда мужчины обретают статус попрочнее того, что у Аниса, они зовут тебя и просят помочь с визой для жен. Те приезжают – не знают ни слова по-английски и так и не учатся. И сидят в задних комнатах и кухнях, изредка выглядывая в окно. И все.

– Не все! Моя мама….

– Я не говорю о таких, как твоя мама. Она не жертва классовой борьбы. Ладно, спасибо, что подвезла. Увидимся.

И вот, довольно быстро, она очутилась дома. И поживет тут еще немного. И выйдет в большой мир, как и все остальные. Но не так, как Анис, полагающийся на милость человека, которого зовет братом: некоего Куддуса, который только с этого дома имеет тысячу четыреста сорок фунтов в неделю – в год набегает где-то в районе семидесяти пяти тысяч. Она всегда здорово считала в уме. Нет-нет, так с ней не будет. Спустя пару месяцев жилище ее родителей перестанет быть ей домом. Пока же она въезжает на дорожку, ведущую к новому и почти незнакомому зданию. Вот мать, радостная, уже идет к крыльцу, а за ней – бедолага Раджа; столько счастья, как будто она вернулась после долгой отлучки. Брат – кстати, а почему он не в школе? – изо всех сил выражает радость, машет сестре и ухмыляется ей во весь рот. «Не знаю, заслужили ли мы все это», – подумала Аиша. И вспомнила, что мать особенно ласкова с ней после той истории, когда она написала дурацкое письмо соседскому сыну. До отъезда в Женеву на вторую стажировку ее окружили заботой и надавали кучу советов.

4

Когда Ада Браунинг только приехала, все инженеры казались ей одинаковыми. Умные лица, сметливый вид и одежда из нейлоновых тканей, которую так любят университетские инженеры; и в какой-то момент все утрачивают способность замечать женщину. Спустя некоторое время она начала отличать Боба от Дэвида, а Фила от Джеймса – и далеко не всегда по возрасту. Она работала на своем месте уже двадцать лет, и как только познакомилась со Стивом Смитерсом, так с ним и не поладила. Дело в том, что он обращается с ней как с ребенком, считала она. Шариф, напротив, нравился ей: он не мялся, вертя в руках то одно, то другое, прежде чем попросить ее об одолжении. Зашел, задал вопрос и снова ушел.

И после получаса в обществе Стива Смитерса она прямо-таки обрадовалась, увидев в дверях Шарифа.

– А не хотели бы вы сменить кабинет? – спросила она.

– Я?.. Да нет, не думаю… – Шарифа вопрос озадачил. – Ну, если без этого никак, то конечно, но…

– Все в порядке, – сказала Ада. – Проблема решена, думаю. – И, значит, теперь можно идти к Стиву Смитерсу и с чистой совестью сказать, что она рассмотрела все возможности, но, к сожалению… – Чем я могу вам помочь?

– Не подозревал, что вы знакомы с моим соседом, – сказал Шариф. – Видел, как вчера вы к нему заходили. Сначала и не понял – потом гляжу: вы в черном.

– О, так вы сосед Хилари Спинстера? Бедняжка Селия. Она была мне настоящей подругой. Мы знали друг друга много лет – кажется, она родила четвертого тогда же, когда я – первенца. В конце позапрошлой недели, только я ему позвонила, и он сказал, что она слишком плоха, чтобы принимать гостей, а в понедельник позвонила его дочь и сообщила, что вчера Селию похоронили.

– Было много народу, – сказал Шариф. – К сожалению, мы с ней так и не познакомились. Кажется, я видел, как ее привезли домой месяц назад, а с неделю назад за ней приезжала «скорая». Должно быть, увозили в хоспис.

– Да, наверное… Странно. У них четверо детей, но, кажется, сыновья не приехали. Только дочери. Уж не знаю, что там у них стряслось. Старшая, уже женщина средних лет, у нее четверо или пятеро детей, ну и вторая, много моложе, стеснительная очень, – уж и расстроенная была.

– Один из сыновей приезжал. Как я понимаю, младший.

– Ну ладно. В любом случае хорошо, что вы попрощались с Селией, хотя, по мне, этот Хилари ей житья не давал. Высокомерный, сварливый. С коротышками всегда так, по мне. Сосед-то хоть из него сносный?

– О весьма и весьма… – сказал Шариф и был таков.

Раджа и Омит снова вернулись к спору, который длился уже много недель. Работающий телевизор ужасно шумел, но мальчишки не обращали на него внимания.

– Ну вот как пользоваться лабиринтом, который придумали за тебя? – возмущался Омит. – Изменить ты в нем ничего не можешь. Ходишь и ходишь. Примерно за неделю ты разбираешься, что к чему, и потом легко добираешься до пятнадцатого уровня, просто исключив все глупые ошибки.

– Да кому нужно делать лабиринты, время на это тратить? – сказал Раджа.

– Так ты же не только для себя, – возразил Омит. – Если, скажем… слушай, а тот японец, который их делает, что, если он какой-нибудь отвергнет, а мне именно такой больше понравится? Его же нет, так?

– А мама где? – спросил Шариф.

Отец сто раз слышал, как сыновья обсуждают любимую, но жутко бесившую их игру, постоянно решая, как бы ее улучшить. Он столько о ней слышал, но все еще понятия не имел, как в нее играть: что-то вроде «лабиринт и игрок, а за ним гонятся четверо».

– Ушла.

Но куда именно, они не знали. Когда через десять минут Назия вернулась, оказалось, что отлучалась она в «Маркс энд Спенсер» купить новое белье своим мальчишкам, как делала ежегодно. Каждый раз она покупала мужу и сыновьям по шесть пар трусов, перед этим окинув критическим взором ящики комода и выбросив по шесть пар самых заношенных.

Итого: шесть пар новых белых плавок для Шарифа, который носил такое белье с шестидесятых; шесть пар синих трусов для Омита и, как повелось с недавних пор, шесть пар черных боксерских шортиков для Раджи.

– Думаю, может, хоть на ужин его позвать, – сказала Назия, выдав покупки и выслушав все восклицания на их счет. – Мне не нравится, что его бросили одного. Дети приезжали на похороны и снова разъехались.

– А старший сын и вовсе не приехал, – заметил Шариф.

– Ужасно… – вздохнула она. – Надо бы послать ему записку: он может приходить на ужин в любое удобное время. Не вижу, что тут смешного, Раджа.

– Я смеюсь над Омитовыми трусами. Он в них как семидесятилетний профессор инженерного дела.

– Вполне симпатичные и ему подходят, – парировала мать. – К тому же твоему отцу не семьдесят. И да, когда доктор Спинстер придет на ужин, смеяться или драться нельзя. Иначе кое у кого будут большие неприятности.

Шариф молчал. Он обдумывал недавнее открытие: оказывается, вовсе не обязательно беречь связи с людьми и можно легко расставаться с ними. А надо ли было встречаться? Десять лет он подстригался в крошечной, на четыре кресла, парикмахерской в Хиллсборо. Работали в ней три брата, греки-киприоты, и их кузен; они приехали после раздела Кипра, потеряв дом и землю в северной части острова после вторжения турок. Когда думаешь о том, что тарелки с едой так и остались на столе – мать успела забрать только детей и немного одежды, надеясь вернуться через пару дней и все убрать, – становится не по себе, признавался парикмахер Томми. Большей частью все случилось двадцать лет назад. Шариф ходил к ним уже десяток лет, хотя это означало соглашаться на насмешки и оскорбления Ника и Джорджа, старших братьев.

– У тебя ж там тысячи голодающих родственников, так? («Там» – это в Бангладеш.) У-у, блин, ну и бардак! Ну что, Томми, засранец, как сегодня будешь стричь Магараджу Фаунтлероя?

– Следи за своим гребаным языком, ублюдок, пока мы устроим в кресле гребаного туземного князька! – ругался Ник.

С год назад Шариф сделал большую ошибку: попросил не сквернословить в его присутствии: когда над твоей головой разносятся потоки брани – неприятно. Честно говоря, порой прическа, с которой он возвращался, бывала получше той, с какой он пересекал порог заведения.

Как-то раз, входя, он сказал себе: если Джордж три раза обругает меня, всего трижды, уйду и больше не вернусь. Так он и сделал. Как по заказу, в тот день Джордж особенно злобился: что-то там про команду, за которую он болел. «Шеффилд Юнайтед» в среду помог ему, вчистую запоров матч с «Лестер-Сити» на выходных. «Вашу мать, четыре: один! А вот, скажем, нашему черномазому другу на это насрать». Шариф в ответ блаженно заулыбался: ругань отскочила от него. Кажется, Томми о чем-то догадался: виновато улыбнувшись, он похлопал его по спине. Попрощался Шариф так, точно через месяц снова собирался зайти. Сел в машину, вернулся домой и посмотрелся в зеркало на подъездной дорожке. Что ж, надо признать – подстригли его прескверно. Больше он туда не ходил. Наверное, братья это заметили – а может, и нет.

И вообще: что-то слишком много мы печемся о том, чтобы здороваться и прощаться. Обязательства. Чтобы понять, что к Томми и ему подобным можно не возвращаться, ему понадобилось десять лет. А тут Назия озаботилась обязательствами и хлопотами ради соседа. Шарифу это показалось ненужным.

– Может, лучше вообще с ним не общаться, – сказал он наконец.

– Ты о чем? – поразилась Назия. – Он – наш сосед. Мы с ним знакомы.

– И что? – возразил Шариф. – Ну, поздороваемся, если случится одновременно выходить из машины. Быть дружелюбным не значит дружить. Он старик. У него недавно умерла жена. Что же теперь – раз мы начали отмечать Рождество, обязательно звать и его тоже?

– Он спас мне жизнь, – сказал Раджа. – Смотрите! – Он оттянул ворот майки. – Вот. Я всегда буду помнить об этом. Если бы не он, вы бы уже плакали на моей могиле.

– Да не умер бы ты! – возмутился Омит. – Зачем ты каждый раз об этом вспоминаешь?

– Просто будем дружелюбными, – произнес Шариф. – Его даже собственные дети не любят. Еле дождались, когда закончатся похороны.

– Ну да, он не позвал нас на похороны, – сказала Назия. – Но надо попытаться, я так думаю. Захочет – придет, не захочет – будем знать, что хотя бы попытались.

– Попытались! – воскликнул Шариф. – Сколько жизней отравлено этими «попытками!» Он – пожилой английский врач! Он наш сосед! У нас еще одни есть, Клайв и Дженнифер Индийские! Может, заодно и их позвать? И их жутких детишек?

– Ну, они не особенно-то дружелюбные, – парировала Назия.

Клайв сказал, что они ездили в отпуск в Индию, и пошел восвояси. А Дженнифер вообще промолчала. Есть такие, но ведь есть и дружелюбные. Доктор Спинстер недавно потерял жену, один в большом пустом доме. Позвать его на обычный семейный ужин в будний день – по-дружески и по-соседски.

– Ох, ну хорошо, – сдался Шариф.

Он знал, что этим кончится. Надо было просто не заострять внимания. Здравствуйте, доктор Спинстер. Доброе утро, профессор Шарифулла. Какие у вас красивые тюльпаны. Новая машина? Да, что-то мусор убирают не ахти. Не знаю, как вас и благодарить за моего сына. Рад вас видеть. Если один из них перестанет обращать внимание на другого, все общение безболезненно сойдет на нет. Ни «здравствуйте», ни «до свидания». Что с того, что у соседа умерла жена?

Но Назия решила по-своему, и в почтовый ящик соседа скользнуло приглашение в конверте. Доктор Спинстер немедленно зашел к ним, как она потом рассказала, поблагодарил и спросил, устроит ли ее вторник. Вторник ее вполне устраивал. Она хотела приготовить что-нибудь простое, запеканку, например, – то, что мальчики любят и от чего не станут воротить нос. И, может, купим мороженого на десерт? «Тебе решать, – сказал Шариф. – Может, больше он и не придет».

5

– Как мило с вашей стороны! – Хилари вошел с букетом желтых тюльпанов в руке. Через другую руку был перекинут плащ. Вечер солнечный, идти шагов тридцать, так что он мог бы и обойтись без верхней одежды. – Тиллотсоны жили по соседству тридцать лет или около того, а пригласили меня только на Рождество, на пару бокальчиков. Держу пари, ну и торговались же они, когда продавали дом!

– Проходите, – произнес Шариф. – Назия вас ждет, мальчики сейчас спустятся.

– Всего лишь запеканка, ничего особенного, – предупредила Назия.

– Люблю запеканку, – без восторга заявил Хилари. – О, кажется, вы покрасили гостиную. У них же обои были, да? Обжились, значит. А дочка ваша сегодня не дома?

– Только мальчики, – сказал Шариф. – После интернатуры Аиша работает на благотворительность.

– Неправительственная организация – так это называется, – уточнила Назия. – Что-то про образование женщин.

– Хорошее дело, – одобрил Хилари, усаживаясь. – Интересно, они с моей дочкой встречались? С младшей. Работает в благотворительности. Очень стоящая, серьезная контора: поставляет в Африку медикаменты. Очень нужное дело: не то чтобы куча народа умирала от смертельных болячек ежегодно, на эти болячки вообще обращают мало внимания, но с ними вполне можно справиться. Моя младшенькая по этой части. Не знаю, чем заменить такую помощь в подобных местах. Какие-то болезни можно и вовсе изничтожить. Избавились же мы от оспы.

Шарифа все устраивало. Ему дали четкие указания: у человека совсем недавно умерла жена, так что никаких споров и тому подобного, так что он просто спросил:

– Не желаете ли выпить? Может, сухого хереса?

Два дня назад были куплены бутылка и шесть бокалов, а потом, на всякий случай, джин и тоник. Им повезло: Хилари сказал, что не особенно любит херес, но от джина с тоником не откажется, если у них он, конечно, есть.

Попроси гость чего-нибудь посложнее, они бы попали в неловкое положение. Шариф тренировался. Сходил на кухню и положил в два бокала лед. Острым ножом осторожно отрезал по ломтику лимона и положил в каждый бокал. Достал из холодильника бутылку тоника, водрузил все на поднос и понес в гостиную, где стоял шкафчик для напитков.

– Старые кошелки! – бурчал Хилари в этот момент. – Вечно тащат лазаньи, рыбные пироги и даже тушеную говядину в фольге! Спасу нет.

– Ну, думаю, они же из лучших побуждений! – отвечала Назия.

– Уж это точно, – говорил Хилари.

Шариф достал бутылку. Тут-то его познания и закончились. Подготовительный этап он осилил, но сколько джина и сколько тоника теперь наливать? Понимал, что спрашивать – не дело. С чувством, что обе бабушки смотрят на него с недоверием и ужасом, он осмотрительно налил гостю половину бокала джина, а половину – тоника. Себе он налил чуть-чуть, на миллиметр или два на донышке бокала. Когда-нибудь, должно быть, он привыкнет к здешним порциям спиртного.

– А ваша супруга ничего не будет? – Хилари поднял бокал. – Вот спасибо. Ну, за вас! Господи, джина вы не пожалели. Любите покрепче, да? Вот и моя любила так же. А я слабоват. Не могли бы вы отлить отсюда и долить тоника?

– Мы не особенно разбираемся в алкоголе, – улыбнулась Назия. – Ни у мужа, ни у меня дома не пили.

– А, точно ведь, – сообразил гость.

– Вообще-то, – порядком раскрасневшийся Шариф вернулся с кухни с исправленной версией, – я попробовал спиртное, только когда родилась дочь.

– Удивлен, что вам понравилось, – сказал Хилари. – Если пока не доводилось, лучше не привыкать, как старый врач говорю.

– По ошибке, – пояснил Шариф. – На летнем пикнике нашего факультета; я только приехал, попросили прийти с женой и дочкой: из напитков был фруктовый пунш, и я выпил его залпом. Жара стояла, Назия собралась дать стакан нашей дочери, Аише, ей восемь было, но Ада Браунинг бросилась к ней и пресекла. Вы же знаете Аду. Она упоминала о вас.

– Ах, Ада… – сказал Хилари. – Подруга моей жены. Не помню, где они познакомились. Она с вами работает? Тоже инженер? Вы же по инженерной части? Прекрасный человек – так все всегда о ней говорят.

– Нет, она факультетский секретарь, – ответил Шариф. – Ну, она была на нашем новоселье, когда вы… Ада. Наша курица-наседка, как мы шутим.

– Греет неоперившихся инженерчиков, высиживает и иногда кудахчет. Представляю. Всем бы нам порой… Так, значит, вы теперь употребляете спиртное? А жена? Про дочь не спрашиваю, но вроде для такого она уже совершеннолетняя.

– Надеюсь, все прошло хорошо? – спросила Назия. Шариф понял почему: разговор застрял на том, кто пил и когда, точно говорить им было больше не о чем, как и случается между неблизкими знакомыми. – Я про похороны вашей бедняжки жены. Это всегда так непросто.

– Да, – сказал Хилари. – Могу лишь порадоваться, что все кончилось. – Назия улыбнулась и отбыла на кухню: зачем – Шарифу оставалось только догадываться. – Все эти люди, с которыми она так дружила, из книжного клуба и соседи… Простите, я не хотел… Моя старшая, Блоссом, всегда так помогает в таких вещах. Она помнит, кто есть кто, а я вечно забывал. Когда я еще принимал пациентов,

всегда хотелось сказать: а, это вы, очень хорошо помню вашу кисту… но вот как вас зовут, я совершенно забыл. Полагаю. – С почти слышимым хрустом сломав коросту хороших манер, Хилари повернулся к Шарифу спиной. – Аолагаю, то же самое вам доводилось думать о студентах.

– Да, – сказал Шариф. – Да, очень похоже на то. Прошу прощения, я на минутку.

На кухне Назия с обычной сосредоточенностью смотрела сквозь стеклянную дверцу духовки. Внутри, подсвеченная теплым светом, красовалась запеканка, будто певица на полуночном концерте по телевизору, поющая сентиментальную песенку и одетая соответственно.

– Еще полчасика, – заметила Назия. – Славно, правда? Надеюсь, мальчики скоро спустятся.

– Думаю, играют в свою игру, – сказал Шариф. – Сходить позвать?

– Нет, не стоит. Сами придут. Оставь их в покое.

Делать на кухне ему было нечего, так что пришлось вернуться в гостиную, к скучному соседу. Шариф думал: «Невероятно, я женат двадцать шесть лет, но не могу признаться своей жене в том, что всегда считал: не стоит звать англичан к себе домой». Жаль, что он не может отсидеться на кухне, как она. Ничего, вот уйдет старый доктор – и он ей припомнит это «славно».

Старик все еще сидел в одиночестве.

– Еще джина? – предложил Шариф.

– Нет, мне вполне хватит, спасибо.

– Говорите, ваша дочь работает в международной благотворительности?

– Ну да. Уже пару лет. Кажется, ей нравится. Думаю, много кому пришлась бы по душе работа, на которой ты вроде бы приносишь пользу. Должен сказать, не знаю, как будет справляться остальной мир, если мы перестанем регулярно давать ему кучу денег.

– Ну… – Шариф умолк. Выдержал паузу. Снова заговорил: – Не знаю, не знаю.

– Правда? – спросил Хилари. – А есть альтернатива?

– Вообще лично я думаю, что в этом и кроется проблема. Это порождает проблемы, которых иначе бы не возникло.

– Это какие?

– Ну, я родился в той части света, которая получает огромные дотации, и ни к чему хорошему это не приводит. У власти – ужасное правительство, хотя бы потому, что, если оно работает неэффективно, может полагаться на западную помощь. И у руля оказываются совсем не те! А люди, которые как раз и делают так, что требуется помощь, а потом ходят и ее выпрашивают – потому, что ни создавать, ни строить, ни вообще что-либо делать не способны. Они лишь…

– Погодите! – перебил Хилари. – Как я понимаю, главная проблема вашей страны в том, что у всех, у кого были хотя бы какие-то идеи, как сделать ее лучше, сбежали оттуда много лет назад. Все эти блестящие умы и предприимчивые души, они или тут, или в Америке, зарабатывают деньги. Вы бы свихнулись – останься в Бангладеш.

– Чушь! – воскликнул Шариф. – Чушь! Мы переехали потому, что появилась возможность, а дела в стране казались особенно скверными. Но, уверяю вас, так думают не все! У меня был брат, он погиб, сражаясь за независимость, и я уверен, убежден – если бы он остался жив, то делал бы все, что от него зависит, на своем месте. Но на гуманитарной помощи страну не построишь! Это лишь провоцирует воровство и позволяет ничего не делать – просто без усилий влезьте наверх и прикарманьте миллион-другой, а потом спишите на ошибки бухгалтерии. Честно говоря, Хилари, думаю, вы просто не очень владеете вопросом.

– Оставлю это без ответа! – с жаром выпалил Спинстер. – Но ладно, даже если не брать Бангладеш – сколько стран имеют шанс хоть как-то поднять ВВП? Сборы с доходов там делаются чудовищно неправильно, да и гражданские войны сильно все попортили. И никакого доступа к ссудам, как у здешних правительств.

– Ой, вот не надо! Если правительство какой-нибудь африканской страны решится на выпуск облигаций, пусть сперва в минимальных масштабах: когда предприимчивые инвесторы получат свое, они придут просить еще, и не успеем глазом моргнуть – в Центральной Африке сильная экономика с ежегодными миллиардными доходами на фондовом рынке. И не надо ходить с протянутой рукой к западным правительствам и благотворительным фондам, чтобы твои сограждане могли ужинать рисом! Я уже отчаялся!

– Звучит прекрасно, но, честно говоря, отдает утопией: ну, какие облигации? Да бросьте.

– С негодованием отметаю слово «утопия»! Вечно циники говорят так о тех, кто предлагает действенное, пусть небанальное, да, но решение…

Он поднял глаза. И увидел сыновей: улыбаясь, они стояли в дверях. Шарифа это взбесило. Два взрослых человека, он и доктор Спинстер, говорят о серьезных вещах! О судьбах мира, можно сказать, – а эти два подростка стоят тут и снисходительно лыбятся, а сами, кроме своих дурацких игрушек, ничего и не знают.

– Идите-ка помогите матери! – велел Шариф. – Думаю, ужин скоро будет готов. В общем, видите ли, Хилари…

6

Много позднее хозяин помог гостю надеть плащ (оказалось, что мысль прихватить его была вовсе не так уж плоха – в какой-то момент пошел дождь). Хилари с Шарифом и не заметили, что весь ужин кричали друг на друга.

– Спасибо вам огромное! – сказал Спинстер. – Мне ужасно понравилось. Вы знакомы с доктором Имраном Ханом? Парнем, что занял мое место в амбулатории?

– Увы, нет, – ответил Шариф.

– Мне бы хотелось отблагодарить вас за гостеприимство. – Сосед с улыбкой обернулся к Назие. После пары часов поисков моральных, интеллектуальных и логических ошибок оппонента щеки его разрумянились, а глаза блестели. – Но обрекать вас на свою стряпню мне бы не хотелось. Так вот, я приглашаю вас пообедать в паб. Имрана тоже позовем – думаю, вы поладите.

– Хилари, с удовольствием приму приглашение, – с железной убежденностью заявил Шариф. – В пятницу я вполне могу уйти пораньше.

Как только за соседом закрылась дверь, Назия сказала:

– Я тебе говорила… Что я говорила?!

– Мне очень понравилось… – робко начал Шариф.

– Я не о том, – ответила Назия. – Я же тебя просила… ты мне обещал… Мальчики, идите-ка наверх!

– Мама с папой будут ссориться, – шепнул Раджа Омиту, когда они друг за другом поднимались по лестнице.

– Спорить, сын! Шариф, я просила, а ты обещал мне не затевать спор. Что я просила? Никаких споров. Он только-только похоронил жену! Не понимаю…

– Ему тоже очень понравилось, – возразил Шариф. – И, по мне, он высказал пару интересных соображений касательно лечения болезней. Хотя общее направление мысли у него, думаю, неверное.

– Ну, если уж мы об этом, то я тебе вот что скажу… – И Назия направилась обратно в гостиную.

7

Блоссом решила навестить старика отца. Они не виделись с прошлого Рождества, точнее, даже с позапрошлого: честно говоря, Блоссом опасалась, что в последний раз навещала его пару лет назад; хотя, конечно, они иногда беседовали по телефону. Его приглашали на свадьбу Лавинии, но Хилари сослался на свой возраст. Шутка ли, восемьдесят два года. Лучше уж он пришлет по-настоящему дельный подарок. Коим оказался чек на сто фунтов. На них Лавиния купила огромную кастрюлю и кухонный термометр и приготовила шестьдесят банок превосходного малинового варенья с добавлением эстрагона, который, как ни странно, придал лакричный привкус. Это варенье разослали после свадьбы всем гостям – с теплой припиской: «От Лавинии и Джереми». Интересно, подумала Блоссом: папе тоже прислали, с пояснением, на что пошел «дельный подарок»?

Умница Джош сдал в Оксфорде последние экзамены на степень бакалавра, а бедняжка Тамара смогла наскрести лишь на несчастный Эксетер – изучать английский. Приходилось вечно пояснять образованным людям: имеется в виду второсортный университет, а не элитный колледж в том же Оксфорде. Тем не менее ее убедили доучиться и получить поразительный выпускной балл – две целых одна десятая, прежде чем уехать в Брисбен, где она провела «год за границей», полагавшийся до учебы. Тамара скучала по этому австралийскому городу. Хотя она начала учиться на год раньше Джоша, заканчивали они одновременно: курс, или школа бакалавра, или как оно там у них, в Оксфорде, называется, длилось четыре года. Жаль, что Лео не знал: впрочем, не исключено, что именно об этом ему особенно не хотелось бы узнать. Тамара скоро уедет в Австралию, возможно насовсем, а Джош – на юридический факультет, чтобы стать солиситором. Почему бы перед этим не проведать старого дедушку?

– Мне глубоко насрать на старого дедушку… – протянула Тамара за завтраком. – Пусть Джош едет. Он такое любит.

– Надеюсь, когда ты станешь старая, грустная и одинокая, – сказала Тревор – ей было девять, и все соглашались, что она невыносима, – надеюсь, твои дети, племянники и племянницы не захотят тебя видеть.

– Заткнись, маленькая засранка! – огрызнулась старшая сестра. – Заметила, что бедного дедулю никто не обрекает на тебя? Что и понятно. В любом случае старость я намерена встретить в Австралии. Если повезет, еще до сорока меня слопает большая белая акула во время серфинга. А вот Джош пусть едет.

– И поеду, – сказал тот. – Я не прочь.

– Ну, значит, так… – подытожила Блоссом. Иногда ей не терпелось сбагрить дочерей с глаз долой.

В Шеффилд они приехали после четырех, и их ждали, но дверь никто не открыл.

– Какая жалость! – Блоссом извлекла из сумочки мобильный телефон. Вдруг отец спит? Из дома донесся звонок, но ответа не последовало. – Ума не приложу, зачем отдала папе свой ключ. Уже и не помню, почему он его просил.

Но не прошло и пяти минут, как хозяйка ближайшего дома, женщина азиатской наружности – эти соседи жили здесь уже лет восемь, – окликнула ее через забор.

– Он у нас. Сказать ему, чтобы возвращался? Или зайдете на чашку чаю? Думаю, второе будет быстрее.

– Надеюсь, он вам не надоел. – Поставив чемодан у крыльца, Блоссом в сопровождении Джоша вернулась к воротам и пошла по дорожке. Так, мужа зовут Шариф, а ее… а, Назия, точно.

– Вовсе нет, – ответила Назия. – Сегодня их регулярная вылазка в паб. Они очень любят это дело: мой муж и Имран Хан, может, знаете, терапевт из клиники. Вечно зовут меня с собой, но всякий раз, как ни странно, у меня оказываются неотложные дела. Доктор Хан ушел домой, но эти двое прекрасно проводят время.

В прихожей в глаза бросилась фотография пожилого джентльмена в серебряной рамке, а под столиком орехового дерева, на котором она стояла, – безупречно начищенные ботинки, по крошечному размеру которых Блоссом безошибочно угадала отцовские. Намек был понят, тем более что Назия была в чулках и без обуви. Блоссом разулась и велела разуться Джошу. Из соседней комнаты доносился голос ее отца, оживленно восклицавшего:

– Чушь! Чушь!

– Они тут, кажется, говорят о принцессе Диане, – пояснила Назия, открывая дверь. – Часа уже два как. И никак не закончат. Хилари, смотрите, кто пришел!

Отец обернулся к Блоссом и Джошу – нет, не с гневным, но с радостным и возбужденным видом. Шариф, муж Назии, бродил вдоль длинного окна в сад. Он обернулся к ним со слегка удивленным выражением лица.

– Ты раненько, моя хорошая, – сказал отец. В голосе его не слышалось раздражения. – Глядите-ка, и Джош! Шариф, я могу смотреть людям в глаза: наконец-то один из моих потомков оказался таким же умным, как твои дети. Джош получил бакалавра с отличием!

– Звучит впечатляюще, – заметила Назия. – Знать бы только… Так или иначе – молодец.

– В Оксфорде это зовется «классическими дисциплинами». – Джош припомнил, что иной раз приходится упрощать еще больше. – Греческий и латынь. Античная история и философия.

– Мальчики Шарифа окончили учебу год назад, – сообщил Хилари, обнимая дочь и внука. – Отказались от Кембриджа, поступили в Манчестер на математический. Хотели учиться с кем-то за компанию. Дела! А Аиша, дочка, теперь занята…

– Хилари, – прервал его Шариф, – хватит уже хвастаться нашими детьми, если тебе хочется похвастаться своими. Тебе ведь не терпится расспросить самого Джоша о его планах. Чашку чаю?

– О чем вы говорили, когда мы вошли? – поинтересовался Джош. – Дедушка, голос у тебя был такой… – Он принялся подыскивать слово и нашел его: – Необычный.

Ему доводилось слышать, как звучит голос деда, когда тот спорит с людьми или пытается вызвать их на спор. Но прежде он тут же срывался на повышенный тон и возбужденно щебетал, ожидая возражений. Все прочие члены семьи предпочитали обронить: «Да-да, думаю, ты прав…» – и вернуться к своим делам. Как-то, спустившись к завтраку, Джош обнаружил деда в таком боевом настроении, что вынужден был переключить радиостанцию на ту, где транслировали классическую музыку, чтобы он слушал, а не осыпал предполагаемых оппонентов аргументами и доводами. Хилари вечно кружил перед воображаемым противником, а в ответ получал лишь «да-да, думаю, ты прав». И опускал кулаки.

А вот теперь его дочь и внук совершенно явственно слышали, как он, явно оспаривая какой-то аргумент, энергично восклицает:

– Чушь! Чушь!

– Они говорили о принцессе Диане, – повторила Назия. – Я решила, что с меня довольно, и ушла из комнаты. Не понимаю, почему чужие эмоции обязательно надо рассматривать как искренние или нет. Философы назвали бы это типологической ошибкой.

– Именно это я и утверждал! – восклицал Шариф. – Моя жена не понимает моего основного аргумента. – В это время та ушла на кухню готовить чай. – Я имел в виду, что массмедиа указывают нам, что мы должны испытывать по отношению к принцессе Диане. Нет, мы все наблюдали, как люди выражали свои чувства, но они делали это неосознанно!

– Это маловероятно, – возразил Хилари. – В прошлом году я видел скорбящих по телевизору. Кажется, они ужасно радовались, что их снимают, и сами знали, что лишь изображают скорбь. Всем нам понятно, откуда они этого поднабрались.

– А вы как думаете? – обратился Шариф к Блоссом. – Мы с вашим отцом говорим об этом весь день.

– Я очень расстроилась, – сказала та. – Молодая совсем, двое детей. Им-то каково?

– Да, но правда ли расстроились все эти люди? – произнес Хилари.

– Конечно, правда! – с жаром заявил Шариф. – Иначе…. – И он умолк.

– Я определенно расстроилась, – сказала Блоссом.

– Тетя Блоссом сказала, что плакала, – сообщил Джош. – Она и правда плакала. Все утро просидела с Тревор в маленькой столовой и смотрела похороны по маленькому телевизору. Весь день они проревели. А мы с Томасом тогда ушли. На прогулку верхом. И не встретили ни души.

– Вот видишь! – Шариф сиял. – В этой стране вообще что-то странное с выражением эмоций. Я на работе видел такое массово, но так и не понял.

– Вот именно! – торжествующе сказал Хилари. – Все эти скорбящие у дворца и вдоль Пэлл-Мэлл – там же сплошь африканцы, южноамериканцы да испанцы. Англичан, почитай, и не было. Интересно все поменялось в стране, правда? Видели похороны в Западной Африке? Все неделями изводят себя: рыдают, рвут волосы. Только вот не то чтобы по своей инициативе – скорее, исполняют предопределенные роли. А потом одним прекрасным утром забывают о покойнике. И ты прекрасно понимаешь, о чем я.

– Не понимаю! – отрезал Шариф. – Ну, кроме того, что ты ничего не смыслишь в культуре, о которой говоришь.

– О, поверь, я повидал похорон в Западной Африке, когда работал в Национальной службе здравоохранения.

– Ну, пусть так, – согласился Шариф. – Хочу лишь добавить, что горе – вполне исследованное состояние человека, вероятно предполагающее химический дисбаланс в организме. К примеру, если взять образцы слез плачущих на похоронах Дианы, принцессы Уэльской, и… ну, не знаю, брата, оплакивающего сестру, и проверить химический состав, то разница окажется невелика или ее вообще не будет. Проводились же эксперименты – слезы от горя по составу отличаются от слез от смеха или луковых.

– Ты меня совсем не понял! – воскликнул Хилари. – Я сомневаюсь не в их искренности! Однако есть истинная скорбь, а есть показная, быстро пришла – быстро ушла. На самом деле…

– Что, правда? – заинтересовался Джош. – У слез от лука другой химический состав?

– Совершенно другой, – ответил Шариф. – Очень интересный эксперимент. Уж не знаю, как его проводили.

– Это разные слезы, – подтвердила Блоссом, присаживаясь на ручку кресла. – Те, что от лука, или ветра, или даже смеха, как вода. А те, что от горя, текут тяжело, как варенье. Интересно почему.

Как ни странно, она вспомнила слезы на глазах своего брата. Их Блоссом видела накануне вечером. В последней серии «Нашего общего друга». Хью плакал в три ручья. Очень убедительно играл. Можно ли собрать образец этих слез и отнести в лабораторию – проверить, настоящие ли они или нет? Блоссом не видела брата много лет; в этот раз он плакал от счастья – но она его не разделяла.

В конце концов Джоша отправили занести чемоданы, а его мать повесила пальто и села в кресло нормально. Они остались на чай и едва успели отказаться от ужина, предложенного Назией. Блоссом не сводила глаз с отца, потрясенная его энергией, живостью и веселым расположением духа.

На следующее утро, рано поднявшись к завтраку, она услышала по радио Джона Прескотта. Она осторожно заикнулась: «И как в кабинет министров попал этот бездарный выскочка?» Отец сначала сказал, что надо же было привлечь хоть кого-нибудь из лейбористов, и уже потом – что она не так уж неправа. Ох и расстроилась Блоссом! Спорить с отцом нужно было начинать полвека назад. Знай она только, как это влияет на него, с какой радостью он подскакивает, чтобы оспорить живые возражения и услышать в ответ: «Чушь!» Они пытались укротить его, но только загнали в клетку. Теперь же он стал моногамен в спорах, серьезные аргументы приберегал для Шарифа, и что бы дочь ни имела сказать по поводу Джона Прескотта, в ответ ее лишь великодушно погладили по голове.

– Да-да, думаю, ты права, – сказал в конце концов Хилари и протянул ей молочник.

Наливая молоко себе в чай, она смерила отца испепеляющим, по ее мнению, взглядом. Так в ситкомах выражают негласный упрек. Нет-нет, Блоссом не из тех, кто встанет в позу, руки в боки, и выпалит уморительную финальную реплику в сцене под закадровый смех. Но в ее исполнении эта реплика прозвучала бы так: «Эти мужчины!..»

– Да, – предпочла мягко сказать она. – Не то чтобы я когда-нибудь особенно интересовалась премьер-министрами. Так от этого Прескотта меньше вреда, несомненно.

8

Мальчики вернулись из Калифорнии в две тысячи четвертом. Все решили, что они свихнулись: там они были в эпицентре своей Вселенной: все, что делалось, делалось именно там. Братья жили в паре белых домов в пяти минутах ходьбы друг от друга, с бассейном в саду – во дворе, как они изо всех сил избегали говорить. Как можно уехать от такого – и от головного офиса, где в вестибюле стоит батут, чтобы всякий, кому нужно подумать, мог им воспользоваться? Ответ заключался вот в чем: хотя бизнес приносил прибыль и при попутном ветре мог бы развиваться и дальше, это было не то, чем по-настоящему хотелось бы заниматься Омиту и Радже. Пялясь на мир через садовую стену, они слушали бухгалтеров без галстуков – те, пытаясь говорить расслабленно, но в то же время о деньгах, вещали о монетизации непрямого маркетинга – и думали о своем. То, чем они промышляли, выросло из идеи, что можно продавать не только с сайта, подобно старомодному каталогу, но дать покупателю возможность последующей перепродажи как новых, так и подержанных товаров, и написания отзывов в процессе. «Да, это вдарит по “Британским магазинам для дома”, уж точно», – как-то заметил Раджа.

Но черт возьми – они занялись этим четыре года назад, когда уехали из Англии. Четыре. Года. Близнецы делали, что хотели, тем не менее оставались торгашами. До зевоты скучно. В один прекрасный день, в Калифорнии, Омит и Раджа посмотрели друг на друга и поняли: с них хватит. С первого же дня они отбивались от предложений продать компанию. И как-то во вторник удивили очередного предложившего, сказав, что заинтересованы. Вмешались венчурные инвесторы. Подтянулись юристы. Парни заключили выгодную сделку. Вдруг они вернулись в Лондон и вместе со своим другом Мартином, который, как братья всегда знали, испытывает сходные чувства, ко всеобщему изумлению, купили компанию по производству игр, располагавшуюся на складе в Хокстоне. Этим-то они и хотели заниматься – делать игры. А потом играть в них.

Раджа купил квартиру на берегу реки в Воксхолле, в сорокаэтажном доме: с видом на Парламент, все дела. Он любил, выставив палец, притвориться злодеем-изобретателем, наставившим бластер на Биг-Бен, готовым взорвать мир и поработить его. Квартира в четыре этажа – Раджа не знал, как она называется: дуплекс, триплекс, ну и ладно, хрен-его-знает-лекс. Квадриплекс. Тетраплекс. На один этаж он даже не заходил. Там хранился всякий хлам. С балкона можно было видеть жилище Омита: два соседних дома в Пимлико, покрытых белой штукатуркой. Омит купил один, а спустя неделю с тех пор, как о нем узнала вся округа, соседи выставили на продажу второй, и он купил его тоже. А почему бы и нет? И соединил дома. «Не захотели жить рядом с черномазым», – решил Омит за своих соседей, высокомерную пожилую пару, – а уж как там было на самом деле, неведомо даже ему. Мартин купил бенгальский супермаркет на Брик-лейн и снес его. Он увлекался архитектурой: строил на этом месте здание по проекту коннектикутской виллы, так и не осуществленному Луисом Каном. Блестящий куб из гладкого бетона. Весь свет должен поступать сверху: утес без окон будет выходить на улицу. А пока он жил в доме своей матери в Далвиче, со скульптурой работы Барбары Хепворт в палисаднике. Подарок сына на Рождество (скульптура, а не дом). Она не хотела съезжать оттуда, где прожила все годы своего брака, да и подарок сына, к ярости муниципальных градостроителей, оказался размером с само здание.

А может, толкнуть компанию и вернуться домой с деньгами – не такое уж безумие? Глюки оригинального сайта, о которых было известно с самого начала, в конце концов его и добили. Уже тогда, когда ребятам подвернулась куда более выгодная сделка. Конечно, новые владельцы попытались его исправить, но на тот момент Anybodys.com потерпел провал мирового уровня. Кто бы стал покупать что-то на сайте с таким именем? Никто и не покупал. Тем временем в Хокстоне рос каталог игр, и они прекрасно продавались. Марка для истинных игроманов, тех, кто, подобно Радже и Омиту, последние двадцать лет только и делал, что играл в компьютерные игры. «Sqrrrxkl*briiii» – блестящая находка: не попросишь в обычном магазине канцтоваров, и только настоящие фанаты, пройдя до двадцать девятого уровня и найдя СЛАВАРЬ на полке заброшенного зоомагазина, слева, выясняют, что «*» в названии игры «произносится» постукиванием указательного пальца по щеке, а второе «r» не читается вовсе. Спустя пару лет после покупки запустили игру «Так, на хер» (тоже не попросишь в местном магазине канцтоваров, во всяком случае запросто). Блестящая, дерзкая, полная сквернословия, приключений и авантюризма; сеттинг – притягательная и непростая зона военного конфликта где-то в Африке. Можно сразу же пристрелить напавшего на тебя тигра – а можно его поймать, приручить, управлять им на протяжении дюжины игр, а потом, когда он уже почти любит тебя и положил лобастую голову тебе на колени, заморозить… упс, он снова откусил тебе причиндал. И тигр, и причиндал – всего лишь набор пикселей. Тем не менее больно, блин. Начинай сначала – вот он положил лобастую голову тебе на колени, ты его заморозил и отомстил, отрезав ему причиндал и позволив истечь кровью, потом ты продал пенис тигра как афродизиак тем, в бордель, завоеванный основными силами ранее: вот они выстраиваются в очередь у двери, и…

И так до бесконечности, во всяком случае, так считали зачарованные игроманы. Во всех пиксельных подробностях: текстура камня, кровь-плоть-мускулы-кожа-жир-мозги. В игре была деревня, а в деревне – задрипанный книжный, в котором продавалось пять романов. Можно достать том с виртуальной полки и полистать, а можно почитать, пока бьешься с противником. Омит заказал пяти новеллистам по настоящему роману – специально для этих целей. По пять тысяч за книгу. Все окупилось рекламой, когда один из игроков случайно полез в укромный уголок, каковых оказалось много. Также широко освещалось, что играть можно ОТ ПЕРВОГО ЛИЦА, чтобы познать мир, ОТ ВТОРОГО (смотри, вот ты, а вот я – твой виртуальный компаньон, который не должен умереть), а также ОТ ТРЕТЬЕГО (маленький бегущий человечек) – умора, правда?

– В Африке не водятся тигры, – бурчал Омит в процессе разработки всякий раз, когда речь заходила об этих самых тиграх. А до тигров дойдет любой, это второй уровень, правда, тогда они не говорили об уровнях – шел 1999 год, – но это было круто: близнецов всегда смешило это слово.

– Это-то и сносит крышу, – пояснил Раджа. – Уверен, нас поймут правильно. Ведь стоит ввести льва, и это сразу…

– Симба! – восклицает Мартин.

– Симба. Они решат, что те, кто поместил тигра в Африку, – тупые америкосы, им нет дела до остального мира. До реального мира. Охренеть, какие тупые, у них тигры в гребаной игре, и хорошо, что нет настоящей власти, ведь если дорвутся, то…

– Сбросят бомбу, потому что… ну, вот потому, что типа как вот тигры и очень-очень темно, понимаете? – В конце фразы Мартин повысил голос, прямо как его подружки в Пало-Альто, которых он бросил. И все покатились со смеху.

– Перестань зацикливаться, ну, блин, а? – попросил Раджа. – Помнишь, что сказал папа про Anybodys.com?

– Не верю, что мои сыновья не знают, где апостроф в названии их компании, – процитировал Омит.

– Канеш, знаем, – сказал Раджа. – У тебя в жопе.

– А я тебе, ублюдок, жизнь спас! – огрызнулся Омит.

Они любили ездить в Шеффилд к маме с папой. Виделись с ними чаще, чем с Аишей, жившей гораздо ближе, в Брикстоне, в прекрасном доме времен Регентства. Сестра почти всегда отсутствовала, моталась по свету, способствуя женскому образованию то там, то сям. «Напросится ведь на кражу со взломом», – говаривал Раджа Омиту. И смеялся. Как-то в марте он пошептался с братом, и тот сказал Мартину, что с вечера четверга до утра понедельника они будут недоступны. Это случалось и раньше, но на сей раз компаньон спросил:

– Никогда не видел ваших маму и папу. Они какие? Ну, старомодные?

– Что ты хочешь сказать? – уточнил Раджа. – Старомодные – это как? С бородищей, в тюрбане и сари? Совсем нет, чувак. Они считают, что то, чем мы занимаемся, абсолютно ужасно, но, если познакомятся с хорошим мальчиком вроде тебя, могут и передумать.

– Черт, звучит круто! – возопил Мартин. – Давайте-ка закроемся. Дадим подчиненным маленький отпуск. Каждому – по сотне да по билету первого класса до Брайтона и обратно. Пять хрустящих красивых красненьких двадцаток. Им понравится.

– Звучит круто, чувак, – презрительно передразнил Омит. – Вот ты это сделал, а потом, в понедельник, они будут задаваться вопросом, работают ли они здесь еще или уже нет, понимаешь?

– В пятницу мы отправим их в Брайтон, а в понедельник они вернутся и обнаружат, что офис перекрашен, – как насчет этого? – предложил Раджа.

Таким образом, в пятницу все сотрудники выехали в Брайтон со ста фунтами у каждого в кармане: хочешь – ешь, хочешь – играй в автоматы, хочешь – кури травку. А Мартин повез Раджу и Омита в Шеффилд. Мартин вечно и неутомимо покупал автомобили: на сей раз он заявился за ними в поблескивающем «Ситроене Ди-Си» великолепного серого оттенка, вида одновременно шикарного и мещанского. Гидравлика делала автомобиль похожим на лебедя, который надувается, чтобы предостеречь потенциального соперника: работала с роскошной бесшумностью. Мартин отремонтировал машину целиком, заново обив салон ярко-желтой кожей. Французские послевоенные автомобили он особенно любил: чем провинциальнее, тем лучше – у него уже имелись 2СV с неизвестно где раздобытой наклейкой на капоте «Atomkraft? Nein, danke!», умопомрачительная бирюзовая симка, «Рено 5» первого поколения и прочие произведения из мастерских экспериментального дизайна. Спустя месяц после покупки 2CV Мартину показалось, что машина выглядит чересчур безупречно. И, разогнавшись, он легонько стукнул ее о стену, отчего появилась весьма убедительная вмятина. Идеально. Что до класса люкс, у него имелся один из последних «Делайе»: стоял вместе с остальными в гараже в Херн-Хилл: прекрасное чудище, извлекавшееся иногда для утренней воскресной прогулки по району. Кроме него, почти никто не слышал о такой марке. Мартин сообщал, что весит машинка столько, что порой диву даешься, как она может въехать на холм. Для жизни у него, как и у многих, был «мерседес». Но поездка в Шеффилд проходила как «увеселительная». Так что туда они отправились в «Ди-Си» с салоном, обитым ярко-желтой кожей.

Дома никого не оказалось. Автомобиль отца стоял в гараже, что означало: родители где-то поблизости. Раджа открыл запасным ключом. Хотя дом хранил тепло их присутствия – газета, брошенная на столик, две тарелки и два бокала в чистой раковине, – он был пуст. Раджа позвал – но ответа не последовало.

– Наверное, пошли гулять, – сказал он. – В общем, вот тут росли гениальные разработчики игр «Так, на хер», «Так, и это на хер» и «Так, на хер, поиграем в солдатиков».

– Ну, мы ее еще так не назвали, – уточнил Мартин. Такое случалось не в первый раз – третья игра серии пребывала в разработке и все никак не желала обзаводиться именем. – Ого, посмотрите-ка!

Став на колени возле камина, он восхищенно проводил пальцами по наборам пластинок классической музыки.

– Посмотрите-ка на эти винилы! Господи, хочу их поставить. Чьи они? Их только что купили?

– Папины, – ответил Омит. – Нет, они у него уже сто лет, а что?

– Гляньте! – продолжал Мартин. – Вот этот! Я играл на рожке в детском оркестре Третью симфонию Брамса. Не шучу. Сейчас поставлю.

Как все купленные отцом диски, этот был в защитной пластиковой пленке. У него было несколько любимых пластинок, приобретенных много лет назад: он слушал их раз в месяц, неизменно обращая внимание на один и тот же момент в первой части «Императорского концерта». В дом пробрались виниловые пластинки – вроде бы он вступил в клуб меломанов, чтобы купить их по подписке. Но он гордо и слегка стеснительно водрузил их на полку, да так и не снял пластикового конверта ни с одного из своих приобретений, кроме дюжины особенно любимых. Десять-пятнадцать лет назад мама подарила ему проигрыватель компакт-дисков, их самих было не меньше дюжины, но подлинную радость он получал лишь раз в месяц от коротких виниловых пластинок.

– Какого черта ты делаешь? – воскликнул Омит. – Это папины.

Мартин сорвал защитный пластик и перебирал пластинки.

– Какой смысл покупать винилы, если не собираешься их слушать? – возразил он. – Потрясающий набор – не думаю, что теперь его можно достать.

Омит пошел к машине за багажом.

– Да он тебя прибьет, – сказал Раджа. – Это отцовские пластинки, и, если уж ему охота держать их нераспакованными – его дело, чувак.

Мартин ставил пластинку на диск проигрывателя.

– Третья симфония! Послушайте. Потрясающая музыка, самое начало – только вслушайтесь!

– Ты включи сперва, – сказал Раджа.

Мартин опустил иглу, и с медленно нарастающим воплем симфония началась.

– Правда, потрясно?! – не унимался он.

– Папа пришел! – крикнул от двери Омит.

Оставив Брамса играть, они вышли из дома. Шарифа не было видно, но за вязом, с дороги метрах в двадцати от них, доносился его голос. Он говорил на повышенных тонах:

– …Справедливо полагали, что он здесь. Естественно, все верили, что Саддам нацеливается на создание оружия массового поражения. В доводах разведки имелся резон. Они оказались неправы, но резон так думать у них был. Кого бы остановила минимальная вероятность ошибки?

– Напротив. – Напыщенный голос англичанина: должно быть, это старый врач, живущий по соседству. – При наличии хотя бы минимальной возможности ошибки не стоило лезть в чужую страну. На самом деле они слишком хотели найти угрозу. И всегда сожалели, что не добрались до Багдада еще в девяностом.

– Да, это было ошибкой, – согласился Шариф. – Следовало поднажать и избавиться от тирана.

– В мире полно тиранов, – ответил доктор Спинстер. – Оба показались в поле зрения приезжих, медленно шагая и то и дело останавливаясь, чтобы попрепираться. У доктора была трость, но, похоже, он не особенно в ней нуждался; по преимуществу он, желая высказаться, размахивал ею, едва не тыча Шарифу в грудь. – Порой только и остается, что не дергаться, ворчать, или же пожимать плечами, или же признать: тысячи людей пострадают от ваших высокоморальных убеждений либо сядут в лодку и попробуют добраться до твоей страны и устроиться там. Выбирай. Оба варианта так себе. О, смотри-ка: твои мальчики. Привет, молодой человек, а где твой брат?

– Здесь, – вяло отозвался Омит.

– У вас что-то играет? – спросил Хилари. – Звучит божественно. А мы тут прошлись до почты и обратно: смотрю – ваш отец идет, ну и решил попросить купить мне марок, потом подумал – ну не лентяй ли, и пошел с ним пройтись. Решаем мировые проблемы. Из Америки насовсем, значит? Мне в следующем году девяносто – и я молодцом! Доктор Хан, мой преемник, в прошлом месяце обследовал меня на все корки и сообщил, что, если все будут такими, как я, он останется без работы. Хотя его это устроит. Помнится, когда я сам приторговывал магическими снадобьями, ко мне ходили люди средних лет и жаловались, что все время устают. Какая пустая трата сил! Мне почти девяносто. И я огурцом! Если я начну все время уставать, пристрелите меня и выбросите в мусорку.

– Увидимся, Хилари, – покорно сказал Шариф.

Он чувствовал, что его лишили последнего слова и очень надеялся, что за выходные встретит соседа еще раз. Интересно, откуда музыка, подумал он, – и тут же обнаружил, что кто-то распечатал набор. Собрался что-то сказать, но, увидев сыновей и их друга, лишь улыбнулся и уселся в самое неказистое кресло в гостиной.

Назия вернулась около шести. Не успев закрыть за собой дверь, начала жаловаться на жильцов в Уинкобанке, которых навязала ей Аиша. И почему она не остановилась на студентах? Дочь толковала, что приезжим из развивающихся стран жилье нужнее, а у мамы есть целых десять домов; почему бы не сдать два из них простым рабочим за разумную плату? Звучало весьма резонно, подруга Аиши, Джули, очень помогла: находила надежных жильцов и убеждала: мол, вам несказанно повезло. Снова она поддалась на уговоры детей и их робкие указания. Три года все было отлично: афганцы и силхеты попадались достаточно чистоплотные и добросовестные. Но с текущими обитателями что-то пошло не так. Двое начали водить местных девчонок – те приходили и уходили, когда им вздумается. Одного пришлось выселить, когда Назия дозналась, что он курит героин. К ее ужасу, сегодня один из дисциплинированных жильцов позвонил ей и расстроенно сообщил, что его кровать сломана. Когда она приехала, обнаружилось, что кто-то прыгал на ней до тех пор, пока не сломал: тихий Касим едва не плакал, обвиняя во всем соседа Шакура, – они уже ссорились и раньше. Назия заверила Касима, работавшего в ночную смену в гриль-баре на Эббидейл-роуд, что кровать заменят в самое ближайшее время. И обратила внимание, что туалет совершенно загажен. Дни Шакура в качестве ее жильца сочтены. Не думала, что придется об этом говорить…

…сказала она, открывая дверь, но…

…с этими больше проблем, чем со студентами из всех четырех домов, вместе взятыми…

И тут же издала радостный возглас:

– Мальчики!

– Не ждала?

Ну конечно ждала, но было так приятно притвориться, что приезд любимых сыновей – сюрприз для нее. А рассказы про Уинкобанк подождут. А это, должно быть, Мартин? Назия понятия не имела, как развлекать богатого друга своих детей. Хилари, что ли, привлечь.

– Нам будет очень его не хватать, – заявил за ужином Шариф.

Назия расстаралась и помимо бирьяни с курицей приготовила четыре макрели с тайскими специями, поджарила спаржу с чесноком и морской солью, приготовила морские гребешки и сделала салат собственного сочинения, с заправкой, подсмотренной в кулинарном шоу и слегка исправленной.

– Пап, не говори так, – сказал Раджа. – Он отлично выглядит. Лет десять, а то и пятнадцать точно протянет.

– Да твой отец не о том, что ему недолго осталось! – Назия стояла за спиной Омита, обслуживая его за столом. – Он продает дом и подыскивает что поменьше. Переезжает! Он не предусмотрел, что жить на пенсию так сложно. В любом случае ему предлагают пятьсот тысяч, и за эту цену он может прикупить симпатичную квартирку.

– Ничего себе! – удивился Раджа. – Я-то думал, ему тут нравится. А что это за семечки в салате? Лягушачья икра, что ли?

– Маракуйя, негодник! – отмахнулась польщенная Назия. – Мартин, вот вы с сестрой позволяете себе такое при матери?

Ужин закончился в девять вечера. Спать, конечно, никто не хотел. Назия отправилась в гостиную и достала с полки книгу. Она затылком ощутила взгляд мужа. Это был сборник старых рассказов про сыщика Фелуду. Должно быть, купили его в восьмидесятых и прислали им в подарок. Она обожала Фелуду, и мальчишки тоже. Книга пахла по-особенному. Поднеся ее к носу, она вдохнула запах сырой ткани, теплой, жаркой, йодистой влажности со стальным послевкусием. Так пахли все вещи, вывезенные из Дакки. С мгновение она раздумывала: а не почитать ли, как, бывало, в Дакке после ужина лет тридцать назад? Но нет, не пойдет.

– Ну и семейка! – заметил Мартин позже.

Они собрались потрепаться в комнатке Раджи, в пижамах. Раджа и Мартин сидели по-турецки на кровати, а Омит – на вращающемся командирском стуле, который его брат давным-давно, лет в двенадцать, выбрал для себя. Им жутко нравилось дурачиться: трое мальчишек в пижамах, только что пару раз сыгравшие в «Тетрис» – правда, где-то там, в банке, лежало полмиллиарда на троих. Мартин достал пакетик кокса, и все трое занюхали по «дорожке» на старом письменном столе Раджи. Что вызвало у Омита странное чувство; да и вообще он делал это исключительно за компанию.

– Ну у вас и семейка! Они же ненормальные.

– С чего это ненормальные?! – возмутился Раджа. – Все с ними в порядке.

– Ну кто покупает пластинки и даже не снимает с них обертку? Разве это нормально? Ну и еда, которой нас кормили, – вкусно, но что это? Неужели вы едите такое каждый день? И еще вот: ну, только что, за ужином… Ваша мать что делает? Когда вы сели, она поднялась и стала вас обслуживать и все подавать, будто какая-нибудь официантка. Это потому, что вы разбогатели?

– Нет, – ответил Омит. – Она так делала, даже когда нам было лет по десять, и всегда так делает. И для тебя тоже, хотя ты гость, – это другое.

– Все потому, что каждому дали по рыбьей голове, – предположил Раджа.

– Во-во, я заметил, – подхватил Мартин. – Омерзительно.

– Это потому, что мы теперь богаты, – сказал Омит. – Прежде они доставались отцу. А обслуживала она всегда – так уж заведено.

– Не понимаю. Попроси так кто мою мать, она выдаст тебе книгу Жермен Грир [75]: прочти, мол, прежде чем сядешь за мой стол еще раз. А ведь во всем остальном ваша мама отнюдь не забитая прислуга. Да и ваш папа. Говорит, если я правильно расслышал, «ну да, резонно, чувак», меняет тему, ну, так далее – а вы берете и спорите, а остальные не вмешиваются. Знаю, что у вас нет никакого мнения ни про Ирак, ни про Тони Блэра – вы это делали, просто чтобы поцапаться с предком, а ему только этого и надо. Психи, что и говорить.

– В том году они собирались залить гудроном задний двор, – предательски заявил Омит.

– Ага, круто! – Мартина это развеселило. – Я заметил горшки с цветами в три ряда – и все цветут, обалдеть. Блестяще. Залить гудроном палисадник, ну ты даешь.

Конечно, это не соответствовало действительности, но Омит все равно так сказал, намекая, что белые детишки всегда считали, что семьи черных детишек так и норовят залить гудроном задний двор. Сам-то он не видел ничего дурного в цветах. Красиво ведь!

– Дело вот в чем, – произнес Раджа. – Может, они такие еще и потому, что мой дядя, ну, папин брат, был убит, когда ему едва исполнилось семнадцать. Побудешь подольше – еще наслушаешься о младшем брате, Рафике.

– Вот прямо убит? – уточнил Мартин. – Круто. У меня нет знакомых, у которых в семье было убийство. Ну, близких. Бандиты какие-нибудь?

– Давняя история, – ответил Раджа. – У мамы нашей спроси. Она выставит тебя из дома за неуважение к нам всем и в особенности к дядюшке Рафику, которого замочили.

– Дела… – разочарованно протянул Мартин.

9

Когда они вернулись в Лондон, Омит велел своему юристу написать доктору Хилари Спинстеру в Шеффилд. Выяснив недавние цены на дома на улице, где жили родители и сам доктор, он предложил ему купить его дом за шестьсот пятьдесят тысяч фунтов наличными (максимальная цена плюс сто тысяч). Однако сделал необычное предложение. Если доктор Спинстер согласится остаться и жить в доме, Омит даст ему неотзываемое право постоянного проживания за фунт в год. Предложение делалось от имени покупателя, пожелавшего остаться неизвестным. Вскоре «Хант, Хант, Бэнксом и Ньюбург» получили отпечатанное на разболтанной пишущей машинке письмо: доктор Спинстер просит своего внука, Джоша Спинстера из «Брайэм, Таунсенд и Селф» (стряпчей конторы, было приписано к неровному отпечатанному листу неровным почерком синей шариковой ручкой) проверить законность и надежность предложения. В случае подтверждения таковых доктор Спинстер намерен его принять – с благодарностью и в легком замешательстве.

– А чего это ты решил сохранить инкогнито? – подивился Раджа. – Да и не выйдет. Догадаются. А я бы не отказался от благодарности. Ващета сам я буду скромничать. И раскланиваться. Держу пари, мама уже подумывает, а не предложить ли ему один из домиков в Уинкобанке. Полтинник в неделю ей не помешает.

– А вот мне благодарностей не нужно, – честно признался Омит.

Они сидели в одном из его домов в Пимлико: нанятый дизайнер исполнил его в кремовых и устричных тонах, с отдельными апельсиновыми акцентами; на белом ковре лежали грязные зеленые «найки», ожидая, когда Омитова домработница неодобрительно зацокает языком.

– А когда он умрет, тогда что? Не оставлять же его детям?

– Ни в коем случае. Продам это барахло, ну или подарю маме с папой, чтобы они хранили в нем кулинарные книги. Не решил пока.

– А тебе-то это зачем? – в недоумении спросил Раджа.

– Как-то раз он спас жизнь моему брату, – ответил Омит.

10

Славные они были мальчики: Омит, а затем и Раджа по собственной инициативе отзвонились родителям еще до того, как до них дошли новости о лондонских терактах. Все в порядке, они не пострадали; Аиша находилась на Шри-Ланке, с ней тоже все было хорошо. Выдалось отличное утро, и Назия сидела с книгой в саду. О терактах передали только в часовых новостях. Она позвонила Аише на мобильный в Шри-Ланку – решила, что хотя бы в этот раз это полностью оправданно, – и сообщила, что они в порядке и она думает о дочери. У Аиши был перерыв между совещаниями; говорила она спокойно; лишь впоследствии Назия поняла, что ее звонок оказался по крайней мере третьим. До того как Аише дозвонилась мать, это успели сделать братья.

– Конечно, мы-то в Шеффилде и вне опасности, – зачем-то добавила Назия.

Однако она решила, что ей еще повезло, когда на следующий день они смотрели ужасные кадры в теленовостях и Шариф обернулся к ней и неловко – чего за ним никогда не водилось – положил руку жене на плечо.

– Хью Спинстер, – повторила она имя, только что прозвучавшее в новостном выпуске.

– Я видел, как Хилари вышел из дома сегодня днем. Просто вышел и сел в кресло, сидел и не двигался. Подумал еще: все ли с ним в порядке? – Шариф поднялся. – Как бы то ни было, я должен сказать. Я пошел туда.

– А что ты скажешь?

– Не знаю… – Муж потянулся, погладил ее по руке и наконец взял ее ладонь в свою и легонько пожал. – Что-нибудь да скажу. Его не следует оставлять одного.

– Эти террористы… эти люди… убийцы, они…

– Ну, произнеси вслух. – Шариф понял, что это необходимо. – Только один раз, и больше никогда.

– Пакистанцы.

– Знаю, – ответил он.

– А еще…

– Достаточно, Назия! – оборвал ее муж. – Хватит с нас исторической несправедливости.

– Хорошо, – согласилась Назия. Она сказала то, что требовалось сказать.

Шариф вышел из дома. Настала его очередь идти к соседу и другу Хилари Спинстеру и выразить положенные соболезнования. В дом, который принадлежал Хилари и теперь принадлежит тоже – но лишь по прихоти соседских сыновей.

Глава четырнадцатая

1

Мистер Бенн поступил шесть дней назад. Его поместили в Палату с гвоздиками. Симпатичную, но не из тех, что «с видом». Из окна виднелся уголок сада: клен с красными листьями и участок старинной стены, увитой плющом. И солидные крыши зданий восемнадцатого столетия, сохранившихся в респектабельном южном Лондоне. Ему было не до здешних красот. Врачи оценили его состояние, и теперь все шло предсказанным курсом. Поначалу постель для его комфорта приходилось перестилать каждые восемь часов, когда заступала новая смена. На четвертый день он провалился в уютное забытье: дыхание стало поверхностным и шумным, а движения – спокойными, точно он подзывал кого-то ленивым взмахом руки. Лицо его, прежде напряженное от боли, теперь расслабилось под действием морфина, веки слегка подрагивали, точно он смотрел, как что-то очень интересное проходит мимо. Он пребывал в нечетком мире без боли. Белье сменили утром: больше этого не требовалось.

К прочим пациентам приходили толпы родни; нужно было размещать их и просить подождать. Мистера Бенна посещали лишь двое детей. Ему было шестьдесят два – хотя по умирающим трудно определить их возраст. Частенько они выглядят как на смертном одре: ввалившиеся щеки и мертвенно-бледная, блестящая от испарины кожа. Лео доводилось видеть людей, которым не исполнилось и тридцати, – на этих кроватях они выглядели точно так же. Дети мистера Бенна, простоватые на вид, казались скорее ошарашенными, чем убитыми горем. При поступлении с ним на «скорой» приехала его дочь. Молодая, коротко стриженная, очень светлая блондинка с румянцем на белой коже. На ней была обычная одежда: опрятный свитер в зеленоватых тонах и юбка в шотландскую клетку длиной до колена, а под ней – черные чулки. От них с братом веяло чем-то старомодным и одновременно неизгладимо юным. Часа два спустя прямо с работы приехал сын; черные ботинки сияли, а серый костюм, белая сорочка и галстук в синих тонах были аккуратными, но совершенно банальными. Такие же, как у сестры, светлые волосы, старомодный вихор и аккуратно выбритые виски. Казалось, его отец и дед ходили на службу примерно в таком же виде. В тот день они скромно поздоровались друг с другом в регистратуре: сестра лишь протянула руку и сжала ладонь брата, а потом повела его наверх – сидеть с отцом. Сейчас ему оставались считаные часы, и сын пришел в последний раз.

Им быстро принесли по чашке чаю. Они сидели рядком у постели отца, и дочь держала его за руку. Иногда она называла свое имя: «Джудит. Пап, Джудит здесь», а иногда, более робким тоном, вступал брат: «И Кьерон. Слышишь, пап? Кьерон тоже здесь». Странно, что его звали Кьероном, – имя, напоминающее о младенцах восьмидесятых. Его должны были назвать в честь какого-нибудь принца – Джорджем, Уильямом или Генри. Они звали себя по имени так, словно хотели бросить утопающему что-нибудь, за что он мог бы зацепиться, чтобы удержаться на воде. И вышли лишь тогда, когда пришел врач и объяснил, что происходит сейчас и что будет происходить в ближайшее время. Доктор Соломон здорово умел объяснять такие вещи, по-доброму сопереживая и ясно давая понять: отцу больше не больно и не страшно. Конец будет спокойным. Брат взял сестру за руку; когда одна из санитарок принесла еще чаю, молодая женщина отвернулась. И принялась вытирать лицо, не желая, чтобы кто-нибудь видел ее слезы.

В клэпхемском хосписе Лео работал уже двадцать один год и за это время видел тысячи смертей. И думал, что знает об этом все. Он видел, как люди злились, смеялись непонятным смехом, молчали или плакали – в три ручья или парой слезинок; а еще приходили в откровенное замешательство: как это так, рассказываешь кому-то такую интересную историю, а он возьми и умри у тебя перед носом, совсем распоясался!

Лео благодарили, его бранили, от него отмахивались. Кое-кто до сих пор слал ему рождественские открытки, в скобках указывая имя родственника, чьи последние дни он помогал облегчить. Здесь были бессильны лучшие медицинские умы. Но колоссальное значение приобретали те, кто ухаживал, менял белье, мерил температуру и давление и приносил чай посетителям, – особенно для людей, прибывших сюда, чтобы закончить свой земной путь.

Весь двадцать один год работы загадка Смерти неотступно преследовала его. Как и всякий в его положении, он отводил глаза, ища даже в своей работе радостные мгновения. Он не размышлял о страдании и не сосредоточивался на процессе, просто делал то, что должно. Лишь порой осознание происходящего приходило к нему точно так же, как, должно быть, приходило к родственникам, видевшим смерть первый или второй раз в жизни. Да и ему умирающие, за которыми он наблюдал, не доводились близкими людьми; зато Лео был с ними все время, до самого финала. Порой он, как и родственники пациентов, размышлял над последним событием того или иного характера в чьей-либо жизни. К примеру, о последнем занятии или явлении: последний раз поел полчашки куриного бульона, который умирающий так и не осилил за полчаса; последний раз сменили простыни под живым – знаменательная веха, ведь в следующий раз их сменят, когда придут осматривать мертвое тело; последние слова и то, какое им придают значение, – хотя зачастую это лишь «Сестра!» или «Спасибо». Если бы Лео размышлял об этом, ему бы пришло в голову: славно, что последним, что испытал человек, была благодарность, да и так славно высказанная, каким бы он ни был. Славно: когда-то он был поборником правильного выбора слов для объяснения случившегося, но с годами научился ценить банальные, емкие и понятные каждому слова, которые рано или поздно произносили почти все. Люди попроще говорили: «Спасибо, доктор». (Они с трудом отличали главных врачей от самых простых санитаров вроде Лео.) «В конце концов все было славно».

Его смена заканчивалась в два. У них был принцип: уходить с работы не прощаясь. Он не верил, что по возвращении завтра утром в шесть увидит мистера Бенна или его детей. Семьям бывало трудно принять, что все санитары одинаковы и взаимозаменяемы. Сам Лео понимал, что дело не в этом и что кое-кому из коллег не хватает теплоты, понимания и сочувствия, но возмещать это – не его дело. Он часто слышал, как дочь говорила мужу или мать – детям: «Это Лео. Он из дружелюбных». Поначалу, когда Лео только начинал работать здесь, замечая, что пациенту осталось час или около того, он оставался до конца, даже если его смена прошла. Потом ему объяснили, что так не пойдет. И он убегал, и последние мгновения пациента доставались медсестре, которая заступала на место Лео.

В ящике для писем обнаружилась записка от мистера Гоша, заведующего хосписом, с просьбой зайти к нему в конце смены. Когда-то, в самом начале, Лео нервничал из-за таких записок. Однако теперь они чаще всего появлялись, когда мистеру Гошу требовалась помощь Спинстера. Он работал здесь дольше всех прочих сотрудников.

Тем не менее мистер Гош не преминул подчеркнуть свою важность: когда вошел Лео, он продолжил работать за компьютером. Лео сел и терпеливо принялся ждать. Скоро из-за компьютера донеслось:

– Минутку… – И мистер Гош продолжил печатать. В конце концов он отвлекся, слегка улыбнулся и сказал: – Итак, чем могу быть полезен, Лео?

Лео к такому привык:

– Вообще-то это вы написали, что хотите меня видеть.

– Ну да. Написал. Итак. Что тут у нас? Не знаю, слышали ли вы, но мы готовимся к визиту парламентария округа.

– Не слышал.

– В общем, все будет как бы неофициально, просто «мимо проходила» и зашла посмотреть, как мы справляемся. Я не объявлял об этом потому, что, когда она сказала о визите, он зависел от результатов выборов. И вообще решил: это сказано чисто для проформы – но, как оказалось, нет.

– Ей же дают пэрство, так? – Лео ощутил, как напряглись пальцы сложенных на коленях рук.

– Вроде утешительного приза, – пояснил мистер Гош. – Довольно лестного: теперь она зовется леди Шарифулла. Не думаю, что кто-то считает, что результат выборов как-то отразится на ней лично. В любом случае мы связывались с нашим новым парламентарием, но он, к сожалению, не может выкроить для нас время. Так что мы обратились к баронессе Шарифулле. И она придет – как она выразилась, «с удовольствием». Сказала, что не видит смысла ждать до декабря. И никакой суеты ей не нужно: пара-тройка человек расскажет о своей работе, ну, в таком духе. В следующую среду. Нужно, чтобы вы взяли ее на себя и все ей тут разъяснили.

– Не думаю, что смогу, – ответил Лео.

Мистер Гош не обратил на его слова внимания.

– Все, как вы обычно показываете всяким шишкам, но без помпезности. Больше никого предупреждать не нужно: раз наших пациентов устраивает, то благородный взор леди Шарифуллы точно не будет оскорблен. Хотя я к ней несправедлив. Она вполне славная, кажется. Работала в ООН, в организации по защите права женщин на образование, в Азии.

– Она из Шеффилда, как и я.

– Вот и ладно.

Выходило, что Лео согласился сопровождать леди Шарифуллу. Интересно, как ее теперь звать? «Леди Шарифулла» напоминает о девчачьем кукольном чаепитии, а «баронесса Шарифулла» наводит на мысли о законодательном собрании. Ни он, ни мистер Гош не нашли ответа. А теперь заведующий снова уткнулся в экран компьютера.

– Подробности завтра.

2

Дом Лео купил в 1995-м. За это время рынок жилья основательно просел; продавая первую квартиру, он чудом избежал отрицательной разницы между выплаченным кредитом и ее стоимостью. (Странно говорить об этом, когда продал квартиру за сумму на пять тысяч больше, чем купил.) Тот дом, между Клэпхемом и выходящей на реку частью Бэттерси, обошелся ему в девяносто тысяч фунтов (в три раза больше, чем он успел заработать в хосписе, плюс еще немного). Теперь, двадцать лет спустя, он зарабатывал на одну пятую больше, чем прежде, да и дом вздорожал до миллиона фунтов. Лео представлял, как заявил бы в восьмидесятые, что хочет быть миллионером и что сам подумал об этом. Никто из его коллег из хосписа – даже мистер Гош – не мог позволить себе дом в пешей доступности от работы. Хотелось бы, чтобы осторожное уважение, с которым к нему относились, объяснялось выслугой, качеством работы и надежностью. Но Лео опасался, что его уважают всего-навсего за то, что в девяностые он смог купить себе дом рядом с парком.

Он представлял себе диалог с воображаемым другом.

– Вот тебе и клятва жить в бедности, почтении и забвении, – скажет он, а друг улыбнется и грустно покачает головой. – Если я продам дом на Кандагар-роуд, то смогу купить папину усадьбу в Шеффилде, да еще останется на автофургон приличной фирмы.

И воображаемый друг вновь улыбнется и печально кивнет Лео, миллионеру Одиннадцатого округа Юго-Запада Лондона. Все просто.

Войдя в дом, он нашел Рубилинн на кухне за уборкой. Судя по звукам из гостиной, она забрала Сэнди из садика и усадила смотреть телевизор – на диван, обернутый защитной целлофановой пленкой. Позвякивание и спокойный голос из гостиной намекали, что мальчик включил одну из своих любимых передач. Лео они тоже нравились: когда сын позволял взять себя на колени, чтобы посмотреть телевизор вместе, отец успокаивался. Рубилинн даже глаз не поднимала: была занята надраиванием раковины средством с хлоркой.

– Ты отлично убрала вчера, – сказал Лео в качестве приветствия. – Вовсе не обязательно делать это каждый день.

– Уборку лучше каждый, – возразила Рубилинн. – На работе мы все моем дважды в день. Да и Сэнди любит, когда чисто.

– Дом и так сияет чистотой, – улыбнулся Лео. Да и Сэнди все равно, подумалось ему.

– Спасибо, – отозвалась Рубилинн, но в ее тоне не было ни радости, ни благодарности: она даже не обернулась. Лео знал почему.

– Ты вечером уходишь? – спросил он.

– Твой друг – он сегодня придет? Вечером в четверг. На прошлой неделе его не было, а значит, на этой будет? Тогда я намерена побыть с сестрой. В Воксхолле.

– Она разве тебе сестра, Рубилинн?

– Сестра, она так добра ко мне, – ответила она.

– Ну, здесь «сестра» означает другое. – Лео корил себя за мелочные придирки к жене, но не мог удержаться.

– Она – моя сестра, – повторила Рубилинн. Южный Лондон полнился сестрами, братьями, дядьями и тетками, на худой конец кузенами и кузинами; до Лео лишь через несколько лет дошло, что это означает всего лишь теплые отношения с человеком, прибывшим из тех же мест, что и ты. – Так твой друг придет?

– Вот не знаю, – сказал Лео. – После работы, наверное.

Теперь настал его черед сочинять: будто у Тома Дика есть работа, которой он занят весь день. Должно быть, это и есть британский аналог «брата».

– Скоро пойду, – сказала Рубилинн. – Сэнди идет со мной, а когда я иду на работу, оставляю его с сестрой, и он там спит. Завтра утром на пути домой забираю его и отвожу в сад.

– А я завтра с шести. И все выходные. Может, в понедельник посидим по-семейному? Я куплю чего-нибудь вкусненького.

Вот теперь Рубилинн обернулась, стягивая резиновые перчатки, и посмотрела на него взглядом, полным заботы и благодарности, – она всегда так смотрела.

– По-семейному, – повторила она, и на лице ее из ниоткуда появилась милая, хоть и кривоватая, улыбка.

Она сердилась не на него, а на чувство долга, требовавшее унизительных визитов Тома Дика каждый месяц, дважды по четвергам. Чувство унижения и долга, которые появились прежде Рубилинн и отчего-то оставались важнее, чем она. Тем не менее она попросила больше никого не приглашать. Им и втроем было хорошо в их маленьком доме. Вообще-то у Лео была сестра по крови – и она жила всего в пятнадцати минутах ходьбы отсюда и пяти минутах ходьбы от хосписа, в большом особняке близ парка. Он встретил ее на улице, и она, не веря своим глазам, уставилась на него, точно перед нею был призрак. Он, с женой и сыном, прошел мимо. Рубилинн же, казалось, нуждалась в братьях, сестрах, тетушках и дядьях. Но что-то мешало ей сказать: «Терпеть не могу твоего друга Тома Дика. Не верю, что он тебе нравится. Ты совсем не такой. Давай больше не приглашать его». Должно быть, она считала, что сделать это – значит поставить Лео перед выбором. Он чувствовал, что она не считает себя чем-то постоянным в его жизни, несмотря на Сэнди и на прочее.

«По-семейному». Лео решил, что в понедельник после работы заскочит на Джеррард-стрит и купит остро пахнущий «тухлый тофу». Она так обрадуется, что захлопает в ладоши: ведь жена по-настоящему любит это блюдо, хотя Сэнди смотрит на него полными ужаса глазами, да и сам Лео едва может запихнуть в себя крошечную порцию. Благодаря тофу, Рубилинн и приоткрыла свою историю. Собственно, мужу о ней до сих пор было мало что известно. Когда маленькая кругленькая санитарка только пришла к ним работать, он едва замечал ее. Долго он не мог правильно произнести ее имя, и даже спросил предпредшественницу мистера Гоша, миссис Рой, оттуда ли она прибыла, откуда он думает. Молчаливая, улыбчивая, опрятная и расторопная; если бы Лео спросили, он бы решил, что она с Филиппин, но особо не раздумывал над ответом. Он с изумлением вспомнил: бывали времена, когда он не мог с первого взгляда отличить японца от китайца, уроженца Бирмы – от тайца, а малайца – от филиппинца. Она с улыбкой выслушивала версии, но ничего не говорила сама. Лишь однажды, когда на кухне кто-то делал себе горячий бутерброд с сыром, она скроила гримаску.

– Не любите сыр? – удивился Лео; в середине утра он ходил туда пить чай. – Слишком вонючий?

Теперь, когда он думал о том, как разговаривал с иностранцами, ему становилось стыдно. Первая его нормальная фраза, обращенная к той, на ком он потом женился, была: «Не любите сыр?» А вторая – уточнение, что еда воняет. Конечно, всем известно, что такое сыр. И Рубилинн тут же принялась сбивчиво, но не без живости рассказывать, что там, откуда она родом, есть штука под названием «тухлый тофу», очень вкусная, но поначалу никому не нравится. Она бы в жизни его на работу не принесла! Однако в Лондоне такое не купишь. Тогда Лео решил быть тактичным или просто не проявлять чрезмерного любопытства – и не стал спрашивать, откуда же приехала Рубилинн. Но он верил, что в Лондоне можно купить все что угодно. И, отправившись в интернет-кафе на оживленной улице Клэпхема, навел справки. Выяснилось, что вонючий, или тухлый, тофу – излюбленная еда на острове Тайвань. Тогда он поехал в ближайший чайна-таун и в первом же супермаркете договорился о покупке. Сколько брать, он понятия не имел и приобрел полфунта.

На следующий день он вручил сыр Рубилинн. Она в изумлении уставилась на него. Красивым ее лицо назвать было нельзя: скорее, внушающим доверие, как фотография чьей-нибудь мамы в молодости. Лео пояснил, что ему стало любопытно название, и он решил поискать этот сыр.

– А вы сами пробовали? Вам понравилось? – заинтересовалась Рубилинн.

Она предложила ему ломтик, но он сказал, что только что поел: из пластикового пакета с сыром несло так, как от горгонзолы, и этот запах всегда ему претил. Рубилинн понесет его домой, сегодня вечером. Ее сестра не ест тухлый тофу. Не любит. И Рубилинн ужасно рада, что все достанется ей одной!

Впоследствии он придумал себе легенду о несчастной филиппинской девушке, попавшей на Тайвань и сбежавшей оттуда при первой же возможности. И она растопила его сердце – выдуманные истории часто так поступают со своим сочинителем. Четыре месяца спустя они поженились. Только новобрачные и пятеро друзей – в основном коллеги из хосписа. Тома Дика он решил не приглашать, хотя тот приходил в гости два раза в месяц, чаще всего по четвергам. Свадьба вышла очень милой. Рубилинн отыскала себе пышное белое платье с фатой; она буквально утонула в нем и выглядела нервной, а когда все закончилось, явно испытала облегчение. Заполняя бланк, она указала местом своего рождения Тайбэй, Тайвань; Лео был покорен волшебством этого названия и красотой и точностью своей догадки. После свадьбы она переехала в его дом. Полный Лео – он прожил там уже десять лет, и места для нее почти не осталось. Всякий раз, когда что-то требовалось заменить: чайник, шторы, ковер, – он обещал себе, что выбирать это будет она. Чтобы в доме нашлось место и ей тоже. Конечно, Рубилинн он ничего не скажет. Просто так будет, и все. Брак стал еще чем-то, что он заслужил и с чем отныне намерен жить. Вдобавок к работе, одиночеству и единственному другу – человеку, который ему не нравится. Не было и недели, когда Лео не вспоминал, как поступил с Аишей Шарифуллой. Как был жесток с ней.

В половине восьмого заявился Том Дик: почти как штык – начиналась какая-то программа о дикой природе, и Лео почти рад был предлогу ее выключить. Привычка Тома являться в обычное время для ужина казалась ему неким атавизмом: так общество в эпоху упадка сохраняет приверженность обычаям, давно утратившим реальное значение. То, что принес под мышкой Том, красноречиво говорило о карго-культе: две коробки пиццы из «Домино» на углу. В звонок он звонил, должно быть, локтем. Сам он съедал не больше ломтика, если вообще притрагивался; после него неизменно оставалась целая пицца – с неизменным замечанием: мол, нет ничего вкуснее холодной пиццы на завтрак. Ее так и не доедали: Рубилинн ни за что не позволила бы кому-либо из них притронуться к чему-то, что принес в дом Том Дик. Но иллюзия вежливости поддерживалась: одну из пицц, горячую, Лео съедал, а холодную выбрасывал.

Том Дик выглядел ужасно: серая кожа и изможденный вид, блестящие глаза и растянутая улыбка, обнажающая десны. Растрепанные волосы торчали, расстегнутая мятая рубаха была надета поверх старой черной футболки; да и вообще вид «только проснулся» простителен в двадцать с небольшим, а Том Дик приходился Лео ровесником: пятьдесят семь лет или пятьдесят восемь.

– Входи, – пригласил Лео. – Это у тебя пицца?

«Я делаю хорошее дело, – сказал себе он. – Я делаю хорошее дело».

– Сегодня, так ведь? – Том Дик, спеша, запинался о слова. – Вроде бы да. Я получил от тебя сообщение, когда… вчера, что ли; сегодня, писал ты, а я и забыл, но очень приятно, страшно рад – у меня было свидание, но не срослось. Не стану утомлять тебя подробностями. Так что здорово было получить сообщение и подумать: о, как здорово и приятно, Лео, старик.

И Том потянулся к карману, не выпуская коробок с пиццей. Лео сообразил податься вперед и забрать их – как раз вовремя. Как ни в чем не бывало Том извлек телефон:

– Вот, точно. Ты послал мне сообщение, и это было вчера. Я принес «Четыре сезона» и «Четыре сыра», надеюсь, устроит. Схожу за выпивкой, пожалуй.

– Я принесу тебе пива. Только всего одна бутылка, Том.

– О, прекрасно, прекрасно, идеально, я не смел и мечтать о большем. – Теперь Том Дик покорно стаскивал обувь и сдвигал ее в угол. Он давно усвоил: в этом доме разуваются – и ему не нужно было напоминать. Как обычно, Лео не мог не обратить внимания на Томовы кроссовки: как они, ношеные, грязные, зато сорок шестого размера, смотрелись рядом с аккуратно выстроившейся, до блеска начищенной обувкой троих крошечных Спинстеров. – Бутылка пива, а потом хоть вода из-под крана. Что мы сегодня посмотрим? Ты выбрал фильм? Вот прямо хочется пиццы и фильм, ну, может, бутылку пива, всего одну. Не могу не думать… В общем, сегодня, еще утром… Ну, вчера тоже… Слушай, это важно, но сначала, как обычно, схожу-ка отлить.

– Где сортир, ты знаешь, – сказал Лео.

Пристроил коробки с пиццей на столе, сходил на кухню и принес два комплекта ножей и вилок; достал из холодильника две бутылки пива и разлил по двум стаканам. И сел ждать.

Вскоре вернулся Том Дик.

– Вот, так-то лучше, так-то хорошо, – зачастил он, садясь. – О, пиво. Ну, всего один стакан.

– Том, я тебе уже говорил: в моем доме нельзя употреблять наркотики.

Гость вытянул руку и едва не коснулся колена Лео своей огромной ладонью, чтобы успокоить или подбодрить его. Но рука дрогнула, и Том Дик ее отнял.

– Неужели ты думаешь, что я это сделаю?

– Только что сделал, – заявил Лео. – Я не идиот. У меня, как ты знаешь, ребенок. В этом доме живет ребенок, понимаешь?

– Я думал… – начал Том. – Я, в общем, думал… вчера это было… я думал о том времени, когда мы познакомились. Ну, то есть не когда впервые друг друга увидели, лет в двенадцать или сколько нам было… А в первый раз, когда я все же решил сделать, как надо. Понимаешь, о чем я?

– Понимаю, – покорно согласился Лео.

Ему это было не в новинку: Том часто вспоминал тот момент, из которого почерпнул свои моральные принципы, а запомнил он его совершенно неверно.

– Один день – и все пошло не так. Я сидел в том месте, вокруг меня были люди, которых я не знал и никогда больше не встретил бы. Кое-кто из них был без одежды; но я не видел их до поры до времени – и вдруг увидел! И вдруг понял, что мне не следует быть с теми, кого я знал много лет, понимаешь? А потом я вспомнил тебя, вспомнил, сколько зла я на тебя вывалил, понимаешь, о чем я?

– Наверное, да.

– Именно так, ты понимаешь меня… И я осознал, что боюсь того, что со мной происходит, ну, той ерунды, а ведь я сам ее создал для себя и других. И сделал с тобой ту пакость. Ну, я ушел оттуда, пошел на вокзал, купил билет и сел в поезд. И точно знал, что я должен сделать. Сначала хотел ехать на машине, но потом понял, что обдолбан, усну прямо на шоссе и загнусь. Я сел в поезд. Пришел к твоему дому. Дому твоих родителей. Не знаю уж, что я хотел сказать. Но ты там был, и садился в такси, и уезжал, а я стоял и стоял. Опоздал. Видел, что опоздал. Так и стоял там, не зная, что делать. Тогда я дождался остальных и попросил их дать мне твой лондонский адрес. И я следил за тобой до дома! Так, кажется. А ты поначалу не хотел со мной говорить.

– Ну да, Том, не хотел, – ответил Лео.

– Я жил ужасно, просто ужасно. Взглянув тебе в лицо, я увидел человека со смертью в душе, человека, который спешил отгородиться. Помнишь? Ты стоял на пороге, ну, там… Не помню где. Я, кажется, тогда жил с мамой. В общем, там, где ты жил раньше. А потом я посмотрел на тебя – и ты меня увидел. И вроде как уступил, понял, что надо бы сделать, и вот – ты уже меня прощаешь. И ты сказал: «Заходи». Помнишь? Не перестану тебя за это благодарить. После этого мне стало хорошо. Правда хорошо. После всего, что я тебе сделал. В Оксфорде, ну и вообще.

– Да, Том, – сказал Лео. – Помню. Все хорошо. Не надо всякий раз извиняться. Теперь мы друзья. Чего бы тебе хотелось? Старый фильм? Боевик? Что-нибудь умное?

Лео молча потянулся за ворохом бумажных платочков из пачки. Сунул их Тому Дику, который отер слезы, вытер потное лицо и высморкался. Они включили «Поющих под дождем». За полчаса до конца фильма Том Дик извинился и отошел в уборную, где принял очередную дозу. Фильм показался ему слишком сложным, привел в замешательство и оставил абсолютно равнодушным почти во всех местах, где следовало смеяться, – это было почти осязаемо. Фильм закончился; Лео поднялся и пожелал гостю спокойной ночи; Том Дик, пошатываясь, добрел до двери и ушел.

Лео вернулся в гостиную. Перед тем как навести порядок, он заново пересмотрел любимую часть фильма. Собственно тот самый фрагмент, который любят все: Джин Келли танцует под дождем. Раньше Лео не мог на нем сконцентрироваться. Когда заиграла мелодия, Том Дик узнал и понял знаменитую мелодию; складка между его бровями разгладилась, и на лице заиграла милая мальчишеская улыбка узнавания. Она прямо-таки расцвела. Улыбка на лице Тома Дика, полная блаженной радости, из тех времен, когда ему еще не надо было притворяться перед всем миром. Тогда он смотрел на заинтересованную, добрую улыбку Тома; теперь же ничто не отвлекало его от фильма. Лео очень его любил. Есть ведь то, что любят все. И не надо искать чего-то сверхъестественного. Частенько нет ничего лучше праздничного понедельника где-нибудь на пляже в Борнмуте с женой и счастливым сыном. Сегодня был хороший день – День Доброты к Ближнему. То, чем живут мужчины. Он вспомнил, что надо устроить Рубилинн хороший день рождения – даром что до него еще три месяца.

Лео выбросил коробки с пиццей в мусорный ящик, достал из-под раковины новую пачку губок для посуды, распечатал, вытащил желтую. Спустившись в туалет на первом этаже и исследовав подоконник и полочку для книг, он обнаружил, что Том Дик насыпал и нюхал наркоту на смывном бачке. Налив на губку отбеливателя, он тщательно отмыл крышку бачка, потом промыл ее же с горячей водой, потом промокнул туалетной бумагой; и повторил операцию. Он постарался, чтобы в щель позади бачка не попало ни крошки, а после вымыл пол в туалете с той же тщательностью и той же губкой – а вдруг какие-то крупицы упали на пол. После чего пять минут подержал губку в горячей воде и похоронил в мусорном баке за домом. Лео давным-давно понял: не стоит пытаться отделять то, что совершается во имя любви, от того, что делается в искупление. Любовь – не только то, что ты делаешь с охотой. Во всяком случае, для него все началось иначе.

3

Вид офиса до сих пор забавлял Аишу. Он неизменно напоминал ей американское похоронное бюро: свежие цветы, ковер в бледно-бежевых тонах и атмосфера тактичной сдержанности. По представлению братцев, именно так должен выглядеть офис влиятельного законотворца. Бесспорно, славный и удобный, но от ощущения потайных комнат – передней, для самого парламентария, и чуть большей, смежной, для парочки стажеров, – становилось неуютно. Здесь Аише не удавалось думать. Омит и Раджа чрезвычайно любезно оплатили аренду на десять лет вперед. И в первую голову – потратили столько сил, чтобы найти этот офис. Проработав три недели, она спросила Веронику, можно ли ей перебраться в главный кабинет, как она выразилась. Интерны могут заседать в прежнем кабинете Вероники. А вот комната интернов…

– В ней можно устроить переговорную, – предложила Вероника. – Иногда вы ведете переговоры с важными людьми, и вам не нужно мое присутствие. Или – придумала! – ничего менять не надо. Просто откройте двери и придвиньте стол поближе. Тогда мы сможем болтать – или закроем двери и болтать не будем.

– О господи… – вздохнула Аиша.

Выхода не было. Теперь она носила очень важный титул. В «Месте женщины» были открытая планировка и отдельная комната для приватных или деликатных обсуждений. В Палате общин кабинет со стенами, обшитыми деревянными панелями, она делила с Шоном, коллегой по партии, Вероникой, своей помощницей и по совместительству – женой Шона, с периодически возникающими и исчезающими волонтерами и всеми, кому взбредало в голову заскочить, присесть на угол конторки и поорать на них (ответственные за дисциплину в партии особенно любили это дело). Весело было. И тут вмешались близнецы и предложили перевезти ее куда-нибудь, где она сможет заниматься настоящим делом. Аиша, не особенно раздумывая, согласилась.

Как оказалось, близнецы вообще ничего не продумали. Когда сестра сообщила, что ей придется задекларировать это в Реестре активов (Категория 6: спонсорская поддержка), они уставились на нее с ужасом и непониманием. Слишком поздно. Теперь Аиша была накрепко связана со своими братцами. С таким же успехом она могла стать председателем совета директоров их компании и отдать себя на растерзание таблоидам.

Сегодня у нее был «день визитов». Причем именно этот она запланировала еще в предыдущей жизни, когда старалась разузнать все обо всем и обо всех в своем округе. Теперь, когда округа не стало, она сосредоточилась на собственных проектах и идеях, но из хосписа сообщили, что все еще будут рады ее видеть, и Вероника решила: почему нет? Баронесса Шарифулла и помыслить не может о том, чтобы заявить, что проблемы хосписа ее больше не интересуют, – как сформулировала Вероника на следующее утро после парламентских выборов две тысячи пятнадцатого.

Подъехало такси. Аиша вышла. Хоспис расположился в здании девятнадцатого века: к оригинальному входу был приделан стеклянный куб. По счастью, никто ее не встречал, и она вошла.

– Баронесса Шарифулла, – сказала регистратор. – Да, конечно. Мы вас ждали. Лео только что здесь был: он станет вашим проводником. А вот и он.

Лео оказался очень невысоким мужчиной с седыми волосами и квадратным лицом и голубыми глазами; он нервно озирался вокруг. Они обменялись рукопожатиями.

– Сюда, пожалуйста, – сказал он, провожая ее в глубь дома, в современную пристройку со стеклянной крышей.

По пути Лео не проронил ни слова, даже не поинтересовался, хорошо ли она доехала. (А может, знал, что ехать пришлось всего лишь из Вестминстера.)

В комнате для собраний Аиша пожала руку Сэнджею Гошу: прежде они уже встречались – честный человек, хотя и любитель общих слов. Тут же присутствовала леди Холлоуэй, пэр из партии тори: Аишу она приветствовала точно старую знакомую: оказалось, что Шейла Холлоуэй, как звал ее мистер Гош, – председатель благотворительной организации «Друзья». И живет на соседней улице, пояснила та. Человек по имени Лео за пару минут рассказал об истории и о работе хосписа, коснулся вопросов финансирования, поглядывая в папку, – однако Аиша поняла, что на самом деле мог бы обойтись и без этого. Ей доводилось видеть застенчивых сотрудников, которые все-все знают. Слово взял Гош, который, по своему обыкновению, суммировал то, что требовало расширения и обновления. Услуги пользуются таким спросом, пояснил он, что крайне редко кто-либо поступает раньше, чем за пару-тройку дней до смерти. Пара фраз от Шейлы Холлоуэй о поиске средств и о торжественных мероприятиях; теплые объятия женщины, с которой, насколько помнилось Аише, она ни разу толком не разговаривала, – и ее снова передали Лео.

– Вы меня не помните, – сказал он, оставшись с ней наедине.

– Я вас узнала. Была уверена, что это вы. Сколько прошло…

– Двадцать пять лет, – ответил Лео. – Или больше. Ты тогда только закончила Кембридж, да?

– Не понимаю… – начала Аиша.

– Они живут все там же? – перебил Лео. – Ваши папа с мамой? У них все в порядке?

– Вполне, – сказала она. – Да, они по-прежнему живут по соседству с вашим папой. Ему ведь через пару месяцев будет сто лет! Мы все пойдем его поздравить – ни за что не пропущу его день рождения!

– Не думал… Не думал, что увижу вас еще раз.

– Зачем вы об этом говорите?

– Мне казалось, так лучше, – ответил Лео. – Нам просто не повезло, что мы столкнулись снова.

– Понятно… – проронила леди Шарифулла. Но тут же вовлеклась в разговор, и глаза ее недобро заблестели. – Но зачем об этом упоминать?

– Потому что… – По лицу Лео скользнул некий намек на превосходство. – Неловкая ситуация, стоит ли о ней говорить, в самом деле.

– Да, согласна, неловко вышло. Вы объяснили, как я должна себя вести, и вынудили сожалеть об этом письме. Я совершила ошибку.

– Ладно, теперь-то какой смысл вспоминать? Мы очень рады были вас увидеть и узнать, что вы все еще интересуетесь нашей работой. Давайте замнем остальное.

– Я рассчитывала на вежливое обращение, – произнесла Аиша. – А когда вы говорите со мной так… Как считаете, людям комфортно, когда с ними так разговаривают? Прежде чем сказать такое кому-либо, подумайте дважды.

– Я не хотел грубить. Просто… сказал, как есть. Очень рад вас видеть. Правда.

– Вот только хотели бы, чтобы мы не встречались.

– Не принимайте близко к сердцу. Это не относится к вам лично.

– И к таким, как я, хотите сказать?

Спинстер недоуменно уставился на нее. Аиша поняла, что до него не доходит смысл ее слов. Он покраснел. Неважно, хотел ли Лео отречься от своих слов, – объясниться не выходило.

– Я уже слышала такое раньше – «не принимайте близко к сердцу», – сказала Аиша. – Дело не в вас. А во мне… Кстати, я ничего такого неправильного или странного не сделала. Нет, я не сомневаюсь в ваших словах. Знаете, каково это – быть иммигрантом? Вам это слово знакомо. Не надо кривиться. Я – иммигрантка. Приехала в страну, когда мне было восемь лет. Я понимала достаточно. Знаете, что такое быть иммигрантом? Это когда тебе подносят нож к горлу и говорят: если будешь нас слушаться, мы его уберем и снова позволим тебе с нами дружить. Может, вы ничего и не сказали. Просто у вашего горла – нож, и его медленно убирают. Вот как это выглядит. Не говорите мне, что рады меня видеть после того, что сделали. Это и был ваш нож у моего горла. То письмо. Неужели вы ожидаете, что я стану улыбаться вам после того, как вы сказали, что предпочли бы со мной не встречаться?

– Я не хотел, чтобы вы испытывали подобное, – сказал Лео. – Я не такой.

– Не думаю, что вы вправе решать, какой вы человек, – сказала Аиша. – Это право тех, кого вы заставили страдать.

– Вообще-то я не поеду на день рождения отца. Так будет лучше.

– Ну, дело ваше. – Аиша потуже затянула шелковый шарф.

– Моя жизнь теперь здесь. Туда я даже не езжу.

– Когда вы были там в последний раз? – Аиша выдохнула и ощутила, как в ее голос возвращаются нотки добродушного интереса. К чему сердиться? Лео промелькнул в ее жизни двадцать пять лет назад, а через пять минут Аиши тут не будет.

– Вот ровно тогда, когда с вами виделся, – ответил Лео. – Двадцать пять лет назад. И нет, я не преувеличиваю. Неважно.

Она обдумала сказанное.

– Выходит, старик еще тут, – проговорил Лео.

– Он поразительный, – сказала Аиша с упреком. – Серьезно не собираетесь на празднество? И не знали о нем? Ведь знали.

– Я и вправду оборвал все связи.

– Видимо, так и есть, раз не знаете, что через два месяца вашему отцу стукнет сто лет. Он ждет не дождется. Все организуют мои мама с папой. С огромной радостью. Все соберутся. Вы уверены, что не придете?

Лео улыбнулся и покачал головой.

– Что? – не поняла Аиша. – Что вы хотите сказать? Все придут! Даже черепаха ждет с нетерпением. Вы знали, что Гертруда еще вполне бодра?

– Надо же…

– Ваш папа подумывал, не завести ли ей личный блог. Он же освоил компьютер, представляете? Папа вечно зовет его «королем комментария». Его вечно банят на сайте газеты «Гардиан». Сотый день рождения – такое больше не повторится!

– Вы теперь живете в Лондоне, стало быть? – спросил Лео.

Она обернулась и посмотрела на него. До этого доброжелательного вопроса она вспоминала о нем как о человеке ростом едва выше ста шестидесяти пяти сантиметров, умудрившемся, тем не менее, говорить с ней свысока; весьма своеобразном и ужасно ограниченном. Она вспомнила, кто он, вспомнила то лето и время, проведенное вместе в ее машине, когда она моталась туда-сюда в больницу. Кто же тогда в нее попал? Раджа, после того как ему разрезали горло, чтобы спасти жизнь? Она забыла. Дружелюбные фразы вроде этой, полученные в письме четверть века назад, и стали ее первым столкновением с миром, полным несовершенств. Теперь она – пэр Англии, публичная персона, а какой-то санитар хосписа говорит с ней так, будто бы она только что допустила ужасный досадный промах. Он благодушно пропустил сказанное ею мимо ушей – ради нее же самой. Двадцать пять лет назад она написала ему письмо – ответом на которое стала такая же снисходительность. Аиша без труда припомнила пару фраз оттуда, сочиненных со всей девичей пылкостью. Снова задели ранку, и она стала саднить.

– Да, – ответила она. – Да, в Лондоне. Очень признательна вам за то, что нашли время показать мне тут все. Я очень ценю это. Не стану беспокоить Сэнджея, чтобы попрощаться лично; если можно…

И ушла пешком в метро; в полвторого она уже вернулась в свой офис, прихватив сэндвич. И решила: надо позвонить Нихад.

– О нет! – воскликнула та. Кузину Аиша застала на работе: Нихад занималась пиаром известного манчестерского футбольного клуба. – Ужасно приятно слышать тебя. Ты – последняя, кто зовет меня Фанни. Как ты меня поймала – там, внизу, прямо сейчас представляют нового тренера юниорского состава.

– И надо притворяться, что тебе интересно.

– Я в буквальном смысле считаю дни до пенсии. Всего каких-то девяносто шесть месяцев – и я надеваю дорожные часы, продаю все здесь и покупаю поместье в Польше. Или в Умбрии. Лишь бы подальше отсюда. Что стряслось, ваша светлость?

– Ни за что не угадаешь, кого я видела сегодня утром.

– Кого ты встретила сегодня? В буквальном смысле без понятия.

– Подсказка: через два месяца его отцу исполнится сто лет.

– Принца Эдварда? Правда, не знаю.

– Ну же, Фанни, помнишь соседа моих мамы с папой? Доктора Спинстера – ну, помнишь, он перелез через забор и сделал Радже операцию, да помнишь ты! Ему скоро сто лет.

– И ты встретила его сына. Не морочь мне голову.

Мужчина в жизни Фанни был всего один: Мэтью, ее сокурсник и основная причина того, что она сдала экзамены на позорную отметку «2,2». Пожалуй, у самой Аиши оказалось поболее: начиная с девчачьих влюбленностей и завершая двумя последними случаями: осторожно, сомневаясь и прячась за явный скепсис. В последний раз это был коллега-парламентарий. Упаси боже. Она рассматривала этих последних с тщательностью, сомнением и скрупулезностью, точно бюджетную инициативу какого-нибудь новоиспеченного парламентария, полную необоснованных надежд на рост доходов. К тому времени, как она закончила напоминать Фанни, кто такой Лео, впечатления от встречи почти улетучились.

4

Всю неделю Джош провел в лихорадочном ужасе. Встречи происходили раз в месяц в клубе под железнодорожным мостом. Ему одновременно и ужасно хотелось туда пойти, и становилось тошно при мысли об этом. Нет, на самом деле идти ему все-таки не хотелось. Но он знал, что пойдет.

Как знал и то, что нарушил правила. Во вторник он отправил ей сообщение с вопросом, пойдет ли она. Не прошло и минуты, как он получил ответ. Заглавными буквами: «ЭТО КТО? ДА КАК ТЫ, СУКА, СМЕЕШЬ МНЕ ТАКОЕ ПРЕДЛАГАТЬ, УРОД?!» А потом – тишина. Он смирился. В конце концов, правила игры могут действовать не только раз в месяц в клубе «На коленях».

Всю неделю он думал, что она слила его: он нарушил правила и больше не будет участвовать. Игра длилась два года и вот теперь закончилась. Он подумывал прийти в одиночку, но там же будет она: посмотрит на него с настоящим, а не наигранным презрением – как смотрят на любителя, по незнанию испортившего игру, – и потом перестанет обращать внимание. Он все провалил. Но в субботу утром внезапно пришло сообщение. Предписывавшее явиться в девять вечера на Олд-стрит без рубашки, в ошейнике раба и кожаных штанах. И ждать своих хозяев.

Так он и поступил. Мимо проносились автомобили, на него засматривались хокстонские гуляки. Зачесал волосы и надел солнцезащитные очки. Если кому-то из деловых партнеров случится его заметить, они не узнают его. Разве у Джоша может быть татуировка на боку – пантера размером сантиметров шестьдесят? Это у Джоша-то, скучного типа, который носит жилетку и живет с мамой? Невозможно!

Было почти десять, когда подъехал белый «ниссан» с приоткрытым стеклом на двери. Она заорала, чтобы он садился. За рулем сидел негр, которого она звала Сарделькой. Джош пробрался на заднее сиденье; она продолжала болтать с Сарделькой, точно Джоша там не было. Джош покорно снес это. Она со смаком, в подробностях говорила негру, что они сделают с поросеночком. Негр был здоровенный и заполнял собой значительное пространство. От его присутствия воздух в машине стал пьяняще-густым, точно суп. Это она его научила – и велела молчать.

– Сар ходил в спортзал, правда ведь? – спрашивала она. – А потом не мылся. И до моего дома бежал бегом. И снова вспотел. Ты не мылся три дня, Сар. А что это у тебя на футболке? Сперма, так ведь? Мы же ею твою сперму вытирали, да, Сар? А потом ты снова ее надел. О, ты еще попперсы на нее пролил! Ну что ты за свинья такая вонючая! – Джош ждал. – Все так, Сар. Вот тебе новая дырка. Ты сегодня отымеешь нашего поросеночка прямо у всех на глазах в клубе «На коленях». У меня для него кое-что есть. Показать? В моей сумочке: привяжем ленточками, маленькими женственными ленточками, а потом поучим его. Ему не понравится, совсем-совсем. А потом, когда я закончу, передам его тебе. Маленького правильного мальчика. Он не любит, когда его трахают, правда? Для тебя ведь он – очередная дырка, Сар? Ты будешь делать то, что я скажу. Поросеночек. Всего лишь прислал мне сообщение на этой неделе. А это запрещено. Так что он заслужил наказание.

Автомобиль они бросили на дальней улице. Уже выйдя из машины, она прицепила поводок к его ошейнику и, обернувшись, глубоко впилась в его губы. На кончике ее языка обнаружилась таблетка: он благодарно проглотил ее. Поводок она вручила Сару: потному, в драной, грязной, заляпанной футболке. И торжественной процессией – она на десятисантиметровых каблуках, за ней Сар, за ним покорно трусит «поросеночек» – прошествовали в клуб. Проезжавшие мимо в машинах улюлюкали; пассажиры на задних сиденьях отводили глаза, смеясь или недоумевая. В раздевалке они сняли с себя всю одежду, Сар тоже: она смотрела, как одежду убирают в черные пластиковые пакеты, а после повела их на месячное заседание клуба «На коленях» – клуба, побывать в котором Джош мечтал всю жизнь; и ночь началась.

После каждой ночной оргии Джош знал: наутро он проснется в необычайно оптимистичном и радостном настроении. У него была самая большая спальня в доме. Проснувшись около одиннадцати, Джош услышал сутолоку и голоса внизу. Как следует потянулся. Несколько минут провел за приятным занятием: разглядывая картины. Одна висела у изножья постели – почтительная копия Поллока, пятьдесят лет назад выполненная польским художником, вторая – на стене за комодом орехового дерева: работа Мередита Фрэмптона, приписывавшаяся другому автору и обнаруженная Джошем в девяностых на аукционе. Он любил свою комнату: она была его, и ничьей больше. На ореховом стуле висели аккуратно сложенные кожаные штаны; на полу выстроились его ботинки. Чувствовал он себя особенно хорошо. Глубоко и удовлетворенно вздохнув, Джош встал и потянулся за своим белым утренним халатом. Спина саднила, но это почти не беспокоило: ночью в какой-то момент взялись за хлыст. Он был страшно доволен. Тело приятно ныло – прошлой ночью он сполна познал таинства секса.

Маму он нашел внизу. Она говорила с Томасом. Кажется, они давно позавтракали и теперь сидели за неубранным столом. Томас приготовил тете колбаски, ветчину и яичницу. Пару недель назад он объявил Джошу, что решил относиться к тете по-доброму. Мама, в приподнятом настроении, с улыбкой рассказывала Томасу, что приключилось с Деборой в прошлый вечер. Они планировали провести субботний вечер перед телевизором: смотреть «Голос», а потом «Катастрофу».

Дебора была маминой подругой из «Анонимных алкоголиков»; мама всегда могла рассчитывать на ее общение с тех пор, как что-то пошло не так: пять лет назад, когда началась эпопея с «АА», программой «Двенадцать шагов» и «Новыми решениями», пять лет назад, когда она лишилась работы и переехала в дом к Джошу и Томасу в Хэкни. Они съездили на несколько дней в Брайтон, оставив маму на попечение тети Блоссом в Клэпхеме, чтобы отмыть тамошний дом: мягко скажем, домик был не с инсталляции Кинхольца. Как Джош такое допустил? Томас то и дело задавал ему этот вопрос, но тот отмалчивался. Он не знал, что дом принадлежит ему и что содержать его в чистоте или запускать – тоже его ответственность. Они энергично взялись за уборку, заполнив мусором аж два контейнера, и выплатили просрочку по ипотеке: к счастью, всего за три месяца; прискорбно, что даже такие крошечные долги способны выбить маму из колеи. Закончив наводить в доме порядок, они выкрасили стены белой краской от пола до потолка, выбросили ковры и заново отполировали полы. Ванная комната и кухня сойдут и так. И, хлопотами местного агента по сдаче недвижимости, дом (без мебели) был сдан славному семейству по фамилии Кавабата; арендная плата долгое время служила единственным источником маминого дохода, пока она не нашла работу – три раза в неделю преподавать иностранным бизнесменам английский.

Выбора не оставалось: пришлось взять маму к себе. Томас согласился. Покупая дом, они знали, что он слишком большой для двоих: поразительно, чем можно было в 2005 году обзавестись в Хэкни благодаря двумстам пятидесяти тысячам фунтов, подаренным в честь миллениума дядей Стивеном, и ипотеке, которую обеспечивали две зарплаты молодых специалистов. Может, в то время будущее представлялось им иначе. Временный выход – выделить маме спальню и присматривать, пока она на мели, – превратился в постоянное обязательство. Томас даже перестал предлагать поселить тетю Кэтрин с мамой и папой – его мамой и папой – в Клэпхеме.

Теперь это можно произнести вслух: Джош – мужчина средних лет, живущий с мамой. В его жизни просто не осталось места для женщины – поэтому раз в месяц он ходил в клуб, где то, что ему требовалось, имелось в наличии и подавалось в лучшем виде. Что предлагалось делать Томасу, Джошу было неясно (да и всем прочим тоже, он спрашивал у тети Блоссом). Девушки появлялись – и исчезали; порой кузен неделями жил у какой-нибудь из подружек. Покамест ни одна надолго не задержалась.

Говорила мама: Томас вымученно улыбнулся Джошу, когда тот вошел.

– Думаю, он уже был старый, когда мы познакомились – или мне так показалось, – вспоминала Кэтрин. – Уже поговаривал о пенсии, хотя вроде бы еще работал. Папа Джоша мне тогда по пути пояснил: что делать, чего не бояться; если он скажет что-то ужасное, улыбнуться и сменить тему. И вот ему сто лет – не верится!

– Ты ведь не идешь на день рождения, правда, мам?

– Почему же не иду? – возразила Кэтрин. – Мне прислали приглашение, как и всем остальным. Очень мило, что дедушка вспомнил обо мне.

– Думаю, это сделал Шариф, – предположил Джош. – Вряд ли деда к этому подпускают.

– Ну, значит, спасибо Шарифу. Я вообще не ожидала, что меня позовут. Кто я Хилари? В восьмидесятых побыла пару лет его невесткой и исчезла из семейного альбома. И не видела его тридцать лет. Странно, что обо мне в принципе вспомнили.

– Можешь и не идти, – ухмыльнулся Томас. – Будет большая гулянка в болливудском стиле. Раз уж ее устраивают эти соседи.

– Нет, наверное, схожу. Это ведь днем, так что мы с Деборой съездим на поезде, побудем пару часиков, поднимем в честь Хилари чашку чаю и поедем обратно.

– Ты не можешь взять Дебору на столетний юбилей деда! – сказал Джош. – Зачем ему… новые знакомства?

– А… Ну, не возьму тогда. Мне просто не с кем будет там разговаривать. Сяду в поезд.

– Я думал, ты с нами поедешь, – сказал Джош.

– Не смогу, – ответила Кэтрин. – В любом случае я уже купила билет. Решила, что, если куплю сейчас, будет дешевле. Знаешь, за сколько я его купила? Шикарно, почти как в первом классе, а всего за…

Они ее не перебивали. Скоро она замолчала и заозиралась, точно не понимала, где очутилась, и одарила Джоша и Томаса сияющей и лучезарной улыбкой безумицы. Беспрерывно поясняя, как она проведет остаток дня, Кэтрин вымыла за собой тарелки и чашку, потом ушла из кухни в гостиную. Томас посмотрел ей вслед.

– Дошло до того, что я не знаю, завтракаю или обедаю, – жалобно сказал он.

– Можешь изобрести новую трапезу, – пошутил Джош. – Назовешь ее… минутку… обедрак.

– Пожалуй, съем-ка ирисочный пудинг, даже холодным, – с пятницы остался.

– Можно, – сказал Джош. – Можешь даже поджечь, как холодный рождественский пудинг.

– Так во сколько ты домой-то дошел? – спросил Томас.

– Без понятия. Дай гляну. Я «убер» вызывал. – Джош извлек из кармана халата мобильный телефон. – Четыре сорок три. В полшестого, наверное.

– Господи, ну ты даешь! – подивился Томас. – Раз в месяц уж точно. Вчера мы с Элли выпили, а потом она сказала, что устала и ей надо поработать, так что я вернулся домой и подрочил. Собственно, самый яркий момент вечера. Еще подумал: лучше было бы вообще никуда не ходить, остаться дома с тетей Кэтрин и Деборой-из-алкашей да посмотреть «Катастрофу». Я что-то аж втянулся. Там про двух братьев, они оба врачи, только один хороший, а второй плохой.

– Звучит заманчиво.

– А ты как развлекался? Впрочем, знаю. Тебя пороли, и на тебя ссали доминатрикс. Думаю, туда много юристов ходит.

Джош быстро посмотрел на брата. Насколько ему помнилось, Томас был единственным, кому он рассказывал о клубе «На коленях» и о том, что там происходит. Однажды Джош признался кузену: во-первых, ему не терпелось поделиться хоть с кем-то, а во-вторых, он знал, что Томасу плевать.

– Почему ты так решил?

– Что решил? Про юристов? Ну так естественно. Кто же еще туда пойдет? Ветеринары, что ли?

Не самое удачное замечание. В ту ночь случилось то, чего не должно было случиться. На мгновение явная и тайная жизни Джоша соприкоснулись: не в смысле унижения, но в виде пары слов. Человек в маске ходил кругами и присматривался; Джош был привязан к лавке – старомодному гимнастическому «коню»: пот стекал по его лицу. Остальные тоже толпились вокруг, бормоча слова одобрения и, возможно, ожидая своей очереди. Человек в маске осматривался минут десять, а то и больше. В какой-то момент он присел на корточки и поднес лицо близко к лицу Джоша: тот ощутил запах горячей кожи от его маски. Он только и сказал: «Привет, Джош». Спокойным голосом. Джош узнавал и не узнавал его. Этот голос принадлежал другому месту. Он и забыл об этом – вспомнил вот только что: но теперь, поразмыслив, припомнил: голос принадлежал кому-то из коллег. Кто-то, с кем он работал, видел его в клубе «На коленях».

– Что ты намерен делать? – спросил кузен.

– Я?!

– О господи, не надо на меня орать! – воскликнул Томас. – Я лишь хочу спросить, что ты будешь делать на дедушкин юбилей. Ты заранее поедешь? Думал, вся организация на тебе.

– По большей части на Шарифе. Я бы и понятия не имел, кого пригласить. Дед уже успел заколебать меня упреками, что я не знаю, как найти отца.

– Держу пари, моя мама знает, где он. Просто не говорит.

– Не думаю, – ответил Джош.

Над ним склонилось Кожаное Лицо неясных очертаний. Он зажмурился из страха, что снова учует его запах и увидит пылающую восторженную физиономию. Сделал над собой усилие. И стал думать о другом.

5

Томас открыл дверь дома на Графтон-сквер. У него были ключи, поскольку он жил ближе всего к родителям. Треско обзавелся белокурыми дредами и по выходным преимущественно гонял досужих клиентов по полям Сомерсета, а остальное время проводил на ферме у границ Уэльса с Дафной и полдюжиной детишек, которые постоянно носились сломя голову. Тамара обитала в Брисбене: ее бутик-отель на побережье, кажется, имел успех; Трев – в Уэльсе, делала несъедобный козий сыр; жила со своей шестидесятилетней любовницей Алисон и занималась экоактивизмом. Томас размышлял: дело в Алисон или Тревор сама не желает общаться с родными? В последний раз, когда они с ней виделись, он пытался попрощаться с сестрой на главной площади ближайшего города – кстати, почему там, а не в простецкой хижине Алисон дальше по переулку? И Алисон вдруг решила, что они уже достаточно напрощались. Подошла: большие глаза пялятся прямо на тебя, а длинные седые волосы обвивают грудь – году в тысяча девятьсот семьдесят пятом это, должно быть, выглядело весьма зазывно. Обняла Тревор сзади, недвусмысленно положив ладони ей на грудь. «До скорой встречи», – сказала Трев хриплым, как теперь за ней водилось, голосом; а Алисон тут же перебила: «Ну, не до столь скорой, скажем так. Продавай. Делай деньги». Томас не успел ответить, как она силой увела его сестру, они сели в свой джип и были таковы. Непонятно: отчего, узнав, что он – агент по продаже недвижимости, с ним начинали обращаться именно так? Вероятно, мать мысленно оглядела детей, живущих далеко отсюда, и отогнала мысль, что лучше бы доверить ключи от Графтон-сквер Джошу, чем третьему и худшему из своих отпрысков.

К его изумлению, дома обнаружился только парень-индиец, босой, в белой футболке с надписью «XBOX» и белых джинсах. На голове у него красовалась прекрасно сделанная прическа-хохолок сантиметров пять высотой; сидя на корточках в маминой гостиной, он смотрел на квадратный лист бумаги метр на метр. На листе красовалось что-то вроде плана; по краям его удерживали два бокала для шампанского, пустая бутылка из-под оного и бронзовая ящерка, обычно обитавшая на мамином столике для закусок. Турецкий ковер, заполнивший почти всю комнату, Томас припоминал: некогда он лежал на полу утренней столовой – самой маленькой комнаты на нижнем этаже в большом доме. Картину, висевшую над выступом для дымохода, он тоже угадал: Гверчино из столовой в большом доме. Мама вечно тряслась над этим шедевром и запрещала бросаться в него едой. Кто этот Гверчино, Томас понятия не имел. Просто имя врезалось в память. Да, он тупой, как утки в клэпхемском пруду, – он в курсе.

Индиец поднял глаза, улыбнулся – широко, открыто и ласково – и вскочил на ноги.

– Я знаю вас. Вы – один из сыновей Блоссом. Джош, да?

– Джош – ее племянник. – Томас физически ощутил, как его голос становится надменным, брюзгливым, напыщенным.

– А, ну тогда я вас не знаю.

Томас представился.

– Я Омит. Не думаю, что вы меня вспомните. Ваша мама пошла за выпивкой. Мы только что допили одну бутылку – я, она и ваш папа. Потом он пошел гулять, а она – в «Оддбинс», сейчас будет.

– Странно, что дома вообще что-то было, – сказал Томас. – Если вы ожидали, что вам нальют, то вам повезло! – добавил он.

И тут же вспомнил времена, когда, помимо содержимого винных погребов – для особых случаев или просто в качестве инвестиции, для последующей перепродажи, – в кладовке стояла пара ящиков шампанского, оставшихся от званого ужина или чего-то в этом роде. В общем, пара дюжин бутылок, подобных той, что теперь, опустевшая, поддерживала план.

– А, шампанское я принес, – сказал этот Омит. – Знаю, что они его любят.

Он говорил бесхитростно. Но тут в замке повернулся ключ, и вошла мама; теперь она почти всегда выглядела так, точно ее волокли за ноги сквозь живую изгородь. Когда папа ударился в эзотерику, всех простил и стал жить «в ладу со Вселенной», ей даже причесываться стало не для кого. Джош шутил, что она похожа на Белую Королеву; Томас же решил, что в шестьдесят два ей можно дать все восемьдесят. Словно в подтверждение сказанному Омитом, она сжимала в руках бутылку в бумажном пакете, похожем на рваное знамя, – не дар богов, только что выпитый, но простое просекко.

– Привет! – Мама обняла его. – Не знала …О боже, неужто забыла? Ты собирался к нам на ужин? Дома шаром покати. Прости, милый. Наверное, записала на бумажке, но она затерялась в куче других бумажек.

– Да нет, просто решил зайти, – сказал Томас. – Иначе пришлось бы коротать вечер с Джошем и тетушкой Кэтрин.

– Ох да, представляю! – Блоссом обернулась к Омиту. – У нас… проблемная невестка. Точнее, бывшая невестка, но она – мать Джоша, нашего чудесного Джоша, так что приходится с ней считаться. О, да вы всё знаете – вы же прислали ей приглашение на папин день рождения.

– Ну, имя я видел в списке, – ответил Омит. – Полбокала, и хватит.

– У них не было хорошего охлажденного, – сказала Блоссом, – так что я купила просекко. Думаю, оно тоже сойдет. Омит – сущий ангел: он избавил нас от стольких хлопот! Мы тут план рассадки гостей составляем.

– Какой еще рассадки? – удивился Томас. – Я думал, устроим праздник в саду, да и все.

– Папе лучше сидеть. И, конечно, не все приглашенные молоды. Боже, да в эти дни я сама лишний раз подумаю, идти ли на вечеринку, если там придется стоять. Ну вот, Омит и Раджа, очень мило с их стороны, и предложили установить в саду стол на сорок человек и подать обед; ну, повара с утра приготовят холодные закуски, салат там, с семгой и огурцами под майонезом – и клубнику по-итонски на десерт. Обслуге строго-настрого велено не смешивать десерт слишком рано. Правда, прекрасно, милый?

Внутри Томаса вскипал гнев. Он едва знал этих людей – и вот они сидят здесь, планируют дедушкино столетие, платят за праздник, превращая его в пошлое и пафосное зрелище. Еще и гордиться потом станут. Такие уж люди. Ничего нового. Теперь он все понял про этого Омита: явился тут и сорит деньгами, выпендривается. Знал, чем подкупить маму, – заявился в воскресный день с бутылкой «Круга». Но хуже всего то, что Джош рассказал ему несколько лет назад. То, кому теперь принадлежит дедушкин дом.

– Ну, – сказал он Омиту, – звучит заманчиво. Впрочем, вам решать, как лучше. Это ведь ваш сад. Просто так вышло, что дед там живет.

При этих словах Томаса добродушное, невыразительное, приятное лицо Омита не изменилось. Блоссом сделала вид, что ничего не слышит.

– И ректор придет. Шариф приглашал его на проводы на пенсию, в прошлом году – ты помнишь его, сосед дедушки и отец Омита, – и они с дедом здорово подружились. Оказывается, наш дед не то принимал роды у его сестры, не то вылечил коклюш кому-то из ее детей, забыла. В общем, будет с супругой. Посадим между дедом и сестрой Омита, Аишей. Она теперь в Палате лордов, вот так. К чести папы, он обзавелся друзьями за ближайшие двадцать лет. А не сидел взаперти. Кто бы мог подумать: Омит, ваши мать и отец столько сделали для папы! Знаю, надо бы мне помнить, но все же спрошу: вы откуда родом? Ну, ваша семья?

– Мама с папой родились в Бангладеш, – ответил Омит. – Но они приехали сюда до того, как я появился.

– Как интересно! – сказала Блоссом. – Надо бы их расспросить. Я и понятия не имела, откуда они.

– Кто еще такая Салли Моттишхед? – Томас опустился на корточки и стал рассматривать план.

– Бедняжка… – вздохнула Блоссом. – Жена университетского преподавателя. Ушла с головой в благотворительность, когда ее дочка покончила с собой. Несчастная девочка. Дед наш как-то проникся ее делами. Посадим ее рядом с Алисон. Ну, Алисон нашей Трев. Уверена, найдут что обсудить. Глобальное потепление, например. А для маленьких будет отдельный стол – смотри! Все дети Треско и Дафны, славно так, ну и внучка Ады Браунинг хотела прийти – посмотреть на человека, который помнит Первую мировую. Проект для школы. Жду не дождусь, чтобы объяснить ей, как она ошибается.

– Звучит волшебно! – Томас нарочно употребил дурацкое слово.

Мать не смотрела на него, даже не воспринимала его присутствие. Все, что она говорила, – было ради этого Омита, самого богатого человека из ее знакомых. И, сидя по-турецки, с босыми ногами, Омит этот улыбался так, как улыбаются со сцены студентам-практикантам, которых больше никогда не увидят. Его дело – чек подписать.

Однако Блоссом уловила кислый тон в голосе сына.

– О, милый, будет так здорово! И, взгляни, – мы посадим вас с Элли рядом с братом Омита, Раджой. Он такой общительный, вы замечательно поладите!

– О, прекрасно. Вы помните про Элли.

– Ну конечно, милый! Разумеется, мы помним Элли! Она же приходила на ужин. Сказала, что не ест лук, аккурат тогда, когда я наливала ей луковый суп. Конечно, мы ждем Элли. Лука не будет, ну, для нее – точно.

– Посмотрите-ка! – заметил Томас. – Место для Гертруды! Гертруда – это черепаха?

– Ну, не то чтобы «место», – поправила Блоссом. – Мы решили сунуть ее в стеклянный аквариум, и пусть в этот день хорошо поест со всеми за компанию. Тоже сдает, бедняжка. Ей уже, наверное, под шестьдесят. Эти черепахи живут вечно. Как же давно я не планировала таких хороших праздников!

– Вы когда приедете, накануне вечером? – уточнил Омит. – Вам нужны машины напрокат? Кажется, парковочного места достаточно.

– О, не думаю, что мы захотим ставить гостям условия, – сказал Томас. – А как насчет дяди Лео? Вы его пригласили? Приберегли для него место?

– Нет! – отрезала Блоссом. – Дядю Лео мы не ждем. И я не знаю, что на тебя нашло, но, поскольку ты явно пришел с намерением вести себя как можно неприятнее, буду очень признательна, если ты одумаешься.

– Ничего, мы потянем аренду машин, – сказал Омит, поднимаясь и надевая сандалии. – «Пол Смит», заметил Томас. – Если передумаете, дайте знать. Мне пора, Блоссом. Рад был повидаться.

Он словно отказывался принимать какой бы то ни было вызов. Просто улыбался и тешил собственное дружелюбие – и в конце концов все оплатил. Будь Томас на мамином месте, без лишних разговоров отправил бы надутого ублюдка в «Оддбинс» за ящиком «Круга». Уж если мириться с подобным отродьем, то хотя бы пусть раскошеливаются. И он вознамерился быть особенно неприятным – неважно, здесь этот Омит или уже ушел.

– Я в самом деле… – сказала Блоссом, вернувшись.

– Мама, не следует спрашивать у людей, откуда они приехали, только потому, что у них смуглая кожа. Это ужасно грубо.

– Чушь! Омит ничуть не обиделся. И, кстати, о грубости…

– Ну, не знаю, – Томас старался говорить быстро. – У бедного деда день рождения, а организацией занимаются соседи-азиаты. И они приглашают всех своих родственников и знакомых. Вот кто такая Рекха? Понятия не имею. Как, по-твоему, воспримет все это бедный дед?

– «Бедный дед» с нетерпением ждет праздника, за который не надо платить, – не дала ему договорить мать. – Поверь мне на слово. А Раджа и Омит такие славные и добрые! Уж не знаю, с чего ты так груб. Кстати, Рекха – очаровательная дама. Так ты волнуешься за дедушку? Мы видимся с ним раз в год, и я вот уже не помню, когда ты хотя бы подумал о том, чтобы к нему съездить. Если бы не Шариф и его семья, он остался бы в одиночестве. Пожалуй, они – лучшее, что с ним случилось. Я бы не вынесла, если бы папа переехал в бывший каретный сарай.

– Каретные сараи нынче уходят почти за семьсот пятьдесят тысяч, – возразил Томас. – Мы той весной один продали.

– Ну, за наш мы будем держаться, – сказала его мать. – Давай признаем: больше у нас совсем ничего нет. Не думаю, что тебе стоит рассчитывать на сколько-нибудь серьезное наследство. Ну, продайте Гверчино и поделите выручку на всех. Правда, не уверена, что это подлинник, к тому же он мало кому нравится. Мы не планируем съезжать, но этот дом – наш вклад в пенсию. Если нам придется переехать в коттедж на два хозяина и жить на разницу – значит, так тому и быть.

– Что ж… – Томас твердо вознамерился сказать самую большую гадость из возможных. – Остается надеяться, что обвала рынка недвижимости не произойдет. Ведь тогда вам сильно не повезет, правда?

– Заткнись, гаденыш! – зашипела Блоссом. – Мое терпение лопнуло!

6

Почти все время, что Лео был женат на Рубилинн, он старался по-особенному отпраздновать ее день рождения. В самом деле, лишь во время свадебной церемонии, увидев, как она аккуратно заполняет графу с датой рождения, он сообразил, что не знает, когда она родилась, – как и не знает где и не знает имен ее родителей. Каждое слово, написанное ею, выглядело аккуратно, поразительно достоверно и удивительно. Догадка про Тайвань подтвердилась. Но для Лео стало открытием, что день рождения у нее был всего месяц назад. Он промолчал. Лишь увидев, как новобрачная аккуратно фиксирует на бумаге подробности своей жизни, он понял, что рискнул жениться на абсолютно чужой женщине, которую, как довольно быстро покажет опыт, совсем не знает. Запомнил дату и решил устроить что-нибудь особенное.

В самом начале он несколько раз прокололся, но мюзиклы с танцами – вот что Рубилинн нравилось по-настоящему. И Лео их тоже любил. Обычная пьеса, хотя и с участием звезды сериала «Друзья», имела куда меньший успех, хотя сам сериал Рубилинн любила и радостно захлопала в ладоши, увидев, как «Росс» оказался на сцене всего в нескольких десятках метров от их кресел. Хваленая постановка «Весело уходим мы» Стивена Сондхайма (без танцев), как он заметил, ее не особенно впечатлила. После она вежливо и покорно поблагодарила. Ей не понравилось – да и ему тоже. Пару лет он считал, что какой-нибудь старожил Вест-Энда больше придется ей по вкусу. Когда он подарил Рубилинн «Чикаго», спектакль шел уже десять лет и порядком выдохся: у постаревших танцовщиц раздобрели бока. После чего Лео собрался и стал лучше стараться. Прошлогодняя «Цыганка» с Имельдой Стонтон, решил он, имела куда больший успех: трогательный мюзикл, местами смешной, с отличными песнями и танцевальными номерами. Кажется, она едва ли не больше всего пришлась по душе его жене. В этом году он колебался: новый диснеевский «Аладдин», красочный, бесхитростный и совершенно точно интересный – или же «взрослая» «Смешная девчонка», которая шла в том же симпатичном театре, что и «Цыганка». Оттуда рукой подать до «Савой гриля», где они до этого ужинали. Именно так, по представлениям Рубилинн, а значит, и Лео, должен выглядеть первоклассный ресторан. Он подслушал, как она рассказывает об этом Сэнди много дней спустя, вспоминая все: от нарядных сложенных салфеток до крохотных чашечек вкуснейшего кофе пару часов спустя. В конце концов, раз в год можно потратить четыреста фунтов на выход в свет. Этого вечера ждали, о нем вспоминали – порой спустя годы. Он любил жену.

В тот вечер он сидел наверху перед стареньким компьютером и думал о любви. Он уже намеревался оплатить два билета на «Смешную девчонку» в день рождения Рубилинн, приходившийся на субботу. Сначала сайт сообщил, что удержит отложенные билеты на полчаса, а теперь – что от них осталось две минуты. Лео медлил. Видимо, у Рубилинн были причины согласиться выйти за него замуж: не доводы рассудка и здравого смысла, но чувства, к тому же, кажется, разделенные. Он подумывал о том, чтобы жениться на доброй, разумной девушке, стать ей поддержкой и опорой; да и обрести нового себя – понеся наконец заслуженное наказание. Но вышло так, что именно Рубилинн пришлось платить за его намерение искупить отцовский брак. Она-то не заслужила мужа, которому приходится всякий раз напоминать себе, что он ее любит. По правде говоря, теперь, спустя четырнадцать лет, любовь удобно расположилась в уголке, который освободился путем многократного самоубеждения – как собака, которая каждую ночь возвращается на примятую лежанку в траве; ее же чувства – почтение, уважение и понимание того, что было бы, не женись он, – остались неизменны. И он снова напомнил себе: я люблю жену, и, в конце концов, браки заключаются не в серебристых чертогах, отделанных в стиле ар-деко, пока певичка, прочистив горло, за гонорар играет в песне любовь.

Иногда – не слишком часто – Лео вспоминал, что уже был женат и что у него есть сын, за которым он наблюдал так же, как теперь за Сэнди. Но тогда все было иначе. Кажется, он был помешан на сексе и почти все время пьян. И эти времена уже точно не вернутся. С последней женщиной, с которой имел дело, не будучи на ней женат, он переспал всего однажды – а потом встретил ту, которая стала его женой. Где-то в огромном мире обитал еще один его сын и ни сном ни духом не подозревал, что у него есть брат.

Время ожидания истекло. Требовалось снова авторизоваться и посмотреть, есть ли доступные билеты. Внизу уютно догорало тепло старого доброго семейного ужина. Жареная курица и изысканный салат из манго, левантийского козьего сыра и гороховых побегов, подсмотренный им у Найджела Слейтера в воскресном выпуске «Обзервера»; Сэнди он тоже понравился – забавно скрипел на зубах; но больше всего сын оценил попытку элегантной сервировки и шик настоящей «холодной закуски», как в кафе; серьезный, утонченный мальчик, он мог часами раскладывать вещи до тех пор, пока зрелище его не устроит, он ходил бы в школу в галстуке-бабочке, если бы ему позволили, а волосы его всегда блестели и вкусно пахли. Рубилинн же больше всего предвкушала то-самое-угощение: остро пахнущий тофу, за которым Лео специально ездил на Джерард-стрит, лежал, нарезанный, на блюдце. Они так и не решили, в какой части трапезы его есть, но в конце концов уговорились считать его чем-то вроде сырной тарелки. Сыр и макаруни с тремя необычными вкусами для Сэнди и одно – кофе и черный перец – для Рубилинн; чтобы у семейного ужина был настоящий десерт. Того самого ужина, который он обещал. Кто теперь усомнится, что он – прекрасный, заботливый муж и отец, который никогда не бросит общаться с сыном и не скажет умирающей жене, что собрался разводиться?

Вместо того чтобы заново открыть сайт с билетами, Лео вошел в свою электронную почту. Быстро набрал адрес Аиши Шарифуллы: aisha@aishasharifullah.org. Сам нашел, она ему своей визитки не дала. Он понимал: это адрес офиса, все, что он напишет, сперва прочтут помощники, тогда как Аиша письма может и не увидеть.

Дорогая Аиша!

Очень рад был нашей встрече пару дней назад. У меня осталось чувство, что я сказал не все, что собирался.

Он написал: «Не желаю оставлять между нами недоговоренностей…», но быстренько удалил. Вряд ли она поймет: выражался Лео путано и туманно, потому что и сам не знал, что хотел сказать. Но продолжал.

Двадцать пять лет назад я совершил ошибку. Думаю, выпади мне случай ответить на то письмо, я написал бы совершенно иначе. Мне бы очень хотелось встретиться снова.

И подписался: «Лео. (Спинстер)». Хотя, получив письмо с адреса leospinster@hotmail.com, ошибиться было бы трудновато. Перед тем как выйти из почтового аккаунта, он сменил пароль. И, спустившись, совсем забыл о том, что сделал. Ради особого случая Сэнди разрешили поужинать с родителями, как взрослому: и он справился безупречно – не пролил ни капли на кипенно-белую рубашку, отламывал от макаруни со вкусом пассифлоры и чили изящные маленькие кусочки, стараясь не крошить. И вот пришла пора укладывать его спать. «Ты был занят», – сказала Рубилинн, но глаза ее блестели. Она решила, что все это время он занимался подготовкой к ее дню рождения. Лео подхватил сына на руки – хороший муж и отец. Одел в пижаму, накрыл одеялом и начал читать вслух шестую главу «Волшебника страны Оз»: они читали ее по меньшей мере по шестому кругу. Всякий раз, когда доходило до Трусливого Льва, сын широко раскрывал глаза от страха. Его он боялся сильнее, чем злую ведьму или летучих обезьян, хотя прекрасно помнил, что в львином рыке нет ничего страшного или опасного. В прошлом году Лео прочел книгу в первый раз – вместе с Сэнди. До этого он лишь смотрел старый фильм. Книга понравилась ему едва ли не так же, как сыну. Едва ли в прошлом браке он делал что-либо подобное. Конечно, это он зря. Вот глава закончилась, Сэнди улегся в постель и закрыл глаза. Лео оставил ночник: теневой рисунок жирафов и слонов закружился по маленькой детской. Он спустился. Жена, сидевшая у телевизора и смотревшая передачу про ремонт, обернулась к нему с широкой благодарной улыбкой. Если отклик Аиши будет таким, на какой он намекал в письме, он оставит Рубилинн, оставит Сэнди – а дальше хоть трава не расти.

Утром в почте его ожидал ответ.

Дорогой Лео,

написать мне было очень мило с вашей стороны. Вероника, моя помощница, прочла ваше письмо и переслала мне, решив по его тону, что вы ожидаете моего личного ответа. Поскольку я сейчас в Осаке и у меня перерыв между встречами, я решила, что сразу и напишу. Я бы дала вам свой личный адрес, чтобы впредь вы писали туда, вот только… в общем, не стоит.

Как мило и то, что вы решили, что я смогу перечеркнуть долгие годы опыта и сказать то же самое, что даже тогда, двадцать пять лет назад, вряд ли говорила всерьез. Видите ли, Лео, – тогда я обрушила на вас всю свою девичью пылкость, а в ответ получила ооочень взрослую отповедь, главная мысль которой фактически заключалась в «стань взрослее». Ну, я и стала; думаю, я кое-что знаю о людях. Я столкнулась с миром, где видела то, чего никому не пожелаешь увидеть, и слышала, что люди творят друг с другом – и при этом хорошо о себе думают. И девичьей пылкости во мне поубавилось. Или лучше сказать «пыла»? Наверное, так, да. «Пылкость». Что за смешное слово. Будто название каких-то духов.

Так что спасибо, но вынуждена отклонить ваше великодушное предложение, каким бы оно ни было. Убеждена, что спустя неделю вы пожалели бы о нем в любом случае – каким бы оно ни было. Пожалели бы, что оставили жену и сынишку и уехали со мной на Сейшелы ради недели страсти. Либо, и это куда вероятнее, пожалели бы, что остались с ними, будучи отвергнутым девушкой, которую когда-то знали и которая превратилась в черствую пятидесятилетнюю каргу. Так что лучше не стоит. Помните, я сказала, что мы, иммигранты, не можем доверять другим на сто процентов? Они вечно подступают с ножом к горлу, величая себя нашими лучшими друзьями. Нас всегда трудно любить. Нам не хватает умения жить в моменте.

Всегда ваша,

Аиша.

P. S. Видите ли, вы не пойдете на столетие вашего папы. Это тоже сыграло свою роль.

P. P. S. Вероника это тоже прочтет. Вообще-то она читает все.

P. P. P. S. Советую побывать в Осаке. Тут ТАКАЯ изумительная еда.

7

Накануне столетнего юбилея отца Лавиния Хаусмен умоляла сына вернуться в машину; вокруг, казалось, бесновался ветер. На самом деле мимо нее на полной скорости двигался поток из сотен, а возможно, и тысяч автомобилей. Наверное, Расселл попросту не слышал ее.

В машине на переднем пассажирском сиденье ждал ее муж, Джереми Хаусмен. И смотрел прямо перед собой. Выходить он не собирался. Лавиния кричала и умоляла. Из головы не шло убеждение, которое не покидало ее с тех пор, как Расселл родился: он не так хорош, как остальные дети. Не то чтобы менее достойный, просто похуже, как кисть винограда на полке в супермаркете, которую ни за что не стали бы покупать, имейся хоть какой-нибудь выбор. Она видела, как он появился на свет: ей подали его, и в тот же миг к ней вернулся ужас, всегда охватывающий ее при встрече с незнакомыми людьми. Лавиния знала, что ее долг – ни в коем случае не показывать этого. Но, глядя на других детей, видела, что у всех них все получается лучше, чем у Расселла, и вряд ли это изменится. Он напоминал о якобы прижитых на стороне королевских отпрысках, о которых никто никогда не слышал, – молчаливое признание неполноценности.

Теперь ее сын сам позеленел, как виноград. Потому-то они и остановились: Расселл объявил, что его сейчас стошнит. Но выпускать его из машины было ошибкой. Дорога была ужасно близко, а он и в лучшие-то времена слабо соображал, где находится его тело. Наверное, от выхлопных газов ему стало еще хуже. Надо было просто остаться в машине и открыть окна.

– Милый! – умоляла Лавиния. – Прошу тебя, вернись в машину! Тут опасно!

– Не вернусь! – орал сын в ответ.

Полы его длинного кожаного пальто, поднятые потоком воздуха от пронесшегося в паре метров грузовика, захлопали на ветру, точно крылья огромной черной птицы.

Лавиния осознавала, как нелепо и комично они выглядят: толстуха крошечного росточка, в нарядном платье и с короткой стрижкой и тучный подросток в черном, с подведенными глазами. Мамаша кричит на сына-гота на обочине шоссе. На ней было не самое нарядное ее платье: она хотела приехать просто хорошо одетой, а не супругой викария в платье от Лоры Эшли, какие носили десять лет назад. Но из окон проезжающих автомобилей они смотрелись весьма занятно. Комический эффект становился полным, если водителям удавалось рассмотреть и толстенького священника в жестком воротничке.

– Если ты сядешь в машину, мы приедем на заправку вовремя. Там ты посидишь на скамеечке, и тебе станет гораздо легче.

– Отдашь мобильник – сяду! – заорал Расселл.

– Милый, так тебя тошнит оттого, что ты смотришь в мобильник! – закричала Лавиния.

– Меня тошнит оттого, что я не смотрю в мобильник, ты, корова! – закричал Расселл.

И топнул ногой в тяжелом ботинке; на мгновение Лавинии сделалось дурно от мысли, что сын легко может потерять равновесие и рухнуть на крайнюю левую, прямо головой под колеса.

– Всего полчаса без него. Просто смотри в окно. Мы почти доехали до дедушки!

– Ненавижу тебя! – заорал Расселл. Неужели он просто повторяется и скоро успокоится? Но тут он вспомнил: – Я только собирался закончить уровень, а ты отобрала телефон!

– Никуда он не денется! Прошу тебя, Расселл, вернись в машину! Мне за тебя страшно!

– Ненавижу тебя! – не унимался сын. – Это был уровень семьсот сорок шесть! Я над ним неделю мучился! Почти получилось – и тут ты! Ненавижу!

– Прошу тебя, милый! – кричала Лавиния. – Я знаю, что ты любишь «Кэнди Краш Сагу», но тебя бы стошнило!

– Это от тебя меня тошнит! – завопил в ответ Расселл. – Когда ты ко мне лезешь, противная жирная старуха! Ненавижу!

Но, как ни странно, высказавшись, он тут же подошел к машине и открыл пассажирскую дверь со стороны газонной полосы. И презрительно взглянул на мать, точно это она валяла дурака посреди мчащихся автомобилей. Лавиния с содроганием обошла машину, открыла дверь со стороны проезжей части и с облегчением плюхнулась на сиденье. И выдохнула.

– Ну, все хорошо, что хорошо кончается, – сказал Джереми. – Ну вот. Поехали.

Лавиния подобралась. Если она поедет вдоль укрепленной обочины, то, наверное, скоро найдет куда втиснуться. Она ненавидела ездить по шоссе – да и вообще терпеть не могла водить машину, даже в тихом Пендже, где они обитали. Да и не женское это дело. Она знала, что Джереми – прекрасный водитель. Когда пять лет назад у него обнаружили диабет, никто не запрещал ему садиться за руль; даже два года назад, когда пришлось колоть инсулин, потому что он не удосужился заняться здоровьем или сбросить вес, всего лишь предложили «проверять уровень сахара, прежде чем ехать». Но он решил, что это неразумно. «Дорогая моя девочка, – сказал он: к этому времени тягучие высокопарности порядком действовали Лавинии на нервы, – я ужасно страшусь внезапных обмороков, случайных помутнений. Что станется, если я повезу вас с моим дорогим Расселлом и со мной приключится приступ? Подумать страшно». Лавинии же казалось, что это никакие не приступы, а простой послеобеденный сон, в который ее муж проваливается в мгновение ока: никто же не станет во время такого храпеть, правда? Но с тех пор он не садился за руль.

– Ну вот, – повторила она, влившись-таки в поток. Теперь у нее все будет в порядке.

Расселл с подчеркнутой демонстративностью подхватил свой мобильник и, скорее всего, уткнулся в игру, на которую подсел. Спустя две минуты, решив, что достаточно продемонстрировал характер, он отложил телефон.

– Очевидно, уровень семьсот сорок шесть пройден, – сказала Лавиния. – В нем-то и крылась проблема. Ему было важно его пройти!

– Хвала Господу за маленькие радости, – добавил Джерри, заметив, что жена рассматривает Расселла в зеркало заднего вида. – Наконец-то негодник выключил звук. Просто не выношу этой музыки!

Три месяца назад мистер Хаусмен получил предложение от епископа. Он знал немецкий – издержки ремесла. Епископ помнил, что Джереми и дорогая Лавиния уже десять лет проживают в Пендже. Они прекрасно справлялись: пару лет назад епископ с супругой пришли на праздник и были впечатлены. Лотерея и киоск с кокосами! Конкурс на лучшую скульптуру «Новости дня из овощей»: единогласно победила «Отставка Эда Миллибэнда» из зеленых бобов, тыквы и на редкость искусно обработанной картошки. Палатка «По-настоящему Ужасное Зрелище», где за пятьдесят центов вам показывали «звезду интерьерного дизайна Лоуренса Льюина-Боуэна» (настоящего) в бархатном кресле. И (по правде говоря, епископу понравилось больше всего именно это) киоск «Угадай, сколько весит» с пирогом и морской свинкой; там управлялся услужливый курат. Ужасно милый и абсолютно деревенский церковный праздник – даром что в черте Лондона. Епископ чрезвычайно высоко оценил усилия Джереми и дорогой Лавинии: по воскресеньям церковь посещало все больше людей, и она становилась настоящим культурным центром для жителей близлежащих районов. (Устраивались вечера народной музыки, а порой в субботу вечером играл Брамса один из двух струнных секстетов: один был популярнее, а второй – милее сердцу Джереми.) Но не думали ли они о переезде?

Епископ – приятный пожилой толстячок, совершенно не приспособленный к столь высокому сану; он ужасно радовался признакам жизни «под собой» и охотно соглашался со всяким, кто последним высказал мнение. Точно сказать, к какому ответвлению евангелической церкви он относился, не представлялось возможным; он явно пришел в восторг от назначения епископом Уондлским и большего определенно не желал. По каковой причине был в милости и у высших церковных чинов, и, если ему, что случалось крайне редко, приходилось просить о милостях, его просьбы обычно удовлетворялись.

Не задумывался ли Джереми, продолжал епископ, о приходе за пределами Англии? Каждый из таких приходов необычен, самобытен, и всем бы не помешал находчивый человек. Несмотря на то что неусыпного надзора в подобных местах нет, очень важно не оскандалиться. Представьте: приезжает епископ с Гибралтара – а в доме

священника беснуются человек шесть мальчиков по вызову, колошматя драгоценный старинный фарфор. Но вы ведь такого не допустите? (Джереми, знакомый с историей кутежа в старинном европейском приходе, со знающим видом кивнул.) Я тут слышал о вакансии и тут же вспомнил о вас – и, конечно, о дорогой Лавинии. Где? А я разве не сказал? В Зальцбурге – в западную Австрию нужен англиканский священник. Ну конечно, в Вене нашелся свой. Там очень симпатичный дом – дворец восемнадцатого века; нет-нет, во всех комнатах жить и не требуется. Ужасно не повезло, что в свое время архиепископа Зальцбургского не наделили правом выбора, и теперь у них в самом деле больше дворцов, чем они могут потянуть. Невероятно, но один из них до сих пор наш. Спален, правда, неудобное количество. Зато удобно играть в прятки и в сардинки – сейчас еще играют в сардинки или уже нет?

Об этом предложении Джереми рассказал Лавинии, когда они остались вдвоем в доме, построенном в 1960-х, из желтого кирпича, с окнами, которые не мешало бы заменить; была суббота, и Расселл зависал где-то с тремя дружками. На всю жизнь она запомнит: стоило ему произнести слово «Зальцбург», она подалась к нему и радостно схватила его руки в свои. Это же все меняет, все искупает: Джереми так важно жить в красоте, среди умных и милых людей, дружить с любителями музыки и хотя бы раз в месяц слушать любимые произведения, сыгранные на лучшем из возможных уровней. «Думаешь, он это всерьез?» – наконец спросила она. Ну конечно, ответил супруг, иначе стал бы он ей говорить?

Посоветовавшись с мужем, через неделю она подступилась к Расселлу. Джереми дома не было.

– Ненавижу тебя! – заорал сын. – Что мы забыли в гребаной Австрии? Что я там делать буду? Учить австрийский?

– Там говорят по-немецки, милый. Ты мигом научишься.

– А ты не знала? – Голос Расселла за восемнадцать секунд достиг пика децибел. – Там другая система. Я не могу все выучить дважды, да еще и на другом языке! Я завалю все экзамены, и у меня не будет друзей, потому что со мной не смогут разговаривать! Вечно ты портишь мне жизнь! Это ведь ты придумала, чтобы меня уничтожить! Вечно, вечно, вечно! Ненавижу вас, вы, уроды, я никуда не еду! Я буду жить с родителями Блодвен. Они крутые! И уж точно не попрутся ни в какую Австралию.

– Австрию, милый, – сказала Лавиния.

Но по прошествии четырех недель, в течение которых Расселл с каждым днем вел себя все враждебнее и отвратительнее, а однажды по-настоящему ударил отца за тяжкий грех – тот назвал его «старина», – Джереми вынужден был ответить епископу, что обсудил его предложение с семьей и выяснилось, что это нанесет непоправимый урон образованию сына.

– А он что? – спросила Лавиния.

– Если честно, – с невеселым видом ответил Джереми, – он не сразу поверил собственным ушам. В самом прямом смысле. Так что это конец: двери Зальцбурга отныне закрыты для нас.

– Ох, милый… – вздохнула Лавиния. – Еще будут возможности. Непременно будут. Каких-то четыре года – и треклятый Расселл закончит школу; тогда мы сможем делать всё, что захотим. Подумай об этом. Нам вовсе не нужно будет больше брать его в расчет.

– Перестань, – сказал Джереми. – Жаль, я… – Но тут он замотал головой, и Лавиния с ужасом увидела, что он в самом деле плачет. – Никто больше не…

Он вышел из комнаты, чтобы не раскиснуть окончательно. Так нечестно: ему предложили дворец восемнадцатого века в красивом австрийском городе – в одной из верхних комнат, в вечном радостном упоении играет Брамса струнный секстет. Подобное, как подарок в волшебной сказке, предлагают раз в жизни. И больше не предложат. Треклятый Расселл.

Они доехали-таки до бензоколонки и припарковались.

– Глядите, слепой! – заметил Расселл. – Как он сюда попал, он же ничего не видит? Кто ему разрешил, блин, водить? Это ж глупо!

– Он не слепой, милый, – по привычке не глядя ответила Лавиния.

– По-твоему, я вру?! – возмутился сын. – Ты же, блин, даже не посмотрела! Глянь, вон слепой и пес-поводырь.

В самом деле, на парковке в нерешительности стоял слепой, а верный пес сидел рядом и терпеливо ждал.

– Ну так его, наверное, кто-то сюда привез, и он на время потерялся, – сказал Джереми. – Вряд ли он приехал сам.

– То есть когда собака-поводырь срет – ну, ведь все собаки только и делают, что срут, – что слепой делает? Просто стоит и ждет, понимает, что собака остановилась неспроста, или видит – ха-ха, я сказал «слепой видит!» – что собаке надо посрать. Потому что, если ты не подобрал дерьмо за своим псом, придет полисмен. Но если до слепого дойдет, что собака срет, он достанет этот пакетик – как он ищет говно-то? Щупает, пока не найдет что-то мягкое? Фу!

– О, ты снова за свое! – вздохнула Лавиния. – Всякий раз, стоит тебе открыть рот, ты меня ужасно расстраиваешь!

Телефон, лежавший на коленях ее мужа, зазвонил. Это был мобильный Лавинии, но он ответил:

– Да, это Джереми. Боюсь… Здравствуй, Блоссом, рад тебя слышать. Ты уже…

Он внимательно выслушал сестру жены, лишь изредка вставляя: «Да, наверное, ты права», «Так и есть» и «Звучит абсолютно…». Спустя пару минут, когда все они выбрались из небольшого своего автомобильчика, Джереми с улыбкой вручил телефон Лавинии и замахал руками кому-то, кто быстро шел к ним, отделенный рядами поблескивающих серебром машин. Это оказалась сама Блоссом.

– Я вас увидела! – радостно закричала она, будучи метрах в тридцати. – Я так обалдела, что глазам не поверила: моя младшая сестра на обочине и ее сын машут руками. И говорю Джошу – вон он, Джош, едет с нами: неужели это Лавиния? Что за черт! И наконец он посоветовал доехать до ближайшей заправки и позвонить вам: если у вас что-то случилось с машиной, можем оттуда организовать помощь, если нет – просто там и встретимся. Разумный совет, как всегда. Не знаю, что бы мы делали… О, привет, Расселл, привет, Джереми, привет тебе.

Лавиния обняла сестру – не из вежливости, а по-настоящему тепло; ведь, кроме Блоссом, у нее никого не осталось. На самом деле она узнала Блоссом, когда та была еще в паре сотен метров от них; Джереми едва начал махать ей. В ее вселенной было место, отданное исключительно сестре, и все движения Блоссом Лавинии виделись исключительно важными. Только она из всех них оставалась на плаву. И, конечно же, Блоссом тоже безошибочно угадала сестру – еще там, на обочине, проносясь мимо на приличной скорости: никто не мог занять место, выделенное для Лавинии.

– Ну, – сказала Лавиния, – пошли чаю выпьем.

– А потом, – сказала Блоссом, всячески демонстрируя воодушевление, – поменяемся пассажирами. К тебе сядут Томас и Джош – вон они идут, тоже едва глазам поверили, – а славный Расселл поедет со мной. Стивен в итоге не смог, а унылая старушка Тревор со своей подругой Алисон доедут своим ходом. Надеюсь, тебя это устраивает, Расселл? Ну что, дорогие мои…

Лавиния засеменила вслед за Блоссом, ощущая в себе готовность добродушно подшучивать над «негодником Расселлом» за чашкой доброго чаю. Позади нее муж говорил:

– Я уверен, мама не со зла, но вынужден признать, старина…

8

Где были Раджа, Омит и Мартин, неважно; они разговаривали, находясь в одном и том же месте. Правда, если рассуждать понятиями старого, реального мира, отталкиваясь от значений, присущих понятиям «реальный» и «мир», Омит находился на двадцать седьмом этаже небоскреба в Торонто, Раджа – в отеле в Афинах, Мартин – в бизнес-зале катарского аэропорта, ждал пересадки. Частные самолеты – отстой, считали они. Если летать коммерческими рейсами, экономишь уйму денег, и аудиторы с акционерами на тебя не нарадуются. Мартин предпочитал летать через Катар, потому что бизнес-зал там представлял собой отдельное здание, белоснежное и чистое до блеска, кондиционированное до мороза; весь персонал там был, гм… вежливее. Разговор вращался вокруг чего-то, что, по словам Мартина и Раджи, они прекрасно поняли, а до Омита не дошло, и вообще он считал это ерундой.

Чувак, да ты еще раз посмотри

Да смотрел я. И ничего не увидел, и больше смотреть не хочу

О, старперы подтянулись

Ну да, ну да, как будто не тебе сорокет в марте

Я понял. Просто посмотри еще раз

Черт, как много надо сделать, чтобы заставить тебя закрыть лавочку

Просто посмотри, или я сворачиваю все к херам, мы с Мартом говорили, в общем, все, брат

О дааааааааа

Они посмотрели снова, одновременно; комментарии от Раджи и Мартина поступали сплошным потоком. Что-то в восторженном тоне брата заставило Омита думать, что на самом деле это он не врубается, подумать только – не понимает; и его беспокоило, что где-то сидят пятнадцатилетние Мустафа, Эмбер, Дэвид, Джонель, Бобби, Анаконда – и смотрят не отрываясь; и находят то, что искали всю жизнь: совершенство, развлечение, юмор и…

Он не понимал. Что в этом смешного? Неужели Мустафа, Эмбер и Бобби животики надорвали? Или смеялся над этим только Раджа, сидя в одиночестве в номере афинского отеля? (Он приехал в Грецию купить у антиквара статуэтку времен кикладской цивилизации.) Да и то смеялся только потому, что не смог выразить свои эмоции иначе. Омит не знал. Скоро они досмотрели. Ролик был короткий.

В самом начале девочка лет восьми, чернокожая, с большими глазами и розовыми лентами в волосах, подбежала прямо к камере и, запыхавшись, сказала: «Семьдесят два». И только подумаешь, увеличили ей глаза или так и было, как эти глаза становятся глазами маленького мальчика, вертящегося в кресле-качалке. С презрительным криком: «Шестьдесят три!» он поднимает руку; изображение фокусируется на руке, расплывается – и вот перед нами старые черно-белые кадры: очень миловидная белокурая девушка говорит: «Пятьдесят пять», после чего на экране появляются большие буквы FIN, на чем все и заканчивается. От начала до буковок FIN проходит семь секунд.

Вот вам и будущее.

Видел – она сказала: «Пятьдесят пять», и ты подумал: да это Ширли Темпл, и она ошиблась…

Этот лучше, чем первый

Который 2 3 5 7 10

Со старухой Тэтчер, когда 10 и не так…

Не понимаю

Потому что в этом должно выйти 54, но НЕТ, и тогда у старой Тэтчер будет 11 и тоже НЕТ.

Какого хрена ты ставишь точку, ублюдок

Я сказал, если ты заплатишь этим мудакам из Чикаго хоть на один цент больше чем 25 лямов ты мне больше не брат

Остынь брат они вряд ли запросят больше 19

Ну ладно ну Ширли Темпл думаешь эти крутые ребятки знают кто это ваще такая так что увы грустный смайл

Ну окей пусть никто ничего не знает и играют в настолки халму, людо, ну, шахматы тоже ничо так

Не спорь с 276 миллионами просмотров за два дня брат

Не врубаюсь

скуууушно

мне нравится слово FIN, как какая-нибудь страна или что

ващета это КОНЕЦ по-французски, ты что, не в курсе

ну и кого ты вот щас тупым назвал

Тут раздался звук из реального мира. Омит огляделся – наконец-то в поле его зрения вплыл интерьер комнаты. Длинный стол из светлого дуба, огромный экран на противоположной стене, остатки корпоративного кофе и булочек, а также четыре вида питьевой воды: из-под крана, без газа, минералка и старомодная газировка. И вид Торонто из окна. Парни-то были из Чикаго, но встречаться пришлось в Торонто: в две тысячи двенадцатом Раджа с Омитом ездили в отпуск в Иран, главным образом чтобы купить ковер. Ну и это означало, что, пока в США за главного чувак из «Икс-фактора», в Америку им путь заказан. Так что чикагские прилетели в Канаду. День выдался чудесный: озеро так и сверкало на солнце. Пахло новой мебелью и белым ковром: роскошный конференц-зал с почасовой оплатой. Эти парни заработали деньжат только к прошлому октябрю – и все, кроме юристов, были младше него лет на десять, так что и поговорить-то не с кем.

На миг Омит пришел в замешательство, не понимая, откуда идет звук. Оказалось, из его сумки – нотного футляра, сделанного сорок лет назад, с горизонтальным бронзовым стержнем, в котором лежали лишь планшет да ретромодель самого первого айфона. Играла фирменная мелодия «Нокии». Тут до него дошло: кто-то звонит ему на мобильный и хочет с ним говорить. Странно.

– Мам? – сказал он в трубку.

– О, а вот и ты, – отозвалась она. – Где ты сегодня? Странный сигнал какой-то.

– В Торонто. Канада. У нас полдень. И прекрасная погода.

– Ах да, помню. Ты еще не виделся с кузиной Камелией? Она собирается замуж за парня по имени Генри. Кажется, он дерматолог, да?

– Мам, она живет в Ванкувере.

– Ты же приедешь к бедному доктору Спинстеру, правда?

– Да-да, конечно! – спохватился Омит. – Не беспокойся. Что-то случилось?

– Да, просто уточнить хотела. Мало ли…

Увидимся завтра, печатал он, слушая голос матери.

В смысле завтра

Ну на столетии того чувака, ну, в Шеффилде, мы обещали, йо

Ну естественно, я вообще-то в Англии и через полчаса буду

НЕТ

Передай Мартину, чтобы шел в жопу

Полегче, брат

– А Раджа где? – спросила мать. – С тобой? Я могу с ним поговорить?

– Нет, – ответил Омит. – Тоже в отъезде… мам, не волнуйся, он ближе, чем я. Прилетит к вечеру, а завтра утром первым делом двинет к вам. Мне не велено говорить, где он, потому что это подсказка. Он покупает кое-кому подарок.

– Вот поговорю с ним – и перестану волноваться, – парировала мать. После пары фраз она попрощалась, заявив, что ждет его завтра. Так он и не понял, чего она хотела.

Омит отключился, перед этим предупредив Раджу:

возьми трубуууууу

Через пару часов он покончит с этими вот. Они только притворялись крепкими орешками и искушенными плутократами. Мальчишка со своей водой: «Половину минералки, половину питьевой „Эвиан“, спасибо, Мэдисон». Это его ужасно позабавило. Он даже не станет посвящать Мартина и Раджу в подробности: они начали с семнадцати и вполне довольствовались двадцатью; максимум, что он мог им предложить, – двадцать пять, если нет, разговор окончен. Радже он сказал, что уверен, они остановятся на девятнадцати, сам же полагал, что запросят двадцать два, и это его вполне устроит. Солнышко светит! Расслабься. Самолет уже стоит на ВПП, моторы ревут. Посмотреть, что ли, снова: 72, 63, 55… Плохо не врубаться: сразу чувствуешь себя стариком. Скоро его время пройдет, как и дни, посвященные «Пак-Мэн», компьютерным игрушкам, настолкам, шахматам, шашкам и тому подобной ерунде…

Договорив со вторым сыном, Назия выключила телефон. Следовало бы сказать, зачем она звонила. Но смысл? Она так и не привыкла к мобильникам: своим пользовалась лишь сама будучи в дороге, а дома звонила по старому радиотелефону. Зазвучала музыка: заставка теленовостей. Вот почему она позвонила сыновьям и, еще раньше, Аише. Дочь ехала по шоссе; она будет здесь через пару часов. Посреди комнаты стоял Шариф. Со скорбным и страдающим выражением лица он не отрывал взгляда от экрана. В самом начале показали тот же фрагмент, что и в часовых новостях; тогда-то они посмотрели его в первый раз. С тех пор как Шариф вышел на пенсию, он обзавелся привычкой смотреть часовые новости; сегодня наконец ему показали нечто действительно стоящее его внимания.

Садию и Мафуза они последний раз видели на похоронах матери в восемьдесят втором году. Они пытались взять организацию в свои руки и даже озаботились поиском жениха для Долли. (И ей, и Бине Шариф с Назией позвонили тотчас же, как посмотрели сюжет; детям покажут позже.) Приехали – и улизнули прочь; больше их никто не видел. Каждый жил своей жизнью, но Шариф не мог раз и навсегда выбросить из головы женщину, которая родилась его сестрой; да и Назия частенько вспоминала Садию и размышляла, где они и что сталось с их детьми. Теперь, кажется, на эти вопросы появился ответ.

Фрагмент фильма оказался коротким. Камеры располагались у жилого дома в пригороде (как сообщил закадровый голос, пригороде Ноттингема). Чисто, аккуратно; палисадник давным-давно забетонирован, а шторы плотно задернуты. В этом доме живет одна семья, пояснил закадровый голос. Из этой семьи сбежали воевать двое сыновей: старшему из которых двадцать, младшему – всего шестнадцать. «В последний раз их видели в Турции вместе с дядей, убежденным джихадистом, – сообщил репортер. – Поначалу были подозрения, что они отправились в Сирию воевать на стороне так называемого исламского государства. Теперь же выяснилось, что они среди прочих выехали в Дагестан, где разворачивается фронт борьбы с мировым терроризмом. Вот что говорят их родственники».

Парадная дверь отворилась, и из дома вышел человек средних лет. За его спиной маячили две женщины, закутанные с головы до пят. Обе подались было вперед, но по слову мужчины резко развернулись и ушли в дом. Когда человек сделал шаг на камеру, сомнений не осталось: это Мафуз.

– Хоть бы ни одна из этих женщин не была моей сестрой! – взмолился Шариф. – Неужели она теперь носит джильбаб на все лицо?

У двери стояли несколько журналистов: они наперебой загалдели.

– Где мальчики?! – прокричал один. – Как вы относитесь к тому, что они вступили в террористическую организацию?

Мафуз заговорил:

– Мои сын и племянник уехали за границу…

– Какой племянник? – не удержалась Назия и на этот раз: во время часовых новостей она тоже не вытерпела.

Ни Бина, ни Долли не смогли удовлетворить ее любопытство: они тоже не знали, привез ли кто-то из братьев Мафуза сыновей: иного объяснения не было. Но ведь эти сыновья много старше! Выходит, в девяностых Садия родила еще одного ребенка. Но как такое возможно? Если этому ребенку двадцать, она родила в пятьдесят? А если шестнадцать, что же – в пятьдесят четыре? Или же Мафуз либо кто-то из его братьев взял вторую жену? Иного объяснения быть не могло.

– Тише, Назия! – сказал Шариф.

– Мои сын и племянник, – продолжал Мафуз, – работают на мусульманскую благотворительную организацию, беженцам помогают. Ничего плохого они не делают. Старший оставил с нами жену и маленьких детей: чтобы мы о них заботились, пока он занят важным делом.

В часовых новостях он заявил: просто СМИ, а особенно Би-би-си вечно выступают против ислама, вот и надумали; но в шестичасовых новостях эту часть его интервью вырезали. Сюжет закончился, начался следующий. Умер комик Ронни Корбетт.

– Куда-куда они уехали?

– Дагестан. Искать пришлось. Рядом с Азербайджаном. Россия. Юг.

– Так кто они?

– Не знаю. Когда мы видели их в последний раз, детей было двое. И это явно не те самые дети. Скорее уж, это у них родились сыновья.

– Нет, сказано же: сын Мафуза. В этом они были точны.

– Надо завтра предупредить Долли и Саму и Бину с Тинку, что на юбилее Хилари лучше об этом не заговаривать. И Рекху с Фанни тоже. После обсудим.

– Но как Садия умудрилась родить в таком возрасте? Не понимаю.

– Они плодятся как кролики.

– Шариф, прошу тебя, – сказала Назия. – Не говори о них так. Даже теперь.

– Это внуки отца, – не унимался он. – Все они. Что мы сделали не так, что наши дети никак не остепенятся?

– Они давно остепенились, – возразила Назия. – У них самая лучшая жизнь, какую можно представить. Все у них есть. И больше им ничего не нужно. Они не стремятся воевать за веру в Сирии или где там. Не закрывают лицо и от бедных жен своих не требуют подобной чуши.

– Но дети Мафуза – они женятся и обзаводятся собственными детьми еще до того, как им исполнится двадцать один, – вздохнул Шариф. – Это-то они понимают: здесь и во всем остальном мире.

– Мы не сделали никакой ошибки. Просто с нашими этого не случилось. К тому же они есть друг у друга. Не надо жалеть наших детей. Да и зачем?

– Просто…

В комнате надолго воцарилось молчание. Снаружи занимался вечерний свет и пел дрозд. В саду Хилари поблескивал на солнце шатер: симпатичный белый шелк с нарядными, хоть и глуповатыми, розовыми гирляндами; Раджа измерил все предельно точно, и шатер заполнил сад. Внутри располагались один-единственный стол и сорок стульев золотистого цвета – вдвое меньше, чем тех, кто собирался на праздник. Снаружи, на оставшемся незанятым участке газона, рабочие, перекликаясь, устанавливали деревянный каркас. В финале застолья Хилари и гостей ожидает сюрприз: будет скатана передняя стенка шатра, во внутреннем дворике заиграет ансамбль и устроят настоящий незабываемый салют. Таял последний день накануне праздника, небо цвета индиго обещало сказочной красоты вечер, а где-то в пустыне дрожал от холода в палатке человек, который родился племянником Шарифа и Назии, строя планы убийства неверных и установления повсюду мирового халифата с показательными казнями на ступеньках городской ратуши, пока великодушная, но убийственная сила правит Лондоном, Шеффилдом, Манчестером и Эдинбургом, Кембриджем и Оксфордом, куда, как однажды сказали Шарифу, лет триста принимают студентов, изучающих Коран. Но что он узнал! До чего докатились дети и внуки его отца…

– Я знаю, что ты хочешь сказать, – нарушила молчание Назия. – Ты прикидываешь, что бы сейчас делал Рафик.

И после пятидесяти лет брака жена все еще могла удивить его. Она настолько понимала ход его мысли, что им удавалось не больше чем минут за семь заново вспомнить старый спор от начала до конца.

– Да, – сказал он. – Я как раз про него вспомнил. Но вряд ли мы узнаем, что с ним сталось; не говоря уже о том, что бы он теперь делал, останься в живых.

– Уже забываю, как он выглядел. Как и все остальное. Когда я думаю о нем, я вспоминаю ту фотографию, а не его самого. Я начала забывать, как выглядел папин дом. Да и тот, думаю, давно изменился.

– Интересно, что тому виной – расстояние или время?

– Что ты имеешь в виду?

– Мы стали другими. Но оттого ли, что прошло пятьдесят лет, или оттого, что мы теперь в другой части света? Может, мы изменились потому, что уехали в семьдесят шестом? Вот Хилари не изменился, да и Рафик тоже. А они никуда не уезжали.

– Если я доживу до ста, – заявила Назия, – и мне напишут, что обнаружено тело Рафика, я поеду и похороню его, как положено. И пусть мне будет сто лет. Все равно.

– Думаешь, он тоже приехал бы сюда? Как и все мы? Ему было бы шестьдесят три. Ерунда, а не возраст. Просто не могу представить.

– Он бы остался. Не уехал бы, как мы, не удрал бы, все бросив. С момента, когда человек вступает в Освободительную армию – обратного пути нет.

– Может, и нет, – ответил Шариф. – Я не представляю, как бы он жил теперь. Как женился бы и обзавелся детьми; не вижу его в окружении внуков, которым он рассказывает, как сражался в рядах Мухти-бахини. Полагаю, он знал, что погибнет. Вот только ожидал, что получит пулю в бою и умрет героем. А не от рук капитана Каюма и ему подобных, что стучатся в дверь посреди ночи. И того человека, который отрезал Рафику клок волос! Никогда не забуду.

– Не думай об этом.

– Ладно, завтра день рождения Хилари. Не надо думать о Дагестане и о Мафузе. Ты права.

– В чем?

– Что нужно было позвонить. Но не говорить. Мы все сделали как надо. Там что – Блоссом, в саду? Кажется, дает указания. Сходить? Все равно торт относить.

Блоссом с Расселлом приехали полчаса назад: она водила отлично и уверенно и не собиралась соблюдать скоростной режим, если это означало лишние полчаса в компании племянника. Каковой скрючился теперь на полу в гостиной; дверь во внутренний дворик была открыта. Он не удосужился снять длинное кожаное пальто, и круглая спина поблескивала на закатном солнце, точно гигантская черная опухоль. Он пялился в глаза Гертруды, которой было плевать на весь мир. Позади него стоял его дед, пытаясь понять, что делает Блоссом.

– Папа, оставайся там! – кричала она. – Ты тут не нужен. Лавиния, Джереми, Джош и Томас приедут с минуты на минуту. Им не надо открывать двери. Пап, стой где стоишь. А вот и они. Что я говорила? Расселл! Иди открой маме. Расселл. Расселл. Расселл! Ну и ребенок! – обратилась она к одному из троих мужчин, нанятых Омитом для того, чтобы все устроить. – Поверить не могу: мой пятнадцатилетний племянник сидит, а его столетний дед ковыляет открывать дверь! Отвратительно! Мой отец родился в Первую мировую. И заслужил право ничего больше не делать, вот что я скажу.

– Ну, он прекрасно сохранился, – ввернул один из парней, симпатичный полукровка. Троица покладистых парней из манчестерской конторы работала поразительно слаженно, получив от Раджи и Омита подробные, точные указания. – Иные и в восемьдесят куда хуже. Вот мой де…

Блоссом терпеливо выслушала еще три фразы.

– Но вот сцена, – она вновь вернула разговор в деловое русло, – разве она не слишком близко к шатру? По-моему, это же опасно. Еще не хватало, чтобы он загорелся от пары искр. Когда у нас был загородный дом и мы пускали фейерверки, это делалось метрах в ста от чего бы то ни было. А тут и двадцати не наберется.

– Двадцать пять, – поправил второй рабочий, постарше, мрачного вида. – Мы измеряли. Это совершенно точно больше, чем рекомендованный минимум. Все совершенно безопасно.

– Мы делаем это не первый раз, – ввернул полукровка (его зовут Ральф, вспомнила Блоссом). – В Манчестере футболистам и их женам подавай самый большой шатер, чтобы на весь сад, и самый большой фейерверк. А у нас тут все по минимуму. Поверьте, как только едва разбогатевшие требуют всего самого большого, мы знаем, как им отказать. В вашем же случае все в порядке.

– Лавиния, дорогуша, – позвала Блоссом. – Перестань обниматься с папой и идите с Джошем сюда, нужно посоветоваться. Как считаешь? Этот шелк, он полощется на ветру – и если даже мы не загоримся, то на небо точно посмотреть никто не сможет.

– А какая будет погода? – вошел Джош, ведя за руку деда.

– Отличная, – ответила Лавиния. – Кажется, еще дней пять будет солнце.

– Ну, тогда я вообще не понимаю, зачем нужен шатер, – сказал Джош. – Почему бы не снять его и не поужинать на открытом воздухе? Вполне тепло.

Хилари слегка подергал внука за руку и что-то пробормотал. Вид у него сделался обеспокоенный. Джош попросил его повторить.

– Дедушка хочет шатер, – покорно сказал он. – Омит ведь, судя по всему, очень старался, ну и теперь дедушка хочет шатер на день рождения. У него никогда не было шатра. Беру свои слова обратно, дед. Будет тебе шатер. Красивый какой.

– Все будет отлично, сэр, – примирительно, неуверенно и добродушно сказал Ральф.

И правда – Хилари был живчик. Завтра ему стукнет сто лет! Что, съели? Мало кто доживает до ста. Если кто решит написать его биографию, начнет со слов: «Жизнь замечательного Хилари Спинстера началась во время Первой мировой войны. Он видел…» А что он, собственно, видел? Ублюдка Джереми Корбайна на посту лидера лейбористов? Этого недоумка на посту американского президента? Господи, да его скоро все забудут. Независимость Южного Судана? Не был там, да и вообще не знал, что таковой существует. Ничего-то интересного не происходит в последнее время. Если старушка королева вдруг прикажет долго жить, будут говорить, что он дожил до царствования короля Карла Третьего, или Георга Шестого, или как там будут звать нового монарха. Вечно все помнят такие штуки, когда забывают войны и политиков. В «Полных нолях», его любимой телевикторине, эти идиоты не помнили, как звали министра финансов двадцатилетней давности! (Ламонт. Или Кларк. Он проверил себя.)

– Если бы я написал автобиографию… – сказал он внуку, который держал его за руку. (Кстати, чей это сын?)

– А и напиши. Будет очень интересно.

– Все в этом мире маловажно, кроме того, что не важно совсем, – процитировал Хилари. – Знаешь, кто это сказал?

– Лорд Солсбери, – последовал ответ. – Знаю. Он еще до тебя это сказал.

Джош, вот как его зовут, вспомнил Хилари. Тот самый, которого взяла в дом Блоссом. И еще есть, и правнуки тоже. На них проклятие Спинстеров не подействовало: все выше метра семидесяти двух. У одного из сыновей Блоссом у самого шестеро детей. У того из его внуков, кто выглядит жутче всех: бардак на голове, нечесаные дреды, да еще и блондинистые. Абсурд! А уж жена! Дети буйные, но забавные. А у всех внуков есть дети? Тот, кто вел его за руку, Джош, с седеющими висками, – самый славный. А вот еще один, с кислым, неодобрительным видом читает «Радио Таймс», сидя в кресле, – Томас. И единственное достижение бедняжки Лавинии: до сих пор не снял кожаное пальто, да и вообще выглядит как серийный убийца – Расселл. И жирный, что твой хряк. Никто из них – ни один! – не стал врачом. Ну и ливень. Но посмотрите-ка на Хилари! Ему сто лет, и завтра на его день рождения соберется сорок человек. Не все в его возрасте могут похвастаться и третью такой компании. Хилари не приходил на ум ни один. Королева рада была бы прислать ему поздравительную телеграмму, если бы кто этим озаботился. Не всякий доживает до его лет.

– Я потерял многих по пути, – сказал Хилари, пока внук усаживал его в кресло.

– Хочешь чаю? – Кажется, Джош не услышал слов деда. – Я собирался сделать всем по чашке.

– Я сказал, что потерял многих по пути, – повторил Хилари.

– Что есть, то есть. Не думай об этом: ни сегодня, ни завтра. Что сделано, то сделано. В конце концов, тебе не о чем сожалеть.

А ведь внук прав – растолковал все спокойно и невозмутимо, как за ним водилось. И это заслуга Хилари. Когда отец Джоша исчез, дед позаботился о том, чтобы за мальчиком присмотрели. За ним и присмотрели. И не его мать. Кстати, она-то приедет сегодня или завтра? Почему-то Хилари был уверен, что она приедет. А отец Джоша – нет. Он уже много лет его не видел. Может, уже умер. Еще один сын погиб, это точно. Так говорили. Что-то пошло не так. Наверное, в чем-то из этого «не так» виноват он, Хилари. Теперь он готов был это признать. Уже слишком поздно что-либо исправлять, да и, честно говоря, появись возможность сказать правду, что-то прояснить, пока не слишком поздно, он лишний раз подумает: а помогает ли, в конце концов, кому-нибудь эта самая правда? Вот Шариф точно так же лишился сестры. Подробностей Хилари не помнит, но совершенно точно когда-то там сестру потеряли. Иногда люди просто исчезают из твоей жизни, даже не оставляя тебе шанса сказать последнее слово, – а тебе так хотелось! Джош прав: что сделано, то сделано. Все в этом мире маловажно, кроме того, что не важно совсем.

– Кто еще приезжает сегодня? – спросил муж Лавинии, пододвигая табурет. Плотненький, седовласый, с кошачьими глазами-щелочками, которые кажутся грустными, если не знать, как все это его забавляет. На кого-то похож, но вот на кого… Джереми исполнилось шестьдесят, так что он прекрасно понимает, каково его старому тестю. – А кто завтра? Ну, наша Блоссом точно разместит всех на ночь, как надо.

– Сегодня приедет Аиша, – ответил Хилари. – Наша соседка, Аиша. Сегодня должна. А сыновья завтра. Из разных концов света! Шариф сказал, что занесет торт. Не терпится узнать, какой выбрали! Кстати, он уже должен быть здесь.

– Потрясающе! – воскликнул Джереми. – А остальные – дети Блоссом? Тамара вот точно не приедет, ей из Австралии далеко, увы. Расселл, а ну прекрати!

– Ну да, – сказал Хилари. – Жаль, что она не смогла. А вот сын, Треско, приедет со всеми своими детьми. Переночуют в своем доме на колесах, как я понимаю. И младшая, которая в Уэльсе живет… Селия. Селия приедет со своей подругой, с которой живет.

– Селия?

– Да, моя внучка Селия, – подтвердил Хилари. – Блоссом, твоя младшая приедет? Селия, так ведь ее зовут?

Но Блоссом, которая только что вошла с чашкой чаю, грустно посмотрела на отца, слегка склонив голову:

– Нет, пап, ты спутал. Ее зовут Тревор. А ее подругу – Алисон.

– Ах да, конечно, Тревор! – спохватился он.

Как Хилари мог допустить настолько глупую ошибку? Назвать внучку Селией? Он поклялся себе не упоминать имени жены. Она так давно умерла и оставила после себя столько проблем. Уж лучше совсем не вспоминать о ней, что он и делал двадцать пять лет. Уж лучше не упоминать никого из отсутствующих, не портить ни этот, ни завтрашний день: он снова пообещал, что не будет.

По счастью, в дверь позвонили – знакомой с незапамятных времен трелью. Блоссом приехала совсем недавно и вздрогнула: столько воспоминаний! Но ее отец остался равнодушным: он слышал этот звук каждый день с тех пор, как жил в этом доме. Он подался вперед в своем кресле. У его ног другое существо вытянуло такую же морщинистую шею с тем же неодобрительным видом, какой напускал его хозяин, чтобы скрыть радость. Кто-то пришел и вежливо просил впустить его в дом – о чем и возвещала трель.

– Видишь, Гертруда? – спросил Хилари во всеуслышание. – Это наш сосед Шариф. Он принес торт.

– А, что, торт? – забеспокоилась Лавиния. – Что же это я, я должна была подумать, я просто решила…

– Не стоит себя корить, – вмешался Джереми. – Как видишь, торт уже есть. Ни малейшего повода для угрызений совести. И чудесный сосед Шариф принес его, чтобы все восхищались – сначала видом, а уж потом и…

– Но я должна была об этом подумать! – воскликнула Лавиния. – Если бы я подумала, мы бы ели торт уже сегодня. Господи, да откройте же кто-нибудь!

Конечно же, к двери шагнул Джош в своем элегантном вечернем костюме. Он умел быть полезным. И открыл дверь, как делал всю свою жизнь и собирался продолжать: быть полезным и не получать благодарности. И ему тоже не терпелось перейти к следующей стадии празднования дня рождения дедушки. Но, открыв дверь, он не обнаружил за ней ни Шарифа, ни торта. На пороге стояла маленькая кругленькая женщина, судя по наружности, филиппинка или что-то в этом роде. Волосы зачесаны в плотный черный шлем; розовый костюм с лацканами, отделанными черным кружевом. Будто на свадьбу оделась, а крохотный мальчик рядом с ней смахивал на пажа. Джош немедленно посочувствовал малышу, смуглому и большеглазому, в совершенно не шедшем ему нарядном костюме с кипенно-белой рубашкой; на шее его болтался красный галстук-«бабочка». Мальчик посмотрел на Джоша: судя по выражению лица, он еще не понял, что бояться здесь некого. Дама принялась объяснять. Пришлось прийти одной: на подъездной дорожке у дома Спинстеров столько машин! Даже на улице нет места. Лео и отправил Рубилинн и Сэнди в дом, а сам пошел искать, где оставить машину. Нет, они не встречались. Мальчика зовут Сэнди. А я – Рубилинн, представилась дама. Лео, пояснила она, припаркуется и придет. Совсем скоро, минуты через три.

Чемпел, 9 мая 2016 г.

Автор благодарит

Кое-какие детали истории Рафика честно и скромно позаимствованы автором из потрясающих воспоминаний Джаганары Имам «Дни 1971 года» и прекрасного романа «Maa» («Мать») Анисула Хока. Стихотворение, которое читает Шариф, известно всей стране: его автор – классик бенгальской поэзии Рабиндранат Тагор. А любимый Шарифов новеллист, Шахидулла Кайзер, – и мой любимый автор тоже. Кайзера убили пакистанцы в самом конце войны за независимость: молодую нацию нарочно хотели лишить как можно большего числа писателей, интеллектуалов и творцов. Никто из пакистанцев так и не предстал перед судом за геноцид марта – декабря 1971 года. Офицер, арестовавший и запытавший до смерти сына Джаганары Имам, сохранил свое имя и в книге: капитан Каюм. Возможно, он до сих пор живет уважаемым пенсионером и не вспоминает о том, что сотворил в 1971 году во время сезона дождей. И я не намерен прятать его за вымышленным именем.

Спасибо за дельные советы моим первым читателям: Тессе Хедли, Николе Бэрр, Делвару Хуссейну, моему агенту Джорджии Гарретт, моему издателю Николасу Пирсону и особенно Заведу Махмуду.

Сюжет романа совершенно сознательно позаимствован из пьесы Шекспира «Зимняя сказка» и романа Пушкина «Евгений Онегин».

Об авторе

Филип Хеншер – автор десяти романов, в числе которых «Шелковичная империя», «Северное Клеменси» (книга вошла в шорт-лист Букеровской премии), «Барсучий король» и «Сцены из детства и юности» (премия Ондатье 2012 года). Преподает литературное творчество в университете Бата; живет то в южной части Лондона, то в Женеве.

Литературно-художественное издание

әдеби-көркемдік басылым

Серия «Великие романы»

Филип Хеншер

Дружелюбные

Ведущие редакторы: Николай Кудрявцев и Ирина Епифанова

Ответственный редактор Евгения Адушева

Редактор Анна Сусид

Художественный редактор Юлия Межова

Технический редактор Валентина Беляева

Компьютерная верстка Ольги Савельевой

Корректор Валентина Леснова

Произведено в Российской Федерации

Изготовлено в 2021 г.

Изготовитель: ООО «Издательство АСТ»

129085, Российская Федерация, г. Москва, Звездный бульвар, д. 21, стр. 1,

комн. 705, пом. I, этаж 7

Наш электронный адрес: WWW.AST.RU

Интернет-магазин: book24.ru

E-mail: ask@ast.ru

Общероссийский классификатор продукции ОК-034-2014 (КПЕС 2008);

58.11.1 – книги, брошюры печатные

Өндіруші: ЖШҚ «АСТ баспасы»

129085, Мәскеу қ., Звёздный бульвары, 21-үй, 1-құрылыс,

705-бөлме, I жай, 7-қабат

Біздің электрондық мекенжайымыз: www.ast.ru

E-mail: ask@ast.ru

Интернет-магазин: www.book24.kz

Интернет-дүкен: www.book24.kz

Импортер в Республику Казахстан ТОО «РДЦ-Алматы».

Қазақстан Республикасындағы импорттаушы «РДЦ-Алматы» ЖШС.

Дистрибьютор и представитель по приему претензий на продукцию в республике Казахстан:

ТОО «РДЦ-Алматы»

Қазақстан Республикасында дистрибьютор

және өнім бойынша арыз-талаптарды қабылдаушының

өкілі «РДЦ-Алматы» ЖШС, Алматы қ., Домбровский көш.,

3«а», литер Б, офис 1.

Тел.: 8 (727) 2 51 59 89,90,91,92

Факс: 8 (727) 251 58 12, вн. 107; E-mail: RDC-Almaty@eksmo.kz

Тауар белгici: «АСТ» Өндiрiлген жылы: 2021

Өнімнің жарамдылық мерзімі шектелмеген.

Өндірген мемлекет: Ресей

Примечания

1

Добрый день (ит.).

2

Добрый вечер (ит.).

3

Слуга, подающий на стол, в Индии и сопредельных странах.

4

Индийское блюдо: холодный соус из йогурта, овощей, чеснока, лимонного сока и мяты.

5

Правильное название сорта – «Альфонсо»; считается одной из лучших разновидностей манго.

6

Традиционное индийское блюдо: треугольные пирожки с начинкой из картофеля и зеленого горошка.

7

Корнуэльский пирожок, корниш пасти, – пирог из слоеного теста с начинкой из мяса, картошки и моркови.

8

Бенгальские и индийские сладости из молока, свежего и сухого, с различными добавками.

9

Популярная в Индостане и некоторых регионах Африки сладость наподобие хвороста.

10

Адам Ант (настоящее имя Стюарт Лесли Годдард) – британский певец и музыкант, лидер нью-вэйв-группы «Адам энд зе Антс».

11

Персонаж романов английской романистки и светской дамы Нэнси Митфорд (одной из «сестер Митфорд») «В поисках любви» и «Любовь в холодном климате». Имел реального прототипа – офицера, сторонника де Голля и участника движения «Свободная Франция» Гастона Палевски.

12

Отсылка к шекспировской трагедии «Макбет»: «Руки не подал, здравья не желал, / Но от пупа до челюстей вспорол / И голову его воткнул над башней». Акт 1, сцена 2. Пер. М. Лозинского.

13

Первоисточник (лат.).

14

Битва при Гастингсе (14 октября 1066 года) – сражение, в ходе которого англосаксонский король Англии Гарольд II Годвинсон был разбит войсками Вильгельма Завоевателя.

15

Букв. «утренняя комната» – маленькая столовая, примыкающая к кухне в английских особняках.

16

Дом семейства Бингли из романа «Гордость и предубеждение» Джейн Остин; дом, снимаемый автором-рассказчиком в романе «Грозовой перевал» Эмили Бронте; Жаб – персонаж детской книги «Ветер в ивах» Кеннета Грэма, Бладли Корт – поместье из произведений Пелама Гренвилла Вудхауса.

17

Герой книги английского писателя XIX века Ричарда Джеффриса «Бевис. История мальчика».

18

Религиозный (фр.).

19

Паньоль, Марсель (1895–1974) – французский прозаик, драматург, сценарист и продюсер, лауреат премии «Сезар»; Мориак, Франсуа (1885–1970) – французский писатель, лауреат Нобелевской премии.

20

Прошедшее простое время (фр. грамматическая конструкция).

21

Букв., «конкретно этот субъект, которого я знал». (Фр.)

22

Роман Ф. Мориака.

23

Я живу с матерью в Фулвуде, а отец теперь живет в Эдинбурге.

24

Философия, политические и экономические науки – один из ведущих курсов в Оксфордском университете.

25

Бедейлес – престижная частная школа в графстве Гемпшир, известная своими прогрессивными и либеральными взглядами на образование.

26

«Trout Mask Replica» («Копия маски форели») – экпериментальный альбом Дона ван Влиета, известного под псевдонимом Capitan Beefheart (Капитан Бычье Сердце).

27

Шуточная поэма Александра Поупа.

28

Перевод В. Микушевича (здесь и далее).

29

Клаф, Артур Хью (1819–1861) – английский поэт и просветитель.

30

Марка одежды.

31

В старину такие двери делались из дуба.

32

Если вы осуждаете, вы всегда будете неправы. Неправы потому, что те, кто притворяется, почти всегда врут, врут, врут… (Фр.).

33

Атомная энергия? Спасибо, не надо. (Нем.)

34

Английские юридические корпорации.

35

Пьеса Артура Миллера (1915–2005), посвященная процессу над салемскими ведьмами.

36

Роман К. С. Льюиса.

37

Диккенс Ч., «Дэвид Копперфильд», пер. А. Бекетовой.

38

Исправительное учреждение для подростков (от четырнадцати до двадцати одного года) в Великобритании.

39

Ад – это другие (фр.).

40

И что ты на это ответила? (Фр.)

41

Британский политик 1960—1980-х гг., член Консервативной партии.

42

Нэт Кинг Коул (1919–1965) – американский джазовый пианист и певец; Патрик Гордон Уокер (1907–1980) – британский политик, член Лейбористской партии.

43

Традиционное блюдо народов Южной Азии: жареное мясо с рисом и различными добавками.

44

Велосипедный и туристический маршрут, пересекающий Великобританию от юго-западной до северо-восточной крайней точки.

45

Муджибур Рахман (1920–1975) – политический и государственный деятель Пакистана и Бангладеш, первый президент и премьер-министр Бангладеш.

46

Руи (лабео) – род пресноводных лучеперых рыб семейства карповых. Обитают в Африке и Азии.

47

Мюзикл по одноименному роману американского писателя китайского происхождения Чина Ян Ли.

48

Масть лошади, рыжая, со светлыми гривой и хвостом.

49

Альберт Ирвин (1922–2015) – британский художник, абстрактный экспрессионист.

50

Гверчино (Косоглазый), настоящее имя Джованни Франческо Барбьери (1591–1666) – итальянский живописец болонской школы.

51

Инженерно-технический университет Восточного Пакистана.

52

Английская идиома, означающая «пунктик, навязчивую идею». Назия, специалист по британской литературе, видимо, имеет в виду ее происхождение: в романе Чарльза Диккенса «Дэвид Копперфильд» Карлом I одержим один из персонажей, полоумный мистер Дик.

53

Участок реки Ганг от впадения основного рукава Брахмапутры.

54

Яхья-Хан, Ага Мухаммед (1917–1980) – третий президент Пакистана.

55

Чиновник в доколониальной Индии, районный сборщик налогов.

56

Длинная белая рубаха, часть национального костюма.

57

«Же рате мор дуаргули» («В ту ночь, когда буря открыла мне дверь») – песня на стихи Рабиндраната Тагора.

58

Сезон дождей в бенгальском календаре.

59

Стихотворение Рабиндраната Тагора.

60

Блюдо индийской кухни, суп из разваренных бобовых с добавлением кокосового молока, лимонного сока и овощей.

61

Исторический ранг в индийской армии (1895–1947), а позднее в Пакистане в звании ниже британского офицера и выше унтер-офицера.

62

Бодрящая смесь из листьев бетеля и орехов (ягод) арековой пальмы, после прожевывания выплевывается или глотается; популярна в странах Индийского субконтинента.

63

Ферментированный сладкий йогурт.

64

Бенгальская игра с камешками и шариком, напоминающая смесь «битки» и вышибал.

65

Английская салонная игра. Под музыку участники передают друг другу «посылку» – главный приз, завернутый во множество слоев бумаги, с маленькими призами между ними. Когда музыка замирает, игрок, держащий в руках «посылку», имеет право снять один слой бумаги и забрать то, что найдет.

66

Необходимое условие (лат.).

67

Чатри – круглые, квадратные или многогранные небольшие беседки с четырьмя или более опорными столбами под куполом.

68

Один из лидеров Индийского движения за независимость, по происхождению бенгалец.

69

Военачальник индийской, а затем бенгальской армии, снискавший дурную славу после приказа стрелять в безоружную толпу в Амритсаре, провинция Пенджаб; тогда погибли более трехсот человек, больше тысячи получили ранения.

70

Индийская принцесса, одна из лидеров антибританского восстания 1857 года.

71

Главный герой романа Дж. Оруэлла «1984».

72

Один из трех индийских кинорежиссеров, неоднократно получавших приз Берлинского кинофестиваля.

73

Плоскорылый сомик.

74

Бенгальская уличная еда из картофеля, нута, лука и специй.

75

Писательница-феминистка.

Content

Филип Хеншер
Дружелюбные

Книга первая Маленькие Спинстеры

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Книга вторая Дружелюбные

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Автор благодарит

Об авторе

Примечания