Наталья Резанова

Криптия

Восточная граница Союзной империи, шестнадцатый год правления императора Матанги. Гостиница «Лапа дракона»

Место для гостиницы было не самое плохое. Бойкое. Здесь сходилось несколько дорог, соединяющих империю, Степь и восточное побережье. Даже странно, что никто жилья тут не построил. Может, потому, что земля тут была скудна и прокормиться от нее нельзя. Так что если кому угодно жить ремеслами и землепашеством — добро пожаловать вглубь Союзной империи. А на восток отсюда — только военные поселения и гарнизоны. Форпост цивилизации, держащей щит перед степными варварами. Раньше, говорят, и этого не было. Империя продвинулась внутрь Степи лишь несколько десятилетий назад. Ну а в гарнизонах и на поселениях нужно пить-есть, во что-то одеваться. Вот и гремят по дорогам провиантские обозы и повозки торговцев. А по пути нужно и отдохнуть, и развлечься, и тут, извольте, к услугам господ проезжающих, «Лапа дракона» — постоялый двор, таверна и бордель, все что угодно за ваши деньги.

Неизвестно, кто из владельцев дал придорожному заведению столь воинственное название. Ведь именно дракон изображен на военных стягах Союзной империи, и недаром знаменосцы армейские именуются драконариями. Но название оказалось счастливым, и «Лапа дракона» процветала.

В мирное время.

Сейчас все больше начинали говорить, что степняки, казалось бы, прочно замиренные, вновь зашевелились. И хотя умелая политика империи позволяла держать вождей в узде, от коварных варваров можно было ждать чего угодно.

Впрочем, на благосостоянии «Лапы дракона» это пока не сказалось. Даже если разбойничьи шайки и кланы, слишком незначительные, чтобы император требовал у них заложников, тревожили набегами пограничье, никому из них не удавалось прорвать цепь имперских укреплений.

Удивительно, что в сии неспокойные времена хозяйствовала в «Лапе» женщина. Кое-кто считал это еще за один признак бабьего неразумия — вместо того чтобы в канун возможной войны убраться подальше, она ради ничтожной выгоды рискует всем. Иные же уважали ее за деловую хватку. Говорили, что в молодости она знавала лучшие времена, будучи куртизанкой не то в Батне, не то в Лимее. Однако, когда возраст уже не позволил ей затмевать молодых соперниц, она предпочла сменить занятие, уехав в пограничье.

Звали ее Ланасса, и она слыла среди проезжающих хорошей и рачительной хозяйкой. В «Лапе дракона» постояльцев ждал сытный обед, постели были относительно чистыми, и за лошадей тоже можно было не бояться. Помимо самых насущных потребностей, хозяйка заботилась также о развлечениях. Она давала приют бродячим певцам и музыкантам, способным позабавить гостей, а для прочего имелись две девушки, Дуча и Нунна. Поскольку «Лапа» была придорожной гостиницей, а не городским заведением, хозяйка не могла позволить себе роскошь держать девушек только для утех проезжающих. Они помогали на кухне и подавали кушанья в зале, где гости к ним присматривались. Тяжеловато совмещать, но жизнь на границе вообще тяжелая. Раньше девушек было три, но одна из них родила от постояльца, и с младенцем на шее решила здесь не оставаться. По счастью, она успела скопить денег, чтобы выкупиться от хозяйки и уехать в Шенан. Так что Дуче и Нунне приходилось справляться вдвоем, да еще Бохру, прислуга за все, заодно обслуживал гостей, предпочитавших мальчиков — в империи к этому относились просто.

Впрочем, многие предпочли бы не девиц и не мальчика, а саму хозяйку. Несмотря на возраст, она сохранила остатки былой красоты, да и настоящее городское обхождение в этом захолустье кое-что значит. Но Ланасса далеко не со всяким соглашалась пойти, а если кто-то не смирялся с отказом, водилась здесь для вразумления непонятливых прислуга и помимо женской. А как же иначе? Не прожить здесь женщинам одним, даже под охраной гарнизонов. Все ж таки лихие люди на дорогах водятся, и гости разгуляться могут. И работа при гостинице бывает такая, что женщина не справится. Потому при гостинице были кухарь, охранник, он же вышибала, и конюх. Этот себе на подмогу еще мальчишку взял, из военных сирот. Такого, в отличие от Бохру, к гостям выпускать было нельзя. Зато стойла чистить — в самый раз.

Хотя боги обделили эту местность лесами — все больше рощи да кустарники, а дальше степь, — но кто-то из прежних хозяев не поленился возвести вокруг гостиницы крепкий бревенчатый частокол, и при Ланассе его исправно подновляли. И приезжие за такой оградой чувствовали, что повозки их и поклажа защищены от всякой швали дорожной.

При гостинице были птичник и огород, так что кур-гусей и овощи на стол подавали свои, а вот все прочее закупали у торговцев, так что расценки в «Лапе» были отнюдь не низкие. А кому не нравится, ищи себе пропитания в чистом поле. А учитывая удаленность гостиницы от города, Ланасса не всегда брала плату наличными деньгами. Мука, рис, мясо, вино, взятые у одних проезжих, удовольствуют других. Так разумней и безопасней.

В тот день в гостинице было всего четыре постояльца из разряда «чистых» — армейский офицер, возвращавшийся в гарнизон из отпуска, да армейский же поставщик, да два купца — один из Батны, другой из Димна. Но это не значило, что народу было мало — у всех у них имелись слуги, у офицера — оруженосец. Да еще прибрел старикашка из бродячих сказителей. У знатных господ было в обычае выпускать на пирах слепых рассказчиков — считалось, что такие более вдохновенны. Этот тоже пытался выдать себя за слепого, но ясно было, что он всего лишь подслеповат, и для знатных домов не годится. У проезжих требования были не такие высокие, а музыкантов по нынешним временам в гостинице не было, так что Ланасса позволила ему остаться.

Было еще рано для развлечений. Повар Боболон вовсю трудился на кухне, Нунна ему помогала, Дуча и Бохру разносили в зале кушанья и попутно приглядывались к посетителям. Обед был не то чтоб изыскан — рагу из овощей, каша с солониной, а к «чистым» столам еще и утятина в винном уксусе, но уставшие с дороги путники не привередничали. Пока они насыщались, слепому, то есть подслеповатому сказителю незачем было отвлекать их, и его отправили на задний двор — правда, не позабыв дать старику миску с кашей и краюху.

Когда был утолен первый голод, промеж господ проезжающих пошел, как водится, приличный разговор на достойные внимания темы, а в пограничных краях, кроме цен на зерно, непреходящая тема одна — угроза из Степи.

— Нет, нет и нет, — говорил степенный купец из Батны, округлый, и весьма, с бритыми щеками и короткой круглой бородой. — Какие-то стычки наверняка будут, но чего-то серьезного ожидать не приходится.

— Империя замиряет варваров уже невесть сколько десятилетий, а они все никак не замирятся, — возразил его собеседник — димниец, более молодой, темноволосый, скуластый. — Они без войны жить не могут. Я был в Степи, знаю.

— Можно подумать, я не был… Но они вечно дерутся и сварятся меж собой, а объединиться не могут. И вообще, мудрые люди говорят, что варвары могут выиграть сражение, но не могут выиграть войну, верно, господин офицер?

Тот, к кому обратились, ответил не сразу. Это был угрюмый мужчина средних лет. Как требовал имперский устав, он был выбрит, хотя не слишком аккуратно, и носил длинные волосы, собранные на затылке в неофициальной манере, — и то ладно, шевелюра его уже начинала редеть.

Вопрос он расслышал хорошо, но говорить с купчишками — ниже достоинства военного, пусть даже из захолустного гарнизона. С другой стороны, раньше утра отсюда не выбраться, надо дать лошадям отдохнуть, а коротать весь вечер за вином в одиночестве (оруженосец не в счет) не очень хотелось.

— Верно, — ответил он. — Да только сейчас у степняков как раз объявился вождь, который хочет собрать под своей рукой все племена. Тогон его кличут.

— Тогон не опасен, — фыркнул купец из Батны. — Я слышал, что его сын с ранних лет в заложниках и служит в императорской армии.

— А хоть бы и так, — заметил армейский поставщик — рыжий, веснушчатый, с наглой физиономией. Такие обычно имеют успех у баб, хоть красотой и не блещут. — Варварам понятие верности слову неведомо. Да и сын, как говорят, у Тогона не один.

Дуча расставляла миски перед слугами, погонщиками и оруженосцем. Бохру наливал вино купцам. Оба исподволь приглядывались к гостям, прикидывая, кого придется обслуживать ночью.

Дуча, дебелая, грудастая, с волосами цвета коровьего масла (хорошо, что клиенты не знали, чем она их высветляет), особых требований к гостям не предъявляла. Хорошо бы, конечно, подцепить димнийца или поставщика — они и располагают к себе, и при деньгах, но кто знает, какие у ни предпочтения. Она к тому же успела усвоить, что денежные клиенты бывают и самыми скупыми, и не в меру требовательными. А вот простой парень, если правильный подход к нему найти, может за ласку последнее выложить. Так что и слугами не следует пренебрегать.

Бохру не успел еще набраться подобной мудрости, поэтому старался отираться возле господских столов. Да вряд ли ему и стоило ее набираться. Малорослый, худой, вертлявый, он казался моложе своих лет, но на деле ему было не меньше пятнадцати-шестнадцати. Скоро он не будет годиться для своего побочного приработка, потому он, верно, и стремился как можно быстрее срубить денежек.

Он уже успел повыспрашивать слуг об именах господ, а также об их привычках. От него-то Дуча имена и узнала. Офицера звали Гордиан Эльго (оруженосец сказал, что он ездил домой хоронить престарелых родителей, а также проводить траурные ритуалы), поставщика — Варинхарий, купца из Димна — Клиах, а его собрата из Батны — Шуас. Никто из них не собирался задерживаться в «Лапе» больше чем на ночь. Но сейчас близится осень, ночи стали длинными, и многое что можно успеть.

Пока что постояльцы беседовали о военной угрозе. Гордиану Эльго замечание Варинхария о том, что предводитель варваров может пожертвовать сыном, чтобы развернуть войну, не слишком понравилось. Притом, что он понимал — Варинхарий прав. Но убейте меня демоны! Хоть этот рыжий мерзавец и носит на кафтане бляху, свидетельствующую о его принадлежности к императорской армии, он еще будет судить поперек мнения боевого офицера!

— Тогон на сына, может, и наплюет, — проворчал он. — Только он не один такой, кто хочет подмять под себя все племена, и не все племена на это согласны. Неизвестно, кто верх возьмет — Тогон или Бото. И командованию от Бото хлопот куда как больше. Ведь кланы, что под ним ходят, ближе к нашим границам кочуют. Я тут свежих вестей не слыхал, меня долго не было — траур держал. Вот вернусь к себе в гарнизон, узнаю, замирился Бото с Тогоном или нет. Если замирился, войны беспременно не будет.

— Слышал я про того Бото, — заявил Клиах. — Степняки все на голову дурные, а этот особо. Не пойдет он на мир с Тогоном ни за что.

— А я что говорил! — Шуас перевернул кружку, показывая тем самым Бохру, что та пуста и следует ее наполнить. — Пусть эти степные волки рвут друг другу глотки, пусть сами друг друга перебьют, а империя получит свою выгоду!

— Господа, что вы все о войне да о войне, не лучше ли отдохнуть, поразвлечься? — раздался приятный низкий голос. В зал вплыла хозяйка, госпожа Ланасса собственной персоной — статная дама в зеленом платье с узором по подолу в виде веток сосны и уложенными в узел медно-каштановыми волосами. Их она, разумеется, красила, но в целом пудрой, помадой и белилами отнюдь не злоупотребляла, не то что многие особы ее сословия и возраста. И пользовалась для украшения лица отнюдь не толченым углем, сажей или мукой — косметику она вывезла из столичных городов, и прикасаться к ней Дуче и Нунне было запрещено, равно как к ароматическим притираниям с запахом корицы.

— А вы все хорошеете, госпожа, — не преминул ввернуть Варинхарий.

— А вы, сударь, все такой же льстец, как всегда. — Хозяйка жестом приказала слугам зажечь светильники, после чего Дуча и Бохру скрылись — побежали наводить красоту на вечер, а у столов их сменила Нунна, уже успевшая прихорошиться.

Она была небольшого роста, с фигурой, которую она предпочитала считать изящной, а Дуча именовала «доска, а на ней два соска». Волосы у нее были каштановые, но не рыжеватые, как у хозяйки, а почти черные, и она тщательно завивала их в локоны. К выходу Нунна обрядилась в платье из набивной ткани в красно-белую клетку. И теперь семенила вокруг столов, поджимая губки, дабы выглядеть утонченно.

— Довольны ли вы угощением, добрые господа мои? — обратилась Ланасса ко всем присутствующим. — Если нет, то наш повар — мастер делать отличные омлеты. Свежей рыбы, к сожалению, предложить не могу, сами знаете, мы далеко от рек, поблизости только ручей, так что есть только вяленая. А если господа пожелают, мы можем забить кабанчика, которого откармливаем к празднику Долгой Ночи.

— А хитра хозяйка! — расхохотался Шуас. — Мы завтра уедем, а половина кабанчика наверняка останется. И с завтрашних постояльцев она за жаркое сызнова плату возьмет. Уважаю!

— Да кто ж тебе сказал, батнийская твоя морда, что мы за вечер все не съедим? — возразил Варинхарий. — Меня эта утка жалобная так раззадорила — сам бы этого кабанчика всего сожрал, да что там, целого кабана! Ланасса, счастье мое, вот моя доля. — Он высыпал из кошелька горсть монет, серебряных, зато полновесных. — А омлет пусть слуги лопают!

— И то, — присоединился к нему димниец. — Когда еще от души откушаешь… Эрке, скотина ленивая, давай сюда мой кошель!

Названный Эрке, слуга и телохранитель Клиаха, жилистый белобрысый парень, довольно привлекательный, если бы его не портило бельмо на левом глазу, охотно исполнил приказ, выбравшись из-за стола, где он сидел рядом с оруженосцем и коренастым чернявым Саки — слугой интенданта. Несомненно, Эрке рассчитывал перехватить за ужином кое-что посущественней омлета и вяленой рыбы.

Гордиан молча кивнул, и Шуасу, оставшемуся среди гостей в одиночестве, ничего не оставалось, кроме как согласиться с остальными.

— Я немедля распоряжусь, чтоб Рох и Боболон зарезали и разделали кабанчика, — сказала Ланасса. — Но это требует времени, да и мясо сразу не зажарится. Не желают ли гости в ожидании жаркого послушать занимательные истории?

Слепой, то бишь подслеповатый сказитель, именем которого никто не интересовался, до того жавшийся у двери, почувствовал, что пришел его час, и выбрался на всеобщее обозрение. Выглядел он, как все подобные деятели — седой, с благообразной бородой, голубые слезящиеся глаза полуприкрыты тяжелыми веками, полотняная одежда, обработанная солнцем и дождями, приобрела цвет пыли. Но голос у него был, хоть и дребезжащий, но звучный — с другим при его ремесле не прокормишься.

— Какую историю желают господа? — вопросил он. — Я знаю их много. Возвышенных и поучительных: о том, как боги сотворили мир и людей, о том, как по воле Разрушителя Лунные острова откололись от материка, о Сердце Мира, о…

— В жопу поучительные! — перебил его Варинхарий. — Это мы и в храмах на проповедях слышим.

— Но я знаю также истории страшные, забавные и трогательные. Могу рассказать также о деяниях властителей дома Рароу, о преславных войнах Союзной империи…

— О войнах нашел кому рассказывать, — проворчал Гордиан.

Тем временем вернулись Дуча и Бохру. Последний подвел глаза сажей и взбил кудри. Дуча нацепила платье, в котором ее главное достоинство («вымя», как определяла его Нунна), выпирало сильнее всего. И оба несли подносы с кружками, что вызвало воодушевление у собравшихся.

Нунна решила, что пора идти в наступление.

— Расскажи трогательную, — жеманно просюсюкала она — как предполагалось, с городским выговором. — Про любовь и возвышенные чувства.

Шуас, которому нынче, видно, приспичило со всеми спорить, а уж с трактирной девкой — сами боги велели, брякнул:

— Кому нужна эта любовь! Давай, чтоб приключения были! И кровопролитиев побольше!

— А что, — протянул Варинхарий, — можно и про любовь. Приятно эдак под вечер про это самое послушать. Но чтоб приключения тоже были.

— И про страшное тоже, — вставил Клиах свои три медяка. — Это в жизни страшного нам не надо, а в рассказах — самое оно.

— Я знаю такую историю, благородные гости! Послушайте, почтенные, печальнейшую повесть о том, как принц полюбил прекрасного варвара и чем это закончилось.

Оруженосец Торк при этих словах чуть не поперхнулся вином.

— Какого еще, к демонам, прекрасного варвара? Сразу видно, что старик слепошарый и ни разу ни одного степняка не встречал. Они ж страшны, как на подбор — все рыжие, кривоногие, на рожу темные…

— Ну, это от племени зависит, — рассудительно заметил Эрке. — Мы с хозяином далеко в Степь заезжали, так скажу я тебе, в Тогоновых кланах что парни, что девки очень даже ничего. И не рыжие они там, а белявые…

Поскольку никто из благородных господ возражений не высказал, старик приступил к повествованию:

— Было то во времена императора Симурэна, когда границы благословенной империи нашей не простирались так далеко в Степь, а проходили по оборонительному валу, что так и зовется Симурэновым, и варвары осмеливались тревожить набегами мирные города, и потому приходилось постоянно присылать туда солдат и выводить их в поле. Командовали ими боевые генералы, но принято было тогда, чтоб над ними в пограничье был некто из императорской семьи.

Принц Хаги был из правящего дома, хотя не из сыновей его величества, а в какой степени родства с домом Рароу — мне неведомо. Был он юноша красивый собой, воспитан благородно, обхождения тонкого, обучен обращению с оружием у лучших мастеров. И послал его император наблюдать за делами в город Шенан, что нынче в глубине мирных земель, а тогда был у самой границы. Велик Шенан, и обнесен прочными стенами, и есть в нем дворец из тесаного камня, и мог бы принц Хаги жить там безбедно и беспечально. Но не желает буйная молодость заточать себя во дворце! И стал принц выезжать в поле вместе с воинами, и в дни войны геройствовал в битвах, а в дни мира вел переговоры с варварскими вождями. И при тех переговорах повстречал он варварского воина по имени Гентей. Говорили иные, — сказитель выразительно покосился в сторону оруженосца, — что степные жители безобразней, чем демоны. Но Гентей являл среди них исключение. Был он строен, как молодая сосна, с волосами как серебро…

— Ну, я же говорил — белобрысые они там, — шепотом пояснил Эрке соседу. — А на рожу и правда темные…

— …и хоть лицо его было опалено солнцем, был он столь хорош, что в сердце принца возгорелась запретная страсть. И волею судьбы стала она взаимной. И ненависть, соединявшая смертельных врагов, стала любовью. Но от всех вынуждены были скрывать Хаги и Гентей свои чувства, и встречаться тайно, ибо проведай о том хоть одна душа, это было бы гибельно для обоих. Хаги обвинили бы в государственной измене, а это позор для имперского принца. А Гентея его соплеменники предали бы мучительной смерти, ибо у этих варваров любовь между мужчинами считается мерзостью и грехом. Где дикарям понять возвышенные чувства, связавшие тираноубийц Вако и Кайра, или прославленных бойцов Одиннадцатого легиона! В Степи за подобное преступника закапывают в землю живым, либо ломают ему руки и ноги и оставляют на поживу диким зверям и хищным птицам.

Так длилось до того дня, пока в Шенан не прибыл император Симурэн. Объезжал он все города союзных провинций, выбирая место для новой столицы. И хотя вряд ли кто ожидал, что Шенан будет избран, император не обошел его вниманием, желая оказать честь приграничным жителям. Остановился он во дворце Хаги, ибо не было в городе других зданий, достойных его величества. И, естественно, стража, ради безопасности императора, была удвоена и утроена. И случилось так, что Хаги, поглощенный заботами по приему царственного гостя, не успел предупредить о том своего друга, и ночью Гентей проник во дворец, дабы свидеться с принцем, как делал уже не раз. Но если раньше ему удавалось тайком миновать стражу, то теперь он был схвачен. И хоть отважно сражался он, гвардейцев императора было больше, латы их прочны, клинки остры, и раненый Гентей в цепях был приведен на допрос. И когда стали его пытать, вопрошая, как и зачем он проник во дворец, он, дабы избавить друга своего от позора, а себя от мучений, сказал: «Я пришел, чтобы убить принца Хаги, ибо он смертельный враг мне и моему племени». И приговорен был Гентей к сожжению на костре. А принц Хаги, узнав об этом, явился пред очи императора и, пав перед ним на колени, молил помиловать Гентея. И сказал император: «За кого ты просишь? Разве не сам он признался, что хотел убить тебя?» И принц, проливая горькие слезы, поведал, что Гентей оговорил себя, чтобы спасти его честь. И тогда император изрек: «Уж если даже дикий варвар стремится уберечь от хулы честь твою, мне тем более пристало ее блюсти. Повелеваю: пусть преступнику перед казнью отрежут язык, ибо, устрашившись костра, он может поведать такое, что опозорит императорский дом. Ты же немедля с малою свитой покинешь Шенан». И принц, исполняя приказ его величества, выехал из пределов Шенана. Но сердце его было полно печали, и он не мог вынести мысли о мучениях, которые предстояло вынести Гентею. И он сказал своим воинам: «Я собираюсь совершить нечто, что не принесет мне славы, но в случае удачи — изгнание, а в противном случае — смерть. Кто из вас пойдет со мной?» И воины последовали за Хаги. Он же надеялся отбить Гентея по пути на казнь, ибо предполагал, что к тому времени император уедет из города и охранять узника будут немногие. Но Хаги ошибся и вдобавок опоздал — когда принц ворвался в город, Гентея уже возвели на костер. И в отчаянии от того, что Гентей умирает с мыслию, что друг его предал, Хаги напал на охранников, окружавших костер. Те в ответ осыпали его стрелами. Они, может, и не стали бы стрелять, боясь нанести урон царственной крови, но лицо Хаги было скрыто шлемом, и охранники не узнали его. Так пал злосчастный Хаги, и все, кто были с ним, в тот же час, когда Гентей сгорел в пламени. Император же, узнав о том, приказал похоронить Хаги тайно и без подобающих почестей, а историю его записать в назидание, — закончил сказитель и закашлялся, дабы слушатели поняли, что горло у него пересохло и надо бы смочить.

Дуча поднесла ему кружку. Бохру деликатно промокнул глаза рукавом.

— Какие чувства, — тонно протянула Нунна. Она не могла допустить, чтобы этот мерзкий мальчишка выглядел перед клиентами более утонченным.

— Чушь собачья, — уверенно произнес Торк. — Сразу надо было стараться отбить, а не слезы лить!

— И вообще, нечего с врагами империи путаться, будь ты хоть принц, хоть кто! — вступил в разговор слуга Шуаса. До того он молчал, добирая остатки каши и омлета, но теперь миска была выскоблена до блеска. — Правильно император поступил!

Тут голос Боболона недр кухни провозгласил, что жаркое скоро будет готово, и это вызвало больше оживления, чем трогательная история. Хозяйка распорядилась принести еще вина, и когда наконец свинину выставили на столы, обед естественно перешел в ужин. За окнами давно стемнело, Бохру добавил масла в светильники.

— А хорошо-то как! — Слуга Шуаса, насытившись по первому заходу, желал приятной беседы. — Особливо, когда дверь заперта, и ворота тоже, потому что вдали от городов, по степям да пустошам, бывает, нечисть бродит. Я тут такое слышал…

— Цыц! — заткнул его слуга Варинхария. На правах до некоторой степени военного он полагал себя человеком решительным. — Может, где-нибудь в Михале, где колдуны кругом, она и бродит. А у нас императоры и жрецы колдовство все повывели, а с ними и нечисть уничтожилась.

— Вообще-то у степняков, когда парень с парнем — и верно за позор считается, тут старикашка не соврал, — повествовал Эрке оруженосцу. — Могут и живьем закопать. Наподобие как у нас колдунов зарывали при Дагде Благочестивом. Зато у них другой обычай есть. Вроде вот как у них считается: в бабу или в девку мужская душа вселяется. Или, наоборот, в мужика или в парня — бабья. И тогда собираются шаманы со всех родственных кланов в круг и особую песню поют, проверяют, правда ли это. Бывает, день поют и два без остановки. И если тот или та, кого проверяют, в круг войдет и песню подхватит, вот что будет. Если вранье оно или просто рассудка помрачение, тогда помрет тот человек, песня его на месте убьет. А если не вранье — помрет его прежняя душа. Тогда — все. При всем племени, чтоб никто не говорил, что не видел и не знает, обрядят парня в платье, а девку в штаны и кафтан. И считается отныне парень девкой, а девка парнем, и так живет. И никто их попрекать или смеяться не будет. Им даже жениться или выходить замуж позволено, потому как считается, что переродились они полностью.

— Врешь ты все!

— Не. Сам однажды такой обряд видел. Раньше, говорят, оно чаще было. А теперь почти что не встречается. И впрямь, наверное, соседство с империей действие свое оказывает. Но все же порой бывает.

— Разврааат… Одно слово, дикари и язычники.

Впрочем, желания вести серьезные беседы о нравах и обычаях разных народов больше ни у кого не возникало. Нунна увивалась вокруг Гордиана (офицер — это все же статусом повыше, чем купец, хотя редко денежней), но тот предпочитал напиваться, и она порой бросала взгляды на остальных. В глубине души она была уверена, что когда-нибудь найдется гость, который влюбится в нее, увезет отсюда и возьмет на содержание. И тогда она всем покажет! Но сегодня на это рассчитывать, похоже, не приходилось. Уж лучше армейский пьяница, чем это быдло.

Дуча подливала вина димнийцу. Тот, оглаживая ее ляжку, расспрашивал:

— А в городе бы, небось, больше могла заработать, а? В том же Шенане?

— Могла бы, — отвечала Дуча. — Да все заработки на налоги бы ушли. И все — то там норовят обобрать бедную девушку: каждой чиновной крысе — дай, городским стражникам — дай… — Она захихикала, осознав двусмысленность сказанного.

Но Клиах смеха не подхватил. Продолжая щупать Дучу — лениво, больше для порядка, он поглядывал за соседний стол, где вели тихую беседу Варинхарий и хозяйка. Дуча тоже покосилась на них. Опять эта старуха, которая Дуче в матери годится, заполучила самого завидного и денежного парня. Впрочем, Варинхарий здесь не в первый раз, и с Ланассой они, судя по всему, давние знакомые. Так что обижаться не след. А Клиах, хоть и лапает, наверх не зовет… что там с остальными? Офицер наверняка упьется в хлам — а еще говорят, что военные пить мастера! — Нунна его утащит, а утром будет врать, что его удовольствовала — знаем мы замашки этой змеюки. Жирномясого из Батны не видать — неужто он себе Бохру снял? А ведь даже и не смотрел в его сторону! С кем работать, спрашивается?

Слепошарый сказитель перекочевал за стол слуг, где о трогательных и нравоучительных историях речи больше не было, а пошли одна за другой скабрезные байки о похотливых купеческих женах, обманутых мужьях, ловких приказчиках и школярах. За такое денег здесь не отсыпали, зато кормили-поили без жадности.

Так вечер постепенно сползал в ночь, и ночь текла в никуда, заливая тьмой чадящие светильники.

Поутру Дуча продрала глаза раньше всех. Не то чтобы ей хотелось рано вставать. Совершенно не хотелось. Но ее успели приучить — ночная работа дневную не отменяет. В зале с вечера насвинячили, надобно прибраться, пока постояльцы не начали требовать жрать. Она неспешно спустилась с лестницы, стукнула в дверь кухни, где ночевал повар. Все равно ему тоже пора подниматься.

— Бобо! Разбуди, милый, этих ленивых шлюх, Нунну и Бохру, пусть в зале начинают убираться. А я за водой пошла.

Ланасса вчера сказала правду: гостиница находилась далеко от рек. Но во дворе «Лапы» был вырыт колодец, и вода для гостиничных нужд имелась в нужном количестве. Дуча собиралась мыть пол и свернула в коридор, который вел к задней двери, чтобы взять бадью из чулана.

И завизжала, увидев то, что ей предстало.

Город Димн, сорок девятый год от Возрождения

Большая белая чайка с омерзительным криком мазнула крылом волну, выхватила из воды какой-то объедок и взмыла ввысь. Расплодилось их в гавани до демона, а убивать нельзя, примета плохая, ибо нет народа суевернее, чем моряки.

Интересно, как оно выглядело, когда бухта была гнездилищем не чаек, а виверн? В древности, говорят, так оно и было. И кто этих мелких летучих драконов выжил — чайки или жители Димна? И те, и другие крайне живучи и выживут кого угодно.

Сейчас-то все выглядит прекрасно — торговые корабли заполонили гавань, не говоря уж о рыбачьих фелюгах и прочей мелочи. С гернийскими пиратами сейчас, слава всем богам, вышло замирение, и корабли ходят в Димн беспрепятственно.

Один из них и покинул только что Борс Монграна, консул Димна. Капитан «Косатки», торгового корабля из Нимра, пригласил консула отобедать, и тот пришел. С Нимром следовало поддерживать хорошие отношения — все же самый процветающий город за пределами империи. Да и угощение было, должно признать, отменным.

Хотя, слушая ворчание секретаря Фруэлы, поспешавшего за консулом вслед по набережной, попутно обличая «надутых жителей Нимра», Монграна, в принципе, был с ним согласен. Легко процветать, если город веками не знал ни войн, ни вражеских нашествий. А у нас… полвека назад, когда люди вновь стали селиться на этом месте — уж больно удобная бухта, — здесь даже развалин не оставалось. Степняки сожгли и уничтожили все.

А теперь у нас прекрасно обустроенные пирсы и новые каменные стены. И дома — не сказать, чтоб прекрасные, в отличие от пирсов, но пригодные для жизни. Мы прокладываем каналы и строим мосты. И если Нимр, говорят, находится под прямым покровительством божественных сил, то мы всего достигли сами.

Хотя помощь высших сил тоже бы не помешала.

— Что у нас еще на сегодня?

Фруэла, прервав бурчание, четко отрапортовал:

— Должна прийти почта из империи.

— Тогда возвращаемся в Серую башню.

Так именовали в Димне резиденцию правителя. Там же проходили заседания городского сената. Раньше, до Великой войны, наместник Димна назначался императором. Теперь сенат из наиболее именитых граждан Димна выбирает правителя, именуемого консулом, император же лишь утверждает это избрание.

И кто, спрашивается, выиграл в результате этой войны?

Союзная империя, разумеется, полагает, что она. Пусть и скукожилась по краям, но главные провинции уцелели, и императоры прочно сидят на троне, а варвары снова ушли в свои степи. Торговля, науки и искусства процветают. Вроде бы.

Ну а варвары, видимо, уверены, что победа за ними. Степняки вытеснили гарнизоны и поселения с земель, которые считали исконно своими, да еще и оттяпали себе изрядный кусок. Три волны нашествия — Бото, Тогона и Данкайро, нанесли имперской армии непоправимый урон, там больше никогда не собрать прежних сил, а те, кто нынче служат под знаменем дракона, не забудут, как одних прежних генералов прогоняли под ярмом, а головы других насаживали на копья, окружавшие вражеские становища. И никакие оборонительные валы не помогли.

И что в итоге?

Шагара, следующий Владыка Степи, заключил союзнический договор с королевством Михаль. А Михаль, в противоположность дряхлеющей Союзной империи — хищник молодой и вполне жизнеспособный. Причем самое смешное — возможно, для того, чтобы уничтожить варваров, им даже не придется воевать. Они приходят на отвоеванные земли на правах союзников, в отличие от надменных имперцев, охотно вступают в смешанные браки, приучают новых родственников не кочевать, а обрабатывать землю, и тем отбивают у них охоту к войне. А еще у Михаля очень дельные миссионеры. Они не отвергают магию, как имперское жречество, но ставят ее себе на службу — и поэтому у религии Канона появляются толпы новых почитателей. И где, спрашивается, лет через сто — двести, мы увидим тех варваров? Нигде. Михаль просто растворит их.

Так что получается, что войну выиграл Димн. Разрушенный и сожженный.

Формально мы еще в составе империи. Точнее, по традиционной формулировке — в союзе, потому-то она Союзной и называется. Мы соблюдаем имперские законы — когда это выгодно. А ведь среди указов их величеств на редкость дурацкие — например, запрет упоминать вслух имя Данкайро, дабы после смерти он был предан забвению. Хотя, учитывая привычку граждан Димна поступать наперекор тому, что им навязывают, консул был склонен предположить, скорее димнийцы из чувства противоречия сделают разрушителя города своим героем. Еще и сочинят что-нибудь невыносимо пафосное, вроде:

Гнев, о Расса, воспой Данкайро, Тогонова сына,

Тот, что империи тысячи бедствий содеял…

Впрочем, что б там сограждане не напридумывали, это все равно не сравнится с теми фантастическими бреднями, что рассказывают о Данкайро в степях и пустошах. Но это к делу отношения не имеет. Так о чем бишь?

Ах да. Мы еще недостаточно сильны, чтобы отделиться от старой империи. Она еще может нам пригодиться. Может, через сто — двести лет степняки и исчезнут, но пока-то они никуда не делись. Причем наиболее опасны не подданные Владык Степи, из всех племен лучше всего вооруженные и организованные, а те, кто Владыкам не подчиняется. Вроде нынешнего Рисэя Безголового. После учиненных им набегов власти вынуждены были приняться за дело всерьез. И Грау, глава городского ополчения, который месяц пропадает со своими людьми в пустошах. Посему и перемирие с Герне вышло кстати — если б на Димн сейчас напали еще и с моря, город бы не выстоял. А под предлогом войны мы с отправкой налогов в империи повременим. Нет, не откажемся, разумеется. А именно что повременим. Потому что Димн сейчас похож на сочное яблоко, висящее на ветке иссыхающего дерева. Яблоко еще не совсем созрело, и черенок, связывающий его с веткой, не оборвался. А когда оборвется, то упадет и откатится в сторону. И даст начало новому дереву, пусть не такому раскидистому, но юному и жизнеспособному.

Однако это произойдет, когда у нас будет достаточно сил и против империи, и против соперников на море, и против угрозы из степей и пустошей. Неважно, как тогда мы будем называться: консулат, княжество или как-то еще. Главное — сила. А сила Димна, стоит признаться, — не воинская. При всем уважении к Грау и его парням. Мы — народ торговцев, моряков и политиков. И всегда были, да. Шестьдесят лет назад степняков сдерживали не горожане, которые предпочли бы сдаться (Данкайро был известен тем, что уничтожал лишь тех, кто противостоял ему с оружием в руках), а имперский гарнизон. Правда, все равно не сдержали, а степняки, разозленные сопротивлением, сровняли Димн с землей, а землю вытоптали конями. Город теперь возродился, но из прошлого надо извлекать уроки. Хотя на это приходится тратить время и деньги. Будем надеяться, что всё окупится.

Почта действительно пришла, и на одном из свитков консул увидел печать, которая привлекла его особое внимание. Но он не сразу вскрыл ее, а сначала посмотрел в почте то, что могло быть безотлагательным и необходимым: копии последних указов императора Шубарры, все, что касалось налогов и сборов. Обсудил это с Фруэлой и только потом, отпустив секретаря, открыл отложенное письмо.

Фруэла, разумеется, заметил все это, но промолчал. Он человек пожилой, служил еще при прежнем консуле. А опыт научил его, что излишний интерес к делам начальства вреден для здоровья.

Хотя неизвестно еще, будет ли польза от полученных сведений. Над этим еще думать и думать.

Он сидел долго, несколько раз перечитав содержание свитка, и убрал его в стол, когда услышал голоса в приемной.

В кабинет заглянул Фруэла.

— Господин консул, к вам доктор Керавн.

Консул совсем забыл, что сам вызвал того. Но этот визит оказался весьма кстати. Удачное совпадение… впрочем, совпадение ли, если учесть то, что говорят о Керавне?

Монграна махнул рукой:

— Зови.

В прихожей раздалось склочное:

— Стой здесь, безмозглый болван, и не вздумай высовываться! — причем обращались явно не к Фруэле.

Вслед за секретарем в кабинете появился господин почтенного возраста — старше Фруэлы, который, в свою очередь был старше сорокалетнего Монграны лет на пятнадцать, — но не вполне почтенного вида. Его бархатная шапка, прикрывающая редеющие волосы, явно нуждалась в чистке, мантия, когда-то благородного темно-зеленого цвета, была чем-то заляпана и в нескольких местах прожжена. Носителя мантии это не смущало. Его седая бороденка вызывающе торчала, светлые глаза смотрели остро и пронзительно.

Рядом с ним упитанный, одетый в приличный суконный кафтан на вате Фруэла выглядел воплощением солидности.

— Вы хотели видеть меня, господин Монграна? Надеюсь, никто из ваших близких не заболел?

— Нет, беседа совсем иного свойства. На вас опять поступила жалоба. Точнее, даже две. Я вынужден на это ответить.

— Вот как? Я убил кого-нибудь? Или совращал малолетних?

— О, если б это было так, вас бы просто арестовали. Фруэла, что там было?

— Анонимное сообщение о преступных занятиях некромантией, — с готовностью доложил секретарь. — Будто бы господин Керавн мертвых поднимает из могил и с их помощью изготовляет зелья для лечения болезней. А также письмо от семейства Дальриа, вдовы и сына бывшего нашего казначея. О том, что доходы доктора поступают к нему незаконномагическим путем, что наносит несомненный ущерб городскому бюджету.

— О, это письмо я помню. Утверждают, что вы, доктор, золото добываете в своей лаборатории, а подоходный налог не платите. Нехорошо.

— Дураки, — фыркнул Керавн. — Будь у меня золото, стал бы я других заработков искать. Или вы думаете, что я плату с пациентов от жадности беру? А про анонимный донос я вам вот что скажу. Это Саккаро написал. Тоже еще болван. Ну кто же некромантию использует в целях врачевания? Она совсем для иного предназначена! Впрочем, что еще ждать от невежественного знахаря…

— Однако вы, Керавн, все же демонстрируете познания по части магии.

— От вас, господин консул, не ожидал я подобных замечаний. Вы человек знающий, наблюдательный, должны понимать, с кем дело имеете. Я врач. Отчасти алхимик. Какой из меня маг?

— Не надо мне льстить — я не пациент, с которого потребно получить гонорар. Как правитель города, я обязан был сделать вам внушение в целях соблюдения общественного порядка, и в этом отношении считаю свой долг исполненным. А теперь хотел бы получить от вас своего рода профессиональную консультацию. Фруэла, оставь нас.

На лице Керавна нарисовалось: «Так я и знал. Припугнул, а теперь совета требует. На что только люди не идут, чтоб денег не платить!»

Но возражать он не стал, а уселся на предложенный табурет.

Они расположились за столом друг напротив друга. Борс Монграна — видный, несколько грузноватый, но нисколько не оплывший, с темными, глубоко сидящими глазами и горбатым носом. Его черные, аккуратно подстриженные волосы и такую же бороду слегка тронула седина. Светло-коричневый, с золотистым оттенком бархатный тапперт был отделан позументом — не для внешнего блеска, а для солидности. И кабинет был ему под стать — без лишней роскоши, никаких ковров и гобеленов. Каменные стены обшиты деревянными панелями (ореховое дерево, привезено из Михаля), полки со свитками, сводами законов и необходимыми для работы документами.

А вот Керавн в этом кабинете смотрелся совершенно неуместно. Правда, ему было все равно.

— Так вы действительно заболели, господин Монграна?

— Болею я всегда — беспокойством за наш город. Но от вас я хотел получить совет по другому вопросу. И прошу вас не воспринимать мои слова как угрозу. Я считаю, что вы обладаете знаниями, превосходящими знания обычного врача или даже алхимика. Знаниями, в обиходе именующимися магическими или чародейскими. И меня это нисколько не пугает. Мы в Димне. Это как бы часть империи, и в то же время не совсем империя. У нас не преследуют за магию и колдовство. И никогда не преследовали. Нас интересует лишь практическая польза тех или иных действий. И вы наверняка это знали, когда перебрались к нам из Старой Столицы, где вас заподозрили в использовании запретных знаний.

— Вот как, вы наводили обо мне справки? Если так, то, наверное, выяснили, сколько мне лет. Если не выяснили, то я вам сам скажу — шестьдесят. Я родился в конце войны. И на сколько, по-вашему, я выгляжу? — Керавн ткнул пальцем себе в щеку. — Правильно, аккурат на свой возраст. А вы должны знать, если уж собирали сведения о чародеях, — они стареют медленнее обычных людей. Если б у меня были магические силы, я выглядел бы вдвое, а то и втрое моложе, чем есть. И уж всяко обошелся без болей в суставах и ломоты в спине. Я их, конечно, лечу, что и помогает мне сохранить бодрость и подвижность, но обычными средствами, теми же, что и своих пациентов.

— Я бы мог вам сказать, что существует множество преданий, как чародеи изменяли свою внешность, особенно те, что из Михаля, — там ведь до сих пор водятся оборотни. И будто бы этот дар с тех пор, как Дагда Благочестивый начал неуклонную борьбу с колдовством, многим из них помог сохранить себе жизнь. Я мог бы также сказать, что вы можете лгать относительно возраста, и вам с тем же успехом может быть не шестьдесят, а сто шестьдесят лет. Но я не скажу ни того и ни другого. Я лишь обращу ваше внимание на то, что вы либо невнимательно меня слушали, либо намеренно исказили мои слова. Я ни разу не назвал вас магом или чародеем. А лишь упомянул, что ваши познания в этом вопросе превышают обычные. Я считаю вас ученым, изучавшим этот вопрос.

— И только. — Керавн кивнул. Лицо его утратило вызывающее выражение, стало серьезным и мрачным. — Так оно и есть, господин Монграна. Откровенность за откровенность: я действительно в молодости мечтал стать чародеем. В послевоенные годы властям было не до борьбы с колдовством, а во многих архивах доступ к закрытым документам проверялся не столь тщательно. И кое-какие познания в области магии я получил. Но, помимо знаний, нужен еще и дар. А чего не дано, того не дано. Я так и остался… теоретиком.

— Сейчас мне и нужен совет человека, знакомого с чародейством по книгам и документам… Я после объясню, почему, но, уверяю, вовсе не в дурных целях. Скажите, вам что-нибудь говорит имя «Скерри»?

Керавн пожал плечами.

— Подозреваю, что всякий, изучавший историю магии, о нем что-нибудь да слышал. Хотя полных сведений нет ни у кого. Скерри Отводящий Глаз считается сильнейшим чародеем довоенных лет, действовавшим на земле Союзной империи. Поскольку в метрополии магия была строго запрещена, за ним шла охота, но его ни разу не удалось поймать, поскольку он, как вы только что изволили заметить, мастерски менял свою внешность. Никто не знает, как он в действительности выглядел. При этом источники единодушно утверждают, что он не был оборотнем. Отводил глаза смотревшим — потому его так и прозвали, наводил мороки и мнимые образы. И это наименьшее, что он умел. Что стало с ним, никто не знает. В послевоенных документах его имя мне не встречалось. Во время хаоса, сопутствовавшего нашествию варваров, Скерри мог легко ускользнуть из империи. И поскольку чем сильнее дар чародея, тем медленнее он стареет и дольше живет, не исключаю, что Скерри может быть жив до сих пор. Скрывается где-нибудь под чужим именем да посмеивается над глупыми людишками… Если б у нас здесь была занимательная история для странствующих сказителей, вы бы сейчас привели неоспоримый аргумент в пользу того, что Скерри — это я. Или, наоборот, я бы разоблачил в вас неуловимого мага. Но, увы, я и впрямь не знаю правды. И многое отдал бы, чтоб узнать, что стало со Скерри.

— Не стоит разбрасываться такими заявлениями. Потому что я, как истый димниец, тут же спрошу: «Многое — это сколько?» Потому что способен удовлетворить ваше любопытство.

— Вот как?

— И в качестве аванса скажу: Скерри не скрывается и не посмеивается. Его исчезновение в самом деле связано с войной, но не в том смысле, в котором вы предположили. Есть основания считать, что семьдесят лет назад, в самом начале нашествия, Скерри был убит в одной придорожной гостинице на тогдашней восточной границе.

Пропуск в тексте.

Авансом. Дальнейшие разъяснения требуют платы. А Керавн еще не решил, готов ли он платить.

Создавшееся напряжение разрешилось грохотом, звоном и стуком. Причем отнюдь не в кабинете, а в приемной. И сердитым окриком Фруэлы, за сим воспоследовавшим. Монграна недоуменно повел бровями, Керавн вскочил с табурета.

— Простите, господин консул. Наверняка этот болван что-то столкнул или уронил…

— Болван?

— Мой ученик, чтоб его демоны сожрали и выплюнули! Тупица, кривые руки!

— Зачем же вы держите такого?

— А, это долгая история…

— Нет, уж позвольте взглянуть на эдакое сокровище. Нет, не надо его звать. Пойдем, посмотрим, что он у меня разрушил.

Особых разрушений в приемной вроде не было, хотя картина взору предстала прежалостная. Фруэла выставил в коридор полки с нужными ему бумагами и принадлежностями для письма. Сейчас все это валялось на полу вперемежку — и полки, и бумаги, и принадлежности.

— Вот, изволите ли видеть, — доложил Фруэла. — Молодой человек неловко облокотился… и что получилось.

Виновник происшествия ползал по полу, подбирая разлетевшиеся свитки и стилосы. Принадлежности для письма Фруэла имел обыкновение ставить в вазу, которая, естественно, тоже грянулась. На счастье ученика, была она металлической, не керамической, и не разбилась, хотя грохот создала изрядный. Ученик попытался подхватить и ее, но ваза, лежавшая на боку, откатилась прочь, из-за чего ловец, тщетно стараясь ее ухватить, едва устоял на ногах, но все что держал, снова выронил.

— Встань перед консулом, урод, позор своей почтенной матушки! — рыкнул Керавн.

«Урод» оказался весьма миловидным юношей, темноволосым, с большими жалобными глазами, из которых, казалось, вот-вот польются слезы.

— Молодой Раи Сафран, — представил его секретарь.

— А-а, — коротко отозвался Монграна. — Это многое объясняет.

Еще одна вдова городского патриция, озабоченная будущим своих детей. Правда, старший уже унаследовал дело своего отца. А это, стало быть, младший сын.

— К вам, доктор, обратилась мать этого молодого человека?

— Е-сте-ствен-но. Если б мою шевелюру не проредили годы, я бы сказал, что она мне плешь проела своими уговорами. Видите ли, — ехидно пояснил Керавн, — почтенная дама тоже верит в магию. И считает, будто она поможет ее сыну на жизненном пути.

Раи Сафран покраснел так, будто его застали в непотребном доме.

«И заботливая мамаша недурно заплатила Керавну. И, поскольку доктор вечно нуждается в деньгах, он и держит при себе это несчастье».

Вслух, однако, он ничего не сказал. Спросил:

— А в самом деле, как вы думаете, поможет?

— Да ничего ему не поможет. При любом занятии хорошее происхождение ничего не значит, если голова пуста и руки не тем концом вставлены. Надеюсь, матушка перестанет мечтать о блестящем будущем для младшенького и просто найдет ему богатую невесту. Дня не проходит, чтоб я не пожалел, что лишился Латрона!

— Это еще кто?

— Предыдущий ученик. Тоже, в общем, не подарок, даже наоборот. Хорошего происхождения там не было и в помине. Рвань подзаборная. В буквальном смысле. Не зря же я дал ему такое прозвище. Но умен был, как демон, все на лету схватывал.

— И куда он делся?

Керавн махнул рукой:

— Как только началась эта дурацкая война, заявил, что не будет тухнуть в лаборатории, пока люди кровь проливают, и ушел в городское ополчение. С тех пор я его не видел.

— Что ж, ваш ученик показал себя сознательным гражданином Димна…

— Да не гражданин он Димна! И вообще не гражданин! А бродяга!

Неизвестно, что бы последовало дальше: сетования Керавна на учеников — плохого (из почтенной семьи) и хорошего (рвань подзаборную) или разговор бы вернулся к тому месту, на котором прервался, но в коридоре показался один из скороходов городского сената. Мельком глянув на него, консул произнес:

— Прошу меня извинить, доктор, но я вынужден прервать нашу в высшей степени интересную беседу. Надеюсь, что она продолжится. А сейчас меня призывают неотложные дела.

— Я все понял, господин консул. Вот только сейчас этот поганец тут приберет…

— Не стоит, доктор. Этим займутся слуги. Всего наилучшего.

Керавн склонил голову, при его нраве это было равноценно низкому поклону, и ткнул ученика кулаком в спину.

— Пошел, придурок!

Когда доктор с учеником покинули Серую башню, консул перевел взгляд на скорохода, и то, что он увидел, ему понравилось. Хотя человек в низком звании и не должен выражать перед вышестоящим своих чувств, но все же вестника радости легко отличить от вестника скорби.

— Господин, вести от Грау! И добрые вести.

Гостиница «Лапа дракона»

На визг Дучи в коридор выбежали Боболон — толстый, пожилой и добродушный, как раз такой, каким положено быть гостиничному кухарю, и Рох — зверовидный мужик, каковым и положено быть охраннику. Последний держал в руках дубинку, которой охаживал расходившихся постояльцев. Девицы порой подшучивали над ним, что он, мол, и спит с ней заместо жены, и сейчас эта шутка подтверждалась. Но Дуча была не в силах это оценить.

Не увидев в коридоре никого, кроме вопящей девки, Рох опустил дубинку и сплюнул.

— Заткнись, дура! Постояльцев перебудишь.

Но Дуча не унималась, только, поднадсадив голос, уже не орала, а сипела. И Рох зажал ей рот ладонью.

— В самом деле, милая… — спросил Боболон, — с чего шум? Померещилось что? Так ведь утро уже, солнце светит, нежить попряталась…

Он достаточно давно знал Дучу, чтобы понимать — при виде крысы или сороконожки она орать не стала бы.

Солнце и в самом деле светило, но в коридоре было довольно темно, и повар с охранником, еще не обвыкши в полумраке, не могли разглядеть, на что трясущейся рукой указывает Дуча.

Зато Боболон повел носом:

— Вроде воняет чем-то…

— И верно, — согласился Рох и, выпустив Дучу, подался вперед. Прежде чем он успел что-то сказать, раздался глас свыше:

— Что стряслось?

Хозяйка спускалась по лестнице. Обычно Ланасса не вставала так рано, но вопли на рассвете не были в обыкновении «Лапы дракона». Потому хозяйка не сочла за труд подняться с постели. Выглядела она сейчас не так хорошо, как вечером в зале — бледная, ненакрашенная. Однако даже с утра она не позволяла себе явиться распустехой. Успела накинуть приличное домашнее платье и шаль. И в отличие от Боболона и Руха, она, еще не получив ответа на свой вопрос, увидела пятна на стенах и брызги на полу — алые, а там, где подсохли — бурые. И красную лужу на полу.

— Это…

— Кровь, — сказал Рох, нагнувшийся над лужей. Затем выпрямился, потрогал одно из пятен на стене, посмотрел на замаранную руку. — Точно, она.

— Ах, мерзавцы, сукины дети, шутники недорезанные! — запричитал Боболон. — Узнаю, кто это сделал, — уши оборву! Нет, пусть Рох ему ноги поломает! Все погибло!

Ланасса недоуменно повела бровями.

— Так как же, хозяйка дорогая… Я ж говорил вчера… Мы, когда порося зарезали, кровь-то в ведро сцедили, и я его в погреб поставил, колбасу нынче собирался делать кровяную. А какие-то поганцы кровь всю и расплескали. Погибла, погибла наша колбаса!

Дуча икнула и зацепилась за Роха, как прислонилась бы к стене. Он это понял, и просто сказал:

— Стоило орать, дурища… — а потом добавил: — Это ты верно, Бобо, заметил. За такие шуточки надо ноги ломать.

— Все хуже, други милые, — сурово произнесла Ланасса. — Шутка, конечно, мерзкая, но получается, что у нас кто-то в погреб лазил. А я не настолько богата, чтоб такое допускать. Бобо, ты точно запер дверь в пристрой? — Именно там находился погреб.

— Да сроду я не забывал его запирать. Небось, дверь подломали.

— Если бы подломали, я бы услышал.

— Дрых ты без задних ног, не отпирайся.

— Дверь там основательная, — возразил Рох. — Грохот бы стоял еще тот.

— Дверь крепкая, а замок сопливый. Его и девка шпилькой расковыряет.

— Хватит препираться, — прервала их Ланасса. — Рох, проверь погреб. Бобо, разбуди Бохру, пусть поможет здесь Дуче. Ее всю трясет, а кровь надо отмыть.

— Да стучал я к нему в конуру еще до того, как Дуча завопила, не открывает, у клиента, должно быть…

Хозяйка недовольно хмыкнула. Здесь такое не заведено. «Лапа» — все-таки гостиница, здесь днем у слуг полно работы, и обычно Бохру об этом не забывал.

— Ладно. Из-за этого шума все наверняка уже проснулись, сейчас появится. А ты, Дуча, иди-ка лучше позови конюшенного мальчишку. Он от кровушки точно не завизжит, вот пусть тебе и поможет.

Хоть все и разъяснилось, оставаться рядом с кровавой лужей Дуче не хотелось, пусть даже это была не более чем грязь. И она охотно покинула коридор, притом что при иных обстоятельствах бурчала бы и шипела, что на конюшню с поручениями бегать — не для такой девушки, как она. Рох также пошел исполнять распоряжения хозяйки. Если погреб подломали — это дело серьезное, это виновных искать придется, да и с него самого хозяйка спросит.

— Раз так, Бобо, ступай-ка ты на кухню. Пора за стряпню приниматься.

Ланасса двинулась вслед за Боболоном — посмотреть, все ли в порядке в зале. Там уже возилась Нунна — с крайне недовольным видом. И потому что разбудили рано, и потому что в зале ей приходилось прибираться одной.

— Где эта корова? — осведомилась она у повара. — Сперва орет так, что весь дом на уши ставит, а как работать — нет ее как нет.

— На нее не кати — ее хозяйка на конюшню послала, как раз за помощью. А вот Бохру мог бы уж и спуститься.

— Да стучала я к нему, не отзывается, сволочь! — У злобы, прозвучавшей в голосе Нунны, имелась причина. Слуги, совмещавшие дневную работу с ночной, имели для проживания отдельные каморки. Не для того, чтобы приглашать туда гостей — этого не полагалось. Но им нужно было где-то привести себя в товарный вид, да и хранить наряды, украшения, притирания. Дуче и Нунне комнатушка выпала общая на двоих, а Бохру досталась особая. Девицы вечно ссорились на общей территории, обвиняя одна другую, что та нарочно пачкает и рвет ее платья и подсыпает грязь в пудру и помаду. О том, чтоб хранить у себя накопления и подарки клиентов, и речи не было — тут дело могло бы дойти до смертоубийства. Все это отдавалось на хранение хозяйке, благо Ланасса в подобных делах была щепетильна. А вот Бохру такого не знал и потому как бы оказывался в привилегированном положении. Этого Нунна простить не могла.

— А его нет у себя. Я постучал — не открывает. Ну я и заглянул — растолкать… не заперто было. Нету его.

Лоб Нунны прорезала морщина — девушка хмурилась. Если Бохру до сих пор у клиента, это уж ни в какие ворота не лезет. Совсем распустился, негодяй.

И это значит, что нашелся среди постояльцев гостиницы такой, который готов платить мерзкому мальчишке, чтоб он пробыл у него подольше… да какой он мальчишка, у него борода скоро расти будет… А Нунна, вся такая нежная, должна тут грязь разгребать? Убила бы!

Раздражение Нунны усугубилось тем, что вниз стали спускаться постояльцы. Бобо, спохватившись о завтраке, скрылся на кухне. И Нунне пришлось отдуваться за всех, — убираться, отвечать на вопросы — почему орали и когда поесть можно будет, и заодно отмахиваться от приставаний, потому что в эту пору они никакой выгоды не сулили.

Дуча задерживалась по той причине, что ей нужно было втолковать конюхову мальчишке, что ему делать, а он малый был не шибко умный, и никак не мог этого понять. А когда его пригнали-таки в загаженный коридор, выяснилось, что мыть его нечем, Дуча забыла набрать воды. Разъяснять конюшонку все еще раз сил не было, Дуча плюнула, взяла бадью и направилась к колодцу.

Первым в зале появился Клиах — бодрый и, судя по повадкам, изрядно проголодавшийся. Вот уж кто оценил бы задуманную колбасу, что не осуществилась в замыслах Бобо. Но пока что ему приходилось дожидаться разогретых остатков вчерашнего пиршества. В ожидании он ругался. На удачу Нунны, не на нее, а на Эрке, который приперся к хозяину за приказаниями — и попал под настроение.

Затем, в сопровождении оруженосца, по лестнице сполз Гордиан Эльго. Хоть и считается, что офицеры, тем более пограничные, мастера пить и не знают, что такое муки похмелья, Гордиан страдал со страшнейшего бодуна. И в отличие от димнийского купца, был ведом не голодом, а жаждой. Благо кружку пива с кухни можно было получить незамедлительно. Нунна эту кружку и принесла, но задерживаться не стала, тем более что в зал спускался следующий посетитель.

У Шуаса физиономия была крепко заспанная. Именно заспанная, а не непроспавшаяся. Он смачно зевал и потягивался на ходу.

— И никогда-то в этих гостиницах вздремнуть не дают в охотку, — жаловался он. — Думал — тут не город, мешать никто не будет, завалился с вечера пораньше, ан и здесь с утра ор стоит…

— А Бохру как же? — спросила озадаченная Нунна. Она, как и Дуча, предполагала, что мальчишка с вечера ушел вместе с Шуасом.

— Какой еще Бохру? — недоуменно спросил купец.

Хозяйка снова показалась в коридоре, и Нунна метнулась было к ней — наябедничать, что Бохру отлынивает от работы и вообще шляется неизвестно где. Но Ланасса отстранила ее. Она разглядела, что в глубине коридора показался Рох, но почему-то не подходит, и не зовет ее. Выражение лица его не сулило «Лапе дракона» ничего хорошего.

Ланасса поняла, что Рох обнаружил нечто, но не хочет привлекать лишнего внимания, и быстро подошла к нему.

— Ну что? Нас ограбили? — тихо спросила она.

Охранник покачал головой:

— Хуже.

Владелице гостиницы логично было спросить: «Что может быть хуже?», но Ланасса этого не сказала, а требовательно глянула на Роха.

— В погребе труп, — сказал он. — Для того и подломали, чтоб туда запихнуть.

— Чей?

— Не знаю.

— Как это «не знаю»? Кто-то чужой?

— Не знаю, потому что разобрать не мог… его ж освежевали, хуже, чем скотину на бойне, и руки отрезали, и голову… я чуть не блеванул, а ведь по жизни всякого повидал…

Трудно сказать, побледнела ли Ланасса при этих словах — она была бледна от природы. Но несколько мгновений она молчала. Потом произнесла:

— Получается, эта кровь, на стенах и на полу…

— Ага, там ведро пустое стоит. — Рох пытался объяснить, что, по его мнению, кровь убитого сцедили туда, смешав со свиной, а потом выплеснули. Но такие сложные рассуждения были не по нему, вдобавок он не мог взять в толк, зачем все это было сделано.

Однако донести свои соображения до Ланассы ему не удалось. Ибо раздался новый вопль Дучи, на сей раз близкий к хрипению.

Перед этим она вытянула бадью из колодца и поставила на каменный приступок. И только потом увидела, что она зачерпнула вместе с водой.

Теперь она не мало того что закричала, она упала в обморок.

Такое поведение для Дучи, девицы крепкой и успевшей много повидать, было совсем не свойственно. Но после того как она утром уже походила по крови, обнаружить, что в бадье с водой плавает отрезанная голова — это уже чересчур. Так что не стоит осуждать ее за излишнюю чувствительность.

Она не успела осознать, чья это голова, прежде чем земля выдернулась из-под ног, как сбившийся половик. Но те, кто сбежались на ее крик, узнали многократно обруганного за утро Бохру.

— Будь я проклят, если хоть раз напьюсь из этого колодца, — заявил Клиах. — Хотя все равно скоро отъезжать…

Они все снова собрались в зале, но было не так весело, как вчера. Дуча, уже оклемавшаяся, тихо всхлипывала в углу — рыдать в голос у нее не осталось сил. Нунна не плакала, но ее трясло мелкой дрожью, и она старалась держаться поближе к хозяйке. Конюх Огай с помощником и Рох вышли, чтоб перенести останки жертвы в сарай, так что из слуг в зале оставался только Боболон. Он стоял у двери кухни, на широкой физиономии не было и следа обычного добродушия.

Если вначале Ланасса и собиралась скрыть от постояльцев произошедшее, то теперь это было невозможно. Кто не видел, тот слышал. Шуас расползся по скамье, как кусок сырого теста. Гордиан, напротив, при таком известии тут же позабыл о похмелье, сразу стал собран и насторожен.

— Сейчас никто никуда не поедет, — сказала Ланасса. — Я велела Роху запереть ворота.

— Это еще почему? — Шуас и Клиах, во всем являвшие друг другу противоположность, сейчас заговорили в один голос.

— Если вы не заметили, ночью в гостинице произошло зверское убийство.

— А мы-то здесь при чем?

— Затем, что здесь не город, и в гостиницу никто не мог попасть снаружи. Значит, это мерзкое преступление совершил кто-то находящийся среди нас. Представителей власти поблизости нет, но в гостинице сейчас два офицера имперской армии. Господа Эльго и Гаттала, — она впервые назвала Варинхария по фамилии, — прошу оказать мне содействие в задержании преступника.

— Согласен, — откликнулся Гордиан.

Варинхарий поддержал его:

— Сделаю, что смогу.

— А откуда мы знаем, что это не они убили? — Шуас и трезвый готов был спорить. — Известное дело, вояки как подгуляют, так начинают рубить кого ни попадя. Что чужих, что своих…

Рука Гордиана сжалась в кулак — если не рубить, так ударить купца, но Варинхарий остановил его.

— Если здесь кто-то захочет это выяснить, мы препятствовать не будем… А пока, уважаемая госпожа, прежде, чем попытаемся найти убийцу, я предлагаю исключить из числа подозреваемых тех, кто этого сделать не мог.

— Это как же? — с подозрением спросил Клиах.

— Чтоб так разделать этого беднягу, нужна недюжинная сила. Так что ни женщины, ни конюшонок в убийцы не годятся.

— Верно, — согласилась Ланасса. — И еще этот… — Она поискала взглядом и нашла сидящего на полу сказителя, который на сей раз не спешил что-либо сказать. — У старика тоже вряд ли хватило бы сил.

— Слуги при гостинице, все трое — сильные мужчины, но с чего бы им убивать Бохру, да еще так… изощренно? Если кто-то был с парнем в ссоре, мог бы прикончить его гораздо проще. Так что это кто-то из постояльцев. Мальчишка был шлюхой. Так? Обслуживал приезжих. А у некоторых людей, говорят, такие вкусы… они удовольствия без побоев и крови получить не могут. Вот кто-то и увлекся.

— Да, — спокойно произнесла Ланасса. — Бывают такие люди. Если мы выясним, кто забирал Бохру на сегодняшнюю ночь, то найдем и убийцу.

— Верно мыслите, госпожа моя. Кто-нибудь видел, с кем с вечера Бохру ушел?

Тут пошло переглядывание и перешептывание и Дуча сдавленно произнесла:

— Я думала, он с господином Шуасом…

— Дура! — возмутился купец. — Я же говорил, что рано спать лег! Еще до того, как все обнаружилось.

— Ты думала или на самом деле видела, как они вместе ушли? — Не обратив внимания на слова Шуаса, Варинхарий обращался к Дуче.

— Н-н-ну… — Дуча напряглась, — не помню…

— И не может помнить! Потому, что не было этого! Вот хоть у Азата спросите!

— Азат — это ваш слуга, так? Насколько я помню, по законам Батны показания слуг в делах их хозяев силы не имеют…

— Здесь не Батна! И слуги есть у всех гостей. Они точно так же могли убить, как хозяева!

— А вот здесь вы правы, господин Шуас. Со слугами тоже придется разбираться. Но для начала — господа.

— Прежде всего, — снова вмешалась Ланасса, — надо спросить, кто из девушек с кем был занят ночью. Тогда будет ясно, кто не мог совершить убийство.

Прежде, чем она успела задать вопрос, Нунна быстро и с готовностью сообщила:

— Я была у господина офицера. Почти до утра.

— Так и было. — Хотя Нунна подтверждала его невиновность, в голосе Гордиана Эльго как-то не слышалось воодушевления.

— Отлично. Дуча?

Девица вместо ответа прикрыла лицо рукавом. Озадаченная столь неуместной и неожиданной стыдливостью, Ланасса уточнила:

— Шуас, по его словам, спал. Ты была с господином Клиахом?

Дуча помотала головой.

Теперь стала понятная причина внезапной стыдливости. Дуча была занята с кем-то из слуг. А это, рядом с Нунной, отхватившей себе офицера, сильно роняло ее профессиональную репутацию.

— Ладно, я ее наедине расспрошу.

— Значит, — высказал свое мнение Варинхарий, — под подозрение попадают купцы, а также слуги.

— Э, нет. — Клиах, который долго помалкивал, при таком раскладе не сдержался. — А ты сам, рыжий? Кто может подтвердить, что ты невиновен?

— Я, — ответила Ланасса. — Господин Варинхарий ночью был со мной. Моего слова достаточно?

Клиах помрачнел, но тут подал голос Эрке:

— А по-моему, это все черное колдовство. Я слышал, когда вот так убивают… голову, руки, тело отдельно, и кровь выцедят, это чтоб злые силы вызывать…

— Молчи уж, дурак! — прервал его димниец. Ему не хотелось, чтоб его невиновность защищал слуга, да еще и столь нелепо.

— Короче, дело ясное, что дело темное, — буркнул Торк.

— Зато ясно, что те, к кому я обратилась за помощью, невиновны, и это уже хорошо. Господа Эльго и Гаттала, вот что я попросила бы вас сделать… если это не унизит ваше достоинство. Осмотрите, пожалуйста, комнаты господ купцов, быть может, там найдется что-нибудь, свидетельствующее об их виновности. Или невиновности. И помещения слуг.

Гордиан вовсе не был обрадован поручением, но вынужден признать, что предложение хозяйки разумно. Но и он внес свою лепту:

— А вы, хозяйка, сделайте так, что ваши слуги проследили, чтоб никто не сбежал.

— Я сейчас распоряжусь. Остальных прошу подождать в зале. Девушки принесут что-нибудь поесть.

Когда офицеры и хозяйка покинули зал, забытый всеми сказитель пробормотал:

— А бельмастый-то прав. Нехорошее это дело…

— Чего уж хорошего, — откликнулся Боболон. — Мальчишку порешили зверски, а убивец где-то среди нас спрятался.

— Оно, конечно. Только я не о том. Демонов и духов злых, разрушительных так призывают… а они на призыв ответят. Вскорости. Вот увидите.

Ланасса, отдав распоряжения Роху и конюху, не вернулась в зал, но и к себе не проследовала. Она поднялась туда, где располагались комнатушки Дучи с Нунной, а также убиенного Бохру. Дверь его комнаты Ланасса и распахнула.

Это тоже было разумно — обыскать комнату убитого. Как уже говорилось, в «Лапе» существовало правило — шлюхи обслуживают приезжих в их собственных комнатах, а не приглашают к себе. Но Ланасса подозревала, что Бохру это правило нарушал. Потому-то и старался держать свою комнатушку запертой. Там не было ничего, что могло бы вдохновить на особые любовные утехи. Но Ланасса, с ее жизненным опытом, знала — некоторых людей возбуждает именно нищета и убожество. А убийца, предположительно, человек с извращенными пристрастиями.

Утром, когда Боболон искал Бохру, дверь была закрыта, но не заперта. И Бобо не заметил там ничего подозрительного. Но он и не приглядывался. Увидел, что Бохру нет, — и ушел.

Ланасса тщательно обыскала жалкие пожитки Бохру — несколько рубашек, ларчик с браслетами, гребнем, щипцами и маслом для волос. Под кроватью стоял запертый сундучок. Ланасса извлекла из волос шпильку и без особого труда отперла сундучок. Там хранились деньги. Конечно, спрятать накопления под замок — это понятно, однако была договоренность, что заработанное ночным трудом хранится у Ланассы. Стало быть, Бохру утаивал часть заработанного.

Еще здесь было несколько чистых листов бумаги и принадлежности для письма.

Ланасса задвинула сундучок обратно под кровать и продолжила искать, но непонятно было, что она искала. Она принялась простукивать стены и пол комнаты.

Тайник обнаружился за нишей с лубочной картиной, изображавшей Фио, богиню любви. Там тоже находилось несколько листков, на сей раз исписанных.

Ланасса бегло их проглядела. Лицо ее, и без того спокойное и холодное, стало жестким и злым.

— Значит, не ошибалась я. Вот где крыса завелась, — прошептала она. — Жаль, сучонок… до тебя кто-то раньше добрался. Не повезло тебе — я бы убила чисто.

Димн

Хотя Монграна не числил себя великим стратегом и тактиком, он понимал, что полностью избавить Димн от угрозы Похитителей ополчение Грау не сможет. Победить степняков с их излюбленным приемом «бей-беги», в основном, удавалось лишь при условии, если воинские силы были очень хорошо организованы, либо имелся значительный численный перевес, когда противника просто вырезали под корень. Городское ополчение Димна ни тем, ни другим похвастать не могло. Вдобавок, пусть вокруг Димна — не степи, а пустоши, но пространства все же большие, Рисэй со своими отрядами там может скрыться без труда.

Приходилось рассчитывать на то, что Грау — бывалый воин, за долгие годы на службе отлично изучивший свое ремесло. Как истый димниец, он трезво оценивает свои деяния и отвечает за них. А вот Рисэя не зря прозвали Безголовым. Он, конечно, лих, но нынче не прежние времена, на одной лихости даже среди степняков не продержишься. Да и войско его не настоящая орда, а так, ошметки. Правда, степняки еще во времена Данкайро научились побеждать не только числом, но Рисэю эти уроки впрок не пошли.

И расчеты оправдались. После месяцев изматывающих боев Грау удалось заманить Рисэя в ловушку у реки Мероссы и окружить его. Степняки, когда дело оборачивается для них плохо, отнюдь не бьются до конца, а бегут. Но тут Грау сработал очень даже недурно. Его саперы подготовили оползень, который если не прибил Похитителей, то перекрыл им пути к отступлению. Часть вражеских воинов, в том числе сам Рисэй, все же сумела прорваться и бежать, но консула это не слишком беспокоило. Потерпев позорное поражение даже не от имперской армии, а от ополчения, Рисэй потерял лицо в глазах соплеменников. И, как бы он ни рвался отомстить, не скоро соберет он тех, кто решится пойти за ним. А если сунется, собирая сторонников, на земли Владык Степи, то станет безголовым по-настоящему.

Таковы были сведения, полученные Борсом Монграной и вскорости просочившиеся в город. При вести о том, что Рисэй разбит, а ополчение возвращается с победой, Димн возликовал. В порыве всеобщей радости как-то не думалось о том, что ополченцы тоже понесли большие потери — и убитыми, и ранеными, — а известия об этом Монграна тоже получил. Он знал, что потери ему непременно припомнят, не Грау, именно ему, как правителю города, когда подсчитают убитых (димнийцы все всегда считают), когда прибудет обоз с ранеными, когда выяснится, что плод победы не так сладок и сочен, как это показалось сначала.

Но пока следовало воспользоваться всеми выгодами создавшегося положения. Поскольку пути и морские и сухопутные на какой-то срок стали безопасны, Димн снова может стать самым оживленным торговым городом в этой части обитаемого мира, каким и был до Великой войны со Степью. Что особенно важно, оживятся отношения с Михалем — королевство Михаль поставляет лес в Димн, а Димн должен неуклонно увеличивать и улучшать свой флот. При этом можно перехватить первенство на морских путях у герцогства Нанна, не говоря уж о Лунных островах. Недобитые Похитители Людей без своего полоумного вождя предпочтут не воевать с Димном, а сбывать здесь единственный товар, выставляемый ими на рынки, — рабов, и это очень полезно. Не только потому, что привлечет сюда иноземные капиталы. Димн как никогда нуждается в дешевой рабочей силе.

И есть время заняться некоторыми другими делами, которым в пору войны уделялось мало внимания. Тем более что наживка закинута, и, что бы ни говорил Керавн насчет своей незаинтересованности в деле, вряд ли стоит ему верить.

И правильно. Высокоученый доктор сам испросил разрешения на встречу.

Это произошло уже после того, как передовые отряды ополчения вернулись в Димн, а городской сенат выдержал одно из самых напряженных заседаний за свою историю. Потому что надо выделять деньги на празднование — народное ликование дорого стоит, надо выплачивать офицерам жалованье и премиальные (рядовые ополченцы жалованья не получали, считалось, что они служат чисто из благого желания защитить родной город, но они находились на полном содержании ремесленных и купеческих гильдий, к которым, как предполагалось, ополченцы принадлежат). Вдобавок вдовы и сироты потребуют выплат за утерю кормильца, а инвалиды — пенсий… а репараций ждать не приходится, дивиденты эта кампания принесет позже… а городская казна, хоть и наполняется понемногу в последние годы, не бездонная!

После подобных препирательств магия, даже черная, как могильная земля, как предмет обсуждения может показаться детским развлечением.

Правда, предлог для беседы с доктором имелся вполне примыкающий к пресловутому заседанию. Керавн — врач, а в город должны прибыть раненые. Вообще-то в Димне лекарей хватает, даже если не брать в расчет промышляющих врачеванием жрецов, а также разнообразных знахарей, травниц и шептуний. Но наши доблестные воины достойны лучшего лечения, вот и капитан Грау так считает… Правда, Грау на заседании говорил не столько о размещении раненых в лазаретах, сколько о хваленых пенсионах. Но если раненых своевременно вылечить, количество вдов и сирот уменьшится, а следовательно, и выплат будет на порядок меньше. Иногда милосердие выгодно.

Керавн заверил консула, что, буде городское самоуправление испытает нужду в его услугах, то оно их получит. За умеренную плату (если б доктор сказал «безвозмездно», Монграна бы отнесся к этим заверениям подозрительно). А потом сказал:

— Господин консул, в прошлый раз наша беседа была прервана из-за глупости и неловкости моего ученика. — Он выразительно посмотрел на дверь, за которой был оставлен злосчастный Раи Сафран. Оставалось надеяться, что Фруэла за ним проследит и не допустит новых разрушений. — Тогда вы затронули довольно интересную тему, и я хотел бы знать — и составит ли для вас труд кое-что прояснить.

Известный скандальным нравом Керавн редко выражался так вежливо и так витиевато.

Монграна усмехнулся:

— Вообще-то это вы у нас знаток чародейства, не я.

— Речь идет о знаниях, вряд ли полученных чародейским путем. Вы упомянули Скерри. Я вам тогда сказал, что немало наслышан об этой легендарной личности. Но вот об обстоятельствах гибели Отводящего Глаза я, в отличие от вас, не слышал и не читал. Хотелось бы знать… поподробнее. Если это не тайна.

— Разумеется, это тайна. Где-то даже государственная. Хоть и семидесятилетней давности. Так что, полагаю, отчасти ею можно и поделиться.

— В обмен на некоторые услуги, так?

— Заметьте, пока я вас ни о чем не просил. Я уже говорил: сведения о Скерри — это задаток. Так что можете спрашивать.

— Ну, вы человек проницательный и легко можете представить мои вопросы. Где погиб Скерри и как? А также — не сочтите за дерзость — откуда вы получили эти сведения и можно ли им доверять?

— Начнем с последних вопросов. Доверять можно настолько, насколько любым документам, хранящимся в архивах. Разумеется, доступ к документации в хранилищах Новой Столицы мне вряд ли бы удалось получить. Но в Старой Столице к этому подходят не так строго. — Уточнение было немаловажным. В Союзной империи не было постоянной столицы. Издавна существовала традиция столицу переносить. Не так чтоб очень часто, не чаще, чем раз в правление. Однако во время войны, да и после нее было не до хлопот с переносом, так что за последнее столетие столица менялась лишь один раз. — Короче, мне удалось получить документ, касающийся Скерри. Вы сами упоминали, что в предвоенные годы за ним шла охота… то есть тогда еще не было известно, что годы — предвоенные. И Скерри, в очередной раз сменив личину, подался подальше от столицы, поближе к границе. Но за него взялись всерьез — и жречество, и имперская служба спокойствия и порядка. Его ведь считали смутьяном и потрясателем основ… правда, для этого сыскарям храмовым и имперским пришлось объединиться. Потому что в те времена — не то что в нынешнюю эпоху упадка — служба спокойствия содержала агентов в самом глухом захолустье — и всех их даже Скерри при своем хитроумии не мог обнаружить. И чтобы выяснить, что произошло со Скерри, жреческой коллегии пришлось задействовать государственных служащих. В общем, передвижения Скерри у границы удалось проследить… были даже подозрения, что тот сговаривается со степными вождями… ошибочные, как потом оказалось. Потому что гостиница, где закончился земной путь чародея, оказалась на пути орды. Первой волны нашествия. Вот и все, собственно говоря.

— То есть Скерри был убит степняками?

— Так же, как и прочие, находившиеся там. Как видите, я ответил на ваши вопросы.

— Да, но ответы вызывают еще больше вопросов. Как можно быть уверенным, что в гостинице погиб именно Скерри, что он вообще погиб? Ведь, если все были убиты, не осталось свидетелей, способных подтвердить это или опровергнуть.

— А я и не говорил, что там погибли все. Показания выжившего дали возможность имперским дознавателям составить представление о том, что произошло в той гостинице. Жрецы также пришли к выводу, что Скерри был там и он мертв. Как я уже говорил, у них есть свои методы обнаружения чар… а Скерри перед смертью проявил свой дар в полной мере.

— Вы не убедили меня, господин консул. Скерри был мастером отводить глаза и путать следы. Допустим, он действительно был в той гостинице. Допустим, она подверглась нападению степняков — кстати, почему обитатели гостиницы не сбежали? Но разве не мог опытный чародей обернуть положение дел в свою пользу? Во время общей неразберихи, которая должна была там царить, он бы сумел изобразить собственную гибель и скрыться. Он мог даже прикинуться тем «единственным выжившим» и рассказать дознавателям о смерти мага.

— У дознавателей — равно как и у меня, читавшего их отчет — имелись веские основания полагать, что этот выживший никак не мог быть Скерри. Да и насчет неразберихи в гостинице вы ошибаетесь…

— Но больше вы мне в качестве задатка больше ничего не скажете. Понимаю. Жаль, потому что вам удалось меня заинтересовать.

— Неужели не ясно, господин Керавн? Я хотел бы, чтоб вы изучили эту историю о гостинице. И в точности выяснили, что там произошло. С пользой для Димна, а возможно, и для себя.

— Но прошло семьдесят лет! Свидетель и дознаватели наверняка умерли от старости, а на месте происшествия отбушевала долгая кровопролитная война! Установить истину обычным путем невозможно!

— Вот именно, — сказал Монграна. — Вот именно.

По пути домой доктор был так погружен в размышления, что даже не бранил Раи. Но юноша знал, что это ненадолго. Старик вернется, отдохнет, придет в обычное омерзительное расположение духа и примется срывать нрав свой на ни в чем не повинном ученике.

Доктор жил на улице Шерстобитов, что между портом и Сенным рынком. Это был не худший квартал Димна, но далеко не самый лучший. В лучшем бы приезжий, у которого упорно не держались деньги, не смог арендовать дом. Раи вырос не то чтобы в богатой, но в состоятельной семье, для него стремление жить в собственном доме было естественным, и жилище доктора Керавна, после родительского, представлялось ему ветхим, тесным и неуютным. Но жители квартала считали, что такой дом, где обитают всего три человека (кроме доктора с учеником там была еще стряпуха, она же уборщица), — это роскошные хоромы… Что поделать — доктору не хватало места. Для его опытов, для его книг, для его больных, которых он иногда оставлял в доме, чтоб удобно было за ними приглядывать.

Улица была по димнийским понятиям, не особо узкая — всадники на ней могли бы разминуться, зато груженый воз мог бы и застрять, поэтому местные жители от грохота повозок, направлявшихся на соседний рынок, были избавлены.

Зато Шерстобитная была плотно застроена, дома стояли впритык друг к другу, и никакой чепухи вроде деревьев, статуй богов-покровителей или фонтанов здесь не встречалось. Здесь жили люди практичные, которые стремились с наибольшей выгодой использовать каждый клочок земли. То, что доктор не сдает в наем ни одной комнатушки в двухэтажном доме с чердаком, могло быть сочтено опасным чудачеством. Но соседи подметили, что чудачества доктора приносят ему определенный доход, а к этому в Димне относились с пониманием.

У дома было два входа — один парадный, с высоким каменным крыльцом, другой — черный, выводивший на задний двор. Там располагались сарай и конюшня. Причем, если сарай постоянно заполнялся каким-то хозяйственным барахлом, то конюшня обычно пустовала. Своего выезда доктор не держал, а пациенты, приезжавшие к нему верхом, были редки. Поначалу доктор подумывал о том, чтоб разбить на заднем дворе огород, и старуха Кандакия, служанка, всячески эту идею поддерживала, но потом Керавн пришел к выводу, что ничего путного здесь не вырастет — слишком уж темно, дом на теневой стороне, да и земля плохая. Так что все необходимое Кандакии приходилось покупать на рынке.

Сегодня она тоже туда наведалась, и по возвращении Раи бросился в нос запах жареной рыбы. Юноша поморщился. Было бы странно, если бы рыба не являлась излюбленной пищей в городе, расположенном на морском побережье. Но Раи предпочел бы более разнообразный рацион, тем более что доктор вполне мог его себе позволить. Однако Керавн был в еде неприхотлив, рыба на каждый день, похоже, его вполне устраивала, а Кандакии явно было лень как-то усложнять свою стряпню. Если не считать осточертевшей рыбы, все складывалось для Раи благополучно — до того, как засевший в лаборатории Керавн не приказал ему принести из кабинета некую книгу. Раи принес. Книга оказалась не та. И тут началось. Раи выслушал все, что можно о своей врожденной тупости и невнимательности. («Был бы близорукий и глухой — это б я поправил, так нет, а пустая башка не лечится!») Причем на повышенной громкости.

Затем пошли привычные похвалы в адрес запропавшего Латрона, который, хоть и рвань подзаборная, отменно умен, одарен способностями настоящего ученого, и с ним можно было всяко не опасаться, что вместо вина в стакане окажется кислота, а ценнейшие лекарственные препараты будут слиты в помойное ведро.

Самое обидное — Раи было прекрасно известно, и от Кандакии, и от соседей, что доктор и на Латрона точно так же орал. Даже еще хуже. Но и старуха, и жители Шерстобитной говорили об этом без осуждения. Потому что орал доктор на ученика за то, за что старшим и полагается орать на молодого парня — подрался, по девкам пошел… Это вам не то что колбу уронить или книгу перепутать. И Латрон в долгу не оставался, доктор на него орал, а тот огрызался. Это притом, что он за обучение не платил, жил тут из милости, а за Раи платит его матушка… и сам он никогда грубого слова доктору не сказал. И все равно получается, что он плохой, а Латрон — хороший. Где справедливость, спрашивается? Неужели, чтоб к тебе по-доброму относились, надо стать взаправду плохим? Раи и рад бы, но у него не получалось. Его не так воспитывали.

И на сей раз он не нашел в себе сил достойно ответить наставнику или хотя бы оправдаться, а тихо убрел к себе в комнату и закрылся там, глотая слезы. Временами ему хотелось, чтоб доктор не просто срывал на нем плохое настроение, а рассердился по-настоящему. Так, чтоб наплевал на плату от госпожи Сафран и выгнал. И в то же время Раи ужасно этого боялся. Потому что тогда разгневается матушка. А это вам не доктор — пошумит и забудет. Это гораздо хуже.

Она сказала: «У тебя есть возможность получить настоящее могущество. Такое, какое и во сне не приснится твоему старшему брату — и не завидуй, что он наследник. Я пристроила тебя в ученики к доктору Керавну — и нечего кривиться! Старик может сколько угодно твердить, что он всего лишь лекарь и алхимик — меня он не проведет. Он владеет чарами. А чародейство — это сила, которой даже императоры боятся. Ну, с императорами нам ссориться ни к чему… Но если ты научишься у него магии, то все враги дома Сафран, узнав, что у нас есть свой чародей, вострепещут». На слабые возражения Раи — а что, мол, если Керавн не захочет учить его тайным знаниям? — матушка сурово отвечала: «Ничего. Тебе достаточно держать глаза и уши открытыми».

А теперь она скажет: «Ты не справился с самым простым заданием! Ты такое же ничтожество, как твой отец!» О том, что будет дальше, Раи не смел и думать. А главное — гневаться было не за что. Доктор действительно не учил его ничему достойному внимания. Ну, готовил он у себя в лаборатории всякие препараты. Они были порой были тошнотворны во всех смыслах (Раи несколько раз рвало на заднем дворе), доктор морщился, обзывал его неженкой и маменькиным сынком, которому только что колбы можно доверять вымыть, и заставлял зубрить рецепты этих снадобий из своих книг. А раз они записаны в книгах, совершенно открыто стоящих на полках, а также валяющихся на полу, где доктору заблагорассудилось их оставить, — какие же это тайные знания? А при лечении больных Керавн не применял ничего, хоть отдаленно напоминающее чародейство.

Но ведь матушке этого не объяснишь. Так что уж лучше все останется, как есть. Может, доктор выгнал бы Раи, если б вернулся Латрон, но его не было среди тех, кто вернулся с войны. Наверное, убили. Или он наплевал на наставника и снова ушел бродяжничать. Так даже лучше. Тогда наконец доктор сумеет оценить Раи и его преданность, тогда откроет ему тайные знания…

С этими успокоительными мыслями ученик доктора заснул.

* * *

Неизвестно, как могла сочетаться пресловутая расчетливость димнийцев с их склонностью к празднествам и развлечениям, но вот как-то сочеталась. Конечно, когда отцы города подсчитают, насколько были превышены первоначальные расчеты, они прослезятся. Но покуда они довольны, что праздник в честь славной победы Димна над угрозой из пустошей проходит так достойно. Кто-то даже обмолвился, что это отплата за давнее поражение в той войне. Борс Монграна думал по-другому, но возражать не стал.

Кстати, празднование обернулось для города не только расходами. Количество желающих сбыть в Димне свой товар увеличилось в разы, и уже ради этого стоило пойти на то, чтоб пригласить в город жонглеров, фокусников, певцов и музыкантов.

Кошмар консула — эпическая поэма про Данкайро — пока не нашел своего воплощения. Во-первых, на праздниках в Димне сказителей не слушали — предпочитали что-нибудь более яркое и шумное. А главное, такая тема да по такому поводу… это было бы неловко. Нынче во всех представлениях димнийцы должны предстать победоносными. Кукольники и фарсеры разыгрывали презабавные сценки, где доблестный ополченец колотил дубинкой мерзкого степняка в рыжем парике — и эти сценки всегда находили благодарного зрителя. А прибывшие аж из Новой Столицы комедианты, проявив неожиданные познания относительно истории Димна, показали представление из времен совсем уж давно прошедших и почти легендарных. О победе над гернийцами. Эти северяне представляли на морях такую же угрозу, как кочевники на суше, даже и теперь, когда они несколько пообтесались и претендовали на то, чтоб именоваться цивилизованным народом. А в прежние века тем, кто жил вблизи морских побережий, оставалось лишь молиться, чтоб боги уберегли их от ярости этих варваров. И когда в бухту Димна пришел гернийский флот, не миновать бы молодому городу той участи, что постигла его при Данкайро… но на скалах у крепости тогда еще гнездились виверны. Говорят, что виверна значительно меньше горного дракона, не дышит огнем, и лап у нее всего две (ну, говорят… сейчас вряд ли кто-нибудь видел их вживе). Но когда такая тварь нападает сверху, а укрыться от нее негде, размер и количество лап дракона не имеют особого значения. А если уж их несколько…

Стая виверн, обитавших возле бухты, так разделала гернийцев, что уцелевшие суда поспешили ретироваться. Почему они напали на корабли, никто особо не задумывался. Может, приняли вражеский флот за каких-то злостных морских тварей, покусившихся на исконную территорию — что, если вдуматься, и было правдой. По официально версии виверны выполняли волю богов. По неофициальной — что их призвал состоявший при городском гарнизоне чародей, ибо магия в Союзной империи тогда еще не была под запретом.

Комедианты презрели обе версии, для них главное было показать атаку крылатых тварей — на каждой костюм из яркой ткани и перьев, натянутый каркас, который несли по два человека, спускаемых на помост на веревках. Было, на что посмотреть, и Монграна посмотрел его не без удовольствия и отметил про себя — проверить этих актеров, нет ли среди них засланных столицей шпионов.

Но наиболее притягательное среди зрелищ ожидалось с наступлением темноты, когда большинство комедиантов уже заканчивали выступать. Потешные огни, извергаемые из особых фонтанов, из пастей статуй, из человеческих ртов, факелы, мелькающие в руках жонглеров, танцовщиц, канатоходцев, отражающиеся в морской воде и, кажется, в ночном небе, опрокинутом над Димном… это так красиво, что находит отклик в душе самого сухого и благоразумного человека.

Увы, от таких зрелищ и следует ждать неприятностей. Искры от огненных фонтанов попали на повозку одного из приезжих торговцев, а привез он бочки с дегтем и, вопреки установленным в городе правилам, не оставил на складе, чтоб не платить за хранение… в общем, будь тут ветераны Великой войны, вспомнили бы они, что такое зажигательная смесь, которую использовали и степняки, и осажденные.

Худшего удалось избежать, потому что в Димне действовала пожарная команда (а потом еще сетуют, что городское самоуправление деньги тратит неизвестно на что), и пламя не перекинулось на соседние здания. Но народу пострадало немало, причем не только обычных зевак, но и вполне уважаемых граждан, благо и такие присутствовали на ночном представлении.

Монграна сам во время происшествия поблизости отсутствовал, но ему, разумеется, доложили, и он явился оценить нанесенный пожаром ущерб. (Пострадавшему торговцу ничего не возмещать, а наоборот, взять с него штраф, ибо сам виноват, с теми, кто устраивал это огненное представление, разберемся на месте.) Картина была удручающая. Философ мог бы заметить — сколь быстро красота превращается в свою полную противоположность.

Обожженных и подавленных толпой пользовали городские лекари. Фруэла сообщил, что особо отличился тут доктор Керавн — он как раз подошел посмотреть на праздник и оказался близ места происшествия. И тут же бросился на помощь, благо сумку свою лекарскую он всегда таскает с собой.

Керавн был еще более раздражен и небрежен в манерах, чем обычно. Когда Монграна подошел, чтоб поздороваться с ним, он ядовито поинтересовался:

— Теперь-то вы убедились, консул, что я не чародей? Будь я им, я бы просто остановил пламя, не позволив ему разгореться. И теперь не возился бы с этими несчастными.

— Зато я понял, что вы человек самоотверженный. И предусмотрительный.

— Передай мне михальский бальзам, ты, урод! — Как будто не заметив этих слов, Керавн обращался к ученику. — И не забудь, нам еще к господину Зитте, его домой отнесли, но меня требуют. Так что нечего зевать и изображать сонную вошь!

Утром улица Шерстобитов жила так, словно никакого праздника и в помине не было. Лавки и мастерские открылись, как обычно, хозяйки, высунувшись из окон, обменивались свежими сплетнями, попутно развешивая белье, дети с воплями тузили друг друга либо, открывши рты, пялились на троих всадников, шагом проезжавших по мостовой. На всех были плащи ополченцев — серые, плотные, с капюшонами. Поскольку это не была регулярная армия, ополченцы одевались кто во что горазд, и единственное, что шло за форму, — эти плащи. Правда, тот, что ехал впереди, капюшон откинул, чтобы все могли обозреть его геройскую усатую личность, украшенную свежим рубцом на подбородке. За что и удостоился взглядов не только от детишек, но и от их мамаш — одобрительных и многообещающих. Второй, нескладный здоровяк, несмотря на крупное телосложение, гляделся не молодецки, а как-то уныло, похоже, продолжительная военная кампания так и не сделала из него боевого кавалериста. Третий, напротив, держался в седле небрежно, можно сказать, развалившись. И столь же небрежно съехал с седла, когда показался дом доктора Керавна.

— Ну, все, парни, — сказал он, — я пошел. Да и нечего было со мной тащиться.

— Это тебе на приказы плевать с Серой башни, — сердито ответил усатый. — А нам капитан велел тебя до места доставить, чтоб ты по пути не смылся.

— Доставили, ладно. И раз уж так, гнедого с собой заберите. — Он передал уздечку унылому здоровяку.

— Как же так? Он же твой…

— Потом из казарменной конюшни заберу. А то они его тут уморят.

И, не дожидаясь ответа, пошел к дому. Походка его была столь же небрежна, даже расхлябанна. Иногда он касался рукой стен, чтоб сохранить равновесие. Складывалось впечатление, что парень перебрал, и на сей раз на него с одобрением взирало не женское, а мужское население улицы.

Поднявшись на крыльцо, он забарабанил в дверь, но ему не открыли.

— Доктор! Тетка Кандакия! — воззвал он. Без толку. — Все куда-то по случаю праздника умелись, — сделал гость разумный вывод. — Ну и демон с ними.

Он уселся на крыльце, привалившись к столбу, надвинул капюшон на нос, чтоб свет не мешал, и задремал. Покой его не тревожили — на улице Шерстобитов к этому относились с пониманием.

Хозяин дома появился на улице ближе к полудню. Большую часть ночи он провел у одра именитого купца, получившего ожоги во время злополучного происшествия, а под утро ему было предложено передохнуть в доме пациента, каковым предложением приуставший лекарь и воспользовался. Теперь, убедившись, что больной вне опасности, перекусив и получив плату за визит, Керавн снова был бодр и снова ругался — правда, не на Раи, а вообще на устройство мира и на то, что следует обеспечивать людям безопасность, прежде чем устраивать городские празднества.

— Ни один, — ты слышишь меня, придурок! — ни один праздник не обходится без увечий и отравлений. Подлая человеческая натура так устроена. Даже если обойдется без несчастных случаев, таких, как нынче ночью, обязательно кто-нибудь подерется, или ужрется, или упьется. Долг врача — быть к этому готовым. Поэтому мы идем на праздник не развлекаться, как считают некоторые болваны…

— Доктор, — робко прервал его нравоучения Раи, — у нас на крыльце какой-то пьяница валяется.

Керавн, вопреки ожидаемому, не разозлился, а умилился.

— Вот видишь! Прямое следствие алкогольного отравления. К слову, я именно так на Латрона наткнулся — думал, пьяный, а он просто спал, потому что заночевать было негде…

Раи, по понятным причинам, умиления доктора не разделял. Он предчувствовал, что Керавн заставит его выгонять проклятого пьянчугу, а драться юноше совсем не хотелось. Или, наоборот, на наставника найдет приступ милосердия, и он примется лечить пресловутое отравление, и пьянчугу придется тащить в дом, и он все заблюет. А Кандакия наверняка от родственников не вернулась, так что убираться придется опять же Раи…

В этот миг человек на крыльце поднял голову. Капюшон сполз, открывая лицо и полотняные повязки, из-под которых топорщились светлые волосы.

Керавн остановился, моргая.

— П-п-привет, наставник. — Гость говорил с трудом, чего не было заметно при прощании с провожатыми. — Д-д-давно не виделись…

Гостиница «Лапа дракона»

Дверь в комнату скрипнула, и Ланасса непроизвольно спрятала руку с зажатыми листками под шаль. Но, увидев вошедшего, несколько расслабилась.

— Есть что-нибудь? — спросил Варинхарий.

Вместо ответа она протянула ему то, что обнаружила в тайнике Бохру. Пока он читал, выглянула в коридор — убедиться, не подслушивает ли кто, и снова прикрыла дверь.

— Я тебе ночью говорил, что крыса завелась? — сквозь зубы бросил рыжий интендант.

— А то я без тебя не догадалась, что здесь воняет. Но, по правде сказать, грешила на Бобо или на кого-то из девок. Не знала я, что в службу спокойствия нынче таких молодых берут.

— Молодой, да ранний… а поздним уже не будет. Впрочем, думаю, он был старше, чем казался. Новички таких умелых донесений не пишут.

— Ублюдок мелкий… — Ланасса представила, что было бы, если б в службе спокойствия вовремя получили недописанное Бохру послание, где сообщалось, что хозяйка «Лапы дракона» — агент Михаля, и ей стало не то чтобы страшно — но очень, очень неприятно. — Если он такой тертый — что ж влип так по-глупому? Признайся, Вари, это ты его прирезал?

— Обижаешь, подруга. Я, конечно, прирезать для пользы дела могу, но чтоб вот так разделать — не мой стиль.

— А чтоб глаза отвести — ради пользы дела? Чтоб решили, будто это кто-то на всю голову больной… или, как дедуля-сказитель болтал, чародейством грешит?

— Не говори глупостей. Такое натворить — это не глотку перерезать или шилом сердце проткнуть. Здесь время нужно, и много. Мы с тобой ночью долго дела обсуждали — когда бы я успел. Да и замарался бы убийца кровью хуже мясника, ему отмываться долго пришлось бы.

— Это ты, пожалуй, верно подметил, — задумчиво произнесла Ланасса. — Хотя если бы паршивца прикончил ты, это бы избавило меня от необходимости искать убийцу. А так мне ни к чему, что подобный живодер со мной под одной крышей. И неизвестно, какие у него мысли.

— Мысли у него могут быть вполне обычные. Сама знаешь, бывают такие безумцы, с вывихом, что убивают ради удовольствия. При этом они зачастую выглядят обычными людьми… так что и агент службы спокойствия может угодить в ловушку. Если только… — Варинхарий прервался.

— Что еще? Не тяни виверну за хвост.

— Если только его не заманили в ловушку нарочно. Не как мальчика для развлечений, а как тайного агента. А такого можно подманить, только предложив ему какие-то сведения. А это означает… что кроме нас здесь есть кто-то еще…

— …работающий на больших господ, что сидят вдалеке от границы?

— Может, на господ. А может, на храмы. И это хуже, чем сумасшедший, пьянеющий от крови.

— Зачем здесь пастись еще чьему-то лазутчику?

— А зачем служба спокойствия засылает в пограничье своих агентов?

— Затем же, зачем твой король купил мои услуги. И направил тебя в имперскую армию. Всем нужно знать положение на границе. Потому что степняки рано или поздно нападут.

— И скорее рано, чем поздно… да только служба спокойствия может знать об этом от армейской разведки. Их дело — возмутителей ловить, бунтовщиков, иноземных шпионов. Поэтому мальчишка здесь и появился. Но что если нас пасет не только он, а его убрали, чтоб не мешался? Храмовые службы, это, знаешь ли… нет, не знаешь. Поэтому его величество и не засылает своих чародеев в империю. Хотя они и служат Михалю. Так что придется самим убийцу вычислять. Кое-что мы уже знаем, и то, что сказано в зале, можно принять к сведению. Ты уверена, что твоих служащих можно не подозревать?

— Я ни в чем не уверена… но у меня есть причины думать, что это не они. Рох, Огай и Бобо достаточно сильны и обладают сноровкой, чтоб совершить такое убийство… но я видела, как они утром себя вели. Не могли бы они так притворяться. Что касается прочих… у нас есть доказательство только в пользу Гордиана. Клиах и Шуас говорят, что спали… но подтвердить этого никто не может. Времени у них было навалом, вот насчет сил — не знаю… тебе что-нибудь о них известно?

— Нет, к сожалению. Придется заняться. И еще слуги — не следует их не учитывать. Ох как не следует… А ты побеседуй-ка еще со своими девицами. Вытряси из них то, что они на людях сказать постеснялись.

Ланасса не стала спорить. Привыкла, что Варинхарий, при не самых приятных свойствах его характера, зачастую оказывается прав. Достаточно давно его знала — притом, что это не он ее завербовал. Тот, из-за которого досточтимая куртизанка нынче прозябала на границе, несколько лет назад нашел смерть от рук кого-то из агентов службы спокойствия. И она даже не могла вспомнить его лица. А ведь когда-то была влюблена так, как не подобает женщине ее занятий и возраста. Может, в Михале и впрямь для таких заданий прибегают к услугам чародеев? Впрочем, неважно, что там было — запоздалая страсть, вымогательство или трезвое осознание того, что в Батне ей ничего хорошего не светит? Ее ремесло издревле было сродни шпионскому — без умения наблюдать и быстро понять что к чему на плаву не продержишься. Немудрено, что эти две профессии нередко объединялись, покойный Бохру был тому примером. Ланасса не имела причин сохранять верность империи — она была из Батны, а тамошние уроженцы до сих пор считали свой город вольным, хотя он уже пару столетий перестал быть таковым. Однако если бы служба спокойствия постаралась привлечь ее и хорошо заплатила, Ланасса, наверное, согласилась бы. Но они этим не озаботились. Зато озаботились другие. Теперь ей платит король Михаля, и когда она уедет из пограничья, то проведет старость в достатке.

Варинхарий, сменивший убиенного агента, на ее чувства не притязал. Возможно, он служил Михалю не за деньги, во всяком случае, рисковал он сильно. Ланасса не спрашивала. Так же, как не знала, есть ли в этих краях другие лазутчики королевства Михаль. Он забирал ее письменные донесения, выслушивал устные, передавал деньги и новые указания. Хорошие деловые отношения. Они не мешали им иногда спать друг с другом, больше для поддержания здоровья, чем из дружбы. Варинхарий и сказал ей, что гостиница, похоже, несколько месяцев как попала в поле зрения службы спокойствия, и, возможно, что они запустили сюда свою крысу. Сегодня ночью и сказал. А в это время… Нет, ей не было жалко Бохру. Но убийца, затаившийся здесь, в гостинице, был опасен. Варинхарий прав — его следует найти. А потом, если удастся, сворачивать дела.

Еще ее брала досада. Она считала себя проницательной женщиной. Но не распознать шпиона в мальчике для развлечений? Получается, Бохру был очень хитрым маленьким гаденышем. А еще должен был уметь защищать себя — чему-то их в тайной службе учат?

Но ни хитрость, ни умения не помогли Бохру спастись.

Что ж, нечего сидеть и ждать, пока убийца сам себя обнаружит. Лучше мы найдем его первыми, а там как-нибудь справимся.

И в самом деле, надо расспросить девиц.

Ланасса заперла комнату Бохру, выглянула в зал. Дуча и Нунна, против обыкновения, не препирались. Такова сила страха.

Ланасса не стала умиляться этому зрелищу, а велела девицам пройти к ней, но не вместе, а поодиночке. В зале был еще дедуля-сказитель, примостившийся на полу у стеночки. Слушать его сейчас никто не хотел, а притом, что творилось в гостинице, он бы только мешал.

Ланассе показалось, что подслеповатые глаза старика смотрят на поднимавшихся по лестнице девушек с сочувствием. Он понимал, что сейчас им предстоит допрос. Ну и что? Девкам тоже надо понимать — при их работе чувствительность и деликатность следует засунуть куда подальше. Сама Ланасса один раз дала слабину — и вот, здесь… хотя неизвестно, было бы лучше, останься она в Батне.

Первой она учинила допрос Дуче. Пышнотелая красотка плюхнулась на сундук у стены, как куль с сырым тестом. Обычно девицы, попав в комнату хозяйки, исподволь стреляли глазами по сторонам. Стремились перенять, как следует со вкусом обставлять свои покои — если они у них когда-то будут. И верно — тут было на что поглядеть. Гобелены на стенах — никаких мифологических сцен, цветы, птицы и бабочки. Мягкий ворсистый ковер на полу скрадывает шаги. На изящной полке книги, свитки — виданное ли дело в этих краях? Но куртизанка высшего разряда должна быть сведущей в поэзии, желательно даже, чтоб она умела складывать стихи, хотя вряд ли кто в пограничье сможет это оценить. Резная кровать под покрывалом из тонкой шерсти. И наиболее жадными взорами Дуча и Нунна пожирали столик с косметикой и большим овальным зеркалом в серебряной раме. Говорят, такая гладкая и ровная поверхность у металлических зеркал получается только с помощью чародейства.

Но в этот раз Дуча ни в зеркало не пыталась заглянуть, ни к притираниям не тянулась.

— Стало быть, — сказала Ланасса, — никто из чистой публики на тебя нынче не повелся и ты слугами не побрезговала.

Дуча мелко закивала.

— Кто это был? Или ты имени не спрашивала? По крайности, чей был слуга, помнишь?

Ответ последовал не сразу. Затем Дуча жалобно проскулила:

— Они складчину устроили…

— Ах вот оно что… — Ланасса усмехнулась. Теперь было понятно, почему девка не хотела говорить в зале. Дело, в общем, житейское, и такие девицы, как Дуча, заниматься этим не стеснялись. Но обслуживать «складчину» Дуче проще, чем признаваться в этом прилюдно. И сами участники предпочли отмолчаться — господа такого могли не одобрить. Ланасса не запрещала служанкам зарабатывать по мере возможности и при обычных обстоятельствах махнула бы на это рукой. Но после того, что произошло, придется выяснить подробности. Это, между прочим, и ради пользы Дучиных клиентов.

— Они что, все там были?

— Н-не, все… трое. Этот, как его… Азат… и господина офицера оруженосец… он еще говорил, что ему больше, чем господину, повезло — тому девка тощая и костлявая досталась, а красивой женщины должно быть много…

— Этим ты перед Нунной хвастать будешь… а получается двое. Считать разучилась или запамятовала, кто третьим был? Бельмастый?

— Не-е, они его звали, он не пошел… сказал, денег нет. Жалко… он собою видный, хоть и с бельмом… Третий был того рыжего господина слуга.

Слуга Варинхария, насколько известно Ланассе, не был посвящен в дела своего господина. И пока тот трудится на благо королевства Михаль, решил поразвлечься. Что ж, хотя бы в убийстве не замешан. Однако надобно выяснить кое-что еще…

— Кто это затеял, и где вы устроились? Не в коридоре же?

— Азат… он сказал, господин уже спать лег, ему до нас дела нет… у него и были…

Похоже, девка не лгала. Шуас взял большой номер, при котором была клетушка для прислуги. И косвенно подтверждается, что купец из Батны рано завалился почивать, как он и утверждал.

Ланасса задала последний вопрос.

— Ты, конечно, занята была… но ничего такого внизу не слышала? Криков, например? — А ведь Бохру мог и не успеть закричать… если убийца его оглушил и приканчивал, когда тот был без сознания. Оно для Бохру, конечно, лучше… — Или вот как будто по лестнице что-то волокли?

Дуча помотала головой.

— Ничего такого, госпожа. Они это… — она хихикнула, позабыв недавнее смущение, — шумели больно. Выпимши же были… И так, пока не сморило их. Тогда я ушла. А это уж далеко за полночь было.

— Расплатиться-то хоть не забыли они?

— Так я ж вперед деньги взяла! — с профессиональной гордостью сообщила Дуча. И с профессиональной же печалью добавила: — Зато и отрабатывать пришлось…

— Хорошо, ступай и зови сюда Нунну.

Нунна доложилась хозяйке, что провела ночь с господином офицером, и «он был так доволен, так доволен, до самого утра меня не отпускал». И это как бы подтверждало невиновность Гордиана. В зал он действительно спустился поздно… а что до бурно проведенной ночи, так внешность бывает обманчива. Иногда такие угрюмые и примороженные мужчины проявляют чудеса в постели, это Ланасса знала по собственному опыту. Но у нее создалось впечатление, что Нунна врет. Ничего странного, врала она часто, ремесло к этому располагает. Но в данном случае на такое нельзя закрывать глаза.

— А что в это время делал Торк? — полюбопытствовала Ланасса.

— Какой Торк? — Нунна наморщила лобик. — А, оруженосец… Он нам прислуживал… вино подавал и это… угощения!

— Ага. Так чем же ты взаправду занималась, деточка, и с кем была?

— Как это?

— А то, что Торк никак не мог вам прислуживать, он в это время с Дучей был. И есть кому это подтвердить. А коли ты в одном солгала, стало быть, лжешь и в прочем. Не ты ли была пособницей убийцы?

— Но как же так, хозяйка… Вот и господин Гордиан скажет…

— Я спрашиваю не о нем, а о тебе! И не его невиновность тебе надо доказывать, а свою!

— Я не виновата… — Нунна тут же пустила слезу. Хорошо, что с утра она не накрасилась, иначе бы сажа, которой она подводила глаза, размазалась бы. — Так получилось… я честно хотела отработать, честно-честно… но он же пьяный был… еще в зале набрался, да еще и наверх вина с собой взял… вот и заснул сразу же… а я что? Я тоже… задремала… не уходить же было?

Задремала она. Отоспалась от души, вот что. Наверняка вылопав то вино, которое Гордиан принес с собой — от выпивки за чужой счет Нунна никогда не отказывалась. А не ушла, потому что Гордиан еще не расплатился с ней.

Отпустив Нунну, Ланасса снова задумалась. Теперь получалось, что невиновность Эльго под вопросом. Пока Нунна дрыхла, он вполне мог выйти и совершить убийство. А ведь он один из тех, кто способен был это сделать — он достаточно силен, у него есть оружие, рубить врага на куски на войне он всяко научился… вот и Шуас что-то подобное говорил… вопрос — зачем? Пьян был, это да, а вояки одинаково пьянеют от вина и крови, путают одно с другим, а потом не могут вспомнить, что сделали… поэтому Гордиан и не притворялся, он и впрямь верит, что невиновен…

Как-то уж слишком замысловато… но, демон побери, неужели мы нашли нашего убийцу? Надо поделиться соображениями с Варинхарием.

Тот как раз осмотрел комнату, где ночевал Гордиан, в то время как сам Гордиан вместе с Торком, по просьбе Варинхария искали, не оставил ли неведомый злодей чего во дворе или в конюшне. Ключ от номера дала ему Ланасса.

— Если ты права, — сказал он в ответ на сообщение хозяйки, — то Гордиан, зарезавши парня, должен был еще и вымыться, и переодеться. Потому что утром следов крови ни на нем, ни на его одежде не было.

— Их ни на ком не было.

— В этом вся и трудность… Да, еще он должен был спрятать окровавленную одежду, потому что в комнате ее нет. Но если Гордиан был так пьян, мог ли бы он совершить все эти действия — и притом не прийти в себя? Нет, дорогая моя. Он мог поступить так, только если притворялся пьяным… Получается, что этот недалекий с виду офицер на самом деле так хитер, что ввел всех в заблуждение и обеспечил себе прикрытие, зазвав к себе девку и усыпив ее. Да еще и оруженосца на сторону сплавил? Похоже это на того постояльца, которого мы видели? Нет, Ланасса, либо я ничего не понимаю в людях, а Гордиан Эльго — такая хитрая сволочь, что и представить трудно, либо…

— Либо я ошибаюсь и он действительно спал.

— Все возможно, подруга. Мы не должны упускать никаких возможностей.

— По крайней мере, мы можем снять подозрение с Шуаса, а также тех парней, что развлекались с Дучей.

— Тут тоже не все гладко. Если вся компания сильно шумела… а наверное, и впрямь шумела… перегородка там тонкая, Шуас должен был все слышать. Какой уж тут сон! Но он их не выгнал. Значит, или спал как убитый, или…

— Сдается мне, ты перемудрил. Бывают люди, которым просто нравится смотреть или слушать, как другие трахаются, уж ты поверь мне. Особенно тем, которые сами уже ничего не могут. Шуас, похоже, как раз из таких. Не зря же он не зазвал к себе на ночь ни девок, ни мальчика.

— Димниец, который вполне молод и крепок, тоже никого не пригласил. И слуга его на эту складчину тоже не пошел.

— На это могут быть причины. Естественные…

— Если тебе это сказанием про Хаги и Гентея навеяло, то они, скорее, неестественные. В любом случае это не снимает с них подозрения.

— Ты бы еще про старичка, который это сказание излагал, вспомнил.

— Это мысль. Я не думаю, что он убийца, у него не хватило бы на это сил, но спал он не то в зале, не то в коридоре, и мог что-нибудь слышать.

— Почему же молчит?

— Он может просто не догадываться, что слышал нечто важное. А может, и догадывается — рожа у него хитрая, и придерживает эти сведения ради своей выгоды. Попробую-ка я его встряхнуть. Но все-таки на первом месте на подозрении у нас Клиах и… как зовут бельмастого? Они вполне могли прикончить Бохру, вдвоем это проще сделать, чем одному…

— Проще-то проще, только зачем?

— Они из Димна…

— Никогда не слышала, чтоб в Димне отправляли какие-то изуверские культы, где людей режут на куски. Если же ты имеешь в виду иные причины, — Ланасса понизила голос, — то Димн принадлежит к империи. Зачем имперцам убивать своего же агента?

— Они могли уличить его в предательстве. Откуда нам знать, может, шлюшонок работал не только на службу спокойствия. Если же нет… Империя — это империя, Димн — это Димн. У тамошних торговцев могут быть свои интересы. Клиах — купец. А купец — второе имя шпиона.

— То же самое можно сказать и о Шуасе… короче, мы так и не продвинулись. Ты бы лучше слугу своего в строгости держал. Тоже мне, любитель оргий.

— Зато, благодаря этому, он на куски никого не резал. Мне, знаешь ли, лучше при себе иметь слугу, который по девкам шляется, чем безумного убийцу.

— Если только убийца был безумен.

— Это верно. — Каким бы умником не любил выказать себя господин Гаттала, ему приходилось признать, что пока он не в состоянии решить, было ли убийство в гостинице делом рук ошалевшего от крови маньяка или столкновением соперничающих разведок. Оставалось положиться не на собственные блестящие умственные способности, а на способы самые простые, но безотказные — допрос очевидцев и поиск улик.

Первое, что предполагал сделать Варинхарий, — осмотреть все же номер Клиаха. Хотя и не надеялся найти там свидетельства убийства (димниец или его бельмастый телохранитель, кто бы из них ни был убийцей — имели в запасе достаточно времени, чтоб эти свидетельства уничтожить), а вот что-нибудь, доказывающее причастность Клиаха к одной из разведывательных служб, — вполне, вполне… Ну а затем плотно расспросить дедка-сказителя. Варинхарий полагал, что при любом раскладе старик побеседовать не откажется, ремесло у него такое, языком болтать, а проницательный человек сумеет выловить из этой болтовни нечто полезное.

Но он не успел сделать ни того, ни другого.

Пока Варинхарий и Ланасса производили свои розыски в гостинице, а Гордиан и Торк — во дворе и в конюшне, работники приступили к своим обычным обязанностям. Боболон готовил обед, Рох следил, чтоб никто не сбежал, Огай кормил и чистил лошадей. А помощнику своему велел убраться в стойлах. Конюхов мальчишка и нашел то, чего не заметили офицер с оруженосцем. Осмотреть они конюшню осмотрели, но в навозе, конечно, копаться не стали. Мальчишка же, во время уборки, нашел в одной из навозных куч закопанную поглубже одежду — рубаху хорошего сукна и шелковый пояс. Несмотря на густо залепившую их грязь, видно было, что они заляпаны кровью.

Мальчишка промычал что-то нечленораздельное и кинулся к Огаю, а у того, как бы прост он ни был, хватило ума не поднимать шум на всю гостиницу, а позвать хозяйку.

Ланасса вошла, зажимая нос. Однако то, что она увидела, стоило борьбы с брезгливостью. Шелковые пояса не такая уж редкость в больших городах, их может себе позволить не только знать, но любой состоятельный человек.

Но вчера вечером Ланасса видела такой только на одном постояльце. На Шуасе.

Димн

— Ну, короче, я парням скажу, что ты уж выздоравливаешь.

— Не трудитесь, господин капитан, я скоро им сам скажу. Или в мирное время меня обратно не возьмут?

Грау, командир городского ополчения (тридцать четыре года, коренаст, грубое скуластое лицо, темные волосы), ответил не сразу. Искоса посмотрел на собеседника.

Тот сидел на койке. Валяться в присутствии командира не подобало, а встать ему Грау не разрешил. Доктор сказал — нельзя ему пока вставать, хоть он и порывается.

Вид у Латрона был не то чтоб страшный, но несколько жутковатый. Голову ему перед операцией обрили, и сейчас вместо привычной белобрысой шевелюры глазам посетителя предстал лысый череп со свежими шрамами — уже не врагом, а ножом хирурга оставленными, — впрочем, они частично были скрыты за бинтами. Парень и всегда-то был худ, а сейчас еще больше спал с лица. Глаза, однако, у него блестели — и блестели злобно, как это бывает у деятельных людей, которых принуждают вести неподвижный образ жизни. Словом, взглянуть — так сущий каторжник. Каким Латрон, наверное, сейчас и был бы — не случись, на его бродяжье счастье, эта война. Бывают такие люди — в мирное время от них приходится ждать всяческих неприятностей, а вот на войне от них одна лишь польза. За год военных действий в пустошах Грау не раз имел случай в этом убедиться. Малый не только был храбр и обращался с оружием лучше многих побывавших в переделках солдат, у него еще и голова неплохо варила — не зря же его взял в ученики Керавн, который во всем Димне считался колдуном. И Грау счел, что нашел себе заместителя.

Но Латрона как раз умная голова и подвела, а также знания, нахватанные у колдуна. Именно ему принадлежала затея с подкопом и оползнем у Мероссы, которую Грау и доверил ему осуществить. И все бы хорошо, но, то ли что-то не до конца Латрон рассчитал, то ли просто не успел увернуться, прилетело ему при том оползне по умной голове, и оказался он под завалом. Сумел выбраться, но был таков, что отрядный костоправ сказал — не выживет. Упрямый малый, однако, выжил и даже встал на ноги, только вот рана на голове заживала плохо и лихорадка не проходила. Поэтому Грау и решил отправить его не в городской лазарет, а к Керавну, может, тот смекнет, как помочь бывшему ученику.

Керавн, как потом рассказали капитану, отрядного лекаря крыл последними словами — мол, допустил, чтоб осколки кости в ране остались. И, по словам самого же Латрона, «черепушку ему вскрывал». Грау был рад, что не видел этого. Он привык видеть, как латают и прижигают боевые ранения, но вот когда в голову лезут с ножом — как-то неприятно. Но Латрону это вроде бы пошло на пользу. И теперь он выздоравливает.

— Что ж, возвращайся. Найдем мы тебе дело…

— П-п-понятно…

Что там понял Латрон, Грау выяснять не стал. Сказал: «Ну, до скорого» — и двинулся к выходу. В коридоре обретался бледный черноволосый парень, слуга, наверное. Или нынешний ученик.

— А доктора дома нету, — неизвестно зачем сообщил он.

Нету так нету. Так даже лучше, наверное. Не вступая в пустопорожние разговоры, капитан вышел из дома на улицу. На душе у него было паршиво.

Не смог он сказать Латрону, что обратно его, скорее всего, не примет. И не только потому, что вряд ли нынешний Латрон обретет прежнюю ловкость в движениях, а речь его, слишком гладкую и складную для бывшего бродяги, порой перебивает заикание. Просто Грау уже приходилось замечать, что означают подобные признаки у людей, получивших такие ранения. Если они выживают, то потом страдают от сильнейших головных болей, из-за этого у них портится нрав (а у Латрона он и без того был не сахар), прежние весельчаки становятся угрюмцами, а у некоторых вообще начинаются припадки, из-за чего они опасны для окружающих. Оно Грау в городской страже надо?

И даже если впрямь приставить Латрона к делу — отправить его, к примеру, надзирать в порт, не быть ему заместителем капитана и в перспективе капитаном.

К тому же — такой понадзирает…

А может, и хорошо, что не сказал ему, внезапно подумал Грау. Керавн — это вам не обычный лекарь, он чародейство знает. Вдруг — чем там демоны не шутят? — да исцелит парня каким-нибудь колдовством.

Грау не мог долго унывать, это ему по должности было не положено.

А вот Раи в унынии пребывал. В злобном унынии. То, чего он боялся и на что втайне надеялся, не осуществилось. Латрон вернулся, но доктор Раи не выгнал. Поскольку вернуться к обязанностям ученика Латрон не мог.

Сказать по правде, поначалу Раи был рад. Увидеть всеми превозносимого Латрона жалким, беспомощным, валяющимся на земле — ради этого стоило терпеть унижения. Но оказалось, что торжествовал юный Сафран рано. Доктор носился с этим мерзавцем, как наседка. Не отправил того в госпиталь, а взялся лечить сам. При этом Раи оказался в очередной раз обруган за то, что во время действа, названного жутким словом «трепанация» грохнулся в обморок.

На то, что Латрон помрет, Раи не надеялся. Во-первых, Керавн, колдун он или нет, был действительно хорошим врачом. Во-вторых, Латрон производил впечатление на диво живучей твари. Он поправился бы и без всякого ухода. Так нет, доктор оставил его у себя дома. И велел Раи ему прислуживать. Ему, юноше из благороднейшего дома Димна — грязному бродяге!

Правда, Латрон терпеть не мог, чтоб ему прислуживали. Как только он смог хоть как-то шевелиться, то попытался вставать и обслуживать себя сам. А Раи, стало быть, не был нужен. И это было еще обиднее. Уж лучше ругань, чем такое открытое пренебрежение. И доктор тоже… он стал меньше кричать на Раи, но когда он кричал, то, по крайней мере, замечал своего ученика. А теперь Раи хуже собаки, никто не обращает на него внимания. Все вертятся вокруг Латрона. Кандакия старается готовить для него разные вкусности, чего не делала даже для хозяина. Доктор, когда дома, водит с ним долгие беседы. А теперь и сам господин Грау приходил его навещать, а Раи и слова не сказал! Надо пожаловаться матушке, чтобы больше не жертвовала на городское ополчение.

Одна надежда — проклятый Латрон, как только поправится, не станет задерживаться в доме. Он же по натуре неблагодарен и показал это, когда ушел от наставника, чтоб мечом помахать. А как припекло — приполз обратно. Но нет оснований считать, будто он сочтет себя обязанным доктору за лечение. Раи слышал… ну, подслушивал, но это случайно получилось, — как он заводил разговор с господином Грау, чтоб обратно в ополчение вернуться. И капитан вроде дал согласие.

Так оно и к лучшему. Пусть убирается, только побыстрей.

— Когда-нибудь, — сказал Керавн, глядя на залив, — этот город будет не только богат. Он будет очень красив.

— Это предсказание? — поинтересовался Борс Монграна.

— Нет, просто логический вывод. Все приморские города строятся по сугубо практическим причинам, но наступают времена, когда этих практических причин становится недостаточно…

Они встретились в порту случайно — или это так выглядело. Консул приходил проверять, как укрепили новый пирс, доктор получал какой-то сугубо важный груз на одном из торговых кораблей. Один за посылкой пришел, отметил Монграна, ученика не взял. Или учеников — судя по тому, что сказал Грау, блудный ученик доктора вернулся.

— Меня как человека, ответственного за процветание города, эти будущие красоты не то чтоб не волнуют, но все же на последнем месте после силы и богатства.

— А без силы и богатства это была бы просто рыбацкая деревушка.

— Скажите, Керавн, — продолжил консул, когда они двинулись вместе по набережной, — а вы верите, что маги призвали виверн, дабы те потопили гернийский флот?

— Не исключаю такой возможности…

— При вашем скептическом отношении к магии?

— Не пытайтесь меня подловить, господин Монграна. Я скептически отношусь к собственным способностям в этой области, а о возможностях магии осведомлен плохо и не представляю себе, где проходят их границы.

— А откуда они вообще берутся — способности к магии?

Доктор пожал плечами:

— С тех пор как его величество император Дагда Благочестивый начал свой священный поход против чародейства, мы можем полагаться лишь на книги, слухи и сплетни. Одни полагают этот дар врожденным, другие — что он может быть получен от богов или демонов, третьи — что сильный колдун может передать свой дар другому. Как мне рассказывали, в Степи верят, будто их чародеи, именуемые шаманами, после смерти каждый раз возрождаются в новом теле, и таким образом их дар передается по наследству. Но ведь это дикарские представления, сами понимаете.

— А как обстояло дело до императора Дагды?

— Ну, это скорее из области сказок…

— А я люблю сказки, господин Керавн.

— Тогда, как нас уверяли, маги составляли нечто вроде организованного сообщества. Не все, конечно, но… некоторое их количество существовало на так называемой Горе…

— Как называемой?

— Просто Горе. Без названия. Считалось, что это место сильнейшего средоточения магии. А вот где оно находилось — не скажу. Потому что сам не знаю. Одни говорят, что во владениях империи, другие — на землях нынешнего Михаля, который еще не существовал как государство. Я не считаю, что эти теории противоречат друг другу… Но предполагается, что эту гору мог найти — и отличить от любой другой горы — не всякий. Далеко не всякий. А лишь тот, кто обладает этими самыми способностями. И там, на Горе, он мог пройти обучение и развить мастерство. После этого они менялись. Полностью. Чары словно бы пропитывали все их существо, они перестраивали свое тело…

— Звучит довольно мило…

— На самом деле — опять же, если верить слухам — все было не так мило, так же, как и сами чародеи никогда не были милыми и бескорыстными людьми. Чтобы завоевать это мастерство, нужно было пройти ряд испытаний… в чем они состояли, источники крайне противоречивы… Одни сообщают, что ради того, чтобы получить силу, чародеи должны были пойти на различные жертвы, духовные и телесные, переносить пытки, получать увечья… Другие, что ради этой силы чародеи заключали союз с неблагими созданиями… Именно этого мнения придерживался и благочестивый император, когда начал уничтожать магов. Многие из них, как мы знаем, погибли… но те, кто остались, сумели перекрыть доступ к Горе. Теперь ее не просто трудно — почти невозможно отыскать. Преодолеть преграды и ловушки можно было, лишь обладая очень мощными врожденными способностями.

— Но сама Гора никуда не делась.

— Верно. Говорят, что именно благодаря тем, кто там обучался, началось возвышение Михаля. Не знаю, сколько в этом правды, но не подлежит сомнению, что в Михале людей, обладающих колдовскими способностями, рождается больше всего. Может быть, благодаря смешанным бракам с потомками древних, дочеловеческих рас, которые там еще сохранились, может, влияет сама близость Горы… Мы знаем также, что в этой стране, ныне претендующей на главенство в области духовной, магия и колдовство не находятся под запретом. Правда, за последние десятилетия о Горе все больше забывают и все большее влияние приобретает столица Михаля — Астарени… — Он умолк.

— Интересно, весьма интересно, — проговорил консул. — И это все, что вы можете сказать?

Помолчав, Керавн ответил:

— Не все. И я полагаю, вы догадались. В наше время ни об одном из здравствующих магов не слышно, чтобы он прошел обучение на Горе. Последним, кто считался таковым, был Скерри. Надеюсь, эти сведения стоят того, чтобы ознакомиться… с показаниями выжившего?

— Я подумаю…

Димн — торговый город, и Керавн достаточно долго прожил здесь, чтоб научиться торговаться. Каждый пытается что-то выгадать и поменьше заплатить. Какие бы ни были эти траты. Это ничуть не роняло его в глазах Борса Монграны. Он с самого начала не сомневался, что Керавн клюнет на его наживку. Но доктор все же достаточно опытен, и подводить его к нужному решению нужно осторожно, постепенно разжигая в нем пламя азарта.

И тогда Димн обретет силу, которая возвысит город над всеми прочими. А Керавн не станет сетовать, что его использовали — он вряд ли останется внакладе.

Правда, на его долю выпадет больше опасностей. Но это только справедливо. На долю Монграны выпали расходы. Он потратил собственные деньги, чтобы добыть сведения, до которых Керавн сам не сумел бы добраться.

А что касается опасностей… есть кое-какие соображения насчет того, как с ними справиться. Или, по крайней мере, попытаться их разрешить.

Идея родилась после того, как Грау поведал ему о своем посещении дома Керавна. А может, раньше, во время жалоб доктора по поводу своих учеников. Грех будет не воспользоваться. Монграна решил, что надо переговорить с этим парнем, как только он заявится к Грау. Можно, конечно, послать за ним, но лучше, чтобы пришел сам. Это будет означать, что он достаточно здоров.

И Латрон пришел. Правда, пришел он в казарму, но Монграна предупредил, что, как только малый появится, его следует направить в Серую башню. Поговорить. Грау был доволен — вопрос, куда пристроить Латрона, разрешился сам собой. Консулу виднее.

Легендарная личность оказалась тощим парнем лет восемнадцати-девятнадцати. Повязку с головы он не снял, но держался свободно. Что до прочего… всякий, кто хоть раз видел степняков из кланов Шагары или родственных им, догадался бы, что без них дело не обошлось. Но не чистокровный степняк, нет. Глаза не голубые, а светло-карие, почти желтые. И в них — ни тени смущения. Как и положено разбойнику. Латрону.

— Латрон, стало быть. Но это прозвище, а имя твое как?

— Апелла.

Имя тоже было не степняцкое. Полукровка как пить дать. Что ж, хотя наследники Шагары орды свои сюда и не водили, Похитители Людей крепко в окрестностях погуляли…

— Ну, садись, Апелла, потолкуем. — И все же не удержался от подначки. — Отец у тебя, похоже, из Степи был?

— Отчего же отец? — спокойно ответил Латрон. — Мать. Из владычных мы, клан Ульгена… А отец у меня из Михаля был. Владыки по договору землю в держание приезжим дают, свои-то у них ни пахать, ни сеять не любят. Вот отец мой и приехал, дом завел, хозяйство, жену взял… а когда мне лет семь было, моровое поветрие случилось. Родители и братья померли, а мне, господин, копаться в земле что-то не мечталось. Сперва у родных матери жил, потом дальше понесло…

— Что, плохо тебе там было?

— Нет, мне везде хорошо. А с чего ты, господин, спрашиваешь? Думаешь, я второй Шагара Изгнанник, беглый принц иль что-то вроде? Нет, я простой, как солдатские подштанники.

— Нет, не думаю. И за шпиона тебя тоже не держу. Просто гадаю, с чего ты, простой такой, далеко от Степи оказался да еще в учениках у доктора Керавна.

— Это тоже просто. Я — гохарай. Не знаю, как перевести, нет в димнийском похожего слова… — Латрон нахмурился, между бровей образовалась складка. — Вроде «перекати-поля».

— Бродяга?

— Нет, не то… Бродяга сам по себе бродит. А тут человека будто что-то гонит с места на место, и удерживать его нельзя. Вот меня родня и не удерживала.

— У Грау ты, однако, долго удержался.

— Значит, тогда мое место было там. Но теперь за меня все решилось.

— И что ты нынче делать собираешься?

— Пока не знаю. Грау не говорит, но вряд ли он меня снова возьмет в ополчение. Ничего, не пропаду. Стрелком прежним мне не бывать — видеть я стал хуже после того, как по башке шарахнуло. Но с мечом управлюсь.

— А к доктору вернуться не желаешь? Ты ведь из его учеников лучший. Он сам говорил.

— А толку-то? Я наставника почитаю всей душой, он меня многому выучил, а теперь еще и вылечил. Только не гожусь я в ученые. И раньше не годился, а теперь — тем более.

— Хм… почитаешь, но учиться более не станешь… а вот если бы твоему наставнику что угрожало и ему бы охрана понадобилась?

— Уг-грожало?

Это худое лицо, до того спокойное и даже благодушное, мгновенно переменилось. Иной человек на месте Монграны бы испугался. Но консул лишь сделал предостерегающий жест.

— Не кипятись. Никакой опасности для доктора Керавна нет. Я просто спросил.

— Просто такие вопросы не задают.

— Разумеется. Поэтому я тебя и позвал. Мне самому охранник не нужен. Да и доктору тоже. Пока. Но у меня есть основания полагать, что в скором времени доктор покинет Димн.

— Он мне ни о чем подобном не говорил.

— Он никому не говорил. — Потому что еще сам об этом не знает, мысленно завершил Монграна. — И до поры не скажет. Это секрет. Пойми меня правильно — никто не собирается изгонять доктора из Димна. Напротив, власти к нему благосклонны. Но Керавн — истинный ученый. Он отправится в путь… ради своих изысканий. А путь этот лежит в сторону старой границы империи и Степи.

Латрон как будто расслабился, хотя взгляд его желтых глаз по-прежнему был пристальным.

— Ясно. Там… всякое бывает.

— И потому мне хотелось бы, чтоб рядом с ним был верный человек. Знающий эти края.

— Не вопрос, господин консул, я поеду.

— И не срывайся с места. Доктор соберется в поездку не сегодня и не завтра, тебе же лучше, успеешь совсем поправиться. А пока — не говори ему о нашем разговоре. Сам знаешь, человек он упрямый, лишней опеки не потерпит. Когда он тебе сам расскажет, что хочет уехать, тогда и предложишь ему свою помощь. Идет?

Борс Монграна ожидал, что собеседник спросит его о плате — он, несмотря на молодость, парень тертый, и отнюдь не похож на бескорыстного человека. Однако Латрон кивнул в ответ.

— Идет. Я не оставлю доктора без защиты.

— Тогда ступай, Апелла… Латрон.

В общем, беседа оставила у консула приятное впечатление. Хороший мальчик. Бродяга, бандит, авантюрист… но хороший. Немудрено, что столь разные люди, как Керавн и Грау, тепло о нем отзывались.

Чудовища обычно получаются как раз из таких хороших мальчиков.

Впрочем, консулу не было до этого дела.

Гостиница «Лапа дракона»

Ланасса быстро взяла себя в руки. Толстяк входил в число подозреваемых? Входил. Вот оно и подтвердилось. Главное — чтоб не узнал об этом прежде времени, а значит, не сбежал. Она приказала Огаю с помощником не впускать никого в конюшню, кроме нее и Варинхария, Роху — следить за воротами, а сама поспешила найти интенданта. Именно он сказал, что убийце — если тот не мог уничтожить окровавленную одежду — необходимо было ее спрятать.

Он собирался каким-то образом обыскать комнату Клиаха. Купец, вместе со слугой, был главным подозреваемым. Он же считал димнийца шпионом, который убрал соперника. Клиах с самого начала согласился на обыск. Это могло означать, что либо он хитро попрятал улики, либо невиновен.

Теперь приходилось склоняться ко второму варианту.

Из-за двери слышались спорящие мужские голоса. Ланасса чуть помедлила, размышляя, стучать ли — ведь это было ее заведение, она могла без церемоний входить куда угодно. Потом все же постучала.

Из-за двери высунулась растрепанная голова Эрке.

— Кого еще демоны… а, хозяйка дорогая!

Его единственный глаз нагло уставился в лицо Ланассе. Она вспомнила, как Дуча пожалела, что тот не пришел на «складчину». Хотя нечего отвлекаться на посторонние мысли.

— Позови-ка мне господина Гатталу, и побыстрее.

— Это рыжего, что ли? Вот правильно, достал уже. Как будто не сухарями и портянками распоряжаться привык, которые до него со складов не сперли, а… не знаю… прямо верховный дознаватель имперский!

— Не умничай, бельмастый.

Эрке нахмурился — светлая бровь приспустилась к незрячему глазу. Ланасса ожидала, что он скажет какую-нибудь пакость в ответ, но телохранитель смолчал и скрылся за дверью, а через мгновение в коридор вышел Варинхарий.

— Что?

Она не дала договорить, приложила палец к губам и потащила его за собой в ту часть коридора, откуда их никто не мог подслушать. И сообщила новость о находке. Варинхарий почти беззвучно выругался. Потом спросил:

— Ты уверена, что это его вещи?

— У меня глаз наметан.

— А сам он где сейчас?

Ланасса вдруг сообразила, что не знает. А ведь это был сейчас самый важный вопрос. Она постаралась припомнить, кто и где сейчас из слуг и постояльцев. Огай и Рох несут стражу, Гордиана и Торка она видела, когда пересекала двор, Боболон на кухне, Дуча ему помогает, Нунна в зале, там же вроде и сказитель болтался… Клиах и Эрке только что препирались с Варинхарием.

— Должен быть у себя, больше негде.

— Вот что — надо проверить. Сама не суйся, пошли кого-нибудь из девок. Если он и впрямь у себя — жди меня, если скрылся, подымай тревогу. А сам я пока на конюшню сгоняю, мало ли что…

Спустившись вслед за ним, Ланасса поразмыслила, под каким предлогом можно будет заслать прислугу к Шуасу. Густой запах похлебки, доносившийся с кухни, привел ее к единственно верной мысли. Боболон готовит… Варятся кости и потроха вчерашнего поросенка (гляди-ка, и ничего ему это не напоминает), туда же для остроты и пряности — лук и чеснок, да разнообразные травы, завезенные из Степи, да мука для густоты. Без изысков, но вкусно. И то — убийство убийством, а обед по расписанию. Прошло уже несколько часов, как гости что-то проглотили, и вряд ли они настолько нежны душою и желудком, что откажутся от трапезы. Сама Ланасса не была голодна, однако она вообще ела мало — да это и не имело сейчас значения.

— Нунна, сходи-ка к господину Шуасу… ну, к толстому, из Батны… и спроси, будет ли он внизу обедать или ему в номер обед подать?

Нунна уже настолько оправилась после утренних потрясений, что, судя по выражению личика, готова была вопросить: «И что он за цаца такая, этот господин Шуас, что ему отдельно подавать надо?» Но вовремя вспомнила, что была уличена хозяйкой в обмане и следует вести себя потише.

Ланасса не сказала ей об истинной причине, по которой послала ее к Шуасу. Не будет знать — не выдаст себя.

Девица вернулась быстрее, чем ожидала хозяйка.

— Что так?

— А меня этот… Азат… не пустил. Он сказал, что раз уж они здесь застряли, господин его выспаться решил. И будить его не след.

Спит? После всего, что… или он, против всех ожиданий, невиновен, или…

— А он точно там?

— Не знаю… вроде слышно было, как храпит…

— О боги, какая непроходимая дура, — пробормотала хозяйка. Простейшее поручение дали девке — и то не сумела выполнить, а ведь хитрее всех себя мнит. Это, девочка, тебе не пьяных постояльцев обманывать… А если Ланасса сама сейчас пойдет проверять, это будет выглядеть подозрительно, можно спугнуть преступника. Придется подождать Варинхария.

Варинхарий не был доволен, что его оторвали от разбирательства с Клиахом. Он был уверен — ну, почти уверен, что дело тут нечисто. И нечистота состоит не в том, что димниец спит со своим слугой — похоже, что как раз нет. Но он не простой купец, не потащится простой купец так далеко в сердце Степи. Ну, предположим, Тогон богат, даже не по степным, по имперским меркам богат, и в его владениях можно торговать с выгодой. Но на обратном пути — земли, которые под властью Бото, а там ох как неспокойно. И как Клиах умудрился играючи их миновать? Всего с одним охранником, даже хорошим бойцом — а Эрке явно хороший боец, — это никак невозможно. Где-то димниец врет, вопрос — где, и от разрешения этого вопроса отвлекла Ланасса. Он опять-таки был почти уверен, что след снова ложный, или Ланассе пришла в голову очередная вымученная идея, вроде той, что с Гордианом. Однако он был добросовестен и не оставил находку без внимания.

Но как только увидел сложенную в конюшне одежду, понял: бросить взгляд и уйти не получится.

Вещи явно принадлежали Шуасу, тут Ланасса не ошиблась. А вот пятна на них… надо разобраться. Но сначала — отчистить от грязи. Гаттала был не так чтоб очень брезглив, но сейчас необходимо разобраться, может ли эта одежда стать доказательством вины. К счастью, не понадобилось даже звать конюхова мальчишку, чтобы притащил воды, бадья стала в конюшне. Варинхарий плеснул на находку, смывая навоз, глину и налипшую солому. А вот кровь — если это кровь — отмыться не должна.

Она и не отмылась.

Ох, как нехорошо. Вместо красивого, плодотворного дела, сулящего пользу Михалю и благодарность начальства, вляпался в разборки с сумасшедшим живорезом. Вот как в этот навоз вляпался. Ничего не поделаешь. Раз высунулся, надо довести разбирательство до конца.

Похоже, что бедолагу Бохру сначала придушили поясом — шелковые, они для этого дела хорошо годятся. Потому парень и не орал. А потом убийца затащил Бохру в погреб. И там без помех убил, отрезал руки и голову, сцедив кровь в бадейку с кровью свиной, которая, по словам повара, была оставлена на ночь в погребе. При этом сам замарался с ног до головы — это по одежде видно. Так что дальнейшие действия убийцы следующие — он прячет отрезанные руки — их так до сих пор и не нашли, правда, и не искали — и избавляется от одежды. Поскольку сжечь или закопать ее нельзя, он приходит в конюшню и зарывает одежду в навозной куче, где улики всяко не сразу найдут. Сам, очевидно, остается голяком, но поскольку он все равно грязен, подходит к колодцу, зачерпывает ведром оттуда воду и моется. А потом, уложив голову Бохру в ведро, отправляет ее в колодец. Мог он это сделать так, чтобы никто не увидел? Мог. Была поздняя ночь, темно, а окна номеров для приезжих не выходят на задний двор. После чего убийца… Шуас… возвращается к себе. За перегородкой славные молодцы дружно трахают Дучу, занятие увлекательное, никто не заметил, когда купец из Батны вернулся и в каком виде…

Если это все-таки был Шуас.

Да, очень похоже, что именно так оно и было. Только вот не все складывается в эту картину. Отрезать руки и голову, чтоб труп не сразу опознали, — мерзко, но понятно. Спрятать их — то же самое… Куда ж он руки дел… если в конюшне их нет? А не в свиной ли закут? Тогда и не найдут их… хорошо, порося резали вчера, а не сегодня, тьфу ты, пакость какая… От одежды избавиться — само собой… Вот интересно, оружие-то он куда подевал? Там ведь не столовый ножик был, а что поосновательней… ну, это как раз можно выяснить.

Были бы понятны эти попытки скрыть личность убитого, если бы преступление произошло в большом городе. А в небольшой гостинице, где народу наперечет, кого здесь не хватает! Как ни уродуй труп, вскроется не сейчас, так через час!

А убийца, как нарочно, постарался, чтоб на деяние его как можно скорей обратили внимание. Кровь, разлитая в коридоре, окропившая стены… голова в колодце… если б не это, убийство могло быть обнаружено значительно позже, после того, как нынешние постояльцы покинули бы «Лапу дракона».

Вот почему предпочтительней иметь дело с какими угодно шпионами. Среди них редко встречаются сумасшедшие. Точнее, вовсе не встречаются. Логику безумца и мотивы его поведения Варинхарий понять не брался. От нее замутит хуже, чем от здешней вони.

Однако ж надобно что-то делать. Ланасса тревоги не подняла — стало быть, Шуас у себя. Надо его брать. Незамедлительно. И желательно без кровопролитий среди обитателей гостиницы. Хватит уже кровопролитий. А если рыхлый с виду толстяк сумел понатворить такое и после разгуливать как ни в чем не бывало, без признаков утомления — он очень опасен, и при захвате может причинить вред даже вооруженным людям. Так что один Варинхарий брать его не пойдет, нет. Даже с подкреплением в виде гостиничной прислуги.

Лучше всего заручиться помощью Гордиана Эльго и его оруженосца, благо оба болтаются во дворе. Гордиан умом не блещет — да ему и не надобно, — но пограничные офицеры редко бывают трусливы. Не выживают здесь такие… Вот согласится ли он подчиняться интенданту — это вопрос. Но вопрос решаемый. Однако действовать надо осторожно. Не привлекая внимания. Демон его знает, чем Шуас сейчас занят. Из своей комнаты он двора не видит, но мог послать подсмотреть своего Азата… Вот тоже еще вопрос — был ли слуга посвящен в случившееся? Тогда он эту «складчину» нарочно мог затеять, чтоб отвлечь остальных и обеспечить хозяину возможность незаметно уйти и вернуться. Короче, Азата тоже надо брать.

Варинхарий обнаружил в конюшне пустой мешок из-под овса и завернул в него находки. Проклятье, если Шуас послал своего холуя следить, что делается возле гостиницы. Тот, увидев Варинхария со свертком, догадается… Но это лучше, чем зазывать Гордиана в конюшню. И нечего больше копаться.

Выйдя из конюшни, он обнаружил, что наступили сумерки. Осень, темнеет рано, а он почти весь день угрохал на это треклятое расследование. Впрочем, день еще не закончен.

Азата нигде не было видно, а вот Торк и его господин обретались в поле зрения. Оба — у колодца. И уж, конечно, не для того, чтоб воды попить, Вряд ли сегодня из этого колодца вообще кто-нибудь будет пить, потом-то, надо думать, забудут, но сегодня память об отрезанной голове в бадье еще слишком свежа. Бдят, понимаешь… ищут, а чего ищут, сами не знают. Не то у них по жизни занятие, не тому они обучены. Но хаять их обучение мы не будем, если б имперская армия не знала свое дело, демона с два бы границы империи протянулись так далеко… Вот на это мы и надеемся. На наших славных защитников границ… настоящее начальство обрыдалось бы от хохота.

Но сейчас не до смеха. Всем.

Подхватив сверток, Варинхарий подошел к ним. Сказал негромко:

— Господа, есть важное дело.

— Ха! — Торк, наглая скотина, и не думал понижать голос. — Да у тебя, господин интендант, сейчас, сдается мне, только одно спешное дело — помыться хорошенько. Вот прямо из этого колодца. Потому как несет от тебя… — Он нарочито морщит нос. Тоже мне, утонченный аристократ нашелся, навоза конского никогда не обонял.

Но Гордиан, который и впрямь мог притязать на благородное происхождение, изображать неженку из себя не стал. Угрюмо посмотрел на интенданта. И Варинхарий ответил, не дожидаясь вопроса:

— Я нашел то, что изобличает убийцу. — Нашел не он, и даже не Ланасса, а конюхов мальчишка, но уточнять нет времени. — Я покажу доказательства, но лучше пройти туда, где за нами не смогут подсматривать.

Эльго кивнул и последовал за ним, Торку ничего не оставалось, как сделать то же.

В коридоре их дожидалась Ланасса.

— Он у себя? — спросил Варинхарий.

— Должен быть. Но Азат не впустил в комнату.

— Так это жирный Шуас? — вскрикнул Торк и получил от Варинхария легкую плюху.

— Не ори!

— Да быть того не может! Он же у себя был, пока мы… — Оруженосец осекся. Можно не сомневаться, он не докладывал господину, как проводил эту ночь.

— Да ладно, знают уже все, как вы с девкой кувыркались, — нудным голосом произнес интендант. — За это дело пусть с тебя господин спрашивает… или не спрашивает… а гляньте-ка вот на это.

Он развернул проклятый сверток, тут же поясняя, чьи это вещи и где были спрятаны. Ланасса, которой это и без того было известно, тем временем позвала Нунну и велела привести Роха. Она подозревала, что Варинхарий быстро убедит Гордиана. И не ошиблась. Окровавленная одежда для того была достаточным доказательством. Он не стал утруждать себя дополнительными вопросами.

— Берем гада?

— Точно. Но я не хочу, чтоб он кого еще здесь порезал. А вы видели, он может, да и Азат его… потому и собираю всех, кто покрепче…

На сей раз Гордиан посмотрел на собеседника брезгливо-снисходительно. Он что, не понимает, что в толчее драться — хуже нет? Одно слово — интендант.

Они поднимаются по лестнице, Ланасса — за ними. Наверху, у двери номера, стоит Эрке. Беглый взгляд на компанию — и, похоже, одноглазый обо всем догадался. Приоткрывает дверь, тихо говорит хозяину:

— Господин, не выходите пока.

Без сомнения, он готов присоединиться к веселью, а вот от Клиаха была бы только морока, мысленно соглашаются господа офицеры.

Однако Ланассе хотелось бы обойтись без драки. Если уж прольется кровь, так пусть это будет в самом конце, а пока что следует действовать хитростью.

Они с Варинхарием обмениваются взглядами. Он угадал ее замысел. И бельмастый тоже. А вот армейские — вряд ли, ну пусть Вари им растолкует. Она делает предостерегающий жест — тихо, мол — и стучит в дверь.

Азат отзывается злобно:

— Да говорил же я тебе, девка, — господин почивает!

— Если он желает пообедать, а заодно и отужинать, придется ему проснуться. При нынешних делах прислуга слишком занята, чтоб готовить каждому в отдельности.

До армейских, кажется, дошло. Лучше всего повязать убивца спящим — да вряд ли он взаправду спит. А если и так, Азат поднимет шум, коли они попытаются прорваться в комнату силой, и Шуас может уйти через окно.

Пусть лучше выйдет.

Уловка сработала — через короткое время дверь открылась, и Шуас появился перед собравшимися. Странно — судя по виду, его в самом деле только что разбудили. Глаза у него были опухшие, он моргал и как будто ничего не соображал. Следом просунулся Азат. Уж он-то бы сообразил, что означает сие явление. Прежде, чем тот успел дернуться, одноглазый, до того словно бы распластавшийся по стене, схватил его за руку, скрутил так, что Азат согнулся от боли, и, не отпуская, свободной рукой вытащил у него меч и кинжал. Гордиан и Торк сноровисто приставили мечи к глотке Шуаса.

Варинхарий объявил:

— Шуас из Батны, торговец, данной нам властью мы задерживаем тебя за убийство гостиничного прислужника Бохру.

Он отметил, что внизу появился Рох, его привела Нунна. Услышав слова интенданта, девка пискнула и только что на пол не стекла. Одно дело — знать, что в гостинице находится убийца, другое — видеть его, вспомнить, что все время с ним общалась, напрашивалась на ночь и только что пыталась зайти в его комнату. Варинхария переживания Нунны не волновали. Главное — все выходы перекрыты, поганец не убежит, даже если сумеет вырваться.

Но Шуас и не пытался. Он вытаращил оплывшие глаза и недоуменно спросил:

— Да вы что, дурной травы обкурились, как степняки? Какой из меня убийца?

И верно — на убийцу, да еще столь кровожадного, Шуас был мало похож. Нет, конечно, преступники способны укрыться под любым обличием, но… рыхлый, одутловатый купец, казалось, не обладал достаточной силой, чтоб куренка разделать, не то что человека. Да еще мирно спать после этого.

Собравшиеся это сообразили почти сразу же. Варинхарий заметил это и был раздосадован. Он даже не знал — чем больше: тем, что расследование, казавшееся законченным, может снова зайти в тупик или что он окажется дураком в глазах всех обитателей гостиницы.

Как решающий довод он швырнул перед Шуасом свою находку. Но на купца она не произвела такого впечатления, как на прочих.

— А это еще что? — вяло спросил он без особого интереса.

— Как будто ты не знаешь, негодяй! — Варинхарию самому было неловко из-за того, что употреблял столь пафосные выражения, но по-иному не получалось. — Это твоя одежда, в крови несчастного Бохру!

— А… одежда… я ее вечером свиным жиром заляпал, вот и бросил перед дверью, чтоб поутру постирать отдать. Я ж не знал, что у Азата в каморке целый табун пастись будет. Мало ли кто ее там пригреб. Я-то не спохватился утром — думал, что одежда уже в стирке, а после не до того было.

— Но, хозяин… — полупридушенно просипел Азат. Эрке, что бы он там ни думал о виновности купца и его слуги, хватки не ослабил. — Ну, мы это… ну да, гости зашли, развлеклись… так вы ж не запрещали…

Торк внезапно опустил руку, огляделся. Он вдруг сообразил, что из поборника правосудия превратился в подозреваемого.

— Чего пялитесь? — рявкнул он. — Он сам нас зазвал, Азат этот, с девкой побаловаться. И не один я там был, твой холуй, рыжий, тоже не отказался… И верно, кто угодно барахло мог спереть, пока другие заняты были.

— Вот видите, господа… — утомленно заметил Шуас. — Да не стоит, пожалуй, и слуг бранить за распутство — они все подтвердят, что я за ночь своей комнаты не покидал.

Воцарилось мрачное молчание. Дуча, стоявшая у лестницы, косила на хозяйку — ожидала указаний. Но та помалкивала. И так уже, чувствовала она, подставила Варинхария, и опять убийцу не нашли, и все сначала… о, все боги и демоны, как же я устала от этой паршивой жизни…

Интендант собирался опять сказать, что слишком занятые плотскими утехами, слуги, скорее всего, не могли заметить, выходил Шуас или нет… но это вряд ли сейчас прозвучало бы как довод. Гордиан насупился, Торк отводил взгляд, Азат ради спасения собственной шкуры подтвердит невиновность своего хозяина, и только бельмастый, нагло ухмыляясь, не ослабляет хватки.

Проклятье, неужели именно он и его димнийский господин все это подстроили… а ведь Гаттала с самого начала подозревал их вину, да угодил в простейшую ловушку.

Покуда Варинхарий раздумывал, как ему выкрутиться из идиотского положения, куда он сам себя загнал, раздался голос человека, о котором за последние часы все забыли. А уж он ли не был мастером поговорить.

— Одежку скрали, говоришь, добрый господин?

Сказитель, дремавший в зале у стеночки, воспрял, незамеченный, и подошел к лестнице, встав рядом с Дучей.

— Ну, украли. — В голосе Шуаса послышалось едва различимое раздражение.

— Так ты ночью шлялся, потому что покражу искал?

— Ты что, спятил, слепошарый?

— Я-то думал, мне это приснилось все, оттого и молчал — мало ли, засмеют.

— Что ты видел, старик, говори! — приказал Варинхарий.

— Мне добрая хозяйка в доме ночевать позволила, не на конюшне. Комнатенки, ясно, не выделила, денег у меня нет, а так, к кухне поближе, но мне больше и не надо, главное, тепло и под крышей…

— Не тяни, старый проходимец!

На «проходимца» сказитель не обиделся, тем более что это была правда — в буквальном смысле.

— Вот проснулся я посередь ночи, старый ведь, кости ломит, и смотрю — он от черного хода, от двора то есть, к лестнице идет. Я и решил — снится, мол, кто же сейчас нагишом расхаживать-то будет, холодно же, а он как есть, в чем матушка родила, пузатый, аж жиры трясутся, да еще и мокрый… повернулся я на другой бок и снова задремал.

Это был настоящий праздник. Торжество справедливости. Конечно, Варинхарий собирался вытрясти из старика что-нибудь пользительное, но такой удачи даже он не ожидал. Полновесное свидетельство!

Впрочем, Шуас так не считал.

— Добрые люди, кого вы слушаете! Он же не видит ни черта, да и сам же сказал, что ему все спьяну привиделось, а теперь этот сонный бред он клеветой на честного человека рушит.

— Если бы старик хотел кого-то оклеветать, он бы не оговаривал, что считал увиденное сном, — четко произнес Варинхарий.

— Верно, — согласился Гордиан.

Опущенная рука Торка с мечом вновь взметнулась, лезвие уперлось в грудь купца. Но тот не сдавался.

— Да мало ли кого он там видел? Темно же было, а он почти слепой!

— Он видел голого человека. И мокрого. А голым в холодную ночь мог пройти лишь тот, кому по-быстрому пришлось снять одежду. Она выдавала убийцу. Ты закопал ее в конюшне, потом у колодца смыл с себя кровь — потому и был мокрый, когда вернулся. Слуги на тебя внимания не обратили — у них там веселье вовсю шло, а ежели кто и заметил, как кто-то нагишом мимо прошмыгнул, так от своих не отличил. А поутру ты уехать собирался — кто ж перед этим одежду в стирку отдает?

Варинхарий снова был на коне. Временное помрачение, невесть как застлавшее мозги не только ему, но и всем присутствующим, враз улетучилось. Он способен был трезво рассуждать, мыслить разумно и убеждать собеседников.

А главное — он не ошибся. Он нашел убийцу.

— Рох, Саки, сюда, помогите Торку связать мерзавца. А ты, одноглазый, тоже пленного не отпускай. Может, он в сговоре с господином был.

Как всегда в таких случаях, возник насущный вопрос — чем вязать? Но он разрешился быстро. Боболон, не дожидаясь хозяйкина понукания, притащил веревки из кладовой при кухне. Каким бы мелким мерзавцем ни был Бохру, он был собратом-слугой, кухарь его жалел и не прочь был внести свой вклад в поимку убийцы.

Азат, против ожидания, не сопротивлялся — Эрке, казалось, даже был разочарован тем, что так быстро управился. А вот Шуас, хотя его вязали трое сильных мужчин, отчаянно отбивался — Варинхарий верно угадал, что сил у него больше, чем тот хочет показать. Хрипел полупридушенно:

— Вы еще пожалеете… пожалеете, сучьи дети… кровавыми слезами заплачете, и скоро…

Клиах, который все время подглядывал за происходящим из-за двери своей комнаты, наконец счел возможным высунуться, рассудив, что опасность для его персоны миновала. Недоуменно вопросил — и совершенно неуместно, по мнению Варинхария:

— Но зачем, зачем ему надо было убивать несчастного мальчишку? Неужто нет других способов получить удовольствие?

Шуас, бившийся в руках Торка и Роха, как ни странно, вопрос расслышал и заорал сорванным голосом:

— Зачем?! Чтобы спасти вас, проклятые дураки! Спасти всех… а теперь уже поздно…

Его голова откинулась на плечо, глаза закрылись, толстые щеки подрагивали, изо рта пошла пена.

Саки с испугом отскочил, вытер замаранные руки о штаны.

— Ой! Припадочный…

— Прикидывается, — отозвался Эрке. Он опустил упакованного Азата на пол, как вязанку дров, и мог наконец размяться.

Варинхарий не был уверен, согласен ли он с утверждением бельмастого. Поведение Шуаса вполне доказывает, что тот не в своем уме и припадок может оказаться настоящим.

А с другой стороны, замечено, что Шуас — отличный притворщик. Ничего, здесь вам не большой город, где безумие может послужить причиной для того, чтобы суд передал виновного в руки жрецов. Здесь мы сами — правосудие.

— Господин Эльго, желаете ли вы принять участие в допросе?

— А зачем? — угрюмо отозвался Гордиан. — Он уже сознался в убийстве.

— Это верно. Сознался. Нам теперь и свидетель не очень-то нужен. Но порядок есть порядок. Нужно провести допрос, хотя бы для того, чтобы узнать, был ли слуга соучастником преступления и скольких людей нам завтра казнить — двух или одного. Вы — высшее здесь должностное лицо. Впрочем, если эта обязанность вас утомляет, я справлюсь и сам.

Он предполагал, что Гордиан откажется. Армейские не то чтоб питают отвращение к допросам, напротив, зачастую они на это мастера, но одно дело — пытать шпионов и пленных, другое — допрашивать штатских преступников да еще сумасшедших.

— Верно. Надо вызнать. И утром покончить с этим. А то уж и так мы все здесь задержались.

Ночь накатилась, но почти никто не ушел спать. Кроме тех, кто был занят допросом (с той или другой стороны), постояльцы, слуги и хозяйка сидели в зале. Только Огай с подручным вернулись в конюшню, и Боболон, изготовивший-таки ужин, гремел чем-то на кухне, чтоб отвлечься.

Отвлечься, по правде говоря, хотелось всем. От мыслей о том, что сейчас происходит наверху, и о бедном Бохру, чьи останки так и лежали в погребе — было решено схоронить назавтра, после того, как будет свершена казнь.

Всего лишь сутки прошли с тех пор, как они вот так сидели в этом зале, а казалось — тысяча лет. И тьма наступала со всех сторон, скрывая в себе тайный ужас, и даже если б Ланасса выставила на стол все запасы хмельного, хранившиеся в «Лапе», это бы не помогло.

— Дедушка, дедушка, расскажи что-нибудь, — жалобно попросила Дуча.

Сказителю, похоже, суждено нынче быть героем дня. Но он оттого отнюдь не возгордился. Подождал, что другие скажут. Сегодня все сидели за одним столом, даже Клиах обществом слуг не побрезговал.

— Пожалуй, — сказала Ланасса. — История, чтобы развеяться, — это то, что нужно.

— Тогда я расскажу вам о женщине, которая стала злым духом из-за любви.

Нунна, услышав заветное слово «любовь», встрепенулась.

— О да! И наверняка из-за мужского коварства!

— А, дед, валяй про что угодно, лишь бы интересно, — сказал Эрке.

— Добрые люди, всем нам известно, что немало женщин творят безрассудства из-за страсти любовной, а то и что похуже. Но не у всех у них есть силы, чтоб учинить нечто доподлинно страшное. Послушайте же историю о том, как опасна любовь ведьмы. Каждая женщина — ведьма, скажете вы, но здесь я поведаю о той, что и впрямь была наделена колдовским даром. И если вы скажете, что император Дагда Благочестивый повывел сей мерзостный род, то я отвечу, что случилось то в давние времена, еще до уничтожения ведьм по всей империи.

Жила в одном селении юная дева, и была она с виду хороша и мила, да вот беда какая — родилась она наделенной колдовским даром. И до поры не употребляла его во зло, лишь составляла снадобья, чтобы пользовать людей и скотину, да гадала соседкам на женихов. Но чародейский дар — как злая болезнь, рано или поздно он себя проявит.

И случилось так, что юная та дева влюбилась в мужчину, который жил в том же селении. Да вот беда какая — был он женат, и не на ком-нибудь, а на ее лучшей подруге, и жену свою любил. Поначалу боролась девица с печальной своей страстью, и если приходила ей в голову злейшая из мыслей — подругу свою извести и занять ее место, гнала ее прочь деревенская ведьма. Но не проходила любовь, и вот что решила она. Приходилось ей слышать, что плотская страсть исчезает, когда получит, что хочет. И, стало быть, надо причаровать того, кто мил ее сердцу. А после наложить на него заклятье, чтоб забыл он обо всем, а наваждение, что мучает ее, пройдет как ни в чем не бывало.

Так и сделала юная ведьма. Амулетом ли, зельем, приманила она к себе милого, и провели они вместе ночь.

— Да мужикам много и не надо, — рассудила Дуча, — сами за любой юбкой гонятся, а если жена застанет, так сразу «зелье, колдовство»…

Сказитель пропустил мимо это замечание.

— А наутро вступило в силу заклятье, и обо всем он забыл. Но напрасно надеялась ведьма, что с тем и пройдет ее страсть. Ибо только мужчины, получив желаемое, забывают, чего так желали, а женщинам это как цепь, что плотской связью только крепится. И мучалась ведьма желаньем, бледнела и чахла, и по прошествии нескольких месяцев сняла заклятие, надеясь, что милый вернется к ней, вспомнив, что было меж ними. И он вернулся, но не для того, чего хотела она. Ибо столь же крепко, как она любила его, любил он свою жену. И, решив, что ведьма хочет разлучить его с женою навеки, убил ее, чтоб не допустить того. Ножом перерезал ей горло.

И в час смерти, захлебываясь кровью, воззвала ведьма к злым силам, и силы ответили ей. Не ведаю в точности, кто это был. Одни говорят, что это был Привратник — бог обмана и покровитель всяческих козней, другие — что один из демонов, что владели нашим миром до того, как туда пришли Семеро Богов. Известно лишь то, что возжелала ведьма стать мстительным духом, чтобы отомстить своему убийце. И злая сила сделала так, и в посмертии духом тьмы она обернулась. Но отомстить не смогла.

Сказитель выразительно замолчал.

— Но почему? — удивился Рох.

Старик ждал этого вопроса.

Однако, если девушки ожидали услышать что-либо трогательное, вроде того, что любовь взяла верх над желанием мести и несчастная не смогла причинить вреда тому, кого любила, то они были разочарованы.

— А его к тому времени повесили, — прозаическим тоном закончил старик. — За ее же убийство.

Клиах тихо рассмеялся:

— С силами тьмы не стоит договариваться, так? Нужно как следует читать условия контракта перед тем, как его заключать, — мы, купцы, хорошо это знаем.

— Можно сказать и так, досточтимый господин. Но история не этим кончается, а вернее сказать, она не закончена вовсе. Ибо та несчастная девица из-за невозможности отомстить обречена скитаться по этой земле вечно. И в облике злого духа она обольщает и губит мужчин, хотя вовсе этого не желает. Тьма ночи — ее дом, ветер, туман и дождь — плащ, там укрываясь, стережет она одиноких путников, чтоб завлечь их в ловушку. И каменные стены для нее не преграда, с ветром, дождем и туманом просочится она сквозь малейшую щель и во тьме завладеет добычей, лишив спящего жизненной силы. А потому, добрые люди, не следует никогда путешествовать в одиночестве. Также и ночи свои проводите с подругой из плоти и крови или в веселой компании, там, где жарко пылает огонь в очаге, и не станете жертвою злобного духа.

— В общем, все бабы дуры, все мужики козлы, — заключил Эрке, — а в жизни надо пить и веселиться, и тогда все будет хорошо.

— Это точно, — поддержал его Рох.

— Однако старикан нашел, как закончить историю к общему удовольствию, — отметил Клиах, — хозяйка, дорогая, распорядись-ка, чтоб ему налили, я заплачу…

— Ничего не к удовольствию, — пробормотала Дуча. — Нашел, дед, что на ночь рассказывать. Темно же, и ветер как раз, да и дождь может хлынуть… вдруг она там, в степи бродит?

— Дура, тебе-то что бояться? — снисходительно спросил димниец. — Старик же ясно сказал — она только на мужчин нападает. Да и только на тех, кто в одиночку спит.

— Хорошая история, — сказала Ланасса, — а вывод из нее еще лучше. Ибо получается, что девы веселья и красивые мальчики делают доброе дело, оберегая гостей от нечисти.

— Жаль только, что их самих никто не бережет. — Нунна произнесла это без свойственного ей жеманства.

— Да уж, — вздохнул Эрке. — Если верить в подобные сказки, мы могли бы решить, что бедного Бохру разорвал нечистый дух, и не стали бы искать виновного.

— Ну вот кто тебя за язык тянул! — с досадой брякнул Рох. — Только, понимаешь, позабыли об этом мерзопакостном деле, а ты опять…

Наступила тишина, лишь слышно было, как огонь трещал в очаге. Злых духов, он, может, и отгонял, но мрачных мыслей прогнать не мог. Все старались не думать, но думали о том, что сейчас происходит наверху.

Не было слышно ни криков, ни стонов пытаемых. Может быть, Варинхарий и Гордиан не так уж усердствовали и обходились словесным допросом. А может, Шуас уже потерял сознание…

Убийцу никому не было жалко, и все же тем, кто собрался в зале, было страшно. И лучше уж страшиться злых духов, что скитаются по ночным пустошам в поисках одиноких путников, лучше пугаться самого черного колдовства, чем того, что происходит на самом деле, — так просто и жестоко.

Все правильно, напомнила себе Ланасса. Какова бы ни была причина, убийцу должно наказать. Неважно, что она сама собиралась прирезать Бохру за предательство… честно говоря, он просто исполнял свою работу, но когда слуга идет против хозяина или хозяйки, это все равно предательство, и нет ему оправдания… но есть же разница! Нельзя так поступать с человеком, каким бы сквернавцем он не был. За свою долгую жизнь куртизанки и шпионки она навидалась всякого, но чрезмерная, вдобавок лишенная всякого практического смысла жестокость ей претила.

Кроме того, у «Лапы дракона» есть определенная репутация, и хозяйка обязана ее блюсти. Что бы ни происходило, ее гостиница не будет заведением, где слуг можно убивать безнаказанно.

Молчание, воцарившееся в зале, ей вовсе не нравилось. Сказитель, не дождавшийся новых просьб об увлекательных историях, хлебал пиво. В другой раз Ланасса приказала бы Дуче или Нунне спеть или станцевать, но сейчас это казалось… неуместным, что ли. Да и девицам, следует признать, не до того. Через день-другой они оправятся, но пока что пригодны только подавать на стол, ну и еще для ночной работы.

Разумеется, она и сама умела петь, причем гораздо лучше, чем служанки. Но ради кого голос рвать? Из достойной публики в зале один Клиах, да и тот совсем скис. Не стоит оно усилий. Ланасса собралась было напомнить сказителю, что неплохо бы и дальше отрабатывать хлеб, но на лестнице появился Варинхарий. Вид у рыжего был изрядно утомленный.

— Дай-ка попить, красавица, — велел он Дуче. Служанка, подхватив со стола кувшин с пивом, подала ему, позабыв про кружку, однако Варинхария это не смутило — он хлебнул из кувшина.

— А что это вы все здесь сидите? — спросил он, ни к кому в особенности не адресуясь. — Шли бы спать, час уже поздний.

— Какой сон, сами знаете… — отозвался Клиах.

— Знаю то, что человеку с чистой совестью ничто спать не помешает.

— А я слышал поговорку «Чем хуже человек, тем лучше он спит», — усмехнулся Эрке. — И сдается мне, верная это поговорка. Убивец-то наш, почитай, целый день дрых…

— Не умничай, одноглазый. Однако ж, — Варинхарий обвел взглядом собравшихся, — ясно, что не разойдетесь вы, пока не узнаете, что и как. Так вот, господа хорошие, Шуас из Батны сознался в умышленном убийстве Бохру, служащего гостиницы «Лапа дракона». Действовал он один, слуга Азат его подельником не был. По крайней мере, обратное не доказано. По этой причине оного Шуаса надлежит предать скорой казни, что и подтвердил господин Гордиан Эльго, как имперский офицер, облеченный властью чинить суд в пределах пограничья. Следовало бы для свершения казни доставить преступника в ближайший город, но сейчас сие не представляется возможным. Потому убийца будет казнен завтра утром. Как требуют законы империи, все присутствующие здесь почтенные граждане будут свидетелями, дабы подтвердить, что происходящее суть справедливое наказание, а не пошлое убийство из мести. Вопросы или возражения есть?

— Возражений, ясное дело, нет, — сказал Эрке, — а вот вопрос имеется. Как, господин хороший, вы собираетесь это справедливое наказание чинить и кто на себя палаческую службу возьмет?

Рох поежился. Ему почему-то представилось, что убиение убивца свалят на него. Он, вообще-то, вполне мог пришибить человека в драке или просто под горячую руку, но вот так, по закону… на глазах у всех… как-то до сих пор не приходилось. Но Гаттала на него даже не взглянул.

— Вопрос к месту, хоть и не по чину тебе, бельмастый, проявлять подобное любопытство. К сожалению, мы не можем казнить убийцу, как этого требует его преступление. Нету, понимаешь, подходящих приспособлений. А резать его на куски, как он сделал с бедолагой Бохру… мы ж, прости Семеро, не звери какие. Отсечение головы полагается лишь благороднорожденным. Такого дерева, чтоб повесить его, поблизости не вижу, а вешать его на воротах… ну, зачем нашей доброй хозяйке такое украшение. Поэтому его просто задушат. Господин Эльго отдал своему оруженосцу такое распоряжение. Наши славные пограничные воины не слишком щепетильны на этот счет.

— А что будет со слугой? — спросил Клиах.

Варинхарий поскреб в затылке.

— Он и сам меня об этом спрашивал. Умолял, чтобы кто-нибудь взял его к себе на службу. Вы как, господин Клиах? Он так напуган, что работать согласится даром.

— Даром — не бывает, господин Гаттала. Даже если брать слугу только за пропитание, это уже расход. Нет, я не возьму его, хотя не скрою, еще один человек в сопровождающих мне бы не помешал. Но только не этот. Если вы вдруг ошиблись и он соучастник убийства, то он мне не нужен. Если вы не ошиблись и он к убийству не причастен, то он дурак, который подвел своего господина, и он мне не нужен вдвойне.

— Тонко замечено. Достойно уроженца Димна. Ну а что скажет дорогая хозяйка? Слуг-то при гостинице убыло.

— По-твоему, Вари… то бишь, господин Гаттала, я глупее димнийского купца? Пусть идет на все четыре стороны… хотя все четыре сейчас недоступны, ну да ничего, не так далеко от нас Шенан, чтоб крепкий парень не сумел до него добраться.

— Верно, госпожа, — поддержал хозяйку Рох. — Ни к чему нам тут такой. Если он тут промедлит, мы с Огаем его так отделаем — пожалеет, что на свет родился.

— Я и предполагал, что вы так ответите, — вздохнул Варинхарий. — Ладно. Теперь вот что. Не думаю, чтоб у нашего убивца после допроса нашлись силы бежать… но всякое бывает. Иногда со страха и отчаяния люди на такое способны бывают… ну, это долго рассказывать. Да еще Азат этот, кто знает, что ему в башку втемяшится. Короче, запереть надо обоих.

— По отдельности, — вставил Клиах.

— Это само собой. И не только запереть, но и сторожить до утра. Господина Гордиана и Торка, по понятным причинам, от стражи следует освободить. Они отвечают за казнь. Я пришлю своего слугу, не все ему по ночам с девками кувыркаться, пусть для пользы дела стражу несет, но нужны еще люди. Пускай за воротами Огай присмотрит, а Роху нынче хорошо бы здесь сторожить, ты как на это смотришь, хозяйка?

— Не возражаю.

— И еще бы кто-нибудь…

— Я могу, — вызвался Эрке.

— Вот и славно. — Варинхарий хохотнул. — Другие-то дремать одним глазом могут, а у тебя глаз и так один, придется уж как-то потерпеть… Короче, убивца мы сейчас в погреб спустим, пусть своим присутствием порядочных людей не смущает, верно, господин Клиах? Заодно пусть-ка вспомнит, как мучал в том погребе беднягу Бохру и поймет, что за каждым преступлением неминуемо следует наказание. Рох и Эрке пусть туда и отправляются. Азата же, полагаю, можно в номере оставить, хоть и под охраной. А я сам прослежу, чтоб все было в порядке. А утром покончим со всем этим безобразием и разъедемся по-хорошему.

Спорить с ним не было ни сил, ни желания. Да и о чем спорить? Он говорит верно, а все слишком измотаны событиями бесконечного дня. До рассвета еще порядочно, осенние ночи длинны, и можно еще выспаться.

Клиах зазывает к себе в номер Дучу, а Нунна слишком устала, чтоб дуться из-за того, что ей предпочли эту толстомясую. К господину Эльго она нынче не собирается, не до того ему. А ночевать одной страшно, и она договаривается с Боболоном, чтобы тот пустил ее на кухню. Там тепло, вкусно пахнет, и не мешает даже то, что Бобо храпит. Сейчас это даже успокаивает.

Ланасса подозревает, что Дуча понадобилась Клиаху тоже из-за того, что ему страшно ночевать одному, но вслух ничего не сказала. Не приведи Семеро сказать такое мужчине. Она уходит к себе, не хочет видеть, как обмякшего Шуаса стаскивают вниз. Не то чтоб она боялась это увидеть. Просто… ей неприятно. Она уже достаточно навидалась мерзостей сегодня.

Все разбредаются по своим местам, и хотя казалось, что сегодня никому не заснуть, большинство обитателей гостиницы засыпает. Гордиан Эльго спит даже лучше, чем прошлой ночью, когда был пьян в стельку. События дня прогнали затяжную хандру, утром надо будет исполнить неприятную, но неизбежную обязанность, и можно будет наконец убираться из этой дыры.

В основном, трудиться завтра утром предстоит Торку, и потому он старается выспаться. Ему вовсе не нравится выступать в роли палача, но что делать? На границе такое бывает, не отвертишься, да и казнить предстоит не невинную овечку, так что совесть мучить его не будет.

Спит Клиах, уткнувшись в теплый мягкий бок Дучи, она открыла во сне рот и пускает пузыри, как младенец. Спят Боболон на лежанке, укрывшись тряпичным одеялом, и Нунна на половике у остывшей печи.

Варинхарий честно совершает свой обход. В коридоре, у двери в погреб Рох и Эрке режутся в кости, чтобы не заснуть, — и то дело. Вышибала ругается последними словами. Растерял он в глуши все умения, проклятый одноглазый обыгрывает его раз за разом, вот где колдовство-то. Хотя, впрочем, Рох повидал в кабаках Шенана таких мастеров, у которых шестерка выпадала по шестнадцать раз подряд и без всякого колдовства, правда, кончали свои жизни мастера обычно на каторге, а то и в котле с кипящим маслом, как шулерам и полагается. Слышишь, бельмастый? Бельмастый только ухмыляется в ответ, он снова выиграл. За запертой дверью — молчание.

А вот за дверью номера, где оставили Азата, слышны ругательства вперемешку со всхлипами. Слуга Шуаса — теперь уже бывший — раскис и плачет, не в силах заснуть, хотя ему, в отличие от хозяина, удавка не грозит. Но если его выгонят одного в Степь, это может оказаться пострашней удавки.

Саки, привалившийся в коридоре к стене, не обращает внимания на рыдания и жалостные всхлипы временного узника. Он, как и предвидел его господин, дремлет. Варинхарий, желавший было вначале его окликнуть и выругать, считает, что большой беды от этого не будет, и оставляет его в покое. Для порядка следует еще проверить конюха с помощником и сказителя, но у Гатталы уже подкашиваются ноги. Он, демон побери, больше всех потрудился сегодня и заслужил толику отдыха.

Мгновение поколебавшись, он идет не к себе в номер, а к Ланассе, которая, будучи женщиной мудрой, это предвидела и теперь с чистой совестью может погасить светильник.

В «Лапе дракона» воцаряются тьма и тишина.

А утром прежней жизни навсегда приходит конец.

Димн

Они снова смотрели на бухту, но не ради любования красотами. Серая башня к этому не располагала. Речь шла о морской торговле и об отношениях с Герне, будь оно неладно, это разбойничье королевство. Пришли к выводу, что по нынешним временам снова напасть на Димн сил у них не хватит. Но вот всячески препятствовать морской торговле они могут, а это может причинить городу ущерб не меньший, чем прямое нападение.

— Впрочем, оно, бывало, и сочеталось, — сказал Керавн. — Во времена Великой войны Данкайро поджег корабли, стоявшие в димнийской бухте, с помощью брандеров и перекрыл путь к городу с моря.

— Да, старики что-то такое рассказывали, — припомнил Монграна. — Удивительно, как он додумался до морской блокады. Он же степняк, моря в глаза не видел!

— Идея не скажу, чтобы особо новая. Такой же прием использовал Нари, полководец императора Ауренги, при осаде столицы герцога Ликаона… описаны и другие прецеденты… а Данкайро был степняк, но не дикарь. Он учился в имперской школе. В те времена вожди еще отправляли туда своих детей. Когда Тогон замыслил восстание, он сына из школы забрал. Но к тому времени тот уже успел прочесть «Сокровища стратагем». А к концу войны в войске Данкайро было достаточно людей из покорившихся городов, способных воплотить эти стратагемы.

— Однако ж из того, что мне известно, он был не из тех, кто учится военному делу по книгам.

— Безусловно. Но он умел книжные знания применять. — Сейчас доктор думал о Латроне, принадлежавшем — отчасти — к тому же народу, что и Данкайро. Он тоже применил, пусть и не так широко, книжные знания ради победы в войне, и чем это для него кончилось?

— Так вы и военной историей интересовались? — заговорил консул.

— Вы удивитесь, чем я только не интересовался. В умственном отношении я всеяден.

Однако, родившись на исходе войны, Керавн и впрямь серьезно интересовался ее событиями — не в том виде, в каком они изложены в официальных хрониках. Что ж, он застал достаточно очевидцев. Они, разумеется, тоже врали, как им и подобает, но из этого вранья можно было извлечь нечто любопытное. Однажды он даже беседовал с солдатом из тех легионов, что Данкайро прогнал под ярмом, а потом отпустил. Он-то отпустил, а император Матанга велел казнить каждого десятого из них за трусость, а остальных отправил на каторгу.

Так вот, старый каторжник рассказывал, что страшнее всего в Данкайро Воителе был его тихий голос.

Керавн и от других слышал, что тот никогда голоса не повышал. Одни говорили — сорвал, с юных лет отдавая команды, другие — что у него были слабые легкие. Он вообще, мол, слаб здоровьем был, и если б не ходил старший брат Шагара в те поры под отцовским проклятием, не получил бы Данкайро бунчук военного вождя Степи.

Впрочем, умер Данкайро не от легочной болезни, а от ран, полученных при взятии Димна.

Если он умер.

Ладно, все это к делам нашим насущным отношения не имеет. Кажется.

А вот что имеет…

— Высокочтимый господин консул. Может, уже перестанем ходить вокруг да около? Я, конечно, понимаю, что наши беседы имеют большую познавательную ценность, но ведь они ставят себе целью подогреть мое любопытство, не так ли? На медленном огне, поэтически выражаясь. И подогрели ведь. И будь я годами помоложе, меня, наверное, сейчас в Димне бы уже не было. Рванул бы по следам, пусть и давно остывшим. Но в мои лета одного любопытства недостаточно. Да и вам тоже. Так что извольте, господин Монграна, изъяснить мне — что вам от меня нужно и что мы оба с этого будем иметь?

— Вы, помнится, уверяли меня, что, хотя всю жизнь тяготели к магии, из-за отсутствия необходимого дара вынуждены были остаться теоретиком. А если бы вы получили возможность… перейти к практике?

Если б Керавн заявил: «Так не бывает!» или, наоборот, сразу ответил согласием, консул счел бы, что даром тратил время. Но доктор сказал:

— Значит, вы тоже пришли к выводу, что магический дар можно передать.

— Не сам пришел… меня привели некоторые документы.

— Почему же вы сами не воспользовались этой возможностью?

— Потому что мыслю трезво. Вы подготовлены к тому, чтобы принять… это наследство, я — нет. Если я попытаюсь это сделать, магия меня просто убьет. А вы знаете, как от этого защититься. Если вы ответите согласием, я не вытащу дар из ящика стола и не вручу его вам. Придется еще долго искать и предпринимать различные действия. Я при своей должности такого позволить себе не могу. И главное — относительно выгоды. Свою выгоду, полагаю, вы понимаете сами. Но суметь распорядиться полученным даром, получить от него практическую пользу… навряд ли это в вашем характере. Мне нужно, чтоб пользу получил Димн. Чтобы росло его процветание, чтобы он мог обороняться от врагов. Пример Нимра показывает, что город, находящийся под защитой магии, вполне может этого достигнуть. Не скрою, и я сам намерен кое-что получить от процветания Димна. И политическую и материальную выгоду. Такой расклад: вы защищаете город, я защищаю вас. От всяких неприятностей. А вы работаете в свое удовольствие, используя новые возможности, но не забываете при этом и про Димн.

— Звучит заманчиво. Настолько заманчиво, что поневоле начинаешь думать, сколько ловушек скрывается за этой приманкой.

— Вас это пугает?

— Только дураки ничего не боятся. Я, смею думать, не дурак. Но кто не рискует, тот не выигрывает. А я привык рисковать. И вы тоже рискуете. Я ведь могу обмануть вас. Ответить согласием, уехать в бывшее пограничье и не вернуться.

— А с чего вы взяли, почтенный доктор, что вам придется туда ехать?

— Оскорбляете, господин консул. Иначе с чего была поведана увлекательная история про гибель Скерри в некоей пограничной гостинице. Несомненно, получение наследства как-то связано с этими событиями и, полагаю, с этой местностью. Опять же, в своей прочувствованной речи вы только что упомянули, что «придется долго искать». Ну не в Димне же вести эти долгие поиски, иначе бы вы все сами давно нашли.

— Очевидно, данный пассаж следует рассматривать как согласие заключить сделку.

— В изустном виде — да. А в письменном — ума не приложу, как вы это собираетесь оформить. А вы ведь без письменного контракта не обойдетесь, насколько я вас знаю. Так и сформулируете: «Доктор Керавн, буде обретет магический дар, обязуется поставить его на помощь Димну, а городское самоуправление защищает его от имперских властей»?

— Все шутите, почтеннейший доктор. Запишем примерно так: я предоставляю финансовое обеспечение для экспедиции. Потому что в одиночку вы ведь не поедете, понадобится хоть небольшая, но охрана. Пусть сейчас и вышло замирение, но в тех краях следует путешествовать с осторожностью. Да и припасы вам понадобятся, вы же, со своей стороны, контракт можно будет представить не только городскому самоуправлению, но и столичным проверяющим, если таковые вдруг заявятся.

— Вас, стало быть, беспокоит моя безопасность?

— Разумеется. Ваша безопасность — это удачное вложение капитала…

В то время, как доктор Керавн вспоминал свою беседу со старым каторжником, у человека с внешностью каторжника молодого были свои заботы. Латрон несколько окреп в последнее время, но повязку доктор снимать еще не разрешал. Это, вкупе с ежиком слегка отросших белобрысых волос, красы ему не добавляло. Но на улице никто от него не шарахался. В припортовых кварталах он со своими свежими шрамами и впрямь сошел бы за красавца — не клеймёный, уши не резаны, глаза, руки и ноги есть. Да и заикаться он почти перестал, так что за словом бы в карман не полез. Шел он, правда, не по той улице, где таких клейменых и безухих толпами повстречать можно, а по вполне пристойной, пусть и близкой к гавани. Здесь располагались купеческие конторы и лавки, торгующие необходимым морским гостям товаром. У одной из лавок, где над дверью поскрипывала закрепленная на шесте доска с двумя намалеванными перекрещенными мечами, Латрон и остановился. Мечи обозначали не благородный герб владельца, а вывеску оружейника. И, глядя на вывеску, Латрон задумался — зайти или нет.

В прежние времена, когда денег у него не водилось, Латрон не посовестился бы подломить лавку, если б пришла нужда. Несмотря на то, что был знаком с хозяином. Но сейчас Латрон был при деньгах. Как известно, ополченцы за службу платы не получали. Но казначей ополчения выдал ему немалую сумму. Сказано было, что это награда за заслуги в войне и за почетное ранение. Вообще-то выплату можно было рассматривать и как выходное пособие — Латрон принял это к сведению. Кроме того, он предполагал, что распоряжение о выплате исходит от консула — на расходы перед предстоящей экспедицией. А раз так, почему бы не потратить деньги на то, на что они предназначены. Разумеется, степные предки Апеллы-Латрона не поняли бы, зачем покупать то, что можно добыть грабежом. Но предки сами по себе, а Латрон сам по себе. Что бы о нем ни говорили, деньги его не привлекали. Он достаточно прожил в городах, чтоб понять, что они значат. По правде, нынче это поняли и многие чистокровные кочевники, а не только полукровки вроде Латрона. Эти кусочки металла, что круглые, что квадратные, оставляли его равнодушным. Но вот то, что в них измерялось, — не всегда. Оружие, например.

Оружие у Латрона было. Но что-то подсказывало ему, что использовать все добытое во время войны в предстоящей поездке неправильно. И вдобавок Латрон, как большинство молодых мужчин, просто не мог устоять перед возможностью полюбоваться новым оружием, даже без намерения приобрести. И он шагнул внутрь.

Здешнего хозяина звали Будзиг, Латрон знал его еще с довоенных времен. Будзиг свое дело по торговле оружием не унаследовал, как многие здешние купцы, а завел сам. Объездил все побережье, торгуя на ярмарках, не боялся дорог в пустошах и, уже будучи немолодым, открыл лавку в Димне. Клиентура у него была обширная и многообразная — это было видно и по различному оружию, выставленному на продажу. Самого хозяина рядом с товаром сейчас не было — только приказчик. Он вздрогнул, увидев Латрона, вскочил, не иначе, собираясь звать на помощь, затем узнал его и, успокоенно выдохнув, снова плюхнулся на табурет. Нахваливать товар и показывать новинки не стал. Понимал, что этот парень сам разберется, что к чему. А дохода большого от него все равно не дождешься — так стоит ли глотку рвать?

Латрон осмотрел выложенные на прилавке мечи — исключительно, чтобы полюбоваться, он не видел здесь ничего подходящего для себя. Наверняка у Будзига есть и получше, только такой товар он для всеобщего обозрения не выставит. А Латрон не станет за ним гоняться — он не вождь и не имперский высокородный, ему не драгоценность среди оружия надобна, а что поудобнее.

Затем он переместился к прилавку с луками и арбалетами. Арбалеты его не привлекали, а вот луки… В ополчении Латрон считался отличным стрелком. По меркам степняков — не ахти каким. Как говорили его родичи, это из-за того, что ранние годы он провел в усадьбе отца и упустил лучшее время для обучения. Но теперь, похоже, он не будет хорошим стрелком и по городскому счету, как он и признавался консулу. Когда он пристально смотрит вдаль, то в глазах все сливается и голова начинает кружиться. А ведь в Степи без этого пропадешь. Если он собирается сопровождать Керавна, то надо сызнова тренироваться. Может быть, лучше не с тяжелым луком, который был у него в ополчении, а таким, какими пользуются степняки — здесь они имеются…

Эти размышления прервал появившийся из задней комнаты хозяин лавки.

— Латронище! Вот ты-то мне и нужен! — радушно провозгласил он.

— И всем-то я нынче нужен… — пробормотал Латрон, поворачиваясь, чтоб оказаться с торговцем лицом к лицу. Лицо это, впрочем, больше напоминало морду большой благодушной собаки. С тупым носом, круглыми глазами, крупным ртом и опущенными брылами. Латрон этим благодушием нисколько не обманывался. У подобного пса улыбка, обнажающая зубы, мгновенно сменится оскалом, и челюсти перемолотят кости противника в пыль.

— Не всем, — ухмыльнулся Будзиг. — Говорят, тебя из ополчения ушли, герой ты наш…

— Что за городишко этот Димн, делать тут больше нечего, как обо мне сплетничать.

— Есть тут дела, и в Димне, и подальше. Пошли-ка, познакомлю тебя кое с кем.

Будзиг двинулся в комнату позади прилавка, где принимал доверенных клиентов, Латрон — за ним. Он предполагал, что хозяин хочет вовлечь его в какое-то противозаконное предприятие, которых не чурались оба. И если это не помешает планам Латрона, то почему бы и нет?

Увидев человека, коротавшего время за кувшином пива, Латрон несколько удивился. Но не сильно.

Он знал, что Будзиг ведет дела с Похитителями Людей. Связи эти завязались у торговца еще в молодости, когда он странствовал по пустошам, и продолжались много позже. Он помогал налетчикам сбывать в городе награбленное и рабов и поставлял им оружие. Латрону в голову не приходило донести об этом Грау. Такой это город — Димн, такие здесь обычаи. Но в последнее время прежним сделкам воспрепятствовала война, и у Будзига несколько сменилась клиентура. Тот, кто сидел за столом, был явным уроженцем Лунных островов. В порту Димна стояло три корабля оттуда, и этот молодчик, надо полагать, явился с одного из них.

Моряки с Лунных островов были известны как наемники, нанимавшиеся в охрану торговых караванов, но прежде всего — как пираты. В последние десятилетия они и сами принялись за торговлю и в Димн приходили не грабить, а торговать. Что вряд ли мешало им совмещать ремесла и грабить в других краях.

— Вот, Техом, тот парень, о котором я тебе говорил, — сказал Будзиг. — Вроде как родственник твой. И то — похожи вы…

Нынешнее население Лунных островов составляли потомки степных кланов, не смирившихся с правлением Шагары и покинувших Степь. В большинстве своем они принадлежали к народу Тогона, так что моряка, если не придираться строго, и впрямь можно было счесть родичем Латрона. Однако похожими они могли показаться лишь на взгляд горожанина. На самом деле различий было больше, чем сходства. И не в том дело, что Техом был лет на пятнадцать старше. Он был выше ростом и шире в кости. Островитяне по большей части крупнее своих степных сородичей, почему оно так получилось, демонам ведомо, может, потому, что пересели с коней на корабли. Волосы у него были почти белые, глаза голубые. На щеках и лбу у него были татуировки, изображавшие луну новую, полную и умирающую. Но степняки так лица себе не украшали. Причем новшество было порождением приверженности традициям. Если нынешние жители Степи порой принимали чуждые верования, исповедовали старую веру в Лунную Хозяйку. Только в Степи она была, помимо прочего, богиней рек и источников, а у жителей островов стала госпожой моря. И выходившие в море всячески стремились показать свою преданность ей.

— Я штурман с «Виверны», — сказал Техом. По-димнийски он говорил лучше, чем другие островитяне, которых прежде приходилось встречать Латрону. — А ты кто таков?

— Можешь звать Апеллой, можешь — Латроном, а о прочем тебе наверняка хозяин наплел…

— Ну, так выпьем же за знакомство!

Никто не возражал, и Будзиг разлил пиво по кружкам. Принципов у него было мало, но среди немногих имевшихся был такой — за деловыми разговорами ни вина, ни медовухи, чтоб не отвлекаться. Только пиво.

Техом осушил кружку и внезапно перешел на степное наречие.

— А ведь ты, парень, гохарай.

Если этим он рассчитывал ошарашить Латрона, то ошибался.

— А ты, видать, из шаманов, раз сразу приметил.

— Нет. Просто если степняк может жить в городе и не худо ему от этого, он либо сволочь редкая, либо гохарай. Ты вроде не сволочь. А что гохарай, так даже и лучше.

Он снова налил себе пива и умолк, предоставляя говорить Будзигу.

— Тут, видишь, какое дело, — начал торговец. — По пути сюда у друзей наших на «Виверне» вышла встреча с гернийской флотилией. Ну, родичи твои, конечно, победили и даже корабль в гавань привели в целости, но команды у них теперь недостает. Вот Техом людей и набирает. Мне свою заботу поведал. А гернийцы — исконные враги наши, и я как есть патриот Димна, решил посодействовать. Ты мне и припомнился. Говорю, есть, Техом, тут у нас один парень, не совсем из ваших, но близко… А ты вроде как не при делах сейчас.

Латрон ответил не сразу. Сколько он слышал, островитяне на корабли постоянные команды брали только из своих. Если набирают чужаков, значит, гернийцы основательно их потрепали, иначе не доползут они обратно. И только на ближайший рейс. А что потом — неясно. Может, и продадут. Работорговлей никто не брезгует.

Но не это останавливало Латрона.

— Уж не знаю, что тебе хозяин здешний про меня врал, — он обращался не к Будзигу, а прямо к штурману, — а только носило меня много где, но только пешком или на коне. На кораблях никогда я не ходил. И пользы там от меня никакой не будет.

— Наши предки тоже не ходили. А то что моряк из тебя никакой, так от тебя того и не требуется. На корабле сейчас стрелки нужны, их-то, по большей части, гернийцы в бою и положили, — сказал Техом, глядя прямо в глаза собеседнику.

Вот оно что. Самая опасная эта должность, потому на нее и чужак сгодится. И Техом этого не скрывает. Потому что опасность — это вроде приманки для некоторых людей. И раньше бы Латрон на нее повелся. И этот разговор… он как-то напомнил, зачем Латрон сюда пришел. Он же лук выбирал, когда Будзиг позвал его. Как угадал, право.

Внезапно он разозлился. На слабо, значит, берут? За щенка сопливого держат? Сказали мальчику: «Там опасно», и он побежал. А вот хрен вам! Латрон с трудом сдержался, чтоб не высказать это вслух. Но сдержался. Если б высказал, и впрямь показал бы себя сопляком.

— Заманчиво, конечно, — сказал он. — Посмотрел бы я на эти острова… Только не так уж я сейчас не при делах, старина Будзиг. Может статься, в других краях я понадоблюсь.

Если кто-то из них скажет, что струсил, мол, дам по роже, и будь что будет, подумал он. Со злобой подумал, потому что ощутил в этот миг — предложение и впрямь заманчивое, и ему хочется увидеть далекие южные острова.

Заеду в челюсть, и плевать, что их двое, и еще приказчик за дверью, а этот Техом всяко покрепче меня…

Но Техом не стал ни убеждать, ни насмехаться. Только покачал головой.

— Как знаешь, парень. «Виверна» не завтра уходит, если передумаешь, скажи Будзигу.

Латрон успокоился так же быстро, как и разозлился. Но решил, что оружие сейчас выбирать не станет.

— Ладно, на том и разойдемся. Спасибо за пиво и компанию хорошую. Эй, Будзиг, я к тебе еще зайду.

Он поднялся и вышел. Торговец, явно недовольный тем, как завершился разговор, хотел было его окликнуть, но Техом остановил его.

Может, они еще увидятся, а может, и нет. Пусть идет своей дорогой.

Все степняки — и некоторые потомки степняков — знают: человек рождается вновь и вновь и наследует душу своего прежнего воплощения. Но иногда бывает, что душа между рождениями затеряется где-то между мирами. И тот, кто ее не получил, обречен странствовать, ибо пустота внутри гонит его в путь сильнее, чем голод — охотника на ловлю. Нельзя его останавливать. Великое преступление — мешать гохараю искать свою душу.

То, что здесь сказано, противоречит тому, что известно о магах, обучавшихся на Горе. Монграна об этом не знает, но Керавн до некоторой степени (не будем утверждать, что достаточно) подкован в теории. Которая утверждала, что чародеем можно стать, только обладая врожденным даром. Да, для его развития надо пройти испытания, тяжкие, порой смертоубийственные, но дар в основе всего. Может быть, поэтому эти маги не уделяли никакого внимания формулам и заклинаниям — к чему они, если все и так при тебе? И как раз потому, что не нужно было заклинаний, а ритуалы сведены были к самым простым, стоило Горе закрыться и исчезнуть самим чародеям — и наследие их пошло прахом.

Но кто сказал, что их учение — единственно верное? Эдак рассуждать — будешь как михальцы со своей верой в Семерых, которую они несут сирым и непросвещенным. Может, потому и покинули чародеи Гору, и закрылась она от мира… Но стран на свете много, и везде своя вера. Что в богов, что в магию. Что не значит, что сведения о других магических практиках более доступны. Иногда даже менее.

Люди, составившие отчет, копию с которого получил консул, умели добывать сведения лучше, чем Керавн. Он предпочитал думать о «людях», а не о человеке, потому что там, несомненно, было замешано два разных ведомства. Поэтому кто-то из них и пришел к выводу о том, что останки убитого мага должны быть уничтожены. Иначе его опасный дар может заполучить кто-то другой.

Но сделать это, когда составлялся отчет, не представлялось возможным — началось вторжение Бото, и затем большая война, и территория, где прежде находилась гостиница и где были захоронены останки, оказалась под властью кочевников. А последующие события и вовсе заставили позабыть о происшествии на границе. Как же Монграна об этом узнал, любопытно бы знать? Но это неважно, а Монграна, пожалуй, думал, что Керавн, прочитав документы, сам сообразит, что к чему.

Сообразит. Но не сразу. Нужно только собрать воедино все сведения, какие могут иметь сюда касательство. Речь идет об «останках мага». Звучит не слишком красиво, но ведь существует такая область магии, как некромантия, самая закрытая, надобно заметить, область. И не без причин. Потому что некромантов преследуют во многих краях, даже там, где к магии в целом относятся терпимо. Поэтому некроманты скрывают свою деятельность и скрываются сами. Либо в некоторых странах примыкали к жреческому сословию. Ибо, надобно признаться, в иных религиях поклоняются смерти и мертвым, храни нас Семеро от эдаких безобразий. Либо именуют свою деятельность не некромантией, а как-то иначе. Впрочем, все это может прекрасно сочетаться.

Собирая сведения о Скерри, Керавн нигде не встречал упоминаний, что тот был некромантом. Но это не значит, что Скерри им не был. Правда, автор отчета — или один из авторов — также убиенного Скерри некромантом не называет. Но не зря ж он выражает беспокойство по поводу того, что могила мага может быть потревожена. Хотя, принадлежа к жреческому сословию империи, он должен быть однозначно настроен к любым видам магии. А то, что он к нему принадлежал, сомнению не подлежит. Допросом выжившего занимался представитель храмовой службы, а не службы спокойствия, которая первой прибыла на место происшествия.

Жрец, который борется с чародейством, знает о чародействе больше, чем кто-либо. И зачастую обладает таким же даром. Не зря же кое-где уравнивают и чародеев, и священнослужителей. У тех же степняков, например. (Надо будет разузнать об этом подробнее.)

Но не только они. Что-то такое приходилось слышать о ритуалах крови и смерти чуть ли не в самой империи. Как религиозного обряда, для привлечения могущественных сил. Только это все не некромантией называлось, а как-то по-другому… не помню, как… надо проверить… это ведь не истории про шаманов, о которых можно спросить у Латрона, это где-то у меня, возможно, записано…

Надо идти. Все равно придется возвращаться, Монграна предупредил, что документы забрать домой не позволит. Ну и демон с ним, надо проверить, появилась у меня настоящая зацепка или нет.

— Раи! Раи, паршивец недоделанный! Ты там что, уснул? Продери глаза, пора идти домой. У нас много дел! И… что-то я проголодался.

Монграна вот тоже хорош гусь. Сулит великую власть и златые горы, а сам перекусить не предложил. Ну да ладно, Кандакия наверняка что-нибудь приготовила. И надо будет найти Латрона…

Когда госпожа Сафран через лакея сообщила, что хочет повидать сына, доктор, против ожидания Раи, не возразил, не возмутился — мол, мальчишка совсем распустился, и вместо учебы и работы повадился к маменьке бегать. Только рукой махнул — ступай, и все.

В последнее время доктор был слишком занят, настолько, что даже ругать нерадивого ученика забывал. В Серой башне бывал чаще, чем за весь год, что Раи ему служил. Водил приватные беседы с господином консулом. Рылся в книгах, часами сидел, погрузившись в свои записи. А то вдруг все бросал и уходил в город. В бедняцкие кварталы, в гавань. Брал с собой, по счастью, не Раи, а Латрона. Поневоле порадуешься, что этот недобиток все еще в доме. Нашел себе, понимаешь, и кров даровой, и стол. Так что надежды Раи на то, что Латрон уберется, как только окрепнет после ранения, не оправдались. То ли не выздоровел еще, то ли никуда больше пристроиться не может.

Еще недавно Раи расстроился бы, а теперь — нет. Не потому, что стал лучше относиться к Латрону. Наоборот, он стал его бояться. Ведь бандит же. Пока он полудохлый валялся, еще не так страшно было, а как на ноги поднялся, ясно — пришибет и не заметит. Но если Латрон при докторе, то у Раи нет причин оставаться в этом доме. И когда за ним прислали, он решил, что и матушка наконец это поняла.

У Раи не было великих амбиций. Он, конечно, себя уважал, но его вполне устраивала доля младшего сына в патрицианской семье. Найти себе в жены дочь-наследницу какого-нибудь состоятельного дома или принять жреческий обет и служить достойному божеству — чем плоха такая судьба? Это даже лучше, чем самому быть наследником. Раи видел, как постоянно занят его старший брат Кайто: проверка ткацких мастерских, принадлежавших дому Сафран, торговые сделки, переговоры с нынешними и предполагаемыми партнерами отнимали все его время, и он не успевал получить никакого удовольствия от денег, что приносили эти сделки. Так что матушка напрасно упрекала Раи, что он завидует брату. Он не завидовал. Почти. Разве что совсем немного. Кайто и жениться-то не успел, хотя был на десять лет старше Раи. Это никого не удивляло — в Димне наследники чаще всего женились в зрелом возрасте. А вот Раи пошел девятнадцатый год, самое время взять себе жену. Искать он ее сам не искал. Об этом должна была позаботиться матушка. И он не сомневался, что ради разговора о сватовстве она его и вызвала.

Напрасно не сомневался. То есть совершенно.

Одного взгляда на суровое лицо госпожи Сафран хватило бы, чтоб это понять.

Она стояла посередь гостиной как памятник величию патрицианского рода. Почтенная дама была среднего роста, но казалась высокой из-за осанки и величественного сложения. На ней была одежда свободного покроя, приличествующая особе ее возраста и положения, ниспадающая живописными складками. Голову окутывало вдовье покрывало, не только скрывающее плотно собранные в пучок волосы, но строго обрамляющее двойной подбородок и обрюзглые щеки. Когда-то юную Элиссу Сафран называли красивейшей женщиной Димна. Сейчас об этом напоминали только большие черные глаза, единственное, что не изменилось с годами в ее обличии. Но выражение у этих глаз было такое, что Раи предпочел бы оказаться перед доктором Керавном, когда тот в самом дурном расположении духа.

— Как смеешь ты скрывать это от меня, неблагодарный? — сурово вопросила она.

— Что скрывать, маменька? — пролепетал Раи.

— Ты еще будешь притворяться?

— Как можно? Разве я когда-нибудь осмеливался?

— Раньше, может, и не осмеливался, — фыркнула она, — но все когда-то происходит в первый раз.

— Клянусь вам… без вашего согласия я ни с кем и никогда… — Раи предположил, что матушка вообразила, что ее мальчик с кем-то вступил в неподобающую связь.

— Уж лучше бы ты спутался с какой-нибудь девкой… или с парнем… хотя этого я, конечно, тоже не позволю… чем умалчивать о таком!

— Да о чем вы, маменька, я никак в толк не возьму? — Он и в самом деле не понимал, о чем речь.

— Если ты не врешь… — пронзительный взгляд пригвоздил Раи к месту, — а ты, похоже, не врешь, то дело обстоит еще хуже, чем я думала.

Вздохнув, она проследовала к креслу, тяжко опустилась в него и сложила руки под грудью.

— Скажите же наконец маменька, чем я вызвал ваше неудовольствие? — взмолился ученик доктора.

— Почему я узнаю о поездке твоего патрона не от тебя, а через свои связи в магистрате?

— Какой поездке? Он и не ездил никуда…

— Разумеется, пока не ездил, — фыркнула госпожа Сафран. — Если б он уехал, это бы даже такой олух, как ты, заметил бы. Хотя не поручусь. Я о его будущей поездке. В пограничные области.

— Он мне ни о чем таком не говорил, клянусь вам.

— Верю тебе. Вот как ни странно, верю. Но собственные глаза и уши тебе на что дадены? Неужто ты не замечал за доктором в последнее время ничего такого… необычного?

— Ну… он часто бывает в Серой башне… но разве это необычно?

— Болван! Если б консул или кто-то из представителей магистрата хворали, то посылать за врачом было бы обычным делом. Да и то его звали бы домой, а не в Серую башню. Но разве Борс Монграна нуждается в услугах врача?

— Не знаю… мне не дозволено присутствовать при его беседах с доктором.

— Борс Монграна здоров как бык, но не в этом дело. Не зря молодой Дальриа болтал насчет того, что доктор магическим путем доходы обретает, ох не зря.

— Да если у доктора такая возможность была, разве бы он стал с вас, маменька, деньги брать?

— Деньги лишними не бывают!

— И еще доктор говорил, что молодой Дальриа — дурак, а мамаша его — полоумная курица. — Эти слова Раи произнес с удовольствием. Ему не дозволялось ругаться в присутствии матери, и он был лишен такой возможности, но тут он ссылался на другого и ответственности за нехорошие слова не нес.

— Поспорь мне еще! Дурак-то он дурак, и родительница его не лучше, но они подметили то, что ты, умный такой, из вида упустил. А дурость их в том, что они донос консулу написали, а Монграна уж выгоды своей никак не упустит. Или до тебя еще не дошло, зачем он доктора в пограничье отправляет?

— Простите, маменька, не дошло.

— Боги всемилостивые! За что караете, за что такого дурака родила… а ведь думала, сын любимый, младшенький, будет гордостью и украшением дома Сафран! Он же доктора твоего за сокровищем, магическую силу дающим, отправляет! Как раз за тем, для чего я тебя к доктору приставила. Монграна, конечно, про то не распространяется, но на экспедицию ему деньги надо из городской казны получить, а там гадюшник такой, что никому мало не покажется… я кой-кому приплачиваю, чтоб мне нужные разговоры передавали. Но ты… ты же все время там, мог бы и сам все вызнать! Зря я, что ли, за твое обучение плачу? Зачем в разорение меня вводишь?

— Доктор, когда с консулом говорит, меня за дверью оставляет! А когда в город выходит, меня и вовсе с собой не берет! Никак ничего вызнать невозможно.

— Раз он так скрытничает, значит дело того стоит. И мы почти у цели.

Раи захлопал длинными ресницами. Он по-прежнему не понимал, к чему маменька клонит. Точнее, отказывался понимать — не так уж он был глуп. Слишком страшно было. Если он будет продолжать разыгрывать непонимание, может, все от него отвяжутся? И доктор, и матушка…

Но госпожа Сафран не попалась на эту уловку.

— Не прикидывайся. Тебе прекрасно известно — я послала тебя к Керавну не для того, чтоб ты учился ставить припарки и штопать раны. На то есть десятки обычных лекарей. Я послала тебя за магической силой — для тебя, дорогой мой, и для дома Сафран. И не допущу, чтоб эту силу перехватил Борс Монграна или кто-либо еще.

— Вы же сами сказали, — пробормотал Раи, — что доктор скоро уедет из Димна.

— Разумеется. И ты поедешь вместе с ним.

— Но… в пограничье! — Для Раи, никогда не покидавшего город, отправиться в пограничье было все равно что в преисподнюю.

Почтенную даму это ничуть не смутило.

— Если б это магическое сокровище находилось ближе, я бы сама постаралась его добыть. А так, милый мой, придется ехать тебе.

— Там же война! Бездорожье! Дикари!

— Война окончена, и дикари замирены. Уж если такой человек, Керавн, старый и невоинственный, собрался туда ехать, так оно и есть. А насчет бездорожья и прочих трудностей, ожидающих там путников, вот что я тебе скажу — избаловался ты, милый. Изнежился. Между тем все мужчины из рода Сафран добывали, а затем упрочивали свое состояние в непрестанных разъездах, не опасаясь ни холода, ни жары, ни бурь, ни снегопадов, ночуя в придорожных трактирах, а то и вовсе на голой земле… Так и ты не трусь, докажи, что ты мужчина! Если ты выследишь, где находится это вместилище силы, и сумеешь его заполучить, ты превзойдешь всех своих предков и станешь сильней всех в Димне! Твой брат будет тебе завидовать, а матушка гордиться тобой!

Обрисованные перспективы отнюдь не прельщали юношу. Легко сказать — докажи, что ты мужчина. Восемнадцать лет тебе вбивали, что ты маленький мальчик, а теперь поди доказывай. Нет, он совсем не был против, но предпочел бы доказать это каким-нибудь более приятным способом — ну вот той же женитьбой, например…

— Но ведь доктор наверняка не захочет, чтобы я поехал, — ухватился он за последний довод. — Я ему, по правде говоря, вовсе не нужен в последнее время. И консул тоже, наверное, будет против.

— А вот это предоставь мне, — уверенно произнесла госпожа Сафран. — Не беспокойся, мой мальчик, матушка все уладит.

Гостиница «Лапа дракона»

К утру уже не помнилось, кто пробудился до рассвета и поднял тревогу. Важно было то, что они поднялись, и передовой разъезд орды Бото, наткнувшийся на жилье, встретил нежданное сопротивление.

Всякий житель пограничья знает: первый, главный, а зачастую и единственный тактический прием кочевников — внезапность нападения. Если противник способен драться — степняки откатываются. Насовсем или на время — зависит от соотношения сил. То есть соотношение сил — это когда столкновение с регулярной имперской армией. На гарнизон нападут, только если валит орда целиком, в противном случае обойдут. Если застигнут имперцев на марше — по-разному может быть, а нападут, скорее всего ночью или перед рассветом, на ту же внезапность уповая.

Но когда речь идет о мирных поселениях, а тем паче о жилье, одиноко стоящем, судьба предрешена. Оттого и прячутся поселения за цепью крепостей и Симурэновыми валами. Что стало с ближайшей крепостью и почему «Лапа дракона» лишилась своей естественной защиты — неизвестно. Возможно, орда взяла ее в кольцо, а те, кто напали на гостиницу, были высланы на разведку и за провиантом. Может, это были просто грабители, которым удалось обойти крепость под покровом ночи. В любом случае, отряд этот был невелик. Будь он побольше, отбиться бы не удалось. Сумевших перебраться через ограду, чтоб распахнуть ворота остальным, порубили да успели еще и выстрелить с крыши — так что степняки отошли, не успев даже запалить стены.

Но это было до утра. А поскольку они не ушли, то скоро смекнут, что за стенами меньше десятка боеспособных мужчин. А и будь таковых хоть втрое больше, это ничего не изменит — по прикидкам Гордиана и Варинхария, степняков было до полусотни.

Они собрались в зале, оставив Торка приглядывать, что делается за стеной. Сменить его должен был Эрке, но пока что тот был с остальными.

Гордиану Эльго, как самому опытному, пришлось взять на себя командование обороной — и никто не возражал, что он тут распоряжается. Во время ночной стычки он успел оценить остальных и понимал, что полагаться можно, кроме Торка, на Варинхария — интендантишка все же доказал, что не зря он числится за армией, его слугу, Эрке и Роха. Ну, может еще конюх на что-то сгодится. Тот парень, Азат — наверняка тоже, — но Гордиан не рискнул пока выпускать его из-под замка. Знавал он таких. Может врагам ворота открыть, чисто из вредности. Остальные — не бойцы ни разу. Балласт. Его заботило бы это, если б он готовился держать осаду долго. Но здесь вопрос о лишних ртах не успеет встать.

— Что у нас из оружия есть? — спросил он.

Подсчитали. Стрелков было трое. Эрке, Саки и отсутствующий в зале Торк. У него же, как и у господина, имелся меч. Были мечи также у Варинхария и Эрке. У Клиаха тоже, но больше для форсу. Дубинка у Роха. Ножи и кинжалы — почти у всех. В хозяйстве при гостинице — топоры и багры.

— Хоть что-то, — угрюмо подвел итоги Гордиан. Ему, как и прочим пограничным офицерам, полагалось еще и кавалерийское копье, но не в отпуск же было его с собой таскать.

— А смысл? — выдавил Клиах. Он был бледен и подавлен. — Сожгут они нас. Стрелы подпалят и сожгут.

— Не сожгут, — возразил хозяину Эрке. — Ну, не прямо сразу. Ежели их отбили, а они не ушли, стало быть, у них жрать нечего. И вообще они на грабеж выдвинулись. А если они палисад и гостиницу подожгут, вся добыча пропадет.

Такое не утешило Клиаха. Он вздохнул со всхлипом. Гордиан продолжал думать тяжкую думу.

— Это так, — согласился Варинхарий. — Сначала так попытаются взять… а потом, если озлятся, подожгут. Может, женщин выпустить? Женщин они не убьют… не сразу.

— Ну спасибо, друг дорогой, — заметила Ланасса. — Я за других говорить не буду, а я лучше с вами здесь сгину, чем так…

«Как», она уточнять не стала, но ее поняли. Дуча и Нунна пока что промолчали, хотя у них возможность выжить в рабстве была, пожалуй, побольше.

Насчет того, чтобы не сопротивляться, а сдаться, не высказался никто. Даже самые слабые и простодушные. Слишком хорошо всем были известны пограничные обычаи. Пленных, в том смысле, в каком это понималось в империи, кочевники не брали. То есть они постоянно ходили в набеги за рабами, но рабов они брали на продажу. А чтоб держать их ради пользы в хозяйстве — не настолько они еще цивилизовались. Так, что те, кто оставались на кочевьях, долго не жили, а проданным, считай, повезло. Клиах подробно мог просветить собравшихся на этот счет — димнийские купцы, так же, как их собратья из Батны, Дроба и Михаля, езживали в пограничье за рабами. Но на ближайшее время в здешних краях торговля рухнет, а пленных просто перебьют. Если б с вечера, вместо того чтобы сказки слушать, они бы снялись с места и бежали, то смогли бы спастись. Кочевники, занятые разграблением гостиницы, не погнались бы за ними. А теперь поздно, и не посмотрят теперь, что Боболон готовит хорошо и Огай в лошадях получше тех кочевников смыслит. Раньше им бы это, может, и помогло, но не сейчас.

— Может, попытаемся прорваться? — предложил Эрке. — Подпалим гостиницу сами, они туда бросятся, чтоб хоть какую-то добычу да урвать… а мы верхами. Хоть кто-то, да уйдет.

Гордиан поднял на него тяжелый взгляд.

— Перестреляют они нас, как только выскочим. Мечники они хуже наших, а вот стрелки у них получше. И верхом не уйдешь. Вдобавок не всех здесь в седло взгромоздишь… так — если только чтоб не мучаться.

— Что ж… если чтоб не мучаться, — вмешалась Ланасса, — есть у меня кое-какие снадобья с прежних времен… чтоб быстро отойти. Тем, кому точно не прорваться, — налью, не пожадничаю. Себе в первую очередь, ну и старикам, и мальчишке конюхову. Остальные — как знаете. Можете поджигать и пробиваться. Мне-то уж будет все равно.

Дуча не выдержала — разрыдалась.

— Заткнись! — рыкнул Гордиан, и это подействовало — девушка, хоть и не перестала плакать, зажала себе рот руками. — Сдохнуть, это мы всегда успеем, что от огня, что от железа, вот продержаться — дело иное.

— Кто бы спорил, — сказал Эрке, — но держаться-то нужно, когда помощи ждешь, а нам откуда помощь возьмется?

— Оттуда. — Гордиан Эльго был угрюм и решителен. — Не верю я, чтоб орда вот так наши крепости смела. Уж тогда бы точно кто-то прорвался, и мы бы знали, а степняки лавой прошли бы по этим местам, стоптали б нас и не заметили. А эти… сдается мне, изгои из кланов в набег пошли. Таким наши заставы обойти легче. Послать в ближайшую крепость гонца мы не можем. Но разбойники эти не по воздуху сюда прилетели. А по уставу, если наш разъезд увидит сакму, в тыл ведущую, надо гарнизон поднимать, а самим немедля идти по следу.

Сакмой и назывался след от копыт на земле, оставленный в степи конным отрядом. Летом, на бездорожье, он быстро зарастал травой, но сейчас была осень.

— Значит, — голос Клиаха звучал почти умоляюще, — надежда все же есть? Помощь может подойти?

— Через несколько часов. Или дней. Это уж как боги присудят.

— Что ж, — высказался Варинхарий, — надо попробовать продержаться. — Ему более, чем кому-либо из собравшихся, пристало винить себя за то, что оказался в ловушке. Если б не затеянное им вчера расследование убийства, он бы сейчас был далеко от «Лапы дракона», на пути к городу. Но он не был склонен заниматься самобичеванием. Так же, как не был трусом. Однако, если есть возможность выжить, он ею воспользуется. — Распоряжайтесь, господин Эльго. — На то время, что есть надежда продержаться, он подчинится Гордиану. А там видно будет, кто прав — одноглазый или Ланасса.

— Верно, — офицер словно откликался на его мысли. — Пойди-ка ты, парень, — обратился он к одноглазому, — смени Торка, посмотри, что в степи творится.

— Много он высмотрит, одним глазом-то, — проворчал Рох.

Гордиан не стал с ним спорить. И не потому, что много чести для сторожа. Он о другом думал. Слишком уж долго они тянут, эти рыжие-косопузые… не может того быть, чтоб они всерьез собрались осаду держать, не в их это обычае. А значит, скоро бросятся на ворота. Тут уж один глаз иль два, неважно, заметит часовой, главное, чтоб не дремал. А до того надо прикинуть, кого как расставить.

Эрке тоже промолчал, хотя мог бы возразить, что ночь не спал — сторожил узника. Но все, что касалось вчерашнего следствия и судилища, осталось в другой жизни. Он молча уходит, и его господин не окликает. Да и можно ли сейчас считать Клиаха господином одноглазого? Димниец не настолько глуп, чтоб на этом настаивать.

— Что ж, Боболон, — говорит Ланасса повару, — пойдем на кухню, приготовим обед нашим защитникам. Отказывать себе во всем вряд ли стоит.

— И то, — на сей раз Рох совершенно согласен с хозяйкой, — лучше сами все сожрем, врагу не досталось чтоб…

У сказителя, скорчившегося в углу, вырывается то ли смех, то ли плач. Редкий случай, когда ему выпадет есть то же, что и благородным господам… И Огаю тоже… но только радоваться тут нечему. Лучше бы, как прежде — миска каши, и никаких кочевников поблизости.

А ведь встреть сказитель этих кочевников в степи, они бы, скорее всего, его не тронули. В рабы он не годится — старый и хворый, а убить увечного, по степным поверьям, — примета плохая. А тут никто разбирать не станет, слепой ты или подслеповатый.

В гостинице, вернее, при гостинице есть еще один убогий, еще один, чье имя не держится в памяти — это конюхов подручный. Мальчик работящий, но косноязычный настолько, что окружающие склонны считать его немым. Да еще припадки у него случаются. Но он убогим не родился. Он таким стал — как раз из-за тех самых степняков, разоривших его родное селение. А чье это было племя, под бунчуком Бото или Тогона, рассказать он не в силах. А также почему он уцелел. Наверное, случилось то, на что нынче надеется Гордиан — подоспели имперские пограничники и отогнали степняков. Но родню мальчика налетчики успели вырезать. Что там дальше было, опять же неясно, и, по правде сказать, никому не интересно. Может, оставаться на месте было нельзя, может, соседи сироту с земли согнали и дом отняли — тоже, в общем, дело житейское. Прибрел он в «Лапу» еле живой от голодухи, его тут пригрели, прикормили, а он и рад отработать за еду, за кров и за то, что не побрезговали припадочным. Все равно больше идти было некуда. Конечно, рабочих рук всегда не хватает, потому и привередничать не стали. Только когда у него припадки случались, Огай его из конюшни вытаскивал, чтоб лошадей не пугал, но это не часто происходило и никого особо не беспокоило.

Ночью, когда налетели степняки, он испугался так, что казалось, вот-вот забьется в корчах, но никто на это внимания не обратил, не до того было. А сейчас он тихо сидит в пустом стойле, на груде подгнившей соломы. Ему лет двенадцать-тринадцать, для своего возраста он маловат ростом, но широк в плечах и коренаст. С лица довольно страшненький, кожа нечиста от ожогов и шрамов, оставленных голодными язвами. Черные сальные волосы торчат в стороны, как иглы у ежа. Глаза смотрят в одну точку. Он успел побороть свои ночные страхи — здесь есть храбрые вооруженные люди, они сумеют защитить…

Один из этих защитников расположился сейчас на крыше гостиницы. Рох напрасно опасался, что бельмастый не увидит, что происходит вокруг. Глаз, конечно, у Эрке был один, но видел он им получше, чем некоторые двумя. А кабы и не видел, он достаточно хорошо представлял, что делают кочевники. Да, здесь все — от старого до малого, имели представление о нравах и обычаях, но Эрке приходилось забираться в степь глубже всех из присутствующих, и он знал о тамошних племенах, пожалуй, больше других. Гордиан тоже многое знал, но его знания имели односторонний характер — правда, что иное нужно знать гарнизонному офицеру, как не военные обыкновения противника? Он правду говорил — при нынешнем соотношении сил не на что рассчитывать, как на подход пограничников. Пусть их будет хоть пара десятков. Степняки всегда стараются избежать прямого столкновения с имперцами в поле, если не могут задавить числом. Имперский кавалерист легко выбьет из седла степного всадника. У пограничников и вооружение получше, и кони сильнее, пусть и не такие быстрые, как у степняков. Поэтому степняки обычно стремятся заманить противника в ловушку и забросать стрелами. Но пограничники не первый год здесь сидят, должны они наконец выучить этот трюк.

Но и степняки кое-чему выучились. Раньше, говорят, были они все бездоспешными, ради легкости передвижения, а по нынешним временам многие из них научились изготовлять доспех из толстых полос бычьей кожи, связанных ремешками, а кто побогаче — те носят металлические панцири, чешуйчатые или плетеные, взятые в добычу или купленные. Хозяин Эрке, помимо прочего, возил такие на продажу. Как ни странно, имперские законы этого не запрещали, может быть, из-за неразворотливости — потому что, считалось, между империей и Степью все еще был мир. Если б Клиах оружие вздумал им продавать — тогда бы к нему придрались, а вот панцири или шлемы — пожалуйста, копья, секиры и мечи наших доблестных пограничников все равно их пробьют.

Среди тех, кто пытался прорваться ночью за частокол, Эрке не заметил воинов в таких панцирях — только в кожаных. И оружие самое обычное было у них — луки со стрелами, мечи, более короткие, чем у имперцев, дротики, а не длинные копья, которые, также в подражание имперцам, стали брать на вооружение кланы Тогона. Ну, так все и предполагали, что это люди Бото, верно? Рыжие, смуглые и голубоглазые. Сорвались ли они с узды, в которой держал их военный вождь или тот сам выслал их вперед. Плохо и то, и другое, но второе хуже. Потому что тогда подмоги ждать не придется. Даже если крепости еще не пали, гарнизонам будет не до нас.

Единственный глаз следит за движением в степи. Не видно костров на горизонте — правда, тут мало что можно жечь. Но осаждающие и не собираются разводить костры. Они достаточно выносливы, чтоб долго обходиться без огня. И если им удастся то, что они задумали, потом огня им будет предостаточно.

Эрке не предается отчаянию, думая об этом. Просто отмечает про себя.

Гордиан Эльго думает, что попытка прорваться — тот еще соблазн. После долгих лет, проведенных на границе, он убедился, что он — лучший боец, чем кто-либо из встреченных им степняков. И Торк тоже неплох. И одноглазый, сдается, тоже. Не зря он это предложил. Но Эрке — охранник, а не солдат. Иначе не предлагал бы вывести из гостиницы всех. Мы не звери, смерти женщинам, старикам и детям не желаем, но ясно же, кто погибнет прежде всех. Выживают только сильные. Да и с теми проклятые кривоногие наловчились расправляться. Они будут бить в первую очередь по нашим коням, а потом спешенных потопчут лошадьми, порубят мечами. Гордиан не исключает, что именно так оно и будет, но сейчас он больше занят другим. Иначе он был бы плохим офицером. А он хороший офицер. Он смотрит, где расставить людей перед тем, как степняки бросятся на штурм. А это будет скоро.

Те, на кого он рассчитывает, ожидают его команды. В том числе интендант. У него свои источники, и он предполагает, что Бото со своей ордой не обойдет крепости стороной. Он попытается их взять. А те, кто маячат сейчас на горизонте, высланы вперед за провиантом. Те, кому служит человек, именующий себя Варинхарием Гаттала, рассуждали о том, что среди кочевых кланов назрели крупные противоречия, и то, что они несут с собой, выгодно для королевства Михаль. И Варинхарий был полностью с ними согласен. Он только не предполагал, что окажется на пути этих перемен и они проедутся по его хребту. Но это мы посмотрим, говорит он себе, это мы еще посмотрим. Он хорошо научился выживать.

Торк, спустившийся с наблюдательного поста, дремлет, привалившись к стене гостиницы, готовый в любой миг вскочить по тревоге. Господин его — хороший офицер, а Торк — хороший солдат. Это значит, что он никогда не упустит возможности поспать. Ни при каких обстоятельствах.

А вот Саки и Рох не солдаты. Даже в меньшей степени, чем Эрке. Хотя драться умеют. Не спят. Рох тоже вроде как сторожил и в кости резался. Одна польза от этого нашествия — не надо отдавать проигрыш бельмастому. Конечно, вслух он этого не говорит даже для того, чтоб прихрабриться. Страшно ему, и Саки тоже страшно. Однако ж они надеются, что господин Эльго лучше знает, что надо делать.

Огай стоит в дверях конюшни. Не уходит от своих лошадей, о них привык больше заботиться, чем о людях. Правда, если Гордиан или кто иной не решат все же прорываться, лошади, скорее всего, не пострадают. По крайней мере, Огай в это верит. Без нужды степняки лошадей не убивают. Не то что людей.

Во дворе был еще один человек, от которого и сейчас пользы не было никакой ни лошадям, ни людям, и в будущем не предвиделось. Старый сказитель. Никто его из дома не выставлял — просто дела до него никому не было. Он сам вылез. Стоял и лупал слезящимися глазами, непонятно что этими глазами различая.

— Вот придурок старый, — сказал Саки сторожу. — Ежели что начнется, его ведь первым пришибут. Или наши, или ихние. И чего он тут торчит?

— Небось, прикидывает, как байку сочинить поскладнее, — угрюмо ответствовал Рох. — Про геройские подвиги. Как это… малая горстка храбрых воинов оборонялась супротив целой орды… и слушали бы такую сказку — заслушивались бы…

— Как мы прошлого дня. Только сказывать сказку будет некому, — с неожиданной злобой заключил Саки. — Сдохнет старый болтун вместе с нами, и поделом ему… как сглазил вчера! Что он там плел про колдовство всякое и про ужасы в ночи? Вот они, ужасы, и повылезли.

Рох ежится. Он уже почти забыл, о чем повествовал вчера сказитель, а тут напомнили.

— Колдовство… — бормочет он. — А не помешал бы нам сейчас колдун — кривоногим глаза отвести или еще как подсобить. Это напрасно император их всех повывел. У степняков-то шаманы есть, они для своих камлают… — Он чешет в затылке. Никогда не задумывался он о таких вещах и не разбирается в них… Может, одноглазый сказал бы что дельное. Тот, как успел заметить Рох, парень тертый и много чего повидал. Но Эрке сейчас на крыше, и ему не до колдовства.

А Саки хоть и задумывался, но живых колдунов никогда не видел. И шаманов не видел — так далеко они с хозяином в степь не забирались. Но он был суеверен. А и не был бы — кто б не стал суеверен в нынешнем положении?

Все прочие были в здании гостиницы — одни трудясь на кухне, дабы забыться, другие — томясь в заточении, забытые сами.

И так до тех пор, пока Эрке наверху не засвистел в два пальца. А потом свист перекрыл пронзительный вой, который у нападавших считался боевым кличем.

— Готовься! — крикнул Гордиан.

Мгновенно проснувшийся Торк как на крыльях взлетел на крышу конюшни, и Саки вскарабкался на птичник. Эрке оставался где был. Гордиан понимал, что три стрелка против полусотни воинов, и таких, что учатся держать в руках лук с двухлетнего возраста, почти ничего не стоят. Но они хотя бы задержат нападающих. Потом степняки попытаются прорваться через частокол — это не крепостная стена, достаточно забросить аркан и подтянуться, а во дворе их встретят остальные. Ночью отбились — отобьемся еще раз. Возможно.

Теперь ведь не было укрытия тьмы ни для осажденных, ни для нападавших. Светило яркое, холодное солнце осени. И будь на последних пресловутые железные панцири, оно бы, отражаясь, еще и слепило глаза. А так хорошо было целиться.

Эрке начал стрелять первым, не дожидаясь приказа. Служи он под началом Гордиана, шкуру бы давно спустили с такого за несоблюдение дисциплины. А с охранника что взять? Он привык стрелять или драться, когда сочтет нужным. У него был более мощный лук, чем у Торка и Саки, стрелы из такого способны были пробить и кольчугу, не то что кожаные доспехи.

И стрелял он во всадников, не в коней. Не потому, что жалел благородных животных. Просто спешенный степняк может перебраться через частокол, мертвый — никогда.

Прочие стрелки гостиницы присоединились к нему. Хотя луки у них были не такие дальнобойные, сами они находились в лучшем положении, чем Эрке — их прикрывала вершина частокола. Не крепостная стена, но хоть что-то. Для одноглазого единственным прикрытием служила труба гостиницы, не будь ее, Эрке бы достали очень быстро — и то, учитывая, что нападающие рассыпались, вертеться ему приходилось, как ужу на сковородке. Как он при этом еще стрелять умудрялся, да еще и прицельно стрелять, с одним-то глазом — уму непостижимо. Наверное, большой опыт сказывался.

Но произошло все так, как предвидел Гордиан. Скольких бы ни успели снять лучники — иначе как чудом нельзя назвать, что они сами остались живы, — остальные степняки сумели подобраться вплотную к стене. Ворота у гостиницы были прочные, разбивать их можно было с тем же успехом, как ломать частокол, а тарана в хозяйстве у этого отряда не водилось. Так они и не стали ломать. Главное, кому-то было проникнуть внутрь, чтоб открыть ворота остальным. Весь расчет был на то, чтоб сделать это быстро. Бытовавшее в империи представление о том, что степные варвары берут исключительно числом, заваливая противника своими трупами, не вполне было верно. Степняки действительно стремились вступать в бой, лишь имея численное превосходство. Но в бою жизни своих соплеменников они ценили. И только их.

Гордиан об этом знал. И понимал — если он и его сотоварищи не сдадутся, и не полягут сразу, у них есть надежда. Противник может отступить. Другое дело, что кочевники могут разделиться и бросать людей на штурм поочередно, не давая осажденным передышки — и захватить их, когда совсем обессилеют. Но так далеко вперед Гордиан не заглядывал.

Когда первый из нападавших съехал внутрь по волосяной веревке, он встретился с мечом пограничника прежде, чем успел пустить в ход свой. Но первый — не единственный. У Гордиана — длинный меч, тело защищено лорикой, голова — шлемом, а вот щита нет. Щит, как и копье, полагается имперским кавалеристам для конного боя и остался в родном гарнизоне. Да и замедлил бы сейчас щит его движения, а двигаться надо быстро, ох как быстро. Степняки не любят сражаться пешими и не слишком хорошо это умеют, но если противников будет несколько, один зацепит, а остальные довершат дело. И кому-то из сверзившихся во двор почти удается это сделать, но между кожаными пластинами панциря вонзается клинок, меч Варинхария ýже и легче, чем Гордиана, как раз годится для подобных колющих ударов. Когда он извлекает клинок из раны, степняк падает на землю, и на лице Варинхария беглая улыбка, он доволен собой, но упиваться этим чувством некогда, нужно снова нападать. Если он будет только отбиваться, его меч могут перерубить, а потому надо нападать, лавировать между врагами. Он ловок и быстр, как и Гордиан — без щита, но ему таковой и не положен, научился обходиться, кочевники рядом с ним выглядят неуклюжими. Если бы их еще и поменьше! Офицер-пограничник и интендант сражаются спина к спине, в другое время бы Гордиан не поверил, что такое возможно, но в этих краях всегда такое время, и никакого иного. Они составляют ядро обороны, лучники прикрывают их сверху.

Рох защищал ворота, работая дубинкой. Крупный, широкоплечий, он и без меча мог нанести достаточный урон и был сейчас похож на медведя, которого травят собаками. Только медведя при такой забаве обычно держат на цепи, а Рох пока что мог развернуться. У него еще имелся длинный нож, но Рох пока не пускал его в ход. Огай отмахивался от врагов топором, не боевым — откуда бы у него? — а тем, что кололи дрова.

Остальные в драку не совались, от них было бы сейчас больше вреда, чем пользы, хоть Клиах и занял позицию у дверей, сжимая рукоять меча. Димн славился своими оружейниками, и законы не запрещали торговцам пользоваться оружием, как это бывало в некоторых иных провинциях Союзной империи, но Клиах не слишком часто к нему прибегал — привык полагаться на охранников, которых нанимал в дорогу. Он неплохо разбирался в людях, и телохранители служили ему верно. Нынешний тоже честно исполнял свой долг, но Клиах понимал — весьма возможно, что ему тоже придется браться за оружие, — и это, скорее, всего будет означать, что конец недалек.

Ланасса тоже это понимала. Она наблюдала за происходящим из окна. Только у хозяйки гостиницы и у Клиаха хватало на это духу. Остальные просто ждали. Сказитель привалился к стене, почти слился с ней, Боболон не вылезал с кухни, девушки, обнявшись, сидели на скамейке в зале.

Ланасса не солгала, сообщив, что у нее заготовлен яд. Правда, держала она его не для такой оказии, а на случай, если служба спокойствия выяснит, чем она тут занимается. Пусть говорят, у них на допросах и мертвые разговаривают. Но живой Ланасса не хотела попадать на допрос ни за что. Оттого и Бохру, мелкого гаденыша, готова была убить.

Бохру не успел отослать свое донесение, ну а служба спокойствия сюда не поспела. Так что зелье, вывезенное из Батны, сгодится для другого.

Дуча и Нунна не выразили желания последовать ее примеру. Это их дело. Там рядом димниец, может, у него хватит соображения прикончить их, если защитники гостиницы полягут. Если нет — есть надежда, что служанок все же оставят в живых. Не так уж глупы степняки, чтоб убивать красивых молодых девушек. Даже если сейчас не до торговли рабынями, такого рода добыча всегда пригодится. А Ланасса рабства у кочевников не выдержит, годы не те. Так что лучше не цепляться за жизнь, а уйти сразу, без мучений. И не унижаясь, не моля убийц о милости, валяясь у них в ногах… умереть с достоинством, как и подобает той, что была в Батне куртизанкой высшего разряда… Но как же не хочется умирать, ни с достоинством, ни без! И Ланасса медлит, медлит до последнего, пока не станет ясно, выиграют они сегодня несколько часов жизни или нет.

Какими бы они ни были — мужчины, решившие встать на защиту «Лапы дракона», — они храбрые и сильные. Но будь они даже столь же отважны, как легендарные герои, что похитили Сердце Мира у богов и сражались с драконами, сила их имеет пределы. Ланасса не уверена, но ей кажется, что движения их становятся не такими быстрыми и уверенными, как раньше. А потом она замечает, что по рукаву Гордиана стекает кровь и лоб Роха рассечен, хотя сторож еще держится на ногах. А Огай уже не держится. Он сползает, цепляясь за доски конюшни, но прежде, чем он успевает рухнуть на землю, из дверей конюшни выскакивает мальчишка с навозными вилами в руках. Он вопит от страха, его руки трясутся, и все же он пытается защитить конюха. Напрасные усилия. Вилы у него мгновенно вышибают, он, кажется, так и не успел нанести ни одного удара, и рябой мальчишка, споткнувшись, падает прямо на Огая, прикрыв его своим телом. Меч кочевника взлетает над его головой… и не успевает упасть.

Эрке соскользнул с крыши. Причина проста — стрелы у него закончились и торчать у трубы, являя собой мишень, у него смысла нет. А меч при нем, и он, не теряя времени, поспешил присоединиться к рукопашной. Поспел как раз, чтоб прикончить того, кто готовился прибить конюха и его подручного. Мальчишка, не дожидаясь дальнейших действий, скатывается на землю и, скособочившись, хватает бесчувственного Огая под мышки, волоком тащит его в конюшню. А одноглазый остается.

Редко бывает, чтоб хороший стрелок оказывался столь же хорошим мечником, но Эрке — как раз из таких. Притом, что как о фехтовальщике о нем можно судить, как и о лучнике. Служи он в армии, он бы скорее нарвался на дисциплинарную казнь, чем на гибель от вражьего оружия — за пренебрежение к дисциплине. В рядах императорской армии, как ни странно, не любят слишком уж хороших мастеров меча. Такие в бою думают только о себе, не умеют или не желают соотносить свои действия с действиями товарищей, ломают строй, и их виртуозное владение оружием способно скорее подвести окружающих, чем помочь им. Но не сейчас. Эрке еще не выдохся, как остальные, движется легко и быстро. Если его противники были псами, травившими медведя, то теперь в эту свору словно бы ворвался волк. Чем-то его манера боя схожа с той, что использовал Варинхарий, но телохранитель, пожалуй, будет посильней интенданта, да и меч у него посерьезней, хоть и уступает в тяжести мечу Гордиана. Бельмастый одинаково удачлив и в нападении, и в защите, его удары точны и рассчитаны, удивительно, как он так наловчился при своем увечье.

Саки и Торк на своих постах не определились, что им делать, — у них стрелы еще остались, но уже темнеет, и при общей свалке во дворе в своих можно попасть с тем же успехом, как и во врагов. Но эти двое, в отличие от одноглазого, привыкли слушаться приказов, а приказов пока не следует.

Рох, размазывая кровь по лицу, привалился к воротам, он услышал бы, если б их все же начали ломать, но нет, ничего подобного. Те, за частоколом, сообразили, что если их соплеменники не открыли ворот, значит, бой во дворе развернулся не так, как им выгодно. И они больше не стреляют.

За частоколом слышен пронзительный вопль. Здесь не все понимают язык степняков, тем более что единого языка там нет, сколько племен, столько и диалектов. Но, повернувшись, Торк угадывает то, что не смог разобрать.

— Они отходят! Отходят!

И отшатнулся, припал на ногу — перелетевшая частокол стрела вонзилась ему в бедро. Она была уже на излете, стреляли издалека, и рана была не слишком серьезна, но заставила Торка в голос выругаться от боли.

Те из кочевников, что еще оставались во дворе и были способны передвигаться, заслышав крики снаружи, не стали тратить сил на то, чтоб пробиться к воротам, а уцепившись за предусмотрительно оставленный на ограде аркан, поспешили убраться тем же путем, что и явились. Будь защитники меньше измотаны боем, демона с два бы это им удалось. А пока что лишь у Гордиана хватило сил и решимости рвануть вслед за ускользающей фигурой и вонзить меч в спину. Но это был последний из отступавших, остальные скрылись, а преследовать их не было ни сил, ни смысла. Однако Ланасса опустила руку, в которой сжимала флакон с ядом.

Ловкость Варинхария словно испарилась, он, спотыкаясь, шел через двор. Но шел целенаправленно, хотя могло показаться, будто его мотает из стороны в сторону. На земле осталось несколько кочевников, и Варинхарий разглядывал, нет ли среди них живых. Но если среди кочевников были раненые — наверняка были, — они сумели уйти, оставив только мертвых. Тот, кого последним поразил Гордиан, свалился наземь, лезвие прошло у него между позвонками, и Гордиан с усилием вытащил меч. Варинхарий нагнулся над степняком, проверил, жив ли, Гордиан предположил — чтоб добить, однако у интенданта были другие намерения.

— И что б тебе сразу его не прикончить, — пробурчал он. — Допросить бы хоть кого, что у них на уме, у кривоногих этих…

— А тебе бы все допрашивать, — огрызнулся Гордиан. — Во вкус вошел, тоже мне, дознаватель… а что у них на уме, и так ясно… Кто-нибудь понял, что они там орали?

— Я понял, — откликнулся Эрке. Он вытер лезвие, убрал меч в ножны. — Говорят, что отходят, но вернутся. И что лучше бы нам умереть сегодня.

Гордиан покачал головой. По правде, перевод и не требовался. Боль в руке, которой он почти не чувствовал во время боя, начинала донимать. Надо было перевязать рану.

Саки помогал Торку спуститься. Эрке также осматривал убитых, но с более приземленной целью — чтоб собрать то полезное, что с них можно взять. В первую очередь ему нужны были стрелы взамен израсходованных.

— Что с мертвяками делать? — спросил Саки. — Не оставлять же здесь валяться?

— Ворота открывать нельзя, — предупредил Гордиан и побрел в дом.

Варинхарий был с ним согласен, но и видеть пять трупов, раскиданных по двору, не хотелось.

— Саки, поди в конюшню, посмотри, как там конюх. Если оклемался уже, скажи, чтоб он с мальчишкой стащили покойников за сарай и прикрыли рогожей какой-нибудь. Потом решим, куда их…

Распорядившись, он последовал за Гордианом. Туда же заковылял Торк. Рох умывался у колодца. Перед тем, как войти, Варинхарий снова окинул взглядом двор. Какая-то смутная мысль терзала сознание, какое-то незаконченное дело… но он не в силах был вспомнить.

В здании гостиницы они позволили себе немного расслабиться. Женщины уже налетели на раненых. Ланасса и Нунна промывали рану Гордиана. Дуча помогала Клиаху извлечь стрелу из ноги Торка. Тот подвывал, перемежая стоны казарменной бранью, а Клиах, уже вполне справившийся со своими страхами, приговаривал: «Ничего, парень, кость не задета, она в мякоти застряла, сейчас-сейчас…»

Даже слепошарый сказитель помогал Боболону притащить с кухни еду. В общем, все были при деле. Варинхарий плюхнулся на скамью.

— Пить хочу, — провозгласил он в пространство. Да, подумал он, сначала пить, а уж потом есть. Боболон подал ему кувшин. Там оказалось холодное пиво, и Варинхарий приложился к нему с жадностью.

— И мне дай, — сказал Гордиан. С него уже сняли лорику, и он сидел в распахнутой рубахе, с завернутым над повязкой рукавом. Похоже, его лихорадило. А потом начнет знобить, после ранения-то, отметил Варинхарий. Но кувшин передал. Его подхватила Нунна и помогла офицеру напиться.

— Ну что, держимся пока? — спросил интендант, пока Гордиан пил.

— Держимся, — прозвучало это отнюдь не радостно.

— А что — у них пятеро убитых, у нас — ни одного.

— Зато у нас трое раненых… нет, четверо — конюх еще.

— Но тяжелых нет.

— Пока нет. — Больше Гордиан Эльго ничего не добавил, но Варинхарий угадывал его мысли. Еще одного такого же боя нам не выдержать, если пограничники не подойдут…

Ввалился Рох, прижимая тряпку к рассеченному лбу, и Ланасса приказала Нунне оставить в покое господина Эльго и помочь сторожу.

— Да ладно, — храбрился тот, — башка у меня крепкая, ничего мне не будет, а кто меня зацепил, тот сдох уже… вот теперь бы только пожрать, и совсем хорошо.

— А ежели ты такой крепкий, как поешь и отдохнешь, пойдешь стражу нести, — распорядился Гордиан. — А для начала на стражу выставим-ка вас, — он кивнул в сторону Клиаха.

Димниец ни стал возражать. Он прекрасно сознавал, что от него сегодня днем было меньше всего пользы, вытащить стрелу из раны Торка сумели бы и без него, и пока прочие отдыхают, кто-то должен нести дозор.

— Ладно, — продолжал Рох, — ежели вздремнуть дадут, потом можно и посторожить… к тому времени Огай с пацаном покойников приберут, право слово, нехорошо, что их полон двор, да еще в погребе…

Варинхарий вздрогнул. Он вспомнил наконец то, что пытался выловить из глубин сознания. Убийство мальчишки-шпиона… расследование… допрос и судилище… все это было только вчера. В мирной, относительно мирной жизни.

Сегодня поутру должна была состояться казнь. И кому теперь до этого дело?

Мышцы ужасно ныли, и вставать со скамейки не хотелось. Но Варинхарий приказал себе — немного позже, как только он поест и немного отдохнет, то навестит заключенных. Азат — крепкий парень, и может заменить Торка в бою. Его хозяин ни на что не нужен, и вообще, считай, покойник… но, может, и его как-то можно использовать. Если же нет — вытолкать его за ворота, пусть с ним кривоногие разберутся, избавят нас хоть от этой заботы.

Если ночью у нас будет на это время. Если будет хоть толика покоя.

А ночь уже, почитай, наступила, вытеснив сумерки. На смену слепящему осеннему солнцу выкатилась луна, тоже яркая, ледяная, мертвенная.

Эрке, стоявший посреди двора с пучком собранных стрел в руке, вскинул голову. Со стороны могло показаться, что он смотрит на луну. Но это было не так. Он не смотрел, он слушал, вернее, пытался расслышать, что происходит за частоколом. Степняки не могли уйти далеко, и в любой миг способны что-то предпринять.

Ветер доносит голоса — пронзительные, воющие. Но это не боевой клич. Может, в том отряде и в самом деле имеется шаман, и сейчас он призывает духов на помощь своим соплеменникам. А соплеменники ему отвечают. Или духи. А может, это степняки так поют.

Эрке стоит и слушает, и вспоминает другую песню, звучавшую в Степи трое суток кряду. Ту, которую пели собравшиеся в круг шаманы владычных кланов. Ту, которой внимало все племя — женщины, старики и дети. Ту, что убивает или сохраняет душу.

Димн

— Сейчас, когда фигура Тогона, первого Владыки Степи, потерялась в тени его сыновей, как-то забывают, что именно Тогон переломил ход боевых действий с империей. Нашествие Бото захлебнулось не только потому, что многие степные кланы его не поддержали. Бото во многом воевал по старинке — наскоком либо давя противника числом. Не то чтоб он не понимал необходимости перемен. Он первым попытался захватить укрепленный имперский город. Есть сведения, что его войско также пыталось действовать на новый манер, используя стенобитные машины. Но Бото слишком спешил, слишком полагался на привычную для кочевников внезапность нападения, и его люди просто не успели обучиться новым приемам. Тогон же тщательно подготовился к войне. И когда хлынула вторая волна нашествия, все пошло по-иному. Не только потому, что войска империи были порядком измотаны. Тогон вел планомерную осаду городов, он захватывал пленных не для продажи, а для земляных и строительных работ, к которым его соплеменники не были способны, — и если не одерживал таких блестящих побед, как Данкайро, то сделал все, чтобы эти победы стали возможны.

— Вы так говорите, доктор, будто восхищаетесь старым негодяем, — сказал Борс Монграна.

— Ну, я, разумеется, рад, что не живу с ним в одно время. А так — отчего бы не воздать ему дань справедливости. Согласитесь, обиднее было, если б имперские войска проиграли дикарю, а не умному и хитрому полководцу.

— Насчет дикаря не знаю, — заметил Грау, — а слышал я, что Тогон был не в своем уме. Причем не от наших слышал, от самих степняков.

— Не стану спорить, уважаемый капитан. Наверняка о нем злословят. У Тогона ведь было немало врагов среди соплеменников. И те, кто прежде воевал под началом Бото, и те, кого Тогон силой загнал под свою руку, безусловно, испытывали к нему ненависть, а их потомки эту ненависть сохранили. Кстати, Рисэй, с которым вы воевали, кажется, в родстве с Бото?

— А демон его знает, мне без разницы. У Латрона спросите, может, он что слышал.

Они собрались в доме консула — Монграна пригласил отужинать главу ополчения и доктора после очередного заседания городского самоуправления. Консула сопровождал Фруэла, а доктора — Латрон, однако ученика, в отличие от секретаря, за стол не позвали, а препроводили на кухню.

Монграна был холостяком. Не то чтоб он питал предубеждение против женского пола — напротив, в молодости он слыл дамским угодником. Возможно, именно это обстоятельство и помешало ему сделать окончательный выбор и обзавестись семьей. А сейчас просто некогда. С его обязанностями — и, что скрывать, с его гонором, было не до выбора невесты, даже самой выгодной. Может быть, когда-нибудь в будущем… когда у него появится побольше свободного времени… но сейчас об этом не думал.

Но, одинокий или нет, как патриций Димна он должен был содержать достойный дом, пусть даже большую часть времени проводил вне его. А для дома нужны слуги. Числом не меньше десятка, чтоб содержать все в чистоте и порядке. Жалованье Монграна платил им не слишком большое — в некоторых купеческих домах слуги зарабатывали получше. Однако они предпочитали от добра добра не искать. Там, где платят много, там и донимают сильно. По мнению Фруэлы, который чаще других бывал в доме консула, слуги здесь безбожно обленились. Благо Монграна и сам-то обедал дома не всегда, а приемы устраивал крайне редко.

Впрочем, сегодняшнее собрание за прием вряд ли могло сойти, а Грау и Керавн не были настолько избалованы, чтобы требовать каких-то особых яств. Накормили досыта — и ладно, а с этим было все в порядке. Единственный, кто мог быть недоволен, это Латрон — и не тем, что его выставили на кухню. В другом доме он бы прекрасно там провел время среди молодых горничных или стряпух, однако у Монграны вся женская прислуга была солидного возраста. Об этом побеспокоилась его домоправительница, дама, хотя заметно уступавшая годами докторской Кандакии, но все же давно простившаяся с юностью. Разумеется, молодые девицы не допускались исключительно ради блага хозяина. Чтоб не повредить его доброму имени. Окрестные кумушки болтали, что так она рассчитывает самого хозяина окрутить, но, как известно, злые языки не отрежешь. Так что Латрон пил пиво на кухне, бранясь, что здесь даже и в кости перекинуться не с кем, — консульские слуги его побаивались и играть с ним не садились (и правильно делали, откровенно говоря). А пресловутая домоправительница Афарот следила, чтобы лакеи вовремя подавали блюда на стол, и вообще, чтобы все шло чинно. Конечно, она предпочла бы, чтоб господин консул принимал более важных гостей, чем скучный старик Фруэла, мрачный капитан и доктор, человек злоехидный, про которого говорят вдобавок, что он колдун. Но для важных гостей и готовить пришлось бы по высшему разряду, а обленившаяся прислуга — в некоторых своих суждениях Афарот была согласна с Фруэлой — за тот срок, в коий надо было уложиться, не управилась бы.

По крайней мере здесь на столе было мясо, а не рыба, как у простолюдинов. И выпечка. На пустой желудок, как может свидетельствовать присутствующий здесь доктор, выпивать вредно. Потому как не пиво предлагают гостям дорогим, а вино, и не худших сортов. Вообще-то Афарот считала, что, подавая вино, зря она его переводит. Грау — солдат, вылакает что угодно, жизнь у него такая. Доктор тоже вполне бы удовольствовался пивом. А Фруэла… что Фруэла, немногим выше он, чем слуга. Вид, конечно, солидный, не то что у доктора с капитаном, а только что он такое — секретаришка простой. Вдобавок нажил он язву желудка на службе отечеству, а при такой хворобе пиво гораздо полезнее всяких других напитков. Но господин консул сказал — чтобы на столе было вино, значит, придется подавать вино, белое, сладкое, что из столицы привезли, — Борс Монграна его уважает и предпочитает всяким иным. А остальные пусть приноравливаются ко вкусу хозяина или идут пить в трактир. Вот!

В трактир, разумеется, никто не пошел, не ради выпивки их звал к себе консул. Хотя тосты за процветание Димна были подняты, равно как и за славную победу городского ополчения в недавней войне. А говоря об этой войне, нельзя было избежать сравнения с той, давней, которая закончилась для империи в целом, и для Димна в частности, не столь триумфально. Вот тогда доктор Керавн и завел речь о Тогоне и его роли в событиях.

— А кто именно разрушил Шенан — Бото или Тогон? — полюбопытствовал Монграна.

— Именно Тогон, господин консул. Разумеется, Бото Шенан штурмовал… это был первый крупный город, оказавшийся на пути орды, но взять его не сумел. По моему скромному мнению — поправьте меня, капитан Грау, если я ошибаюсь, — если бы Бото после первых неудач предпочел обойти Шенан и двинуться вглубь имперских территорий, он причинил бы гораздо больше вреда. Вот это тот случай, когда внезапность и быстрота передвижений, на которую он столь часто уповал, ему бы помогла. Но с Шенаном — это как раз тот упомянутый мною пример, когда он попробовал вести осадные действия, к чему его люди не были готовы. Ему пришлось отступить, а тем временем к границе подошли регулярные имперские войска…

Грау пробурчал нечто невразумительно осуждающее, причем неясно было, кого он осуждает — кочевников Бото или имперские легионы.

— Победа над Бото, — продолжал Керавн, — вселила и в жителей пограничных городов, и в командиров легионов уверенность в собственной силе. Поэтому, когда три года спустя пришла вторая волна нашествия, все — более или менее — считали, что ее скоро удастся остановить. Может быть, поэтому основные войска и не спешили на помощь, считая, что гарнизон Шенана справится своими силами. Но степняки Тогона были уже другими, и Шенан не выстоял.

— И, в отличие от Димна, так и не был восстановлен, — не преминул отметить Фруэла.

— Ну, тому есть причины. — Зловредный доктор, вместо того чтобы понять намек и высказаться о достоинствах города, оказавшего ему гостеприимство, излагал нечто прямо противоположное. — Уничтожив Димн, степняки ушли. Эту землю они не рассматривали как свою. И поселенцы из империи смогли отстроить город на прежнем месте. Шенану не так повезло. Не забывайте — когда-то он находился на самой границе. Потом имперские крепости продвинулись вглубь Степи, и Шенан оказался у них в тылу. После войны значительная часть территорий вновь отошла к степнякам — да вам это лучше меня известно. В данном случае для нас очень важно, что часть земель там является спорной, и хотя активных военных действий там сейчас нет, нет также и смысла возводить город на прежнем месте. Слишком близко к кочевьям нынешних владычных кланов. Впрочем, можно предположить, что когда-нибудь степняки настолько цивилизуются, что будут возводить собственные города. Однако вряд ли тогда их можно будет называть степняками…

— Любопытно, любопытно… — Рассуждения Керавна в чем-то совпадали с консульскими, но сейчас Борс Монграна намеревался говорить о другом. Но прежде он сделал знак лакею, чтоб тот налил еще вина. — А что скажете вы, капитан Грау, о положении на вышеупомянутых спорных территориях?

— Это смотря что понимать под положением, — проворчал Грау, упокаивая кубок в ладони. — Ежели вы про войну, так доктор верно сказал — нет там сейчас войны. Если б была да кланы нынешнего Владыки Степи в поход сунулись — не скажу, чтоб мы проиграли, но было бы крепко хуже.

— Это понятно… но мне интересно знать, настолько ли сейчас замирились владычные племена, чтобы в эти края можно было выслать небольшой отряд… не военный, а с торговыми и дипломатическими целями. С охраной, конечно.

Грау ответил не сразу, отпил вина, раздумывая. Можно было ожидать, что он скажет: «Это смотря что понимать под охраной», но Грау сказал другое:

— Если б дело было до нынешней заварухи, я бы, консул, сказал — да, если пустоши успешно пересечь, то до Степи можно добраться. Конечно, без оружия и охраны ездить там нельзя, но при таком раскладе и по городским улицам не всякий гуляет. А вот сейчас… — он откусил от пирога с печенкой, поморщился, причем виной был отнюдь не вкус пирога, — …сейчас туда Рисэй с недобитками своими рванул. Большими шайками они вряд ли там ходят. Не прокормишься там большими шайками, а в набег идти — владычные их заломают. Но все равно есть они там, а жить они умеют только грабежом, и не иначе…

— Значит, вы считаете, что это слишком опасно.

— Ну… волков бояться — в Степь не ходить. Смелость, конечно, потребна, чтобы туда сунуться… но к смелости неплохо бы и голову на плечах иметь… И при проводнике хорошем, который знает эти края… опять же и при охране… отчего же нет?

— Спасибо, капитан. За ваше здоровье. — Монграна поднял кубок, но смотрел он при этом не на Грау, а на Керавна. «Вас предупредили, а теперь решение за вами, уважаемый доктор», — отчетливо читалось в его взгляде.

Керавн прекрасно понимал, что его ловят на крючок, как мальчишку… Латрон — и тот бы не попал в такую простейшую ловушку, но…

— Получается, капитан Грау, — сказал он, — что по нынешним временам, чем ближе к владениям степняков, тем безопаснее?

Грау нахмурился. Он не предполагал, что его рассуждения можно трактовать подобным образом.

— Можно и так счесть. Но только если вы эти края знаете, и языки тамошних племен. Или с вами есть тот, кто знает.

— Полагаю, он знает. — Керавн также поднял кубок, отвечая на тост консула.

Афарот тем временем удалилась на кухню — подготовить следующую перемену блюд. Жуткий докторов слуга ее не пугал, она за свою жизнь всякого навидалась и всяких. А без пригляда такую рожу воровскую оставлять нельзя, еще подломает буфет и выдует господское вино. Лакею же она велела оставаться в столовой на случай, если господа потребуют чего подать-принести. Он и остался с радостью. Старухе что, до нее этому уголовнику дела нет. А так попадешься ему на глаза — непременно начнет задираться. И неизвестно, что еще успеет произойти, прежде чем господин Монграна успеет вмешаться. Обидно, право слово. Неизвестно кого разрешает пускать в дом господин Монграна, всякую шваль, на какой каторжного клейма нет только потому, что клейма там негде ставить. А порядочному человеку и верному слуге прибавки к жалованью жалеет. Даже сукна на новый кафтан не выдаст, протерся уж на локтях, стыд и позор один. Приходится по-иному подрабатывать.

Поэтому, стоя в дверях, лакей внимательно прислушивался к разговорам, что велись за господским столом. Ничего он в тех разговорах не понимал, да и не надобно было. Ему не за понимание денег обещали отсыпать, а за то, чтоб верно передавал, о чем ведутся речи в доме консула, особливо если в тех речах поминается доктор Керавн. А уж если консул сам с доктором беседы будет водить, тогда и добавить могут. А он что? Он ведь не со зла, и никакой беды господину консулу не желает. Исключительно для того, чтоб не болтали погаными языками по городу, будто ходит челядь дома Монграна в отрепьях.

Окончательно уловить доктора в силок, внушить ему, будто он сам додумался взять с собой Латрона, — это было еще полдела. Оставалось выбить деньги на экспедицию Керавна из городской казны. И тут возникали препоны.

Иногда Монгране хотелось плюнуть на все и проплатить поездку доктора в Степь за свои деньги. Демон с ним, потом бы возместил. Но поступать так было нельзя. С этой публикой только дай слабину — сядут всей толпой на загривок и с живого не слезут.

— Зачем это вам вообще понадобилось, господин Монграна? — осторожно поинтересовался Фруэла.

Уточнять вопрос он не стал, но консул его и без того прекрасно понял. Учитывая отношение имперских властей к магии, предполагаемую экспедицию лучше держать в тайне. А консул зачем-то привлекает к ней внимание, выставляя вопрос на заседании городского самоуправления.

— Видишь ли, Фруэла, все очень просто. В последнее время я заметил, что меня… как бы это поизящнее выразиться… пасут. Служба спокойствия в империи, конечно, не та, что до войны, но все же она существует.

— Так почему бы вам не избавиться от соглядатая?

— Плохим бы димнийцем я был, если бы так сделал. Ну, избавлюсь я от одного шпиона, пришлют другого, и берись потом вычисляй, кто это. Вдобавок эдак можно спровоцировать имперские власти на какие-то действия против Димна. Лучше пусть в столице получают те сведения, какие мне нужно, и так будет царить полная гармония. Так вот — если я отправлю Керавна тайно, те люди, что следят за мной, этим озаботятся. Возможно, постараются перехватить доктора или убить. А вот если он уедет совершенно открыто, да если это дело будет обсуждаться на виду у всех, все это — провинциальная бюрократия, мелочи, недостойные внимания столицы.

Консулу нравится, как он это сформулировал. Но на деле все выглядит совсем не так гладко. Потому что провинциальная бюрократия она и есть провинциальная, когда за расход каждого медного квадранта приходится писать отчет, и бумага, изведенная на эти отчеты, обойдется дороже истраченных сумм.

Сумма, запрошенная из городского бюджета, в общем-то невелика. Если сравнить с тем, что ушло на празднование в честь победы доблестного димнийского ополчения, — сущие гроши. Но именно потому, что на это празднование вбухана уйма денег, господ магистратов обуяла жажда экономии, и они готовы за эти гроши не то чтоб удавиться, но удавить всех остальных.

И если бы еще речь шла о ком-то другом, а не о докторе Керавне. Так ведь нет. А почтенный доктор своим склочным характером многим в городе успел досадить, и, несмотря на то, что некоторые из присутствующих у него лечились, необходимость оплатить поездку вздорного старикана их не прельщает. Тем более что в отличие от городских бедняков, магистратов Керавн врачевал не бесплатно.

По крайней мере, пока Борс Монграна держит речь перед членами городского самоуправления, доктор не вмешивается. Удивительно, что он способен вести себя столь кротко. Сидит, молчит и слушает. А слушать ему про себя приходится многое… Хорошо, что в Серую башню нынче доктора сопровождает Раи. Будь здесь Латрон, многим из присутствующих не поздоровилось бы, мягко говоря. Однако доктор, несомненно, предвидел последствия и отправил Латрона погулять на воле, с собой же прихватил тихого Сафрана-младшего. Он точно вмешиваться не станет, так что и от этого недотепы есть польза.

В речи Монграны не содержалось ни слова о магии. Предполагалось, что он отправляет доктора в Степь с сугубо прагматическими целями. Поскольку война была окончена, нужно рассмотреть в долгосрочной перспективе возможность контактов с представителями владычных кланов, а также колонизации спорных земель. Нельзя же все оставлять Михалю, демон бы его побрал. (Правильно, кто же здесь любит михальцев, которые везде лезут.)

Нет, речь не идет о разведывательной вылазке. Такими делами должна заниматься имперская служба спокойствия, разве нет? Но доктор Керавн именно такой человек, который способен оценить вышеупомянутые перспективы. У него достаточно опыта, и жизненного, и научного. Он знает языки и обычаи многих народов и сумеет договориться с подданными Владыки Степи.

Кажется, вполне складно и убедительно. Но речь консула словно бы осиное гнездо разворошила. И неясно, что этих хрычей так бесит — расход казенных средств или предполагаемая причастность доктора к колдовству. И если бы только хрычей, которым положено быть жадными и консервативыми по природе своей. Вроде нынешнего казначея Тидеуса — он даже хрипит, когда доказывает консулу, что малейший перерасход грозит коллапсом казне города. Но и Дальриа, который ему во внуки годится. Казалось бы, если Тидеус против, то Дальриа должен быть за, поскольку сам метил на место казначея, но не прошел на выборах, да еще и выслушал от Тидеуса унизительные разъяснения, что должность эта не наследственная, и чтоб управлять денежными средствами Димна, нужно быть чем-то большим, чем сыном прежнего казначея. Но не тут-то было. Молодой человек Тидеуса, безусловно, ненавидел, но возможность доказать всю вредность доктора Керавна для города, как выяснилось, привлекала его больше.

Чистенький и упитанный молодой человек. Русые волосы, стриженные в кружок, круглое лицо, румяные щеки. Вот ни за что с виду не скажешь, что этого округло-розового молодца беспокоит что-то, связанное с магией. Такие существа обычно посвящают себя вопросам сугубо практическим. Хотя это, пожалуй, связано. Ведь Дальриа никогда не скрывал, что его ненависть к доктору имеет под собой сугубо денежную основу. Что может быть порочнее, преступнее и безнравственнее, чем получение доходов запретным и, главное, недоступным для большинства путем? Это он и излагает — тоже гладко и округло, не иначе, практиковался. И господа сенаторы, которые, в основном, относятся к амбициям молодого Дальриа скептически, на сей раз поддакивают и кивают.

И начинают рассуждать — да как же так, да этот самый доктор, который сидит тут, как девица на выданье, мог бы обогатить Димн, но не только отказывается это делать, да еще и денег просит? Как не стыдно!

— Напомню вам, господа, — консул отвечает ровно, хотя очень хочется рявкнуть и ударить кулаком по столу, — что господин Керавн не просил у городского самоуправления денег. Это правительство города обратилось к доктору, чтоб он совершил эту поездку. И он любезно согласился, несмотря на тяготы пути и преклонный возраст. Поездка предпринимается исключительно ради пользы Димна! И неужто мы можем требовать, чтобы доктор осуществлял ее за за собственный счет?

Этот язык понятен сенаторам, они перестают бубнить, шипеть и тявкать и вроде бы начинают прислушиваться к словам Монграны. Чтобы закрепить успех, он продолжает:

— И откуда, откуда взялась в ваших мозгах идея о том, что доктор занимается запретным искусством? Эти домыслы достойны торговок с рыбного рынка, но не почтенных отцов города! Будь это так, разве доктор жил бы и действовал открыто, в пределах досягаемости имперских властей? Разве позволил бы выносить план его поездки на всеобщее обсуждение? Напротив, он постарался бы все по возможности скрыть.

Рано обрадовался.

— А откуда мы знаем, что он ничего не скрывает? — скрипит Тидеус. — Откуда нам известно, что он не воспользовался любезным предложением господина консула, чтобы сбежать из Димна? Разве обычный человек, да еще весьма преклонного возраста, решился бы отправиться в путь по опасным землям, только что пережившим войну?

Сенаторы возроптали, соглашаясь.

Тидеус — полная противоположность Дальриа, и не тем лишь, что один молод, а другой стар. Дальриа — округл и розов, Тидеус — сух и желт. Молодой человек даже и в обличениях прагматичен. Казначея, оказывается, волнует что-то еще помимо казны. Ибо продолжает, потрясая пальцем:

— Не для того ли стремится он в степи, населенные мерзкими язычниками, чтобы без помех творить там гнусные колдовские ритуалы? Или, поскольку мы знаем, что в земли те проникла михальская зараза, стакнуться с теми, кто еретическим образом полагает, что занятия магией угодны богам?

— Тогда не лучше ли просто изгнать его, и пусть себе едет куда угодно и зачем угодно, только не за счет города? — говорит кто-то из сенаторов.

— Нет, не лучше! — откликается казначей. — Лучше всего — провести следствие по деятельности так называемого доктора! Иначе невозможно и представить, как человек с подобной репутацией мог столько времени без помех осуществлять свои затеи в нашем богохранимом городе! И даже ввести в заблуждение нашего уважаемого консула, славного своим здравомыслием! Кроме как при содействии злобных чар сие недостижимо!

— Вы так хорошо разбираетесь в чарах? — «Славный здравомыслием» Монграна усмехается.

Но казначею совершенно не до смеха.

— Нужно быть слепцом, чтоб отрицать очевидное! — провозглашает он. — Все мы были свидетелями того, что Керавн добивался успеха там, где отступали другие, умудренные опытом почтенные врачи. И наоборот, отказывался от проверенных временем методов лечения, прибегая к непонятным отговоркам. А почему, спрашивается? Не потому ли, что исцеления, достигаемые с помощью жестоких обрядов, использующих кровь невинных младенцев, могильные останки и внутренности нечистых животных, недостижимы при условии, что пациент воистину добродетелен и благочестив, а потому храним богами? А если мои слова не убеждают вас, то в Димне достаточно сведущих людей, способных подтвердить, что я сказал правду.

Монграна собрался было возразить, но не успел. Доктор, который до сего терпеливо и даже скучающе сносил выпады в свой адрес, вскочил с табурета.

— Сведущие люди? Я уже говорил Саккаро, чтобы переходил от врачевания к сочинениям платных доносов, у него к этому делу явное призвание. Так же, как у других безграмотных знахарей, услугами которых привык пользоваться ваш казначей. Демон бы вас побрал! Я вот не учу никого, как считать деньги в казне, или торговать сукном, или взымать таможенные сборы. Но почему-то все кругом считают себя сведущими в медицине и берутся о ней судить. — Теперь остановить доктора будет трудно. Ладно, хоть собственно колдовства в своих речах он не касался. Потому что чем упорнее он будет утверждать, что не сведущ в этом вопросе, тем сильнее магистрат проникнется обратным убеждением. Но Керавн свернул совсем в другую сторону. — Вот что, господа хорошие. Ничего мне от вас не надо, и раньше не было, а теперь тем паче. Не следует напрягаться, изгоняя меня. Я и сам собирался уехать. Да и вам, по большей части, напрягаться здоровье не позволяет — мне ли не знать. И будьте благодарны, что исключительно профессиональное врачебное благородство не позволяет мне огласить во всеуслышание, от каких болезней я лечил некоторых добродетельных пациентов и каких именно лекарств оные благочестивцы от меня требовали!

Молчание. Тидеус опускается на свое место. На пергаментных его щеках — алые пятна. А вот румяный от природы — или хорошего питания— Дальриа недоуменно хлопает глазами. очевидно, мама ему некоторых вещей не объясняла. А состояние здоровья пока не ввело его в круг пациентов доктора Керавна. Но среди прочих сенаторов таковых, видно, хватало. От каких таких недомоганий Керавн их лечил, Монграна не знал, но огласить список болезней и требуемых лекарств они не хотели. А ведь если начать все расследовать, доктор вряд ли будет крепко держаться за врачебную этику.

Впрочем, казначей на следствии уже не настаивал, и Дальриа остался в отнюдь не гордом одиночестве.

Борс Монграна был доволен. Пусть вначале ему не понравилось, что доктор вмешался в ход заседания, но дело обернулось к лучшему. Сейчас главное — не дать местным инакомыслящим опомниться.

— Итак, господа, я полагаю, что мы несколько отвлеклись от обсуждаемого вопроса. Предлагаю прекратить прения и вернуться к сути дела. Большинство из вас теперь согласно, что поездка доктора в пограничье полезна и необходима, не так ли? А потому ее необходимо профинансировать.

«Пусть берет деньги и убирается отсюда подальше к демоновой матери», — было написано на лицах отцов города. Даже казначей не возражал. Лишь неугомонный Дальриа еще держал оборону.

— Я готов согласиться с тем, что казна может оплатить поездку доктора. Но ведь нужна еще и охрана! И проводник! Им также придется платить! Или вы считаете, что доктор обеспечит им пропитание колдовством?

Все бы тебе, мальчик, про еду. Небось, проголодался уже. Ну, так выдадим тебе пряник.

Доктор мыслил так же и снова успел упредить Монграну.

— Я не собираюсь нанимать охрану, и магия здесь ни при чем. Мой ученик родом из тех краев и сумеет провести меня по землям степных племен. Кроме того, как может подтвердить глава городского ополчения, он — опытный воин. Поэтому Латрон будет и проводником и охранником.

Против такого даже Дальриа не стал возражать. Отцы-сенаторы облегченно вздохнули. Кто-то из них, без сомнения, имевший несчастье познакомиться с докторским учеником, пробормотал:

— Хоть какая-то польза от этого уголовника…

Консул объявил голосование и уже считал дело решенным, когда в дверях появился Фруэла. Скучная физиономия секретаря выражала явную тревогу. Не в крайней степени, если бы вдруг случилась новая война или большой пожар, но все-таки.

Бочком он приблизился к консулу, встал за его креслом.

— Господин Монграна, возникли некоторые сложности… Сейчас в портовом квартале большая драка…

— А я-то здесь при чем? — раздраженно спросил Монграна. Не хватало еще, в самом деле, из-за каждой портовой потасовки беспокоиться. — Пусть Грау пошлет своих людей, чтоб уняли смутьянов. Это его прямая обязанность.

— Но… люди из ополчения драку и начали, и… — Фруэла наклонился и зашептал консулу на ухо.

Теперь вздохнул уже Монграна. Демон побери, именно сейчас. И ведь учит жизнь — нельзя, нельзя расслабляться, и никак не выучишь урок.

— Господа, я объявляю перерыв, в связи с некоторыми неотложными обстоятельствами. Мы решим вопрос о поездке доктора Керавна в другой раз.

И под недоуменным взглядом доктора — на кой тогда было затеяно все это представление — сделал знак заканчивать заседание.

— Ну куда вы смотрели, капитан? Сами же говорили — он контуженый, и потому нельзя его снова принимать в ополчение. И сами притом позволяете своим людям водить с ним компанию.

— А с чего я должен был запрещать? — угрюмо оправдывается Грау. — Никогда у нас такого не было, чтоб командир ополченцам указывал, кого в кабак звать. А они приятели, весь год на войне рядом, ну и решили выпить за его выздоровление, святое же дело…

Он осекается, сообразив, что ляпнул что-то не то.

Консулу вовсе не нравится устраивать разнос столь заслуженному воину, как Грау. Но приходится.

Беспорядки в порту оказались не столь страшны, как предсказывал Фруэла. Труп был всего один (если сравнить с некоторыми портовыми побоищами — просто смех). Ну, правда, есть еще трое тяжелораненых, с которыми неизвестно что будет. Да много поломанных рук, ног и ребер и прочих мелких повреждений. Пожар удалось потушить вовремя, с кабака на другие здания он не перекинулся. Зачинщики под арестом. И все бы ничего, если б главным зачинщиком беспорядков, а также несомненным убийцей не оказался ученик доктора Керавна.

А значит, все предшествующие труды — виверне под хвост. Ничего себе, сходили попить пивка…

— Я уже и допросил их, — продолжал Грау.

— Сказано же было — Латрона сам допрошу!

— Ну так я же не с ним говорил. А с сержантом Габельганом и рядовым Хлео.

— Габельган… это который награду получал? Такой… — Консул провел пальцем по подбородку, обозначая шрам.

— Ага. Он Латрону помогал тот подкоп устроить, по ним же оползень и вдарил. Габельган-то легко отделался, а Латрона со всей силой приложило… В общем, они с Хлео пошли в увольнительную и по пути встретили Латрона. И предложили…

— …обмыть выздоровление, это я уже понял.

— Точно так. Они явились в этот кабак, «Пьяный кракен», туда часто наши ополченцы ходят… ходили. Говорят, сидели себе спокойно, выпивали тихо, никого не трогали. Хлео по этой части врать не станет, он парень смирный, даром что здоровый, как кабан. И к Латрону привязался какой-то выпивоха. Кто таков — они не знают. И никто не знает, хозяин «Кракена» тоже. Не из завсегдатаев был. Короче, понес, что Латрон в ополчении выслужился за счет смазливой рожи и это… вы уж простите меня, господин консул, как подстилка офицерская. А как изуродовало его, так он никому стал не нужен, вот его на улицу и вышвырнули, и он теперь рядовых обихаживает… и что, Латрон стал бы такое терпеть?

— Мерзко, конечно, и несправедливо. Но если б у нас убивали за каждую гнусность, брошенную по пьянке, полгорода бы полегло.

— Да, но сказать такое парню из Степи? Там знаете, что за подобные слова полагается? А Латрон, опять же…

— Контуженый, помню. А дружки его куда смотрели? Почему не придержали, когда он человека резать полез?

— А не успели, господин консул. И справедливости ради — у того пьяницы тоже тесак при себе имелся. Когда они с Латроном за оружие взялись, никто промеж них не сунулся. Не то чтоб от страха, Габельган говорит, а просто развлекался народ, решил — помашутся, кровь слегка друг другу подпустят, — а всем развлечение бесплатное. А когда Латрон того мерзавца прикончил, кабатчик вышибал позвал, чтоб его повязали. Тут Габельган с Хлео и встряли — обидно ведь. Короче, завязалась драка, сбежался еще народ, подтянулись парни из городской стражи, опять же у судовладельцев свои охранники, думают, что они в порту хозяева, и просто матросня… А кто масляную лампу со стола сбил, отчего «Пьяный кракен» занялся, того никто не знает.

— И все-то у вас, Грау, складно получается. Никто, кроме никому не известного пьяницы, не виноват. И Латрон не виноват. А ведь он не просто под горячую руку человека зашиб, он его убивал умышленно, чему есть свидетелей пара десятков, а то и больше. И приятели его — прямо служители пречистой девы Рассы. Подвигов насовершали… в мирное время.

— Те же свидетели на суде покажут, — твердо сказал Грау, — что убитый оскорблял служащих ополчения Димна непотребными словами, чего терпеть не должно. И стражники наши не могут себя в глазах людей тюфяками и тряпками выказывать, они обязаны уметь за себя постоять, что в мирное время, что в военное. Кабак сгорел… оно, конечно… только чья тут вина, уже не установишь.

— Установишь или нет — это я сам разберусь. Свободны, капитан.

А ведь Грау-то, пожалуй, прав, размышлял Монграна, возвращаясь домой. За убийство гражданина Димна в таком случае полагается виселица либо рабство на галерах, но суд будет, скорее всего, на стороне Латрона и его приятелей. Оправдать их не оправдают, но приговор смягчат. Ученика доктора, похоже, изгонят из города, благо у него и гражданских прав нету, или отправят на принудительные работы, а сержант с рядовым отделаются взысканиями по службе. И на все это можно было бы закрыть глаза, если бы безобразие не случилось в удивительно неподходящее время.

Или подходящее. Как для кого.

Согласие среди отцов города, достигнутое с таким трудом, рассыплется во прах. Из-за дурацкой кабацкой драки. Потому что, как ни верти, ученик доктора — преступник и убийца, а это бросает тень и на самого Керавна. Каким бы мягким ни был приговор, Латрон не сможет по закону выступать как сопровождающее лицо. Более того. Пока вопрос об экспедиции будет решаться сызнова, нежелательно выпускать его из-под ареста, даже под залог. Неизвестно, что он натворит… а если даже и ничего, магистрату достаточно и того, что было.

Дома он приказал незамедлительно подавать ужин. Афарот видела, что хозяин устал и зол, и не приставала с расспросами. Так же поступил и лакей, помогавший консулу переодеться. Зажег светильники, принес поднос с едой и вино, и поспешил ретироваться. Фруэлу консул отпустил до разговора с капитаном, и сегодня ужинал в одиночестве. По крайней мере, никто его не раздражал.

Это ж надо, чтоб давно взлелеянный, тщательно продуманный замысел, сорвался из-за глупой вспыльчивости полубезумного бродяги. Так великие начинания гибнут из-за нелепых случайностей…

Только вот было ли это случайностью?

Латрон уж месяца два как стал выползать из дома Керавна после болезни. Шатался по улицам, надо думать, и в кабаки заходил, и никаких гибельных последствий это за собою не влекло. И лишь когда стало известно о предполагаемой поездке доктора — а скрывать это стало невозможно лишь в последние седмицы…

Бокал неожиданно показал консулу пустое дно, и, полюбовавшись этим зрелищем, Борс Монграна напомнил себе, что не следует быть слишком подозрительным и повсюду видеть заговоры. Если бы босяк, привязавшийся к Латрону в «Пьяном кракене», хотел учинить беспорядки, способные помешать замыслам консула, он бы постарался удрать, а не вступать со степняком в драку. Ну нет дураков, чтоб так запросто жертвовать жизнью. Совпадение…

Или все же нет? Неизвестный, но покойный приставучий паршивец откуда-то знал, что Латрон раньше служил в ополчении и что его оттуда уволили. Откуда? Димн — город большой, а Латрон — не самый знаменитый в нем человек. Он также знал, как можно оскорбить выходца из Степи, чтоб он тут же полез в драку.

А вот чего дорогой — слишком дорогой — покойник не знал, что Латрон озлится настолько, что драка немедля обернется убийством. Потому что раньше Апелла-степняк, даже если и встревал в потасовки, смертоубийств в городе не устраивал. А что после ранения он плохо владел собой, догадывался только Грау, и вряд ли он кому-нибудь, кроме консула, об этом говорил.

Так что никто приносить себя в жертву и не собирался. Помахать кулаками, может, даже ножиком, угодить в кутузку за компанию со вспыльчивым степняком… а почти принятое магистратом решение вновь двинется по замкнутому кругу.

А вот тот, кто нанял бедолагу, вполне мог допустить, что ненужную фигуру сбросят с доски. Какой серьезный наниматель считается с такими мелочами? Убийство даже выгоднее — обгорелый труп не допросишь, а мы, к сожалению, еще не получили в свое распоряжение магические силы, позволяющие, как говорят, брать показания даже у мертвых…

Но все это, к сожалению, только домыслы. На то, чтобы заполучить какие-то доказательства, понадобится время, а его вечно не хватает.

Вот и сейчас… Почти совсем стемнело, светильники прогорели… Масла, что ли, Афарот жалеет? Монграна поднял голову, чтобы позвать лакея, и обнаружил, что тот стоит в дверях.

— Чего тебе?

— Господин… — Лакей сглотнул. — Тут к вам пришли.

— Кого еще Привратник принес на ночь глядя?

— Это госпожа Сафран…

— А еще кто?

— Никого… то есть слуги, конечно, сопровождают, а так — никого.

Монграна озадачился. У Кайто Сафрана, возглавлявшего нынче фамильный торговый дом, склок с городским самоуправлением не было. По крайней мере таких, чтоб почтенной мамаше вечерней порой поспешать в дом консула. Или что-то еще случилось, а он не знает?

— Ладно, проси.

Лакей, прочистив горло, объявил:

— Достопочтенная госпожа Элисса Сафран! — с таким выражением, будто в дом Монграны пожаловала по меньшей мере вдовствующая императрица. Надо признать, стать, осанка и выражение лица явившейся в комнате дамы вполне соответствовали подобному тону.

Но Монграну этим не прошибить, он многое в жизни повидал, и многих. В том числе и нынешнюю вдовствующую императрицу, которая на самом деле была сухонькой и подвижной.

Он вежливо поприветствовал гостью и предложил ей сесть. После чего спросил:

— Чему обязан удовольствием лицезреть вас?

Она чуть качнула головой:

— Полагаю, эта встреча и впрямь послужит к обоюдному удовольствию.

Монграна позволил себе усомниться. Будь госпожа Сафран лет на пятнадцать — двадцать моложе… или приведи она с собой молоденькую дочку, каковой у нее не имелось, — тогда да. А так… Что она может предложить консулу?

Но Монграна не позволил столь неподобающим мыслям отразиться у себя на лице. А и позволил бы — невелика беда, в комнате полумрак… кстати, он же собирался приказать добавить света. Велел слуге добавить масла в светильники, после чего отослал.

При свете тени обозначились резче, а лицо почтенной дамы выглядело не моложе, но решительнее.

— До меня дошли слухи, что у вас неприятности, консул. Точнее, не столько у вас, сколько у вашего подопечного.

— Не надо верить слухам, добрая госпожа.

— О, — она изобразила нечто отдаленно напоминающее улыбку, — у меня надежный источник.

И тут до Монграны дошло. Привратник и все демоны, это ж надо так заработаться, чтобы забыть то, что знал все время, — младший сын госпожи Сафран также ходит в учениках у доктора Керавна. И он был на недавнем заседании магистрата! Можно представить, что он поведал матушке…

— Вас беспокоит то, что юный Раи состоит при докторе Керавне?

— Совершенно верно, консул.

Монграна заметил, что она сознательно опускает слово «господин». Впрочем, его это не волновало.

— Напрасно. Ведь ваш сын не замешан в недавних событиях, и последствия никак на нем не отразятся. Или, — он пристально посмотрел на патрицианку, — замешан?

— Отнюдь. Но вот насчет того, что последствия на Раи не отразятся, это вы, консул, ошибаетесь.

Ну да. Ее мальчик подвергался опасности, находясь в одном доме с убийцей, да еще возможно, и сумасшедшим.

— Собираетесь потребовать компенсации, госпожа Сафран?

— Да. В каком-то смысле это можно и так назвать. Компенсации.

— Вынужден вас разочаровать. Хотя прискорбные события, на которые вы намекаете, нарушили порядок и спокойствие в городе Димне, жизнь и здоровье вашего сына от этого не пострадали. Так что ему ничего по нашим законам не полагается, а что касается возмутителей спокойствия, они ответят за совершенное перед судом. Если вы боитесь за безопасность сына, могу вас утешить — ему более не грозит общение с виновником беспорядков. Каков бы ни был приговор, вряд ли ему позволят остаться в Димне.

— Вы ничего не поняли, консул, — чеканит Элисса Сафран. — Меня не волнует, что вы сделаете с этим полоумным головорезом. Важно лишь, что теперь он не сможет сопровождать доктора Керавна.

— И что с того?

— А то, что я желаю, чтобы вместо него с Керавном отправился Раи.

Монграна расхохотался:

— Вы что, всерьез полагаете, что такой мальчик, как Раи, может заменить Латрона как телохранителя и проводника в Степи?

— Не стоит понапрасну насмешничать. Мой сын никого не будет заменять. Он — ученик Керавна. Не более. Но и не менее. А доктор в последнее время преступно манкировал своими обязанностями наставника. И если у Раи появилась возможность чему-то научиться, он не должен ее упускать.

— Госпожа, желание матери, чтобы сын ее повидал жизнь и набрался опыта, — воистину достойно похвалы. Но вы понимаете, что эта поездка опасна? Для любого горожанина, тем паче для того, кто никогда не выбирался за стены Димна.

— Не стоит думать, что я бессердечна, консул. Конечно же, меня тревожит благополучие сына, и я позабочусь о нем, а соответственно — о благополучии доктора. Я дам им охрану.

— Но…

— Вы считаете, магистрат не будет возражать против излишних расходов? Будет. А пожертвование от неизвестного благотворителя, имеющее целью поддержать полезное для Димна дело, их устроит. Я также обещаю использовать влияние, которым пользуется в городском самоуправлении торговый дом Сафран, чтобы поддержать вас на следующем заседании.

— Вот как? Однако, сударыня, вы должны также понимать, что решения, связанные с городским самоуправлением, я не могу принимать единолично. Кроме того, я не уверен, что доктор захочет взять на себя такую ответственность…

— А вы позаботьтесь о том, чтобы он захотел. Иначе ни денег, ни поддержки не будет. — И она, не прощаясь, выплыла из комнаты.

Вот же стерва! Однако… не слишком ли много совпадений? Сперва, едва лишь уладилось дело с сопровождением Керавна, — драка с убийством, которые свели на нет прежние усилия, а теперь вот, прямо с порога — новое решение проблемы? Нет, господа мои, такого не бывает. Консул еще до прихода Элиссы рассудил, что драка была подстроена. Неужели тот «серьезный наниматель», о котором думал Монграна, — Элисса Сафран?

Только не надо — «быть такого не может». Всякое может быть в этой жизни. Хотя обидно, конечно, что за интригами стоит не имперская служба спокойствия, а старая баба с избыточными понятиями о материнской заботе. И это, кстати, не менее опасно, чем действия верховных властей. Такие вот любящие мамаши ради блага своего чада сметут все и вся. Но когда на тебя пытается давить империя, это хотя бы не так обидно. А тебе, консул Монграна, везде столичные шпионы мерещатся.

Надо будет приказать Афарот, пусть вызнает насчет того, не нанимала ли госпожа Сафран кого на службу и не сгинул ли он. Среди прислуги болтают о таких пустяках, а Афарот убьется, чтоб навредить другой бабе.

Она думает, что может использовать консула в своих целях? Но ведь точно так же можно использовать ее самое. И ее деньги.

Консул не лгал, заявляя, что не может принять решения сразу и должен сперва посоветоваться. Только вот советоваться он решил вовсе не с доктором Керавном. То есть доктора, разумеется, тоже необходимо поставить в известность. Но прежде необходимо переговорить совсем с другим человеком.

— Вы уж поосторожнее, господин консул, — предупредил тюремщик.

— Что, буйствует?

— Да нет, тихо сидит. Это и подозрительно…

В отличие от Габельгана и Хлео, находившихся на гауптвахте при казарме, Латрона заключили до суда в городскую тюрьму. Не состоял он уже в ополчении, чтоб его на гауптвахту отправлять, да и преступление его было серьезнее. Консул распорядился, чтоб убийцу, ввиду его опасности для окружающих, поместили в одиночную камеру, отделив его от прочих уголовников, в основном мошенников и воров, ожидавших своей участи.

— Другие-то шумят, ругаются, мисками швыряются, — повествовал тюремщик, — а этот — хоть бы хны, спокойный такой… ни в жизнь не подумаешь, что человека попластает на куски за пару слов. Такие-то опаснее всего… может, мне лучше все же с вами?

— Не беспокойся, — сказал Монграна. — Или думаешь, что он меня по голове приложит, в мою одежду обрядится и удерет?

Тюремщик вежливо хрюкнул в ответ, быть может, не совсем неискренне. Слишком уж разные возрастом, мастью и телосложением консул и заключенный, и предполагать такое — либо нелепость, либо шутка.

Служа на благо Димна, Монграна не раз оказывался в темнице, правда, к счастью, не в роли узника. И видывал камеры гораздо хуже, чем та, в которой томился Латрон. Ее и темницей-то нельзя было назвать, она располагалась на втором этаже, и в окно проникал дневной свет. Да и по роже Латрона не заметно было, чтобы он томился. Валяется себе на соломе, благо она здесь сухая. Не притворяется, что дрыхнет. Может, до прихода консула и спал, но скрежет замка и громыхание открываемой двери всякого разбудят.

Потянулся, сел, прислонясь к стене.

— День добрый, господин консул.

— А он добрый? — Монграна присмотрелся к арестанту. Конечно, после драки тот пооборвался-пообносился, но новых шрамов не прибавилось. И, похоже, благостное настроение его тоже непритворно.

— Бывало и хуже.

— Какой-то ты тихий и смирный стал, Апелла. А говорил, что нельзя тебя на месте удержать.

— Не совсем так. Гохарая нельзя удерживать там, где он не должен быть.

— Значит, ты сам решил, что место твое в тюрьме? С чего бы?

— Потому как сам виноват. — Латрон благодушно перевел взгляд на угол камеры, где в соломе привычно шуршали мыши. Звучавшие голоса их не пугали. — Думаешь, я не понимал, что там в кабаке подстава была?

— А если понимал, зачем ты того дурака прирезал?

— А за то, что дурак. Я ведь с ним еще по-доброму обошелся, в Степи б ему за такие слова куда как хуже было.

— А то, что ты не в Степи и в городе, а в Димне убийство карается по закону — это ты, добрый, забыл?

— Ну, вот потому и сижу я здесь и не дергаюсь. Вот если казнить соберутся, тогда не обессудьте…

Доказывать ему что-либо было бесполезно. Он, пожалуй, и ссылку, и каторгу в таком настроении воспримет, как возможность повидать свет за казенный счет. Но Монграна знал, как его зацепить.

— А то, что подставить хотели не столько тебя, сколько доктора Керавна, до тебя, умника, не дошло?

Латрон нахмурился:

— Эй, при чем тут доктор? Или тебе, господин, что известно?

И тогда Монграна выложил ему историю о визите госпожи Сафран и условиях, которые она выставила. Причем его не оставляло странное ощущение. Похоже, что он пришел допрашивать арестанта, а стоит сам перед ним и докладывает. Хотя, в самом деле, не усаживаться же рядом с ним на соломе. Надо было приказать тюремщику принести табурет… а теперь уж поздно.

— Раи, этот ушлепок? — переспросил Латрон. — Да его и убивать не понадобится. Сам сдохнет, едва из города выедет. Оно и к лучшему — меньше доктору обузы. Только кто его охранять будет?

— Ты чем слушал, парень? Старуха сказала, что наймет охранника.

— А кто его знает, что это будет за охранник и какая от него польза. Если подберет такого же, как в «Пьяном кракене», так один вред.

— Ну, тот дело свое сделал. Добился того, что ты доктора сопровождать не будешь. А больше он ни на что не был нужен. Дом Сафран ведет торговлю за пределами города, так что хорошие охранники там всяко найдутся. Даже те, что пустоши знают и Степь…

Последнее слово Латрон пропустил мимо ушей.

— А вот это мы еще поглядим… буду или не буду.

— Бежать задумал, Апелла? А как же смирение?

— Зачем же непременно бежать? Ты ж, господин консул, сам все насквозь видишь — и что подставили меня и доктора, и что отпускать его без меня нельзя.

— Вот льстить мне не надо. Как ни крути, ты — Латрон, преступник, дело получило огласку, и отпустить я тебя не могу. Должность моя такая. И даже если тебя оправдают… ну, пусть не совсем, а просто из города вышлют, доктор успеет отбыть. Нельзя, чтоб ты сейчас вместе с ним уезжал.

Латрон некоторое время обдумывал услышанное.

— Ну, предположим, через пустоши, если охранник не совсем дурак, проехать можно. Там сейчас купцы по дорогам ездить начнут. Если что, прибьются к кому-нибудь. А вот дальше… дальше я никому доверять не могу. Придется догонять. Если они часть пути пройдут вдоль побережья… — Он умолк.

— Все-таки решил бежать, — понял Монграна. — Учти, до поры до времени глаза на это не закрою. Мне лишний шум в магистрате не нужен. И как ты собираешься их догонять? И вообще выбираться из города?

— Д-да есть одна мыслишка, — Латрон прищурился. — Ты не скажешь, господин консул, «Виверна» в порту еще стоит?

Гостиница «Лапа дракона»

Желудок у Варинхария был крепкий — иначе при его работе никак нельзя. Но тут он даже порадовался, что отложил ужин, и удовольствовался кружкой пива. Потому как мог сейчас на полу оказаться тот ужин. А воняло и без того изрядно. При других обстоятельствах Ланасса не простила бы, что так загадили ее подвал. Да только нет других обстоятельств. И не будет, как бы ни повернулись события… нет, не стоит сейчас об этом.

Вчера они не так чтоб сильно пытали жирного убийцу. Нельзя было сильно — все же Торк в этом деле не мастер, не было необходимых приспособлений, и допрашиваемый при излишнем усердии мог окочуриться. Да и не нужно было усердствовать — Шуас довольно быстро признался, что убил мальчика и расчленил его тело, а о большем его не спрашивали. А потом о Шуасе, по понятным причинам, забыли… и теперь Варинхарий Гаттала не мог понять, зачем он снова приперся к преступнику. После такого-то дня.

Должно быть, от усталости и перенапряжения у него что-то сдвинулось в голове. А ведь он, без сомнения, самый разумный человек из собравшихся в гостинице. И наиболее осведомленный о происходящем. Лучше, чем Гордиан, который годы провел в пограничье. Гордиан Эльго, конечно, многое знает о степняках, но вряд ли в его крепость сведения поступают в том количестве — и качестве, — как в ведомство, где служит Варинхарий. Сам бы Гаттала никогда не задумался, как свары между степными племенами могут отразиться на делах королевства Михаль, которое со Степью не граничит. Пока не граничит. Но те, кто знают больше него и мыслят глубже, сказали — надвигается нечто большее, чем набег нескольких племен, оголодавших из-за того, что случилась в степи засуха и нету больше пригодных пастбищ. Грядет нечто, что может сотрясти основы Союзной империи — а это Михаля касается напрямую. И Варинхарий честно отправился отрабатывать свой нелегкий шпионский хлеб, собирая сведения о будущем нашествии.

Не только ему — всем сколько-нибудь разумным людям было понятно: нанести серьезный урон империи степняки могут, лишь объединившись. Но годится ли Бото на роль правителя всей Степи? Бото, о котором говорят, что он выкалывает глаза тем, кто осмеливается смотреть на него в упор, а тем, кто улыбается в его присутствии, отрезает губы? Если бы речь шла о представителе цивилизованного народа, Варинхарий бы твердо сказал — нет, но степняки на это смотрят по-другому. К тому же, при всей своей жестокости, Бото щедр, он часто устраивает пиры, не копит добычу, но раздает воинам оружие, а жены подвластных ему вождей расхаживают в платьях из шелка, захваченного в купеческих обозах. И за ним пойдут многие. Уже пошли. Те, кто отдавал приказы Варинхарию, получили сведения — у Бото под началом не менее шести тысяч отборных воинов. Не так уж много, если сравнить с имперской армией. Но кочевники имеют обыкновение таскать за собой в походы семьи, и в отличие от представителей тех же цивилизованных народов, их бабы, подростки и старики вполне способны вступить в бой. И вступают, когда есть необходимость. Так что первоначальное число увеличивается вдвое. А когда Бото двинется в поход, к нему примкнут родовые кочевья, не имеющие сильного вождя, но желающие своей доли в грабеже. Всего примерно около двадцати тысяч боеспособных всадников. Может, и больше. Варинхарию было поручено проверить точность этих сведений. Но он не успел.

Не успел.

Так какого ж демона он, вместо того чтоб попытаться уйти из проклятой гостиницы под покровом ночи, приперся в этот подвал?

Потому что в Степи он один от кочевников не скроется. А со своими здешними спутниками — тем более. Надежда одна. Подход пограничников. У Бото не хватит сил ударить по всем крепостям оборонительной цепи — да и зачем ему? Достаточно прорвать оборону двух-трех гарнизонов, а потом орда хлынет потоком… нет, это я отвлекся. Да, надежда на помощь… Но надежда это исчезающе мала. Даже если имперцы станут преследовать этот передовой отряд кочевников, они, скорее всего, придут на наше пепелище.

Но после того, как Варинхарий перемолвился с Азатом, которого намерен был отправить оборонять гостиницу вместе с остальными, парень сказал ему нечто такое, от чего в голове михальского шпиона забрезжила некая смутная идея. Насколько она смутная — и совершенно безумная, — он и сам сознавал. А чего еще ожидать после такого дня? И если б он еще немного промедлил, позволил себе подчиниться голоду и всепоглощающей усталости, то никуда бы не пошел. Но Варинхарий привык использовать все возможности, которые ему предоставляла жизнь. Даже самые безумные. А михальцы к тому же не отвергают того, что в иных странах считается запретным. Или вовсе несуществующим.

Он кликнул с собой Саки — не потому, что опасался идти в одиночку. Но в гостинице было уже совсем темно, а в подвале вообще хоть глаз выколи. Поэтому он велел слуге прихватить светильник. Саки, при всей своей обычной болтливости, так притомился, что задавать вопросов не стал, а поволокся вслед за хозяином. Огонек мигал в его руках, пока Варинхарий отпирал дверь подвала — ладно, хоть не уронил, еще пожара здесь не хватало…

И так они очутились средь тьмы, смрада и брения.

Саки поставил лампу на бочку, и в тусклом свете Варинхарий увидел преступника.

Шуас лежал на полу, связанный, в замаранной рубахе. Сутки назад, когда Торк его обрабатывал, он сломался довольно быстро и проскулил то, что Варинхарий предполагал от него услышать. И вид у него был прежалкий — а кто бы, признаться честно, не был жалок в его положении? Он молчал, когда Гаттала вошел в подвал, и Варинхарий подумал, что убивец без сознания, иначе тут же принялся бы просить о милости, как делал это в конце допроса.

Но тут Шуас поднял голову, и михалец озадачился. Преступник смотрел не умоляюще, а даже с каким-то злобным удовлетворением. Свихнулся тут, в темноте и одиночестве?

— Ну что, — голос хриплый, надтреснутый, но такой же злой, как и взгляд, — они пришли?

— Кто?

— Не придуривайся, интендант. — Шуас закашлялся-заперхал. — Тут… слышно.

Неужто эти клятые степняки визжали так громко? Хотя… конечно. Аж уши закладывало. Впрочем, неважно.

— А ты что радуешься, урод? Нас положат, так и тебя в живых не оставят, им-то ведь все равно. Или доволен, что не один сдохнешь? Так ведь мы еще живы.

— Это… ненадолго… а ведь говорил же вам, придуркам… это все, чтоб вас спасти.

Похоже, все-таки спятил. Или нет? Видывал Варинхарий сумасшедших, мутный у них глаз. У этого — нет. Хотя может ли человек в здравом уме сотворить то, что он сотворил? Ведь что-то такое нес он еще до начала допроса.

— О чем ты?

— Пить дай… а то больше ничего не скажу.

Похоже, и впрямь не скажет — голос совсем сел. Просто не сможет.

— Саки, тут есть что глотнуть? — Гонять слугу наверх не хотелось.

Саки без особой радости пошарился по подвалу, и усилия его были вознаграждены — помимо бочки с солониной, на которой стоял светильник, обнаружилась и поменьше, с пивом. Подломав крышку, Саки поначалу от души приложился сам. Затем обнаружил на полке какую-то щербатую миску, черпнул, поднес Шуасу. Тот выхлебал пиво с жадностью, потом зашептал:

— А ты ведь не зря пришел… ты ведь понял, а… что еще можно… что можно исправить…

Варинхарий хотел было спросить: «Ты о чем?», но вместо этого сказал:

— Выйди-ка, Саки, подожди за порогом.

Вчера, когда его допрашивали, Шуас все подтверждал — да, да, убил, расчленил, разбросал… Но он ни словом не обмолвился, зачем он это сделал. А Варинхарий не спрашивал. Для чего? Безумные убийцы творят свои злодеяния, чтобы потешить извращенную натуру, вот и весь сказ. Но, видно, брошенные преступником слова о том, что он хотел всех спасти, как-то засели в памяти и теперь не к месту вылезли.

Шуас постарался приподняться, упираясь спиной в стену. Варинхарий не шевельнулся, чтоб ему помочь. Ждал. Преступник готов все выложить сам, а говорит ли в нем пиво или лихорадка — это уж мы посмотрим.

— Я знал, что кривоногие придут… скоро… и решил сделать защиту… Для себя, но и вас бы тоже прикрыло…

— Принести жертву? Этого мальчишку? — Только религиозных фанатиков для полного счастья не хватало.

— Это не жертва… хотя можно назвать и так… у вас, в империи не знают смысл обряда…

— Угу. — Нет, это не религиозный фанатизм, это хуже. Тут нечто такое, с чем фанатизм борется. — Магия, да?

— Магия… глупцы… имперские власти изгнали ее и запретили… а она дает силу.

— Ну, заладил. Я магией не балуюсь и не слышал, чтоб для этого надо было резать людей, да еще так жестоко. — По этой фразе Шуас мог опознать в собеседнике михальца, но сейчас Варинхарию было все равно. Шуас из подвала не выйдет.

Из того, что в Михале магия не была запрещена законом, вовсе не следовало, что жители королевства поголовно являются колдунами, как порой утверждали противники Михаля. Варинхарий не только не обладал чародейским даром, но и не сталкивался в жизни с прямыми проявлениями магии. Но кое о чем был наслышан. Странно было бы, если бы не был.

— Ты… невежда… не потому, что имперец… в Михале тоже не все знают… есть иные учения, которые михальские маги отвергли.

— Если михальские маги отвергли его, чтоб не убивать людей, значит, они поступили правильно, — сказал Варинхарий и тут же мысленно выругал себя за неуместный патриотизм.

— Потому что дураки… они верят, что чародейство можно творить только с помощью прирожденного дара. Но силу можно получить и по-иному… если разбудить ее в окружающих стихиях. В земле, в воде, в воздухе.

— С помощью убийства?

— С помощью крови. Магия крови… самая сильная. Потому что кровь — то, что содержит в себе элементы всех стихий… и все стихии пронизывает.

— Никогда ни о чем подобном не слышал.

— Потому что знание это тайное. Если о нем прознают имперские власти, они уничтожат тех, кто сведущ… но мы, купцы, странствуем повсюду и все видим. Входим в храмы, где свершаются обряды…

— В храмы, говоришь? Значит, выходит, не такое уж оно тайное, это знание.

— Да, есть края, где его исповедуют, как веру… далеко от имперских столиц и михальских городов. Посвященные напитали землю кровью, своей и чужой, и сама земля защищает их от врагов…

— И ты хотел сделать то же? — Раньше Варинхарий ухватил бы мысль сразу, но сейчас он слишком устал. Напитать стихии… оттого и голова в колодце, и разлитая напоказ кровь, и закопанные руки…

— Да! А вы, болваны, из-за своего невежества помешали довести обряд до конца! Если бы сила проснулась и я получил ее, то мог бы уничтожить дикарей одним движением руки! А теперь мы все погибнем… если…

— Если что? — Рыжий интендант впился взглядом в опухшее лицо купца.

— Нужно все сделать сызнова. Выпусти меня, и я…

Варинхарий усмехнулся:

— Толстяк, если б для того, чтобы, как ты говоришь, пробудить силу, достаточно было порубить кого, или порезать, или там подстрелить, у нас бы с этим трудностей не случилось. Во дворе уже склад покойников. Только вот пользы от них… И на кой ты нам нужен?

— Ты такой же тупица, как все! Не годятся покойники для обряда. Нужен живой, чтоб чувствовал… и чем дольше, тем лучше… бабы, подростки, они лучше всего — живучие, а здоровые мужики быстро мрут, я видел. Тут же девки! а если девок вам жалко — у конюха подручный, он тоже подойдет. И только я один знаю, как! Я один сумею!

— Да провались ты… — Варинхарий с трудом удержался, чтоб не пнуть Шуаса в брюхо. И удержался лишь потому, что сил тратить не хотелось. Видел он, как же. Варинхарий тоже видел, но он на пытках присутствовал по делу, а никак не для собственного удовольствия. Он знал, что жирдяй прав, иногда хлипкие-хрупкие с виду допрашиваемые держатся дольше, чем те, кто выглядит сильным и крепким. И от этого было еще гаже. «Чувствовал… чем дольше, тем лучше…» Предположение, что Шуас хотя бы оглушил Бохру, перед тем как начал его резать, нужно отставить. Мальчишка был дрянцо, и его следовало убить… но подобного не заслуживает никто. Разве что такие, как Шуас, но на него сейчас нет ни сил, ни времени.

Брезгливость была в работе Варинхария столь же неуместна, как патриотизм, но сейчас он решил позволить себе эту роскошь. И с чего он решил, что сумасшедший преступник сумеет подсказать ему, как выбраться?

Он повернулся, но услышал за спиной сиплый голос Шуаса:

— Решайся! Иначе будет поздно. Твои враги не только снаружи. Враг и здесь. Я проходил обряды, я чувствую…

Ну вот, все же свихнулся. Или пиво на пустой желудок оказалось слишком крепким. И все-таки Варинхарий чуть промедлил.

— Чувствует он… еще скажи, что убийца — кто-то другой…

— Это не убийство. Это ритуал. И ритуал открыл мне — здесь есть чародей. Он скрыл свой истинный облик, но он здесь есть.

— Ха, стал бы чародей, как все мы, в осаде сидеть…

— Чародея, который не пользуется своей силой, чтоб защитить вас… ты понимаешь теперь, о чем я? Вот кто ваш истинный враг. Хуже, чем кочевники снаружи! А вовсе не я. Я один могу спасти…

— Заткнись. — Выйдя, Варинхарий хлопнул дверью так, что прикорнувший у стены Саки подскочил, как при воинской побудке.

Наверху почти все разбрелись по своим постам либо спали. На столе ждал вожделенный ужин. Он даже успел подостыть за время, что Гаттала тратил на разговор с узником. Но интенданту было все равно. Он набросился на холодную кашу со свиными шкварками, как на лучшие яства с королевского стола. Саки не отставал. Занятый едой, Варинхарий не сразу заметил, что напротив сидит Ланасса, жалостливо — как простолюдинка, не знающая вежества, подперев подбородок кулаком. А когда заметил — не обеспокоился. Пусть себе.

Вот когда из темного угла выбрался Гордиан и тоже уселся за стол, Варинхарий несколько озадачился. Он думал, что офицер давно уже спит. Выложился в бою по полной и ранен. Перед новым штурмом должен бы каждую минуту отдыха ловить.

— Ступай, спи, — приказал Гордиан Саки. — Как придет пора сменить часового — тебя разбудят.

«Если кривоногие не разбудят раньше», — подумал Варинхарий. Он даже не стал напоминать, что Саки — его слуга, а не Гордианов. Саки тоже, кажется, об этом не вспомнил. Осовело побрел в сторону лестницы. А вот Гордиан с места не сдвинулся. Лишь налил себе еще пива.

Может, все просто. Не спится и в одиночку не пьется? Варинхарий чувствовал, что ему самому, несмотря на усталость, не хочется спать. Хотя набираться… тоже не стоит… кое-кто считает, что лучше умирать пьяным. И Гордиан тоже так думает.

Но Гордиан не выглядел человеком, решившимся упиться последний раз в жизни. По крайней мере, глаза у него были трезвые, когда он спросил:

— Ну что, выжал из толстяка что-нибудь полезное?

И Варинхарий — черт знает, какой зловредный демон из тех, кто скитается ночью по степи, дернул его за язык — рассказал ему все. Ну, почти все. Привычка к осторожности пока не отмерла совсем. Гордиан не перебивал, но после того, как выслушал, заржал совершенно на казарменный манер.

— И чего смешного?

— Да вот представил… чародей великий… мановением руки он, понимаешь, степняков остановит… со штанами засранными…

Варинхарий хмыкнул. Оказывается, у господина Эльго есть воображение. Ни за что бы не подумал. Отсмеявшись, однако, тот вновь стал серьезен:

— А сам-то ты что про это мыслишь?

— Сущая хрень. — Варинхарий махнул рукой и чуть не сбил кувшин со стола. — То есть сам-то батниец свято верит в то, что мог бы заполучить чудесный дар и тем спастись. Я даже поверю, что он именно поэтому парнишку убил. Но чтоб такая мразь жалкая сумела — обрядом ли, жертвой — заполучить истинную силу?

Гордиан кивнул:

— Точно. Я тут видывал шаманов степных… они. конечно, не то что магики ученые, про которых нам рассказывали, но кое-что умеют. И они тоже считают, будто силу можно заполучить… призвать ее камланием своим… уж не знаю как… но только ежели человек может эту силу принять. Иначе его просто порвет. А с такой-то гнилой душонкой, как у этого купца, — куда ему…

— По-твоему, он про это самое — насчет магии крови — от степных шаманов наслушался?

— Может, и от них. Там есть по части мучительств мастера… вроде как это их Лунной Хозяйке или какому другому демону угодно.

— А что он насчет тайных храмов плел? Разве в Степи есть храмы?

— Вранье. Нет там ничего.

— Значит, про храмы он врал… — Мысли Варинхария устремились куда-то далеко. Если б имперские жрецы не были столь ограниченны во взглядах, можно было бы избежать нынешних напастей. Объявили бы Лунную Хозяйку одним из воплощений кого-нибудь из богинь пантеона Семерых, который в империи вполне признается, и стали бы эти шаманы лучшими союзниками жрецов. Так нет же, их там в империи воротит от всего, что связано с магией, и от шаманства тоже. От этих ли размышлений или от усталости, Варинхария понесло дальше. — И насчет обретения силы тоже, а насчет другого, может, и нет.

— Не понял.

— Что здесь кто-то есть… обладающий чародейским даром.

Гордиан вытаращился на него, а Ланасса грубо вмешалась:

— Ты что несешь, Вари? Мало ли что в дурную голову придет? Да он вам такого навыдумывает, чтоб лишний час прожить…

— Все так, но я не сомневаюсь, что Шуас, в своих поисках силы и вправду в разных странах вокруг чародеев крутился, и нюх на сей счет приобрел. Азат мне про это сказал — что и правда хозяин его чему-то такому учился. Потому я пошел к нему — вдруг что полезное выкажет. И что-то эта тварь почуяла… не исключено, что он преступление свое учинил, потому что настоящего мага испугался, а не кочевников.

— Да полно тебе, — нахмурился Гордиан. — Зачем чародею при нынешних делах скрывать свою силу?

— Я думал об этом. И приходит мне на ум только одно. Чародей будет скрываться, если имперских властей боится больше, чем степняков. Потому как жрецы могут… справляться с чародейством. Иначе как бы могли чародеев живьем в землю закапывать или жечь на одном костре со своими книгами?

— Как… — отозвалась Ланасса. — Известно как. Наверняка те, кого обвиняли в занятиях магией и за это казнили, были ни в чем не виновны, а настоящие маги скрылись.

— Ага, а как они скрылись? Как сумели глаза жрецам отвести? Вот они и прячутся… мало ли кто кругом на жрецов или на службу спокойствия работает.

— И кто, по-твоему, это может быть? — медленно спросил Гордиан.

— Да кто угодно. Точно знаю, что не я. Потому что в этом разе — прости уж — давно б уже смылся отсюда.

— И не я, — отозвался офицер. — Не смыслю я ничего в этой магии… а то давно б уже нашел себе место для службы получше, чем гарнизон паршивый…

— Вы что, спятили оба, — сердито произнесла Ланасса, — всерьез такое обсуждать?

Варинхарий повернулся к ней:

— Ну вот, а ты можешь поручиться, что ничего такого не скрываешь?

— Тебе ли не знать, — фыркнула она. — И на девушек моих напраслины не возводи. Не женское это дело — чародейство.

— Это как сказать… разное я слышал. А только если допустить — только допустить, — что чародей здесь есть, вряд ли это кто-то из тех, кто живет в гостинице постоянно. Не такое это место, чтоб чародей стал здесь скрываться, разве что случайно попал. Так что верно, Ланасса со слугами здесь ни при чем.

— И на том спасибо!

— А если это не гостиничные… и не мы… из постояльцев только димниец и остается, — сказал Гордиан. — Вообще-то не похож этот купчишка на колдуна, молод больно.

— А он и не должен быть похож, если скрывается. Опять же, не обязательно это постоялец. Тот, кто недавно здесь появился…

— Ты про хрыча старого? Про сказителя?

— Ты еще конюхова мальчишку в чародеи запиши, — заметила Ланасса, — он здесь тоже недавно. Нашли великих колдунов — старый да малый, и от обоих толку никакого.

— Что ты за язва, хозяйка! Обычно женщины — первые, кто в магию верит и к ней прибегает, а тебе бы только поспорить.

— Жизнь меня научила, Вари, что нельзя от магии помощи ждать. Не верю я ни в заклинания, ни в гадания, ни в зелья…

— В то, чем деревенские ведьмы и шарлатаны на базарах промышляют, и я не верю. Но здесь-то речь об ином. Если чародей желает свой облик истинный спрятать под мороком, он глаза отведет. И кто его знает, сколько ему на самом деле лет и как он выглядит. И может он скрываться и в образе молодого купчишки, и старого деда-болтуна. Оба они, заметь, люди ремесла такого, что могут свободно — не скажу безопасно — везде передвигаться. А это для колдуна, который скрывается от властей, очень полезно. И дедок поэтому более всего подозрителен. Кто нам сказочки про магию травил да со знанием дела? Он.

— Он и про любовь травил. Не станешь же ты, Вари, его в любовных шашнях подозревать?

— А кто нам Шуаса с потрохами сдал, не он ли? Ведь именно его свидетельство позволило убийцу обличить. Тогда получается, что старик почуял соперника в темных обрядах и решил от него избавиться. Нашими руками.

На это возразить было трудно, и Ланасса на сей раз промолчала, но свой довод выдвинул Гордиан:

— Но он же почти слепой. Или, по-твоему, притворяется?

— Может, и притворяется. А может… не знаю, слышал ли ты, но была на свете такая Гора… то бишь она и сейчас есть, но уж много лет как скрыта… там истинные маги проходили обучение. Семь ступеней, говорят, было у того обучения, и до седьмого почти никто не доходил. Сама Лиадан, первая королева, по велению которой построен великий собор в Астарени, сказывают, не смогла пройти дальше пятой. Потому что слишком страшные испытания потребны были, слишком тяжелые. И не других людей те маги к тому же мучениям подвергали, а себя. В общем, подробностей я не знаю, а слышал, будто для обретения силы в какой угодно области надо было чем-то от себя пожертвовать в том, что с этой областью связано. Как бы заплатить надо.

— Не понял. Это как?

— Ну вот, например, если хочешь мысли читать, надо ранить себя в голову. Если хочешь чары налагать голосом — отрежь себе язык.

— Боюсь даже представить, какой частью тела они жертвовали для любовного чародейства, — вставила Ланасса, но Варинхарий пропустил мимо ушей ее слова.

— А чтобы обрести власть над зрением людским, надо пожертвовать зрением собственным.

— Так на хрена оно тогда нужно, если сам не видишь?

— В том и дело, что видишь… Только не глазами. Так я слышал, а правда ли — не поручусь. И еще слышал, что как бы маги облик свой ни меняли, какие бы возможности ни приобретали, всегда какая-то метка от перенесенных испытаний на них остается. Мелкое увечье, порой даже незаметное. Но оно всегда есть. Это как клеймо. Наш старикан же не совсем слепой. Просто слепошарый. Если бы был совсем незрячий, оно б как мелкое увечье не проходило… А где он?

— На кухню ночевать попросился, к Боболону. Бобо разрешил. Сейчас все, кто не на страже, в доме. Ну и еще Огай в конюшне. А ты что — решил пойти к нему и тряхнуть: «Не чародей ли ты, старче?»

Гаттала немного помедлил с ответом:

— Попробовать-то оно, конечно, можно. Только если он сегодня, когда степняки атаковали, не раскрылся, то просто так. Вестимо, не скажет. И угрозами его не запугать.

— А если не только угрозами…

— Гордиан, ты человек храбрый, кто бы спорил, но скажи откровенно — ты рискнул бы пытать настоящего чародея? Неподдельного? Я — нет. Не жрец я, чтоб силы чародейской его лишать… да и не нужно нам, чтобы он силы лишился. Нам нужно, чтоб он эту силу на общую пользу употребил. — Гордиан угрюмо отмолчался, а Варинхарий продолжал: — К тому же, я хоть и подозреваю старика, все же не полностью уверен, что это он… Вдруг и впрямь Клиах?

— У Клиаха нет никаких калечеств, — возразил Гордиан.

— А мы про то знаем? Я вот спрашивал себя — почему Клиах с девками не баловался, в непотребных склонностях его подозревал, а может, он не хотел, чтоб кто-то увидел, что у него на теле какая-то отметина есть, скрытая одеждой?

— И что тогда делать?

— Если б я знал, что делать, был бы за десяток конных переходов отсюда. — Признание не делало Варинхарию чести, но Гордиан и не ждал иного от интенданта. — Я только думаю — а заметь, оба двое, кто может оказаться тем самым, в бою нынешнем участия не принимали. Может, это как-то связано? Может, им нельзя кровь проливать или оружия брать в руки? У всякой власти должны быть свои границы…

— А на кой нам тогда сдался маг, у которого такие запреты?

— Не скажи. Всякие запреты можно обойти, а маги умеют делать это особенно хитро, иначе какие бы они были маги. Можно убивать, не проливая крови. Можно использовать не оружие, а что-то другое. Надо только сделать так, чтобы маг вынужден был проявить свою силу… Заставить его, когда кривоногие вновь пойдут на приступ.

— Странно, что они до сих пор не пошли. — Гордиан встряхнулся, прислушался. — Нет, вроде тихо. Даже песни свои выть перестали. Тоже дрыхнут. Хотя, верно, ждут, чтоб ударить на рассвете. Самое хреновое, скажу тебе, дело — это когда на исходе ночи на приступ прут… да откуда тебе знать, ты ж интендант. Уболтал ты меня, а надо бы немного сна перехватить, иначе никудышный из меня завтра будет боец. Только сперва выпну Роха, чтоб на пост заступал. Чародей там Клиах или нет — а только пора его сменить. Ты тоже пойди вздремни, только не забудь Саки разбудить на стражу.

Гордиан Эльго снова в своей стихии, это совсем не то, что путаные и невнятные колдовские дела, и голос пограничного офицера вновь звучит уверенно. И почти столь же уверенной походкой он выходит в коридор, где на полу смачно и со свистом храпит Рох. Чтоб его растолкать, приходится приложить немало труда. В своих усилиях Гордиан не обращает внимания на еще одну человеческую фигуру, скорчившуюся на полу у стены. Тот, кому она принадлежит, и сам старается, чтоб его не заметили. Только когда офицер и сторож уходят, он поднимает голову. Лунный свет, пробивающийся сквозь оконце в двери, вычерчивает черным рытвины ожогов на лице конюхова подручного.

Дорога в пустоши

Раи думал, что умрет, когда выедет за городские ворота.

Не то чтобы он никогда не покидал пределов города. У семейства Сафран была усадьба на берегу Мероссы. В последние десятилетия у патрициев Димна вошло в привычку строить загородные дома наподобие вилл столичной знати — не столько ради дохода, сколько для престижа — и отдохновения в летнюю жару. Поэтому в детстве, когда жив был отец, Раи нередко туда приезжал вместе с матерью и братом. Но в последние годы, когда в окрестностях Димна стало неспокойно из-за набегов Похитителей, госпожа Сафран положила конец этим поездкам. А уж когда началась война, о них речи не было. Возможно, если бы брат продолжал наезжать в поместье, Раи сопровождал бы его. Но Кайто был слишком занят. Кстати, Кайто как раз по торговым делам ездил в разные пределы империи. Но ему и в голову не приходило взять с собой младшего.

И все-таки, как любой молодой человек, Раи мечтал вырваться из-под матушкиной власти. А, похоже, отъезд был единственным способом. Опять же, с ними не было треклятого Латрона. Негодяй сидел в тюрьме, где ему самое место. И доктор не стал добиваться, чтоб его освободили — осознал наконец, какого мерзавца держал в доме.

Правда, Раи не был уверен, что Тимо, отправленный с ними как охранник, лучше Латрона. Может, даже и хуже. Но Тимо достаточно давно работал на семью Сафран, ездил охранником с грузами Кайто. То есть каким бы он ни был плохим, он был свой. И если желает сохранить на старости лет кусок хлеба, Раи ничего плохого не сделает, побоится Кайто или матушку.

Вообще-то до старости, как думал Раи, охраннику оставалось не так уж много. Ему было под сорок, а выглядел он еще старше. Коренастый, загорелый до черноты, обветренное лицо иссечено морщинами, каштановые волосы успели поредеть, и он их увязывал в короткий хвост. В городе он брился, но в дороге себя этим занятием не утруждал, так что сейчас на его подбородке красовалась неопрятная щетина, которой предстояло стать бородой. Или хотя бы бороденкой. Не красавец ни разу. Зато видно, что степной крови в нем нет, и на том хлеб.

Правда, Тимо чистотой своей крови не гордился. Ему, откровенно говоря, было все равно с кем иметь дело — с коренными имперцами, димнийцами, островитянами или кочевниками. Лишь бы платили. Ему и платили. Монграна, когда ему представили кандидатуру Тимо, велел Грау испытать его, и капитан сообщил консулу, что Тимо, как боец, своей платы стоит. Он не стал уточнять, что Тимо показал себя лучше выставленных против него ополченцев. Во-первых, ополченцы не наемники, во-вторых — сражаться в одиночном бою — не их дело. А дело охранника — не только махать мечом, но притом, что куда они собирались, еще и знать пути в пустошах и степях. Однако тут не Грау полагалось проверять его умения, а дому Сафран. Кайто, путешествовавший вместе с ним, всегда возвращался живым и невредимым. Стало быть, не так уж плох этот Тимо.

Но лучшее, что в нем было, с точки зрения Раи, — Тимо не являлся ни учеником, ни просто домочадцем доктора Керавна. А значит, никак не мог соперничать с Сафраном-младшим в глазах наставника.

И доктор, и консул не хотели, чтоб экспедиция привлекала особое внимание, вокруг нее и так в городе достаточно лишних разговоров. Поэтому никого, кроме Тимо, в сопровождение им не дали. Зато дали лошадей — верховых и вьючных. Керавн ругался на чем свет стоит, проклиная старость, — из-за путешествия верхом у него будет ломить все кости и крутить все суставы. Но, признавал он, это все же лучше, чем идти пешком. В паланкинах, как беременная женщина, он сроду не путешествовал и теперь не собирается, да! Тимо слушал и одобрительно кивал. Отругавшись, доктор уходил составлять списки того, что могло понадобиться им в пути, главным образом провианта, ибо предстояло изрядно удалиться от больших городов. Читал Раи эти списки. И даже был рад. Потому что стряпня Кандакии ему до такой степени надоела, что даже сухой паек по образцу имперской армии был лучше. Впрочем, в глубине души Раи надеялся, что им удастся разжиться чем-нибудь помимо вяленого мяса и сушеного гороха.

Так грядущий отъезд страшил и манил одновременно. Но больше, пожалуй, страшил. Если бы они ехали вглубь империи или в какое-нибудь цивилизованное государство вроде Михаля… Но впереди лишь дикость и глухомань. Тошно и думать, даже если верить в то, что степняки замирены. А в это не шибко верится.

А потом отъезд внезапно перестал быть грядущим, хотя Раи до конца надеялся: что-нибудь случится — война, пожар, землетрясение — и матушка передумает. Ведь бывает же! Вот попал же Латрон в тюрьму, и избавился от него Раи, не марая благородных рук! Но дважды такое везение не повторяется. Не случилось ничего.

Уезжали они тихо. Даже матушка не пришла его проводить. Она попрощалась с Раи заранее, надавав ему кучу наставлений. А Кайто вообще не было в городе. Он тут же поспешил возмещать убытки, нанесенные торговому дому войной, и уехал в Лимей. Так что не было трогательного расставания с родней. Ну ладно, Раи тоже не будет расстраиваться из-за того, что долго их не увидит.

Был солнечный день в конце лета, доктор хотел уехать до наступления осени, пусть и говорили, что в последние десятилетия холода в степи отступили и погода зимой смягчилась. Керавн был согласен с этим, вдобавок по большей части зависеть от сезона важно, когда путешествуешь морем, а им предстояло ехать посуху. Но в любом случае путешествовать в теплую погоду лучше, и тут Раи был полностью солидарен с наставником. Хотя его никто не спрашивал, в какую погоду он хочет ехать и желает ли ехать вообще.

У ворот, столь страшивших Раи, собралась толпа народу, ибо не только Кайто спешил заняться прерванной торговлей, и не только Керавн стремился воспользоваться хорошей погодой. При выезде стража вела досмотр, но у Керавна был пропуск на себя и на спутников, так что город они покинули беспрепятственно. Через Северные ворота. Имелись и Южные. У старого Димна, уничтоженного степняками, говорят, ворот было шесть. Когда строили нынешние городские укрепления, решили, что достаточно двух, ведь есть еще и гавань.

Выехали… и поначалу никакой разницы Раи не почувствовал. Толчея за городскими воротами была немногим меньше, чем на улицах — отсюда уходили три торные дороги. Пыль из-под копыт и колес. И ветер с моря, поскольку доктор выбрал ту дорогу, что вела по берегу залива.

Они — с полного одобрения Тимо — пристроились в хвост купеческого обоза, направлявшегося в сторону Герне — извечного соперника, а временами и противника Димна. Но сейчас как раз был мир. И димнийцы, в глубине души всегда считавшие жителей Герне дикарями и варварами, спешили сбыть этим варварам все, что накопилось на складах. Раи знал про это, поскольку дом Сафран давно вел торговлю с королевством Герне. Как подобает законопослушным гражданам — только в мирное время. Морской путь до Герне был короче, да и навигация в разгаре. Тем не менее многие купцы предпочли двигаться посуху. Рисэевы разбойники, наводившие страх на обозы — что являлось одной из причин, по которой Димн и начал эту войну, — сейчас отошли в Степь. Не все, конечно. Но одиночные шайки не сунутся к тем, кого хорошо охраняют. На море — иное дело. Военных экспедиций, призванных умерить морской грабеж, не было давно, он процветает. Все в Димне слышали, как недавно гернийцы сцепились с островитянами, ну а мирное время означает лишь то, что те же клятые северяне не рискуют нападать на Димн, а вот в море способны повести себя совсем по-иному… Каждому известно, что гернийцы — прирожденные морские разбойники, так же как степняки — прирожденные разбойники сухопутные. Еще хуже, когда сухопутные превращаются в морских, как те, что с Лунных островов, но этих лучше к ночи вообще не поминать.

Зато уроженцы Димна — прирожденные торговцы, и по морю ли, посуху, доберутся до своей цели и получат выгоду.

Странным образом, пиратов они боятся больше, чем чудовищ, обитающих в морских глубинах. В этом Керавн убедился за годы, прожитые в Димне. А ведь эти чудовища, связанные с предначальным хаосом, пожалуй, только в море и сохранились. Говорят, нечеловеческие расы все еще обитают там, куда людям не стоит соваться, — на окраинах Михаля, в непроходимых лесах за рекой Дэль. Но небо более не бороздят драконы, мантикоры не гнездятся в горах, и в пустынях не встретить василисков.

Они уничтожены почти повсеместно, а кем и как — на сей счет есть многоразличные мнения, отраженные как в письменной, так и в устной традиции.

Но что касается моря… в портовом городе не избежать рассказов о встречах с кракенами и рыбодраконами и прочими глубинными тварями. Хотя, конечно, следует поделить те рассказы на двадцать, чтоб выцедить из них толику правды. Однако ж моряки рассчитывают, если не выстоять в бою с чудовищами, то хотя бы уйти от них, ибо, превосходя людей силой и мощью, твари уступают им в хитрости.

Как исследователь, Керавн не мог упустить из внимания рассказы мореплавателей, осматривал их добычу и пришел к выводу, что большинство этих рассказов есть выдумки, а вещи — подделки. Но не все.

Впрочем, Керавн предпочел сухопутный путь не потому, что опасался встретиться с рыбодраконом из глубин или виверной из высот. В море его просто укачивало. Как опытный лекарь, он знал средства от морской болезни, Но особых причин, по которым следовало бы пересекать залив на корабле, не имелось, а без причин зачем же себя мучать?

Ни драконов, ни штормов в поле зрения не наблюдалось. Волны с привычным упорством били о берег, и темная тень, что они отражали, не принадлежала виверне — над побережьем кружила крупная птица, может быть, скопа, но с дороги было не разобрать.

Ехали медленно, поскольку, сопровождая груженые повозки, иначе невозможно. Тимо тут же нашел себе собеседников среди охраны каравана. Наверняка, решил Керавн, здесь есть кто-то из его давних знакомцев, а если нет — они из одного круга, слышали друг о друге. Ничего, пусть почешут языки, может, узнает Тимо что-нибудь полезное. Хотя Тимо ему, можно сказать, навязали, Керавн ничего против него не имел. Обычно на лекарей не нападают, даже нынешние степняки на сей счет понятие имеют, но всякое бывает. И Керавн был не настолько наивен, чтоб не понимать — дойдет дело до оружия, он сам вряд ли сумеет себя защитить. И уж, конечно, не надеялся на Раи.

Раи… Тому в первый день пути было не до страхов перед разбойниками или чудовищами. Не потому, что в нем проснулась дремавшая доселе храбрость, и не по глупости. Причина проста. Если б он принадлежал к родовой аристократии империи, то, заполняя свой досуг ратными поединками или охотой, часто ездил бы верхом. Но младший сын в городской патрицианской семье — дело иное. Нет, в отрочестве, когда они выезжали в имение, он этому учился. Но последние несколько лет, когда эти поездки прекратились, он ни разу не в садился в седло. Перед тем как отправились в путь, Раи не слишком беспокоился, думал — вернутся старые навыки. Тем более что лошадку ему Тимо подобрал достаточно смирную. Но оказалось, что все не так просто. Навыки навыками, но в первый день пути Раи отбил себе все седалище, и даже то обстоятельство, что ехали они шагом, превращалось в пытку. Иногда ему казалось, что лучше бы двигаться вскачь — быстрее добрались до постоялого двора, где можно отдохнуть.

Но в первый день пути они так туда и не добрались. Ближайший постоялый двор на этой дороге спалили во время войны. Вот ведь до чего обнаглели клятые кривоногие, почти у самых стен Димна безобразили! Правда, кое-кто тут болтал, что вовсе не людишки Рисэя тут руку приложили, а сам хозяин сжег заведение. Иначе как объяснить, что дальше по дороге постоялые дворы в целости? Решил, понимаешь, уйти под защиту городских стен и при этом получить какое-никакое возмещение убытков от магистрата как пострадавший от захватчиков. Удалось ему или нет — неизвестно, хотя большинство было согласно с тем, что у городского самоуправления Димна зимой снега не выпросишь (тем паче, что снег в Димне зимой выпадает редко), не то что денег.

Будь на месте Керавна, скажем, Фруэла, его бы подобные разговоры весьма заинтересовали. Но Керавна болтовня о сгоревшем заведении навела совсем на другие мысли. Надо же… снова гостиница, снова война с кочевниками… но какие разные, однако, истории. Воистину жизнь что угодно способна превратить в фарс…

Раи такие разговоры пропустил мимо ушей. Если его что-то и волновало, то лишь то, что сегодня им придется ночевать под открытым небом, на земле, среди грубого хамья.

Это оказалось не так страшно. К тому времени, как господа негоцианты разбили лагерь, Раи был настолько измучен, что его хватило лишь на то, чтобы доползти до костра, перекусить чего-то горячего, налитого Тимо в миску из котелка (Раи даже не разобрал вкуса), и растянуться, завернувшись в одеяло, выданное тем же Тимо. И уснул быстрее, чем дома на перине. Не помешали и грубияны — наверное, Раи закалился, проживая под одной крышей с Латроном.

А доктор и охранник еще посидели у костра. Тимо охотно приложился к фляге, предложенной Керавном (там был некий бальзам, который Керавн принимал от боли в суставах, но он и просто так, для сугреву, шел хорошо). Зашла речь о прежних путешествиях Тимо в Степь, — а Тимо бывал среди владычных степняков, не с Кайто, а с прежним хозяином, который помер от лихорадки. Под бальзам и остывающую похлебку Керван выслушал от него очередную версию легенды о Данкайро, которой не знал раньше.

— Как Тогон ихний воевать империю собрался, он уже знал, что силой человеческой имперские легионы не сломить. И кликнул колдунов со всех подвластных племен, чтоб призвали они Разрушителя. И они камлали семь дней и семь ночей, пока все не упали замертво. Тогда Разрушитель ответил на их призыв и вселился в сына Тогонова — Данкайро. Потому тот и смог победить императорские войска, хоть и был совсем молод. И кто знает, может, всю империю захватил бы Тогон — бог войны сражался за него, не шутка! Да только слишком слабо тело человечье для божественной силы и не может долго удерживать в себе дух бога. Потому-то и видели люди, как у Данкайро шла горлом кровь. Вовсе не от того, что напился он крови жителей империи, как иные говорят, а потому, что не мог сдержать в себе силу бога. И не от ран Данкайро умер, а оттого, что Разрушитель вырвался на волю.

Завершив повествование, Тимо завалился спать, благо сторожить было кому, а Керавн некоторое время обдумывал услышанное. Звучало, конечно, впечатляюще, и вполне сочеталось со сведениями о болезни легких, которой страдал Данкайро. Но с какой стати тогдашние шаманы стали бы взывать к богу из пантеона Семерых? Это сейчас, с приходом миссионеров, вера степных племен смешалась с михальской, да и полукровок немало появилось… с другой стороны, Керавн хорошо знаком с таким полукровкой — тот верит во всех богов и никому из них не поклоняется. Так что подобное действо и по нынешним временам сомнительно. А уж семьдесят лет назад… так что не стоит искать у этой истории какой-то подоплеки. Мы имеем дело с оскорбленным самолюбием имперцев — немытые дикари не могли победить нас сами по себе, только бог мог совершить подобное. И пусть радуются, что в союзники кочевникам записали Нгая Разрушителя, бога войны и стихийных бедствий, а не покровителя лжи, обмана и предательства — Привратника. А поскольку Тимо, как большинству жителей пограничья, на имперскую гордость плевать с крыши Хрустального собора, он пересказал это всего лишь как занимательную историю. Так что надобно сделать зарубку в памяти — «и такое рассказывают о Великой войне», и обратиться мыслями к тому, что действительно важно. К тому, как мы будем искать захоронение Скерри.

Где находится эта гостиница, в общем, известно. Могила должна быть где-то рядом (хотя удивительно, что нашедшие их вообще озаботились захоронением… впрочем, там были люди добросовестные). Но вот в чем дело — по тем местам прокатились две волны нашествия. И кто поручится, что захоронение вообще сохранилось? Латрон говорит, что степняки могильники не разоряют. Опасаются навлечь гнев духов. Однако Латрон родился и вырос в относительно мирное время. А во время войны они могли своими конями могильник просто затоптать.

И еще — когда мы найдем могилу… если мы ее найдем, сумею ли я определить, чьи останки принадлежат Скерри? Собственно, поэтому Монграна и направил меня, а не поехал сам. Ему хотелось бы заполучить силу для себя, но он человек трезвый, расчетливый, и сам признает, что в некоторых делах его познаний явно недостаточно. А я в теории знаю, как это делается… но только в теории… и не окажусь ли я на месте тех степняков, которые верят, что мертвецы, не сумевшие переродиться, становятся злыми духами и привязаны к месту своей смерти.

Впрочем, высокая магия как наука подобные дикарские воззрения отвергает. Кое-что о чародеях прошлого нам известно, да? В том числе и о Скерри. Что возвращает к мысли, уже неоднажды приходившей в голову.

Одним из дарований Скерри было умение отводить глаза окружающим. А это значит — оказавшись среди врагов, он мог бы уйти. Почему же он этого не сделал? И откуда, Привратник меня побери, мы знаем, что не сделал?

Боги мои, все семеро михальских и невесть сколько остальных, какие безумные мысли лезут в голову! А ведь я всегда считал себя благоразумным человеком. Но, если вспомнить конечную цель поездки, о благоразумии стоит забыть навсегда.

Впрочем, пока есть более конкретные цели. Избегать неприятностей и неожиданностей. Конечно, совсем это невозможно, но пока мы не слишком удалились от Димна…

Первая неожиданность (и доктор пока не знал, относить ли ее к неприятностям) воспоследовала довольно скоро. На первом постоялом дворе, до которого удалось добраться.

Ясно было, что места под крышей всем не хватит. Но не все и хотели на такое место, тем паче что и крыша была не бог весть какая. Большей частью — из-за того, чтобы немного выгадать. Ну и опять ж, при скоплении разношерстного народу торговцы предпочли бы, чтоб сопровождающие караван охранники ночевали во дворе, возле повозок с товарами. Благо погода позволяла. Доктору Керавну, с учеником, однако, комнатенка досталась. Маленькая, сырая, с соломенными тюфяками, полными насекомых, но все же отдельный номер, не курица чихнула.

Раи к тому времени, когда они прибыли на постоялый двор, был настолько измучен дорогой, что шел за наставником, ничего не видя и не слыша, как опоенный, и, едва они поднялись в комнату, чтобы сложить вещи, рухнул на помянутый тюфяк и уснул, не дожидаясь ужина. Ни колючая солома, ни клопы ему не мешали. Доктор же не то что был бодр, но голод в нем был сильнее усталости, и он предпочел спуститься за компанию с Тимо. Охранник не собирался ночевать в номере — он только помогал доктору донести сумку. Но вот ужин — это дело святое. Особенно, когда за тебя платят.

Пришлось немного подождать — прислуга в переполненном зале с ног сбивалась, разнося плошки и кувшины. В очаге пылал огонь, и Керавн прислонился к стене — стол, за которым они устроились, находился в самом углу — в тепле его клонило в сон, несмотря на голод. Гомон и чад — пусть их. Он быстро приспосабливался к любым жизненным обстоятельствам. Капризы, которыми он мучил своих нанимателей, зачастую служили Керавну развлечением — одним из немногих, доступных в его возрасте.

Тимо не дремал. Отчасти потому, что в брюхе урчало, отчасти потому — что дремать ему пока не полагалось. Он присматривался и прислушивался к тому, что происходило кругом, хотя больше его волновало, когда принесут заказ.

Среди посетителей были купцы, звеневшие мошной явно громче, чем почтенный доктор. Потому купцам и их свите подавали в первую очередь, остальным оставалось ждать.

Здешняя стряпня не была утонченной и разнообразной, однако даже наплыв посетителей пока не грозил опустошить кладовку. Война окончилась, и проще стало закупать провизию, а рыбаки из окрестных деревень исправно поставляли сюда добытое. Да и пива было вдоволь, а кто воротит нос, пусть сидит голодный и трезвый или ворочается в Димн.

Таковых здесь не находилось, и уж всяко к ним не принадлежал Тимо. Он ждал, но и у его терпения был предел, и он готов был уже грохнуть кулаком об стол, а еще лучше — нерасторопному слуге по носу, когда среди общего шума расслышал нечто выбивающееся из застольного гвалта.

— А приказывать у себя в столице будете! — купеческий разухабистый бас.

— Везде, где находится имперский аоинский контингент, есть столица, — ровный сухой голос, привыкший к командам.

— Много мы контингентов ваших навидались во время войны! Отсиделись за стенами, а как кривоногих отогнали, так явились! — подхватил кто-то еще из торгового сословия. — Мало вас таких Данкайро под ярмом гонял!

— А вас он огнем жег, а вы и довольны, рабье племя. Или я ошибся, и вы племя разбойничье, и с Похитителями заодно?

Тимо прищурился. Чтоб получше рассмотреть, кто там смелый такой. Потому что, если дело идет к драке, в этом разе и при таком раскладе его обязанность — защищать клиента. Лучше всего — хватать его и волочь из зала. Потому что, когда начнут летать плошки и кружки, аки мотыльки по весне, а скамейки повыдергают из-под седалищ и начнут лупить ими по чему ни попадя, никто не станет разбираться, кто тут зачинщик, а кто — почтенный доктор с рекомендательными письмами от городского самоуправления Димна.

Но, приглядевшись, он заподозрил, что драки не будет. Будет что похуже.

Окруженный негодующими торговцами, посреди зала стоял имперский офицер. Усомниться в этом никак было нельзя. Имперская армия — не городское ополчение, где зачастую солдаты одеваются кто во что горазд, абы защищало от холода и желательно от вражеского оружия. Императорская армия облачает в казенную форму и броню даже рядовых, не говоря уж об офицерах. Как вот этого. Форма, конечно, не парадная — цвета астры, лиловая на белом исподе, а походная — синяя, но не настолько выцветшая, чтоб не заметить знаков различия. И панцирь, и гребенчатый шлем (сейчас без перьев — это тоже принадлежность парадной формы), застегнутый под подбородком, — более тонкой работы, чем у рядовых. У пояса — длинный прямой меч.

Сам носитель этих достославных свидетельств принадлежности к воинскому сословию еще довольно молод, но не юнец, лет двадцати пяти. Худое лицо, загар кирпичного оттенка, как у людей от природы светлокожих, горбатый костистый нос, серо-голубые глаза. Волос из-под шлема не видать, бороду бреет.

— Похоже, здесь подзабыли — с помощью кочевников и Михаля, что Димн и пустоши по-прежнему принадлежат Союзной империи. Придется напомнить. Всякий, кто против, — враг короны, и, как велит закон, с ним обойдутся как с изменником.

И в дверях — солдаты. С мечами, пригодными к рукопашной схватке.

Кто-то метнулся к черному ходу, но и тот был перекрыт. Так же, как путь на второй этаж.

— А во дворе — копейщики, — добавил офицер. — Нас не так много, но каждый из моих людей стоит в бою десятка ваших. Поэтому противоречить мне не советую. Ибо я, Максен Гупта, драконарий VI легиона, уполномочен командованием чинить суд и расправу на всех пограничных территориях.

Тимо вовсе не был уверен, что один легионер стоит в бою десяти таких, как он. Скорее он был уверен в обратном. Но вот за остальных поручиться не мог. А у них настроение «бьем морды зажравшимся столичным» явно приугасло. Аккурат после упоминаний о том, что «обойдутся как с изменником». Здесь слышали, как по законам империи полагается карать за государственную измену. Правда, в полевых условиях кара не могла быть осуществлена в полной мере. Ибо кроме казни виновного со всей родней и прислугой, жителям соседних домов отрезали уши и выкалывали глаза — за то, что видели и слышали, но не донесли.

— Какая жалость, — послышалось совсем рядом с Тимо, — что молодые люди из лучших семей в наше время вынуждены исполнять обязанности службы спокойствия.

Доктор Керавн, как выяснилось, уже не спал. Он благодушно улыбался, глядя на офицера, и почему-то улыбка его Тимо не понравилась.

«Вот не ждал от тебя, старик. Самому нарываться… а это тебе не Димн, где взятку в рыло сунешь, и всех делов».

— С кем имею честь? — Офицер развернулся в сторону старика, говорившего с изысканным столичным выговором. — Надеюсь, вы не собираетесь скрывать свое имя?

— Отнюдь, господин драконарий. Я — Керавн, доктор медицины, а это — мой слуга.

— И что же почтенный доктор делает на дороге в пустоши? Я пока не вижу, чтоб здесь кто-нибудь нуждался во врачебной помощи. Хотя в будущем такое не исключено.

— Все очень просто. Я путешествую с исследовательскими целями, исполняя поручение совета Димна.

— Шпион, шпион… — зашептались в зале. Только что пальцами не тыкали. А и ткнут ведь, подумал Тимо. На что угодно пойдут, чтобы драконарий от них отвязался и отыгрался на чужом.

Максен Гупта, разумеется, расслышал эти голоса. И спокойно произнес:

— А если и шпион, так это профессия во всех отношениях полезная. Весь вопрос, чей шпион. Так что, господин Керавн, не откажите в любезности предъявить вашу подорожную.

— Почему бы нет? — Доктор поднял голову. — Раи, ты слышал, что сказал господин офицер? Вернись в номер и принеси наши документы.

Тимо проследил за взглядом Керавна и увидел встрепанного докторского ученика, застывшего на лестнице с самым ошалелым видом.

Раи сполз вниз не потому, что услышал перепалку в зале — это как раз он благополучно пропустил мимо внимания. Просто острый голод все же победил сонливость. И теперь он таращился перед собой, не понимая, что происходит, и чего от него хотят.

Тимо сказал:

— Господин, позвольте, я схожу с ним, а то парень совсем осовел.

— Этот тоже ваш? — осведомился Максен Гупта и, получив в ответ утвердительный кивок, велел одному из своих людей: — Проводи их. Мало ли что замышляют.

Пришлось Раи в сопровождении Тимо и солдата снова тащиться наверх. А драконарий, ничтоже сумняшеся, уселся за стол Керавна и распорядился в пространство:

— Ужин мне и доктору. А остальные… — он обвел взглядом собравшихся, — тем временем покажут мне свои подорожные и сообщат о целях, с которыми направляются в пустоши.

С этого требования, надо думать, и началась перепалка, завязку которой доктор и охранник пропустили. Но то, что недавно вызывало возмущение, теперь было воспринято как нечто само собой разумеющееся. Хотя кое-кто в зале (из самых тупых), может, и огорчился, что развлечение под названием «трактирная драка» отменяется, большинство вздохнуло с облегчением. И уж конечно, этому был рад Керавн. Доктор с юных лет не участвовал в подобных забавах, но ему постоянно приходилось иметь дело с их последствиями. И он слишком хорошо помнил, как недавняя драка с пожаром и смертоубийством едва не порушила его собственные замыслы. Поневоле порадуешься, что вместо Латрона здесь Раи — Латрон бы в драку полез без рассуждений.

Пока драконарий опрашивал купцов, ему принесли ужин — жареную рыбу под острым соусом, да рубленую свиную печенку. То же самое подали и доктору, хотя и трактирщик, и посетители не знали, как к нему относиться — как к внезапному любимцу властей или, наоборот, будущей жертве. Одно, впрочем, не исключало другого.

Керавн, нисколько не смущаясь, принялся за еду. Тут и Тимо с Раи подоспели.

— Вот мои документы, господин Гупта, извольте проверить.

Драконарий взялся за бумаги, доктор же продолжал трапезу. Раи смотрел на него с завистью, ибо ужин для него с Тимо покамест не принесли. Ему было глубоко безразлично, какое решение вынесет офицер, прочитавши документы, — урчание в животе заглушало все. Он мог лишь с тоской вспоминать стряпню Кандакии. И как это она казалась невкусной? Сейчас бы он сметал все, что старуха выставляла на стол.

— Интересно, интересно. — Максен Гупта вернул бумаги Керавну. — Документы, несомненно, подлинные. Хотя странно, что сенат Димна посылает уважаемого человека в столь опасные места. — Он также придвинул к себе миску с печенкой.

— То же самое я мог бы сказать о вас, господин Гупта. Кстати, вы что, так и собираетесь есть в шлеме? Неудобно же!

Гупта расстегнул ремешок под подбородком, но шлем не снял.

— Что вы имеете в виду, доктор? Опасность неотделима от ремесла воина.

— Безусловно… а вот и пиво несут! Непременно полную кружку, а то соус слишком острый… Ваш отряд недостаточно велик, чтоб можно было предположить, будто вы совершаете вылазку против кочевников. Сейчас в пустошах нет имперских крепостей, и, стало быть, вы не идете на подкрепление к какому-нибудь гарнизону. Напрашивается единственный вывод… — Керавн красноречиво замолчал.

— Продолжайте, доктор, я вас внимательно слушаю. — Офицер, следуя совету, приложился к глиняной кружке.

— Переговоры. Это достойная цель, с которой командование может отправить в пограничье наследника Гупты Прямодушного, соратника великого императора Дагды, снабдив его при этом широкими полномочиями. Весь вопрос — с кем переговоры? — Керавн на мгновение снова умолк, сознавая, что все сидящие поблизости стремятся уловить крохи от их разговора. — Но я не стану его задавать.

— Еще бы! — Максен Гупта усмехнулся. — Иначе получится, что это вы меня допрашиваете, а не наоборот. Эй, хозяин, ужин для спутников доктора, а то у них такой вид, будто они от самого Димна не жрамши.

— Спасибо превеликое, господин, — сказал Тимо, — нерасторопная прислуга здесь. Да и вы на них такого страху нагнали, что дорогу с кухни позабыли, небось.

Он мог позволить себе расслабиться. Несомненно, офицер счел, что бумаги доктора в должном порядке, и необходимость срочно драпать отпала.

Напряжение в зале также постепенно стало сходить на нет, и если прежняя непринужденная обстановка и не вернулась, то, по крайней мере, люди стали спокойнее. Солдаты, охранявшие входы-выходы, вернулись во двор, куда им вынесли еду и выпивку.

Доктор и офицер меж тем продолжали беседовать.

— Вы проницательный человек, доктор, и сдается, сенат Димна не зря избрал вас для своих целей, какими бы эти цели не были. На том направлении, куда мы следуем, городов не осталось. Но там есть с кем вести переговоры.

— Нынешний Владыка Степи и главы кланов? Потому что я не могу допустить мысли, что кто-то в командовании императорской армии столь безрассуден, чтобы отправлять послов к Рисэю.

— Верно. Но есть и еще кое-кто — не человек, но государство, которое пока что не строит в тех краях ни крепостей, ни городов. Но все больше подчиняет себе глупых кочевников, укрепляя свою власть…

— Вы о королевстве Михаль?

— Ну, не Герне же. Гернийцы, при всей своей жадности и склонности к авантюрам, в Степь не суются.

— Благодарю вас, господин Гупта, вы очень любезны, разъяснив положение дел и дав пищу для размышлений.

— Даже больше. Я предлагаю вам защиту. Поскольку мы едем в одну сторону, вы можете присоединиться к моему отряду. Со мной вы будете в большей безопасности, чем при торговом караване.

— Еще раз благодарю. Хотя вряд ли сможем долго пользоваться вашей добротой. Наверняка вы передвигаетесь со всей поспешностью, а в моем возрасте скачки уже недоступны.

— Что ж, посмотрим. Хотя вдоль побережья, где есть торная дорога, можете ехать с нами.

— Договорились.

После ужина Тимо пошел проводить доктора с учеником — проследить, чтоб в доме, полном пьяного люда, на работодателя никто не напал, а на самом деле, чтобы спросить приватно кое о чем.

И спросил, когда Раи убрался в номер.

— Мы что же, поедем с военными?

— Придется. В дальнейшем я найду предлог, чтобы отстать, но какое-то время придется двигаться с ними.

— На кой ляд мы нужны на переговорах с михальцами?

— Молодой Гупта подозревает, что я работаю на михальцев, и хочет держать меня под присмотром. А может, переговоры вообще ни при чем и драконарий — не тот, за кого себя выдает.

— Это как?

— Гупта Прямодушный и впрямь был соратником императора Дагды. Только вот ведь какое дело — я читал, что последний представитель этого рода был убит во время Великой войны. Как раз в Шенане. Но когда я назвал собеседника потомком Гупты Прямодушного, он этого не опроверг.

— Выходит, он самозванец?

— Ну, я не стал бы этого утверждать. Бывает, что император желает восстановить угасший род и передает его имя какому-нибудь выходцу из низов в качестве награды. Возможно, этот юноша как раз таков. И это кое-что говорит о нем, верно? То, что он сам не сказал.

— Выскочка, значит. Ясно. — И Тимо, насвистывая, двинулся к выходу.

Если бы все было ясно. Доктор долго не мог уснуть, и вовсе не клопы мешали ему. Азарт, возбуждение, вызванное поединком умов — единственным доступным ему поединком, улегшись, уступили место размышлениям.

Да, возможно, Максен Гупта — действительно честолюбивый выскочка. А возможно, командование отправило его сюда под этим именем. И то, и другое не отменяет, что мы попали под арест. Тимо этого не понял.

Хотя Тимо пришел на место Латрона и даже, в каком-то смысле, напоминал доктору буйного ученика, но это не Латрон. Латрон бы догадался, что к чему…

Вряд ли Гупта из службы спокойствия, что ей здесь делать, но в армии наверняка есть сходные структуры. Насчет переговоров с михальцами, может, он сказал правду, потому-то нас и заподозрили.

Десятилетиями королевство Михаль все больше и больше проникало в Степь. Империя закрывала глаза на это. Надо полагать, господствовало представление «пусть михальцы вместо нас справляются с кривоногими», а скорее просто не было сил разбираться с ними. Вдобавок сильна была память о поражении имперских легионов в Степи. Но минули годы, поколения сменились, воспоминания повыветрились. А теперь, выходит, и силы нашлись.

Самое главное — о чем они собираются переговариваться?

Армейский офицер в невысоком звании — в михальской армии оно соответствует званию лейтенанта, даже наделенный полномочиями, не соответствует статусу посланника. Вдобавок переговоры не держатся в секрете…

Что это — отвлекающий маневр от передвижений настоящего посла? Может, и так, в этих краях неспокойно, пусть Похитители в пустошах или гернийские пираты на побережье нарвутся на солдата, а не на дипломата. И шпионы прилипнут не к тем, к кому надо.

Или… все намеки на Михаль были ложными, а Гупта с отрядом направляется в пустоши совсем с другой целью.

Доктор одернул себя и оборвал цепочку рассуждений. Какими бы ни были цели Максена Гупты, у него, Керавна, совсем другие. И мыслить стоит о другом. В первую очередь о том, как избавиться от опеки имперских солдат.

Каким бы хитрым не считал себя драконарий, Керавн надеялся, что сумеет его перехитрить. Все же у него был изрядный опыт по части того, как уворачиваться от удушающих объятий власти.

На соседней постели посапывал Раи. Вот еще один, который ничего не понял. Ну да этому, в отличие от Тимо, простительно, молод еще. Честно говоря, доктор бы с удовольствием передал Раи на попечение Гупте, пусть с ним возится — хоть отсылает обратно в Димн с подходящей оказией, хоть ставит под знамя дракона как рекрута. Но нельзя. Не потому, что совесть замучает, а потому что у Тимо в условиях договора — охранять Раи. А доктор не был столь самонадеян, чтобы полагать, будто в Степи он справится один. При всем своем опыте. Он много читал о пограничье, но не был там ни разу. Да и пограничье изменилось с тех времен, когда велись эти записи.

Что ж, скоро будет утро, оно принесет новые трудности, а их мы как-нибудь решим.

Само собой, Раи с вечера слышал разговор доктора с имперцем, но был слишком поглощен ожиданием ужина, чтоб принять к сведению. Что-то изменилось в их положении. Утром же, когда наставник его растолкал и сообщил, что они не будут дожидаться, пока купцы тронутся с места, а выедут вместе с солдатами, он поначалу обрадовался. За пару дней пути он уже наслушался достаточно историй о нападениях и ограблениях. А солдаты — это всяко надежней купеческих охранников. Недобитки Рисэевы остерегутся на них нападать. Опять же, ради купеческого добра грабители могут рискнуть, даже если есть охрана, а солдаты не везут при себе ничего ценного. Так что в первой половине дня доктор обошелся без лицезрения страдальческого лица ученика. Даже когда они, наскоро перекусив, тронулись в путь.

Не то чтобы Раи испытывал какое-то благоговение перед военным сословием. Жителям Димна это вообще не было свойственно, а представителям патрицианских семей и подавно. Вдобавок Раи с детства побаивался вооруженных людей — как некоторые боятся диких животных. Конечно, среди них попадаются и ручные, вроде Тимо, да и польза от них бывает, хотя бы изредка. И командир их вчера так вежливо разговаривал с наставником, не то что солдафоны из димнийского ополчения. Сразу видно столичное воспитание. Уж он-то защитит, если кто из солдатни грубость какую позволит.

Но покамест — не позволяют. Все сыты, все довольны — драконарий вчера хорошо припугнул купчишек, а заодно и трактирную прислугу, так что никто не посмел обделить солдат и жратвой, и вниманием служанок. Погода по-прежнему держится хорошая, выезжают бодро, солнце играет на шлемах и амуниции, на конской сбруе. Это некоторое время спустя Раи ощутит, что его желание передвигаться быстрей весьма чувствительно отзывается на вновь нажитых болячках, и жизнь снова приобретет траурный оттенок. А пока утренняя прохлада бодрила, и грубые обветренные морды солдат казались открытыми и мужественными.

Доктор был настроен не столь радужно. Они с Максеном Гуптой с утра почти не говорили. Только поздоровались, а потом драконарий определил их место. Если б Керавна и его спутников поставили в середину конвоя, это был бы плохой знак. Им с самого начала отрезают возможность отделиться. Но нет. Их поставили в хвосте, дескать, отстанете — сами виноваты. Будь отряд побольше, сплавили бы подопечных в обоз. Но сотне легионеров обоз не положен. Однако кое-какая обслуга полагается, и некоторое количество вьючных лошадей тоже. Передвигаются они позади бойцов. К ним доктора со свитой и отправили.

Большая часть легионеров передвигалась пешком, всадников было, наверное, не больше двух дюжин, в том числе, разумеется, командир отряда. По тому, как непринужденно он держался в седле, можно было понять, что это ему привычно.

В имперской армии кавалерия обычно играла второстепенную роль и использовалась большей частью на границе. Основной костяк армии долгое время составляла тяжеловооруженная пехота. В пору расцвета Союзной империи она блестяще показала себя на полях сражений. Но в пограничных конфликтах от них было мало толку, да и негоже было использовать там элитные войска. Поэтому стали формировать вспомогательные кавалерийские части, причем порою не из граждан центральных областей империи, а из уроженцев союзных провинций. А во главе иногда ставили сыновей вождей кочевых племен, с детства взятых в заложники и воспитанных в имперском духе. Это оправдывало себя до тех пор, пока одним из таких заложников не оказался Шагара Изгнанник, впоследствии второй Владыка Степи, и первый из тамошних правителей, вступивший в союз с королевством Михаль. С тех пор, конечно, о наборе представителей кочевых племен, даже мирных, в кавалерийские части не было речи, да и не могло быть. Служили там теперь, как полагал Керавн, исключительно полноправные граждане империи, а офицерами были представители хороших фамилий. Такие, как Максен Гупта. Если он, конечно, Гупта.

Носитель этой фамилии (откуда бы она на него не свалилась) ехал сейчас во главе отряда, не пытая Керавна вопросами — других забот хватало. Но доктор знал, что на привале вопросов не избежать, и самое глупое, что труднее всего убеждать в том, в чем ты действительно неповинен. Наверняка, будь Керавн шпионом Михаля, он придумал бы более подходящую легенду, чем «исследовательская экспедиция».

Вчера Гупта упоминал, что попутчиком будет, пока они следуют вдоль побережья. Это естественно. Сейчас они двигаются по территории, формально принадлежащей Димну, а следовательно, и Союзной империи. На самом же деле пустоши пока не подчиняются никому. Дальше, как известно, будут владения Герне — хотя до них еще ехать и ехать.

Гернийцы здесь удерживают лишь выходы к морю, вглубь материка им не продвинуться, а степняки к морю и не рвались никогда, за исключением краткого времени действий Данкайро. Поэтому между Герне и Степью сохраняется определенное равенство. А вот у Михаля могут быть совершенно другие интересы, в Степи они уже закрепились, но они также хотят быть морской державой. И, скорей всего, будут стремиться потеснить гернийцев.

По крайней мере, причина, по которой император отправляет посольство в эти края, начинает вырисовываться. Враг нашего врага — наш друг, не так ли? Но вот кто в данном случае наш друг, точнее, в меньшей степени враг? Может, это и предстоит выяснить Гупте, и миссия его носит не столько дипломатический, сколько разведывательный характер. И все непонятности в его поведении объясняются. Но все это лишь догадки, и каждая может оказаться ошибочной. И пока что доктор не видел, как использовать обстоятельства в свою пользу. Он лишь посмотрел в сторону моря, над которым парил в поисках добычи морской орел.

Гостиница «Лапа дракона»

— Вы же говорили, что они не станут нас поджигать! — в отчаянии выкрикнул Клиах.

Остальным было не до криков. Во дворе столпились все обитатели гостиницы, кроме разве что старика-сказителя. В холодном воздухе распространялись запахи дыма и мокрой паленой древесины.

Как и предвидел Гордиан Эльго, кочевники предприняли новую атаку поутру. Но на сей раз они знали, что могут получить отпор, и сменили тактику. Может, их шаман, пообщавшись ночью с духами, посоветовал это, а может, им не хотелось сложить головы до того, как будет захвачена добыча. Но с рассветом в стены палисада полетели стрелы, обмотанные горящей паклей.

Повезло, что часовой на крыше не дремал и успел криком поднять остальных. Стрелки — Эрке и Торк, смогли снять нескольких лучников. Прочие отошли назад.

К стрелкам присоединился Азат, выпущенный на волю — если это можно назвать волей. Остальные заливали огонь. Если вчера к колодцу по понятным причинам боялись подходить, то сегодня из него черпали вовсю. Не для питья же. Черпать приставили Боболона, на крышу влезли Нунна и конюхов мальчишка, им передавали ведра по цепочке. Не тушили пламя сказитель — по причине бесполезности, и Огай — поскольку он еще не оклемался. Общими усилиями удалось залить огонь до того, как он стал пожаром, а кочевники пока что остерегались идти в новую атаку. Но все слишком устали, чтоб радоваться. И когда Гордиан Эльго, удостоверившись, что прямая опасность миновала, отошел от ворот и вложил меч в ножны, димниец выпалил ему в лицо эти слова.

Вообще-то сомнения в том, что кочевники станут обстреливать палисад огнем, высказал собственный телохранитель Клиаха, а вовсе не пограничник. Но Эрке все еще был на стене, а Гордиан не понял, о чем речь, и не счел нужным отвечать. Зато подошедший Варинхарий вспомнил вчерашний разговор.

— Видать, сообразили, что припасы большей частью по подвалам хранятся. Пока поверху бы горело, они бы нас отсюда вышибли, а потом взяли бы то, что в погребе уцелело. Не свезло им, ветер сейчас в сторону их лагеря, а то разгорелось бы быстро…

Гордиан поднял голову:

— Ветер, говоришь? А что если он таков, нам пустить огонь навстречу? Мы так делали, когда припирало. Подожжем траву, она сухая. Пока огонь несет на кривоногих, успеем уйти.

Собравшиеся глянули на пограничника с надеждой, хотя каждому было ясно, что уйдут не все.

Варинхарий медлил с ответом. Он часто прибегал к уловкам, но привык иметь дело с человеческими слабостями, а не с силами стихий.

— Не займется, — отозвался Эрке, спустившийся во двор. — Мало травы, вытоптали вчера. А вот разозлим мы их пуще прежнего. Степь палить — это еще хуже, чем мертвецов сжигать.

— А что плохого в том, чтобы сжигать мертвецов? — спросил Варинхарий. Привычка собирать сведения пересилила усталость и страх.

Сожжение — традиционное погребение в империи. В Михале оно не то чтобы распространено, но чем-то дурным не считалось.

— У степняков нельзя, — пояснил одноглазый. — Если хоронить в земле, человек заново родится в своем племени. Ну, душа его туда перейдет. А если сжечь, то душу ветром унесет и она блуждать будет. А в племени кто-то может родиться без души. Гохарай называется.

— А траву не жечь почему? При чем здесь это?

— Да ни при чем. Это другое. У них же стада, табуны, у степняков. Если травы нет — бескормица. Траву только оседлые могут жечь, под пахоту. Значит, пастбища отнять хотят. Это как войну объявить, насмерть…

— Вот и славно, — хрипло сказал Гордиан. — Война уже идет. Если мы их припугнем, так даже лучше. Выволокем мертвяков за ворота, ветоши, дров туда же накидаем — пусть горят… Тем временем вырубим проход в палисаде с другой стороны и сваливаем.

На сей раз Эрке промолчал. Зато Варинхарий произнес:

— Выволочь, значит? А кто вытаскивать будет? Пристрелят же наверняка.

— Так со стены сбросим, нечего ворота отпирать. И факелами закидаем.

Такое предложение показалось Варинхарию уместным.

Ланасса, стоявшая рядом, промолчала. То, что при любом повороте событий она потеряет все, накопленное за целую жизнь, было очевидно. Но вот сохранить саму жизнь… возможно ли это? Да и стоит ли?

В империи учат, что благородный уход из жизни куда более достоин уважения, чем жалкое существование. Но на деле расставаться с этим существованием никто не спешит.

Причина, по которой Ланасса приучила себя к мысли, что, если понадобится, надо уметь быстро и безболезненно принять смерть, в корне отличалась от учений имперских моралистов. Но вчера она не приняла яд во время нападения кочевников, предпочитая выждать. Неужели желание выжить — сильнее доводов разума и силы воли? Или это как раз голос разума и есть?

Никто не спорил. Уж если даже интендант согласен… Ночь миновала, надежда на подход пограничников растаяла с утренним туманом. А жить по-прежнему хотелось.

— И вот еще что, — сказал Эльго. — Этот убивец в погребе… ему все равно подыхать. Пусть он мертвяков таскает и со стены сбрасывает. Подстрелят — не жалко.

Рох, ожидавший, что эту почетную обязанность свалят на него, ухмыльнулся.

— Верно! Нечего самим возиться. Нам еще силы пригодятся.

— Вряд ли он после допроса сдюжит, — заметил Варинхарий.

— Ничего. Знаю я таких гадов, они живучие.

— Пообещаем, что спасется вместе с нами — живенько забегает. — Варинхарий отринул сомнения прочь и произнес эти слова с излишней бодростью. Может быть, в первую очередь необходимой ему самому.

Торк и Азат, которые оставались на своих местах, прислушивались к разговору во дворе. А Торк еще и приглядывал за слугой купца. Бежать, конечно, тому некуда, да и вряд ли он шибко предан хозяину-живорезу, но кто его разберет. Ладно, хоть оба глаза у Торка на месте, не один, как у бельмастого — присмотрим. Азат помалкивал и никак свое отношение к происходящему не выдавал.

— А все ж таки это лучше сделать, когда стемнеет, — продолжал Варинхарий. — Смешаются они, стрелять им труднее. Могут уйти.

— Сам понимаю, что ночью оно лучше. Только вряд ли они будут ждать до ночи. Да и ветер может смениться. Так что нечего медлить. Готовьтесь все. Интендант, тащи сюда нашего живореза. Саки, подсоби ему. Рох, берись за топор. Пусть конюх займется лошадьми. Если сам не может, пусть мальчонку кликнет. Остальные пусть горючку готовят.

— Идемте, — сказала Ланасса. — Тряпки, масло, щепа… все есть, всем будет дело.

Голос ее звучал глухо. Не от отчаяния — от усталости. После тушения пожара ломило все тело. Глупость какая… вот только что мы гасили огонь, а сейчас будем готовиться его запалить. Но уж лучше так, чем… она не позволила себе довести мысль до конца.

Хозяйка с девушками, Боболон и Клиах прошли в дом, а Огай, напротив, выполз во двор — Варинхарий, направляясь в погреб, успел передать распоряжение Гордиана. Конюх был угрюм и зверовиден больше обычного. Его шатало от слабости, но подручного он кликать не стал, побрел на конюшню. Можно не сомневаться, участь лошадей была для него важнее человеческой.

Короче, Гордиан Эльго мог быть доволен тем, как выполняются его приказы. Больше испытывать удовольствие было не от чего.

Огай не был единственным, кто появился перед пограничником, волоча ноги. Саки вытолкал из дома связанного Шуаса. Тот, глотнув воздуха, едва не упал, но устоял. Следом вышел Варинхарий. По физиономии его никак нельзя было прочитать, какой разговор состоялся у него с арестантом.

Шуас крутил головой, приглядываясь, принюхиваясь.

— Руки ему развяжи, — распорядился Эльго. Саки тупо моргнул выцветшими ресницами, и Гордиан раздраженно бросил: — Иначе как ему мертвяков таскать?

— Значит, сами решили? — сипло спросил Шуас, пока Саки пилил ножом веревки.

Гордиан не понял вопроса, но счел ниже своего достоинства уточнять.

— Получить силу. Кровь уже ушла в землю, ее нельзя использовать. Теперь вы хотите прах отдать ветру.

— Это он опять за свое, — с неохотой пояснил Варинхарий. — Про магию. Как только я ему сказал, что делать надо, он аж встрепенулся и обозвал это жертвой. И еще каким-то словом…

— Ничего у вас не выйдет! — оборвал его батниец. — Только я знаю! Только мне дано…

— Да заткнись ты и тащи мертвяков! Вон лестница приставлена к стене!

Шуас бросил на пограничника яростный взгляд. Глядя, как он волочит через двор труп кочевника, Гордиан вначале подумал, что погорячился. Нет, сама идея была правильной. Гордиан мысленно возблагодарил того, кто строил этот палисад и догадался сделать наверху нечто вроде помоста, где могли разместиться стрелки. Обычно при гостиницах такого не было, но, верно, строитель заведения — или его заказчик — хорошо знал жизнь на границе. Если б не это знание, возможно всем, кто здесь есть, вчера бы и конец пришел. Но по приставной лестнице, по которой легко взбирались ловкие и крепкие парни, человеку пузатому, обессиленному, да еще обремененному ношей, вскарабкаться почти невозможно.

Однако Шуас вовсе не пытался уклониться от задания. Дотащил окоченелый труп до лестницы, оставил там и вернулся за следующим. Двужильный он, что ли? После допроса с пристрастием, сутки не жрамши… ладно, нам же лучше.

На всякий случай, Гордиан крикнул:

— Эй, как тебя… Азат! Давай сюда, поможешь, — «своему бывшему хозяину» он не добавил. Азат понял и так.

Что ж, все делали свое дело. Ланасса вроде бы баба с головой, справится. Главное, чтоб ветер не сменился. Гордиан видел, что такое пожар в степи. Не зря кривоногие его так боятся. Правду бельмастый молвил… Между прочим, где он? Не видать. За дровами, небось, пошел.

Варинхарий тоже вернулся в дом, но вовсе не для того, чтобы исполнять приказания Гордиана. Хотя его действия также имели прямое отношение к подготовке побега. Он был занят поисками.

Ни на кухне, ни в зале человека, который был нужен господину Гаттала, не нашлось. Он обнаружился в коридоре, ведущем на задний двор. Том самом, где когда-то полусонная служанка ступила в лужу крови, с чего и начались все последующие нескончаемые бедствия. И это еще больше утвердило Варинхария в его подозрениях.

— Лучше сразу признайся, — сказал он.

— В чем?

После нападения кочевников в услугах сказителя не было нужды, и с ним никто не разговаривал. Он и сам никому не навязывался. А держался в стороне, чтоб не мешать. И сейчас изумленно замигал подслеповатыми глазами.

— Не придуривайся, старик. Или не старик ты вовсе? Мы уж поняли тут, что ты не дурак… а вот кто ты такой есть? Языком молотишь так, что всякий заслушается, шляешься в одиночку и безоружный там, где война начинается. Имени твоего никто не помнит. Слепыми глазами видишь то, чего зрячие не замечают. Так кто ж ты, а?

— Что это вам в голову взбрело, господин хороший? Ничего я от добрых людей не скрываю, весь на виду. Имя мое никому не надобно, вот и не помнит никто. А шляюсь там, где накормят, обогреют убогого, ночевать пустят…

— А не потому, что от службы спокойствия или жреческих коллегий прячешься?

— Да к чему мне скрываться от таких важных людей? Им и дела нет до меня…

Ночью, во время разговора с Гордианом, Варинхарий убедил себя, что предположение о том, будто сказитель не кто иной, как маг под тайной личиной, — бред и ничего более. Но теперь, когда сказитель повторял его же, Варинхария, доводы, этот ночной бред вдруг приобрел форму неоспоримой истины. Ну и что же, что совсем недавно Варинхарий думал иначе? Он не благородный аристократ, чтобы стоять на своем. За минувшие двое суток он менял мнение наверное, раз двадцать. Причем, когда положение еще не было безвыходным. А ночью еще оставалась надежда на то, что успеют подойти пограничники. Теперь надежды нет.

Гордиан использует последнюю возможность, чтобы спастись. Варинхарий понимал его, равно как понимал, что попытка использовать огненный вал в той же мере может погубить всех. Гордиан, как бы уверенно он ни держался, решился на это от отчаяния. Варинхарию также знакомо это чувство. И он также готов ухватиться за последнюю возможность.

— Что ты мне врешь, как дознавателю на допросе… Теперь твой колдовской дар никого не испугает. Смерть страшнее. Используй его, Привратник тебя побери!

— И скоро поберет, — смех старика напоминает всхлипы. — Мил человек, да если б у меня был такой дар, стал бы я здесь сидеть?

Этот довод приводил ночью Гордиан, его повторял себе сам Варинхарий, и то, что старик также прибег к нему, приводит Варинхария в бешенство, вопреки гласу рассудка.

— А может, тебя огонь не берет? И железо? Оттого-то тебе других и не жалко, переждешь и смоешься.

— Сам себе противоречишь, добрый господин. Если б я огня и железа не боялся, стал бы от жрецов бегать по диким степям?

— А вот это мы посмотрим… впереди всех тебя погоним, как прорываться начнем! Пошел вон из дома, и ежели силу свою не проявишь, сгоришь заживо!

Варинхарий орет в голос, наверняка его слышат в зале, но он ничего не может с собой поделать.

Его и в самом деле слышат. Ланасса видит на лицах Дучи, Нунны и Клиаха отблеск надежды. Нунна просто готова завопить: «Дедуля, помоги!» Ланасса грустно качает головой. Уж если Вари умом подвинулся, все, совсем дело плохо. Затем она уходит на кухню к Боболону, который извлек из своих припасов все, что может легко воспламеняться и жарко гореть. Частично жир и масло пошли на пропитку ветоши, что использована в изготовлении факелов. Остальное хозяйка и повар в горшках и сулеях выносят во двор, чтоб Гордиан распорядился ими, как сочтет нужным.

Он и распоряжается. Велит облить маслом трупы. Их и так-то таскать радости было мало, а теперь совсем пакостно. Но никто не возражает. Азат помогает бывшему хозяину затащить мертвецов наверх и перевалить через частокол. Торк, стоящий на страже, наблюдает. Если степняки смекнут что к чему, они немедля кинутся в атаку, и тогда — прости-прощай, хитроумный план. Поэтому Торк изо всех сил таращится в сторону, где виднеются фигуры всадников. Несколько воинов отделились от тех, кто расположился лагерем, несли дозор. Кружили, словно волки в виду добычи, но с места пока не двигались. Даже тогда, когда трупы их сородичей шмякнулись о землю по ту сторону палисада. Следом полетело то, что должно было служить растопкой. Женщины во дворе запалили факелы.

— Командир, мертвяки слишком близко упали! — крикнул Торк. — Будем поджигать — и палисад подпалим!

Гордиан колебался лишь мгновение. Он не собирался здесь задерживаться, так пусть он к демонам и горит, этот палисад. Все равно не успеет заняться до того, как они уйдут… или успеет?

— Рох, бросай топор, открой ворота! Пусть наш убивец оттащит мертвяков от стены и подпалит траву.

— А вы меня назад не впустите, так? — прохрипел Шуас. Варинхарию на миг показалось, что он смеется.

Гордиан не ответил. Зато заговорил другой человек.

— Я пойду, — произнес сказитель. — Все равно от меня толку никакого, а так хоть помру с пользой. И на твоей совести это будет, рыжий! — Он больше не называет Варинхария ни добрым господином, ни «мил человеком».

— Моя совесть выдержит. — Варинхарий не верил, что старик умрет. Сердце его ликовало. Наконец-то он вынудил чародея показать свою силу!

Гордиан Эльго не понял последних слов. Но ему было все равно.

— Хватит копаться! Всем — в дело, пока кривоногие не спохватились!

Сказитель принял из рук девушек тлеющий факел и сулею с маслом. Рох и подбежавший к нему Клиах тем временем приоткрыли — не распахнули — створку ворот. Потом Рох поднял топор, валявшийся на земле, и бросился к противоположной стене — рубить выход.

Торк со стены и прочие сквозь проем ворот видели, как старик, спотыкаясь, побрел к сваленным у стены телам. Швырнул вперед факел, грохнул об землю бутыль и начал подтаскивать трупы к разгоравшемуся пламени.

Со стороны лагеря кочевников раздался пронзительный вой. Они увидели двойное кощунство — огню предавали степь и тела сродников. Вой мешался со стуком топора, рушащего стену.

Гордиан схватил под уздцы коня, которого подвел ему Огай.

— Уходим сразу, как будет пролом. Мы с Торком впереди, бельмастый пусть прикрывает!

Торк спустился со своего насеста по лестнице, Азат просто спрыгнул.

Клиах, взобравшись на своего коня, подтянул в седло Нунну. Ланасса и Дуча поместились на одной лошади. Хозяйка понимала, что никто из тех, кто способен сражаться, не может обременять себя лишним седоком, и не собиралась навязываться никому, даже Варинхарию.

Но михальский шпион, хоть при случае не боялся вступить в драку и неплохо управлялся с оружием, что и доказал вчера, не спешил подняться в седло. Как завороженный он смотрел за тем, что происходило за воротами.

Кочевники сорвались с места и поскакали к гостинице.

Трава, как и предсказывал Эрке, разгоралась плохо, но черные клубы дыма, гонимого ветром, мешали приблизиться, и одни всадники порскнули в стороны, другие придержали коней.

Сказитель, поднявшись на ноги, бессмысленно крутился на месте, вместо того чтобы бежать к воротам. Махал руками, отгоняя дым, или… Если представить, что он гнал его в сторону врага?

Как будто следуя догадкам Варинхария, огонь наконец занялся, взметаясь, выше, шире, грозя стать валом, готовым захлестнуть атакующих.

— Сейчас… — бормотал Варинхарий, — сейчас…

Они не могут преодолеть стену огня, и ветер кружится, поднимается сильней, взметая в воздух тучи искр. Кто способен знать, что это — военная хитрость опытного пограничника или уловка чародея?

Старик тянет руки перед собой, косматые седые волосы треплет ветер — или дыхание огня, он словно отбивается от незримого противника, и Варинхарий готов поверить, будто так оно и есть… до того мгновения, когда стрела не вонзается в грудь сказителя и он не заваливается наземь.

Как же это может быть? Неужели Варинхарий ошибся, и не был старик никаким чародеем? И все его странные движения — не магические пассы? Просто полуслепой сказитель не видел в дыму, куда идти, и топтался в растерянности, шаря по воздуху руками, ловя опору, которой не было?

Но предаваться потрясению некогда, и пока сказитель — чье имя так навсегда и останется неизвестным, в последний раз дергается среди дымящейся травы и затихает, Варинхарий уже бежит назад, к лошадям, чтобы поспеть к прорыву. Дым заслоняет солнце, удивительно, как быстро это случилось. Гаттала хотел, чтобы прорыв отложили до сумерек, вот сумерки и настали прежде времени, и никакой магии для этого не надобно, только дымовая завеса, закрывающая небо. Мгла мешала Варинхарию разглядеть, кто тут есть, он слышал только голоса — пронзительные, грубые, рыдающие, и видел своего коня, которого держал Саки. Вскочив в седло, он устремился вслед за Гордианом и Торком.

Гордиан спешил не потому, что так рвался быть впереди всех. Он отметил то, чего еще не понял менее сведущий в приметах пограничной жизни Варинхарий. То, чего он опасался больше всего, — ветер сменился. Теперь огненный вал покатится в другую сторону. Они окажутся в ловушке, и надо вырваться из нее, пока есть возможность.

Но кочевники тоже сообразили, что произошло. И раньше, чем Гордиан. Они не пытались преодолеть огненную преграду, но теперь можно было обстрелять тех, кто высунутся за ворота. И старик, осквернивший степь пламенем, пал первым. Прочим оставалось жить недолго.

Торк, поспешивший оставить наблюдательный пост, не успел заметить, что кочевники разделились, и большая часть отряда поскакала в объезд, чтобы перехватить беглецов.

Гордиан был готов к тому, что придется драться. Но он не ожидал, что врагов будет так много. И все же он ринулся вперед. Торк и Варинхарий — за ним. Главное, как и вчера — сойтись с кривоногими клинок о клинок. Под стрелами не выстоять, но наши мечники во всем их превосходят, даже если нас так мало. Остальные… что ж, такова их судьба. Сумеют уцелеть — повезло, если послужат заслоном — повезло нам. Его не волновало, кто из «заслона» здесь, а кто остался в гостинице. Он свой долг выполнил, предупредил, чтоб никто не задерживался. Теперь — не до того.

Поначалу казалось, что удача его не оставила. Гордиан, пригнувшись в седле, достиг ближайших противников, а стрелы просвистели у него над головой, не задев никого. Тяжелый меч имперского кавалериста, разрубив кожаный доспех, с чавканьем рассек плоть, хлестнула кровь, но Гордиан уже выдернул клинок, чтоб вонзить его в глотку следующему противнику. Торк, ударив сверху, пробил кочевнику череп вместе с войлочным колпаком — будь у того шлем, хоть кожаный, не получилось бы, но оруженосцу повезло.

Варинхарий всегда мог уповать скорее на ловкость, чем на силу, но в сегодняшнем бою было не до демонстрации фехтовального искусства. Он рубил, как мог, не слишком заботился о точности ударов, главное было не попасть под клинок самому.

Саки привычно прикрывал господина. Может, умом он не блистал, но что без драки не спастись — всяко соображал.

Эти люди были опасны. Даже в небольшом количестве. И, как раньше, нападавшие не собирались помирать, если можно взять добычу иначе. Степняки рассыпались, уходя от мечей… но лишь для того, чтоб удобнее было стрелять.

Первым, кто получил стрелу, был Клиах, спешно рванувшийся навстречу замаячившему просвету. Он рухнул с коня, увлекая вцепившуюся в его пояс Нунну. Вторым — Огай, который и без того еле держался в седле — рана давала о себе знать.

Лошади беглецов — не такие злые, как у кочевников, а те, что из гостиничного хозяйства, и вовсе смирные — забесились. Крики, звон оружия, запах дыма пугали их до безумия. Они метались, сбрасывая неумелых седоков и топча тех, кто выбрались из пролома на своих двоих. А стрелы продолжали лететь со всех сторон, и Гордиан согнулся от боли в пробитом плече и, почти уткнувшись лицом в лошадиную гриву, осознал — прорыв не удался.

А отступать им некуда.

Палисад с той стороны наверняка занялся, сейчас запылает и гостиница. Лучше уж умереть под стрелами степняков, чем быть сожженными заживо.

Только…

Огонь бежит по земле, заставляя привычных ко всему степных коней вскидываться на дыбы с отчаянным ржанием, поднимается, дышит в лицо невыносимым жаром. Откуда он здесь? Каким образом пал успел сюда дойти?

Гордиан бессмысленно оглядывается, ожидая увидеть охваченную пламенем гостиницу, но та стоит как стояла. А это все ветер, ветер, ставший вихрем, несущий пламя. Гордиан повидал в жизни многое, но огненный смерч, пляшущий над землей, видит впервые.

Гостиница в пламенном кольце, но сама не тронута, и беглецы, не задаваясь вопросом, как такое возможно, устремились под защиту привычных стен, которые совсем недавно спешили покинуть. Сначала женщины и те, кто не принимал участие в схватке, затем прочие. Гордиан не сразу замечает, что из живых защитников гостиницы в поле остался он один.

Степняки напуганы столь необычным явлением, но меньше, чем можно ожидать, они не бежали, но лишь отступили и прекратили стрелять. Зачем понапрасну тратить стрелы — их унес бы смерч, как сейчас сносил он в сторону их голоса — пронзительные, визгливые, выкрикивающие непонятные слова.

И Гордиану Эльго тоже надо было отступать. Вот он рвался вперед, чтоб не попасть в огонь, а теперь огонь впереди… Он слишком устал, чтоб оценить усмешку судьбы. Рванул стрелу из плеча, и повернул назад, к пролому.

Остальные снова сбились во дворе гостиницы. Варинхарий пробился туда первым, затем бросил взгляд на подтянувшихся. Дуча рыдала в голос — то ли по Нунне, оставшейся там, в поле, то ли по себе. У Ланассы сил на слезы не было. Она молча опустилась на землю. Прибрел Азат, за ним, что удивительно — Шуас, ничто мерзавца не берет, а ведь ему и лошади не дали. Подъехали всадники. Не все. Варинхарий видел судьбу Клиаха и Огая, Боболона, кажется, стоптала лошадь… кого еще не хватает?

Он щурился, слезы застилали зрение. Не горе от гибели товарищей было тому виной, но дым, выедавший глазницы и терзавший гортань. Однако даже сквозь дым и пелену слез было видно, что гостиница окружена двойной стеной. Ветер, яростный ветер, раздувая пламя, одновременно не давал ему приблизиться к палисаду. Люди опытные, много странствовавшие, видели, как смерч расходится волнами, все расширяясь, от сердца бури. Правда, те, кто видел подобное, редко оставались в живых.

Здесь сердце смерча располагалось на крыше гостиницы. Там, где стоял один человек — запрокинув голову и нацелив в беспросветное небо свой единственный глаз.

Дорога в пустоши

— Господин Гупта, мне крайне неловко вас обременять.

Говоря это, доктор Керавн был не вполне искренен. А вернее, не искренен совсем. Что такое неловкость, ему пришлось позабыть еще в юности, во время учебы. Он быстро понял, что лекарю в работе способность испытывать это чувство будет только мешать. И если к концу процесса обучения остатки еще оставались, дальнейшая жизнь, мотавшая доктора по разным пределам Союзной империи, избавила его от так называемой неловкости окончательно.

Но Максену Гупте вовсе не обязательно об этом знать. Да и не заботят его переживания доктора. Однако следует соблюдать правила игры, и Гупта их соблюдает. Вот сейчас подъехал, осведомился, не испытывает ли доктор каких-либо неудобств.

И все же, для чего ему нужен доктор — не считая, разумеется, необходимости держать под присмотром вражеского шпиона? Будь Гупта на службе у жреческой коллегии… но сейчас не прежние времена, охота на чародеев прекратилась — главным образом потому, что на имперских землях исчезли сами чародеи. Отчасти поэтому консул Монграна и решил прибегнуть к помощи магии в деле возрождения Димна. До войны он бы на такое не решился. Хотя до войны и Димн возрождать было ни к чему.

Но с чего все началось? С реформ Дагды Благочестивого? До того, говорят, полковой чародей был в армии столь же обычен, как полковой жрец, а уж о таком феномене, как придворные маги, вовсе не умолчишь. Хотя придворные маги и поныне имеются, только в других государствах.

Но значит ли это, что до запрета на чародейство магия в империи процветала?

Впрочем, надо определиться. Точнее, разделить магию как явление и людей, которые сделали из этого явления профессию. Безусловно, магия как явление больше связана с природой, а не с людьми — такой вывод следовал из множества прочитанных Керавном книг. В Михале магия неотрывна от тамошних дремучих лесов, мрачных гор и полноводных рек — и всего, что в тех лесах, горах и реках водится. И кто будет отрицать, что шаманская магия идет от безграничных пространств Великой Степи? А империя… что империя? Со времен, когда история стала записываться, она считалась самой цивилизованной и культурной страной мира. Возделанные земли — пашни, сады и виноградники, оживленные города с многочисленным населением, благополучно чувствующим себя за прочными стенами укреплений, а еще дороги, акведуки, шахты — вот что такое империя, и эти ее особенности неуклонно распространяются на новые земли. И все это плохо сочетается с тем первобытным хаосом, что порождает магическую силу и создание ее.

Но даже самые что ни есть окультуренные земли обрываются у кромки прибоя. Море остается прибежищем тех самых магических тварей по сию пору. Или хотя бы хранит память об этих тварях. Случайно ли Керавн не далее как пару дней назад вспоминал моряков и их побасенки о драконах, кракенах, гигантских тридакнах и прочих чудовищах, обитающих под толщей вод?

И что характерно, даже в золотые свои времена империя не претендовала на статус сильной морской державы. Флот, конечно, был и приморские гарнизоны, но скорее ради обороны и безопасности торговли.

Должно признать, что традиции империи задолго до реформ были чужды магии. Но что было до того? Каким образом расчищались территории для этих самых пахотных земель и укрепленных городов? Кто повывел чудовищ, предшествовавших людям в обитаемом мире?

Герои — так повествуют мифы и эпические поэмы. Убийцы драконов, сокрушители монстров, ударами палиц пролагавшие русла рек, движением богатырских плеч перемещавшие горы и вообще совершавшие такие деяния, что поневоле задаешься вопросом — отличались ли они от чудовищ, с коими боролись?

Династия Рароу, первая из правивших, утверждают официальные историки. Потомки богов (что вряд ли), предки нынешней правящей династии (а это вполне может быть). Им приписывают, в сущности, те же деяния, что и героям, — избиение чудовищ, основание городов, распашку земель, постройку мостов и дамб. Но только деяния свои, как нам сообщают, творили они не силой меча, а силой закона. И это во многих случаях похоже на правду. Ибо добиться порядка в государстве могла лишь централизованная власть, опирающаяся, помимо прочего, и на закон. Но вот чтобы, как описано в некоторых книгах, император Ао издал указ, по которому чудовища, опустошавшие край, пошли и утопились в море, и они пошли и утопились, ибо ослушаться императорского указа невозможно? Считайте меня злостным скептиком, но позволю себе усомниться.

— О чем вы задумались, господин Керавн?

Ах да, он же говорил с Максеном Гуптой. И как-то упустил из внимания предыдущие слова драконария.

— Я говорил, что вы меня не стесните.

— А я размышлял о деяниях дома Рароу, — ответил Керавн, нисколько не погрешив против истины.

— Предмет достойный. — Гупта произнес это без тени усмешки. — Но что в нем такого, что заставило вас забыть о насущном?

Они ехали по дороге, тянущейся вдоль побережья. Все так, как замыслил Керавн, и пока что слишком рано сворачивать, и можно пользоваться покровительством Гупты. Единственное, что беспокоит, — покровительство может стать слишком обременительным.

— Первые императоры, — сказал Керавн, — славны тем, что претворили хаос, господствовавший на земле, в порядок. Излишне самоуверенно уподоблять себя этим легендарным государям, но не предстоит ли нам сделать то же самое?

— Недурно сказано. Каждый человек, верно служащий престолу, должен способствовать установлению порядка тем или иным способом. А противники — может, они не отличаются такой мощью, как древние драконы и демоны, зато их больше. И кто знает, с кем из них мы встретимся?

Тронув поводья, драконарий поехал вперед.

Что это было — насмешка? Или предупреждение? Что ж, пока он оставил Керавна в покое, и тот мог вернуться к своим размышлениям.

Так или иначе, властители победили чудовищ. Причем изображение одного из них поместили на своем гербе. Недаром служба в армии называется «службой под знаменем дракона», а драконарием первоначально именовался армейский чин, ответственный за сохранность этого знамени, не так ли, Максен Гупта?

Итак, согласно эпосу и историческим книгам, победу одержали меч и закон, ставьте в каком угодно порядке. А на самом деле?

В Димне вам всякий расскажет историю, как в стародавние времена чародеи спасли город, призвав виверн на головы гернийцев. Но есть и истории другого рода. Там чародеи не повелевают чудовищами, а противостоят им. И что, если заслуга в очищении земель будущей Союзной империи принадлежит не столько героям и государям, сколько чародеям? Признавать это не очень-то приятно. Однако не зря же существовали пресловутые придворные маги. Нет, здесь не было, как в Михале, где магия, власть и религия порой оказывались неотделимы друг от друга, а основатели королевства — Астарени и Лиадан — сами были чародеями. Про Нимр, который якобы находится под прямым покровительством божественных сил, и насколько это соответствует правде, мы сейчас вспоминать не будем. Но до поры до времени власть в Союзной империи без чародеев обходиться не могла. А это обидно и оскорбительно. И вдобавок внушает опасения. Взять ту же историю про призыв виверн. А ну как найдется такой злокозненный чародей, который натравит чудовищ не на врагов своего господина, а на самого господина?

По счастью для императоров, чародеи истощали силы, враждуя между собой, погружаясь в пустопорожние исследования и бессмысленные интриги.

И когда стало ясно, что власть достаточно крепка и может просуществовать без их поддержки, на чародеев была объявлена охота. Говорят, они все же попытались объединиться, вопреки своим исконным привычкам и обычаям. Но было поздно.

Все в мире движется по спирали: сперва чародеи изничтожают чудовищ, потом правители изничтожают чародеев, каков будет следующий виток?

Чародеи в этих краях уничтожены. Но магия жива.

Место драконария рядом с доктором занял Тимо. Керавн кивнул ему приветственно. Он не давал охраннику никаких указаний. Но солдаты сопровождения не чинились, разговаривая с тертым мужиком, который, оказывается, не раз бывал в тех краях, куда они направлялись. Они могли узнать от Тимо кое-что полезное. И наоборот, Тимо мог вызнать нечто полезное у них. Не обязательно намеренно. Даже лучше будет, если он сделает это не нарочно.

— Вроде и правда про переговоры, — сообщил Тимо. — Но притом опасаются, что без шороху не обойдется.

— От михальцев? С какой стати им устраивать драку вдали от своего королевства, где подкрепления не дождаться? Да еще с имперскими солдатами.

— Нет, не от михальцев они беды ждут. Недавно ж война была, и они в сторону степняков посматривают. А то бы не отправили столько солдат с посланником-то.

— Это больше похоже на правду. Рисэй сейчас зол.

— А они не только от Рисэя подлостей ждут. Говорят, как Рисэя в степь отогнали, так у него беспременно с владычными драка будет, клочья во все стороны полетят, никому мало не покажется. Может, нам пока лучше армейских держаться? Чем Привратник не шутит…

— Может быть. — В любом случае Керавн не планировал отрываться от отряда немедленно. И стоит понаблюдать, как обернутся дела. — Они ничего не говорили, куда идем?

Вряд ли Гупта в подробностях обрисовал своим подчиненным цель похода, но должен был как-то обрисовать, куда они направляются.

— Чего-то поминали про долину Вассапа. Это еще седмицу хода, если без всяких приключений. А если ползти с обозом, и на полмесяца растянется.

— И чем так приметна долина эта, что ты ее помнишь?

— А бывал я там с хозяином, вон с братом его, — Тимо кивнул в сторону сгорбившегося в седле Раи. — Там озерцо, что от родников, холмы ее от ветра прикрывают, поэтому мирные кланы туда сперва овец на выгон пускали, а потом торговать стали приходить. Даже вроде как поселение образовалось. Сейчас-то уж нет ничего, в войну наверняка разнесли там все. Но место многим памятное.

— Ярмарка?

— Наподобие. До настоящих ярмарок этому торжищу как до Лунных островов пешком. Но приезжал народ. Даже гернийцы были, хоть они и не шибко любят в пустоши залезать. Но там кой-что дешевле можно было взять, чем в Димне, через посредников, вот они туда и тащились.

— А михальцы?

— Ну, эти везде без мыла влезут. Опять же, им по владычным землям проход свободный. Но уж больно далеко от Михаля, невыгодно на такое торжище ехать. Так что не помню, чтоб из самого Михаля купцы прибывали. Вот поселенцы — это да, их же в Степи теперь немалым числом.

Про поселенцев Керавн знал и раньше. В конце концов Латрон был живым доказательством присутствия михальцев в Степи. Но сейчас мысли Керавна были не о безбашенном ученике. Итак, Гупта, похоже, не солгал, дав понять, что едет на переговоры с михальцами. Наверняка представитель противоположной стороны знает о долине Вассапа от своих соплеменников, перебравшихся в Степь. Но Тимо упомянул также и гернийцев. Гернийцы могли проделать большую часть пути только морем, иначе бы их торговля со степняками обошлась бы слишком дорого и потеряла всякий смысл. То есть, если долина в нескольких днях пути от побережья, значит, где-то там есть удобная для стоянки кораблей бухта. Ничего криминального в этом нет, однако ж приходит на ум — не появятся ли в этой игре и другие участники? Мы вроде как исключили территориальные интересы Герне в здешних землях. Но вот ударить по империи, чужими причем руками…

И это бы пояснило, что здесь делает офицер, носящий имя выморочного рода, и почему, Привратник его побери, он прицепился к Керавну. Так что можно всех подозревать, и армейская разведка действует. И ведь не скажешь же ему в лицо: «Господин драконарий, я не гернийский засланец, точно так же, как не михальский, меня интересует совсем другое». Не поверит ведь, работа у него такая — не доверять. На привале, как закончит с текущими делами разбираться, наверняка опять начнет выспрашивать-допрашивать.

Привал на сей раз выпал с меньшими удобствами, чем накануне. Никакого тебе постоялого двора, ни рыбацкой деревушки. Разбили лагерь. Раи заикнулся было насчет того, чтобы поставить палатку (таковая в багаже имелась на случай непогоды в пути), Тимо, занятый лошадьми, хмыкнул: «Ты, что ли, ставить будешь?», и ученик доктора стушевался. Нет, если б кругом не было такого количества людей, он принял бы участие в этом действе, и даже сумел бы выговорить Тимо, что это не его обязанность. А сейчас, выказав на глазах у всех свое неумение, он непременно станет посмешищем.

Кто был доволен, так это Тимо. Выяснилось, что Гупта распорядился поставить их на довольствие, а значит, не придется расходовать провиант. Может, драконарий и самозванец, кто его знает, но в целом мужик неплохой.

Неплохой Гупта объявился у костра экспедиции, когда проверил посты.

— Как, уважаемый Керавн, не обижают вас мои люди? А то бывают иногда среди солдат проявления хамства по отношению к ученому сословию.

— Если бы вы хоть немного прожили в Димне, драконарий, доброжелатели наверняка довели бы до вашего сведения, что я и есть наибольший хам во всем городе. Впрочем, если у вас есть желание побеседовать — присаживайтесь.

— Отчего же нет? — Драконарий сел у костра. — Вы, как я вижу, немало путешествовали, доктор.

— С чего вы так решили?

— Хорошо переносите дорогу, да еще в преддверии осени, когда люди и помоложе вас ноют и жалуются, — он кинул красноречивый взгляд на Раи.

— Верно. Путешествовал. И по разным уделам империи, и в южных странах бывал… и в Михале, если это вас интересует. В Герне, Нанне и на Ируате не был, плохо качку переношу.

— Это простительная слабость.

— Разрешите в свою очередь задать вопрос. Что, в общих чертах, будет обсуждаться на переговорах? Разумеется, я не прошу вас разглашать тайну…

Тимо зыркнул из-под бровей. Доктор опять нарывается. Хотя он шибко грамотный, ему виднее…

— Можно и не нарушать, — спокойно отвечает драконарий. — Будет, помимо прочего, поднят вопрос о безопасности прежних территорий, из-за войны остававшихся в небрежении. Так сказать, о восстановлении прежних границ.

— Кочевники уничтожили цепь пограничных крепостей и оборонительные валы, — кивнул доктор. — После этого сложно утверждать, где проходят границы. Да, конечно, это вопрос принципиальный. Но, полагаю, решать его следует не с михальцами, а с Владыкой Степи.

— Вы забыли о Шенане.

Вот любопытно, драконарий сам помянул Шенан. Там, где в бою пал последний истинный Гупта. Ловушка? А мы осторожно обойдем ее.

— Нет, не забыл. Я помню, что Шенан был первым городом, уничтоженным кочевниками, — и мы, юноша, как-то с консулом это обсуждали, мысленно добавил Керавн.

— …а Димн — последним. Не странно ли, что Димн давно восстановлен, а на месте, где стоял Шенан, до сих пор царит запустение?

— Этому есть несколько объяснений. Первое — то, что Шенан был именно первым из павших городов. Доселе в истории империи ничего подобного не случалось. Потрясение от случившегося было таким сильным, что жители империи не хотели возвращаться на это проклятое место и даже вспоминать о нем. Ко времени падения Димна сдалось или было захвачено немало городов, и разорение его, конечно, было событием горестным, но не выходящим из ряда вон. Это объяснение, так сказать, умственное. А вот вам экономическое: Димн расположен удобнее и, с точки зрения морской торговли, выгоднее. Поэтому восстановить его было легче. И третье объяснение, военно-политическое, отнюдь не противоречащее предыдущим — благополучие Шенана, как форпоста Союзной империи, зиждилось именно на существовании пограничных крепостей, обеспечивавших безопасность и граждан, и приезжих купцов. Не стало крепостей — нет и безопасности.

— Вы прекрасно все изложили, сразу видно, что посещали столичную школу риторики. И причины назвали верно. Но пришла пора вернуть утерянное. И теперь я отвечу на замечание, почему разговор об этом пойдет не с Владыкой. Ему, в сущности, безразлично, есть там город или нет. Нынешние степные кланы, за редким исключением, предпочитают не воевать, а жить скотоводством, и их образ жизни не предполагает того, что они будут цепляться за определенный кусок земли. Иное дело михальцы. Если они где-то осели, они будут строиться. И если допустить их присутствие на исконно имперских территориях, земля может быть для нас потеряна.

— Пожалуй. Но михальцы, получившие от Владыки разрешение на то, чтоб селиться, строиться и возделывать землю, вполне могут считать эту землю своей. И просто так уйти не захотят. Нет, вряд ли они так глупы, чтоб спорить с империей силой оружия: у поселенцев не хватит сил, и сомнительно, чтобы король стал посылать сюда войска. Но они наверняка захотят получить что-то взамен оставляемых земель. Я не спрашиваю вас что. — Керавн сделал движение открытой ладонью, будто нечто отодвигал от себя.

— Можете спрашивать сколько угодно, мне это все равно неизвестно. Но отчасти для того, чтоб это выяснить, и нужны переговоры.

— Тоже верно. Хотя, насколько я знаю михальцев, они скорее всего запросят торговых привилегий на подвластных империи территориях — в Батне, например, или в Дробе.

— Это уж не мне решать.

— Разумеется, я понимаю, что вы человек военный, а не торговый. Но и для военных там обширное поле деятельности. Обеспечение безопасности потребует многих сил и затрат. Как от угроз из Степи, так и с моря.

— С моря? Вы на Герне намекаете? Они сейчас не в том состоянии, чтоб нападать на империю.

— Я не знаю, как обстоят дела в Герне. Как уже было сказано, я там никогда не был, и их историю и традиции не изучал. Но, сдается мне, они в любом случае не заинтересованы, чтоб империя и Михаль договорились полюбовно.

— Все возможно. Возможно, и Владыка Степи не будет спокойно смотреть на происходящее. Он стар и многоопытен. Но я не собираюсь загадывать наперед. Я не жрец и не чародей, чтоб пытаться заглядывать в будущее. Тем более что магия в империи запрещена.

— Эх, господа хорошие, да что вы все о делах да о делах! — вклинился Тимо. — Успеете еще, когда на сходку свою приедете. Где, доктор, та настоечка у вас, от простуды? Сейчас бы хорошо пошла.

Будь он подчиненным Гупты, такое вопиющее нарушение субординации ему бы даром не прошло. Но Тимо был штатским и к тому же находился в подчинении у Керавна.

— Если мы на каждом привале лечиться будем, придется на ближайшем постоялом дворе новым лекарством запасаться. — Керавн без особой радости извлек остатки горячительного.

Раи бы тоже не отказался выпить. После ужина (горячей гороховой похлебки, приправленной салом и луком) он немного согрелся, но ветер все равно пробирал, и теплый плащ не спасал. А ведь лето еще, почитай, не кончилось, что же дальше-то будет? Но ему никто не предложил. Тимо, мужчина безродный, пьет с господином офицером, а Раи никто в упор не видит. Вот уж, когда они, как доктор сказал, сызнова вино покупать будут, Раи припомнит, на чьи это деньги! А пока что он копил обиду, угнездившись в спальнике за спиной у Керавна.

Вообще-то целенаправленно обижать Раи никто не собирался. Про него просто забыли. Да и то — молод еще, а настойка крепкая. Мало ее, правда. Они прикончили весь запасец, хотя драконарий был еще не в том возрасте, когда беспокоятся о болях в суставах. Да и холодно было только с точки зрения Раи. Разве что ветер действительно не унимался. Что делать, близость моря сказывается.

И на теме разговора — тоже.

— А что до вашего отношения к Герне, — продолжал Гупта, — тут, надо полагать, сказалось ваше проживание в Димне.

— Да, Герне и Димн — извечные соперники.

— Вернее, Герне соперничает с морскими портами империи, каковым является Димн, — уточнил драконарий. — И Димну повезло. До войны дальше на побережье был еще один порт, который, при благоприятном развитии событий, мог бы соперничать с Димном как торговый город. Он назывался Алейра, и во время войны был брошен жителями.

— Алейра? — переспросил Тимо. — Это вы про Лейр, что ли? Есть такая рыбачья деревня в глубине бухты, не знаю уж, пожгли ее по нынешним временам или нет.

— Лейр? Вот, значит, как Алейра теперь называется. Что ж, заедем туда по пути, может, припасы пополним. А теперь — спокойной ночи, доктор. Я должен удостовериться, что в лагере все в порядке.

— В бухте, говоришь, — сказал Керавн, когда драконарий отошел. — И что они там исключительно рыболовством промышляют?

— Ну не совсем. Туда всякие корабли заходили, чтоб разгрузиться, если кто желает торговать беспошлинно. Оно, конечно, и опасно. Береговой охраны там нет, Похитители на суше промышляют, а на море пираты. Однако и среди купцов тоже отчаянные бывают… Не мог же я это при имперском офицере брякнуть.

Возможно, именно там находят пристанище гернийские корабли, подумал Керавн. И не исключено, что драконарий намерен попутно это расследовать. А поскольку к Керавну он относится с подозрением, то отрицает, будто гернийцы имеют какое-то касательство к его предприятию.

На самом деле, пора спать. На сегодня доктор выяснил, что хотел. Хотя что-то в разговоре его царапнуло, оставив некую тревогу, и он не мог вспомнить, что.

И только когда дрема уже окутывала мозг, как тело окутывалось шерстяным плащом, купленным Кандакией, он спросил себя: а откуда Гупта знает, что он посещал столичную школу риторики? Или вовсе не знает, а это просто словесная фигура, воздающее должное моему красноречию? Да, скорее всего так. Гупта вполне может быть самозванцем и ловцом шпионов, но таких подробностей моей биографии ему знать неоткуда. Не занятие это для армейской разведки.

Дорога не всегда шла вдоль береговой линии, ибо не всегда рельеф берега это позволял. Но и совсем от моря тоже не удалялась. Все-таки проложена она была в мирные времена, когда селений было не в пример больше, чем до войны (это самое «до войны» теперь встречалось в разговорах так часто, что неясно было, какая война имеется в виду — великая или недавняя). А селения здесь питались от моря. Не пахотой и не скотоводством.

Странно было видеть мрачные скалы и каменистый недружелюбный берег и вспоминать гостеприимный Димн с его живописной лагуной. Хотя, если подумать, Димн, «гнездо виверн», не всегда был гостеприимен. Да и гости не всегда того заслуживали. А что до контрастов, то, говорят, на Ируате они еще более очевидны. Северная оконечность острова — суровая гористая местность, безлюдная и бесплодная, южная — богатая, цветущая и плодородная. И украшает ее священный город Нимр, куда от основания не ступала нога захватчика. Об этом повествуют и солидные тома, читанные Керавном в тиши храмовых библиотек, и моряки, с которыми он сиживал в портовых тавернах. И ученые труды, и матросские байки были едины во мнении: Нимр хранит священное сокровище, ниспосланное городу богами. Никто, кроме тамошнего жречества, этого сокровища, именуемого Сердцем Нимра, никогда не видел, и ученые убедительно выдумывали, что оно собой представляет. Морякам, в сущности, было все равно, что это такое — застывшее пламя, сохранившее в себе энергию предначального хаоса, павшая с лика Творца кровавая капля или просто большой драгоценный камень. Важно было другое — Сердце дает своим избранникам силу предвидеть все, что злоумышляется против священного города, а значит и принять упреждающие меры. Оттого-то Нимр никогда и не был завоеван.

Максен Гупта, однако, оказался в данном вопросе изрядным скептиком. Когда Керавн упомянул Нимр и его защиту, драконарий лишь усмехнулся.

— У тамошнего жречества очень хорошо поставлена разведывательная служба. Это и есть секрет пресловутой неуязвимости города. А так называемые избранники всего лишь марионетки жрецов, действующие и говорящие под влиянием дурманных зелий и курений.

— Надо полагать, вы знаете, о чем говорите. Хотя я не ожидал, что коренной имперец выкажет такое вольнодумство по отношению к священнослужителям.

— Верования Нимра не признают пантеон нашей государственной религии единственным. Хотя и не отрицают его существования. То есть, по большому счету, являются еретическими, и проявлять по отношению к ним недоверие не только можно, но и должно.

— Отлично сказано… а вы сами-то были в Нимре?

— Я на службе в армии. Что кавалеристу делать на корабле?

Они посмеялись, хотя ответ был нарочито двусмыслен.

Разговор происходил в пути, и теперь Керавн уже знал, где будет следующая остановка. На дороге им встретились конские барышники, поспешающие в Димн к осенней ярмарке, и от них Гупта узнал, что селение Лейр во время военных действий, как ни странно, не пострадало. И это притом, что люди Рисэя подходили к Димну гораздо плотнее. Кое-кто мог бы прояснить, в чем дело, но Латрона здесь нет, а Тимо в военных действиях не участвовал, охранял благополучие торгового дома Сафран.

Как бы то ни было и что там ни намеревается разузнать Гупта, все же приятно будет переночевать в постели и погреться у очага. При всей неприхотливости и привычке к смене обстановки, возраст дает о себе знать.

Но это будет не сегодня и не завтра. Пока что дорога как раз сделала петлю в сторону пустошей. Ибо берег был здесь именно таков, что спуститься к воде не представлялось возможным. То есть человек пеший и не боящийся сломать ноги, а заодно и шею, мог бы слезть по каменистому обрыву, но для всадников спуск был никак невозможен.

Чем дальше от берега, тем ближе к угодьям Похитителей. Сейчас их отогнали отсюда, но Гупта отнюдь не выказывал беспечности. Сколь бы безопасной ни выглядела дорога, он высылал вперед разведчиков и регулярно выслушивал их донесения. И когда один из них подъехал к драконарию с весьма встревоженным видом, у Керавна были живейшие основания ждать близких неприятностей. Но Гупта, хоть и нахмурился, слушая сообщение, не отдал приказа своим солдатам перестраиваться в боевой порядок или отступать. Он колебался, и Керавн был уверен, что Гупта не стал бы вести себя подобным образом, если б отряду что-то угрожало. И все же происходило нечто, заслуживающее внимания.

Гупта кликнул Вальдере, битого жизнью унтер-офицера, выслужившегося из рядовых, и они принялись о чем-то переговариваться. Керавн не мог более сдержать любопытства и направился к ним, а следом — Тимо, он же тоже был не слепой и не глухой.

— Осмелюсь спросить, драконарий, — что-то случилось?

Господа военные мигом прервали свое совещание. Вальдере явно был готов рыкнуть: «Не твое дело, костоправ!» — но Гупта успел раньше.

— Доктор, вам приходилось когда-нибудь видеть морское сражение?

— Нет, я же говорил, что…

Гупта не дал ему закончить:

— Ну вот, сейчас вам представится возможность исправить пробел в образовании. Если не поленитесь проследовать с нами к берегу.

Он развернул коня и поехал в указанном направлении.

— Ты слышал что-нибудь? — обернулся доктор к Тимо.

— Вроде дозорные на скалы влезли, чтоб окрестность осмотреть. В пустошах ничего не заметили, а вот в море…

— Что ж, глянем, раз пригласили.

Теперь поведение Гупты объяснимо. Враждебные корабли, чьи б они ни были, здесь к берегу не пристанут. С другой стороны, появление таковых в территориальных водах империи — дурной знак.

Вскоре пришлось спешиться, потому что берег над обрывом был усеян валунами, а издалека трудно было что-либо заметить. Гупта уже забирался по камням повыше, намереваясь получить самый лучший обзор. Керавн отметил, что за командиром на берег направилась примерно половина отряда, остальные остались при дороге. С некоторым опозданием к берегу припустил и Раи. Не то чтоб ему было особо интересно, что там происходит. Он вырос в портовом городе и кораблей этих навидался до сблева. Но он старался держаться поближе к доктору и Тимо. А тут еще и господин офицер ушел. Нет, лучше быть поближе к начальству.

Керавн слез с лошади, и Тимо попытался подхватить его под руку.

— Ладно, я еще не разваливаюсь от дряхлости, — отмахнулся доктор. Хотя и карабкался он не так бодро, как хотелось бы.

Первое, что он увидел, когда, пыхтя, взобрался на камень, — огонь. Пламя на воде — это странно. Но возможно, если есть, чему гореть. А там, вдали, пылал корабль. Пламя невольно притягивало взгляд, и лишь позже Керавн разглядел еще два корабля, хотя они были ближе к берегу.

— Гернийцы, — пояснил Вальдере. — Те, что на триреме. А который горит — тоже гернийский, «дракон». А за ним, похоже, гонятся моряки из Димна. А может, и нет… флага не вижу.

— С чего вы так решили? — полюбопытствовал Керавн.

— Корабли такие видел и у димнийцев, и на Лунных островах.

— Хеландия называется, — с охотой пояснил Тимо. Он хоть и был человеком сухопутным, немало времени проводил в Димне. — Мы с прежним хозяином на таких плавали.

— Значит, Димн нарушил мирное соглашение с Герне?

— Возможно, но не обязательно. Когда кочевники переселились на острова, у них не было своего флота. Но они стали строить свои корабли по подобию димнийских. Такие хеландии проще и дешевле гернийских галер и трирем. Но и маневреннее.

Все это четко и сухо произнес Гупта. И этот человек накануне уверял, что не имеет к мореходству никакого отношения. Но Керавн не стал ловить его на слове. Внимание доктора было поглощено разворачивающимися событиями.

По какому-то странному капризу богов, ветер, так донимавший путников в последние дни, сейчас утих, и корабли шли на веслах.

— Так вы считаете, что эта… хеландия — в нападении? Против двух кораблей?

Как не знаток морского дела, Керавн сейчас был кроток и готов выслушать любое объяснение.

— У них было преимущество. Дракон — парусник, когда ветер стих, он не смог уйти, и его расстреляли — снарядами с зажигательной смесью, если это димнийцы, или горящими стрелами, если это островитяне.

— Трирему так просто не возьмешь, — вступил Вальдере. — Она щитами, как броней, увешана, и у ней башня для огненного боя есть, — вон, видите? Они потому только не бьют пока, что противник виляет из стороны в сторону… ан нет, ударили!

Огненный смерч отсюда, с берега, напоминавший потешные огни праздника, сорвался с боевой башни. Но Керавн по опыту врача знал, как опасны бывают даже потешные огни. Однако снаряды цели не достигли. Корабль противника снова успел сделать маневр и ушел с линии огня.

Хеландия шла к гернийскому кораблю со всей возможной скоростью.

— Это что ж они творят, демоновы дети! — воскликнул один из солдат.

— А что они творят? Соображения есть? — спросил Керавн.

— Есть. Прежде, чем на триреме успеют дать второй залп, они стараются приблизиться к противнику так, чтоб оказаться вне обстрела. Траектория полета снарядов будет слишком велика. Характерный для пиратов прием.

— Значит, это не димнийцы?

— Да, скорее всего, островитяне. Впрочем, корабельщиков Герне тоже можно назвать пиратами.

— А вот бы хорошо было, чтоб они друг друга поубивали, а нашим и мараться не пришлось! — неожиданно подал голос Раи. Никто ему не ответил, потому как нечего сосунку о таких делах судить, хотя многие были согласны в душе с его высказыванием.

— Это довольно рискованный маневр, — менторским тоном продолжал Гупта. — Стоит им немного не рассчитать скорость, и хеландия вспыхнет, как костер.

— Тут надо большой опыт иметь, — подхватил Вальдере. — Оттого и виляет посудина, триреме не поспеть за ней…

Глядя на корабли, Керавн понял, что значило замечание насчет «легче и маневренней». На триреме было больше гребцов, но она была тяжелей и с глубокой осадкой, и не могла разворачиваться так скоро, как требовала насущная необходимость.

Гернийцы все-таки дали залп, и, как предполагал Гупта, зажигательные снаряды пролетели над вражеским кораблем, подобно огненным змеям, и упали в воду.

Как только стих ветер, команда на хеландии убрала парус и сняла мачту, полностью положившись на гребцов. На триреме этого не сделали, возможно, в надежде вновь поймать ветер, но сейчас это лишь мешало им передвигаться.

— Будь хеландия потяжелее, они пошли бы на таран. Но с таким противником это вряд ли получится. Скорее всего, они постараются перебить стрелков на боевой башне, а потом пойдут на абордаж.

— Ну, точно островитяне! — Вальдере в азарте хлопнул себя по бедрам.

От борта хеландии полетели стрелы. С берега казалось, что их не так уж много, но Керавн сделал поправку на дальность.

Хеландия не имела палубы, для стрелков было три настила — вдоль бортов и посередине корабля. Чтобы не только устоять, но и перемещаться по ним, когда корабль развивает изрядную скорость, требовались ловкость и навык. Но, похоже, у варварских стрелков с этим сложностей не было.

— Э, они пускают горящие стрелы! — Вальдере напоминал болельщика на гонках колесниц. Только в отличие от завсегдатаев столичных ипподромов, ему было все равно, какой возница победит.

— Похоже, они не собираются захватывать трирему, — сделал вывод Гупта. — Им довольно поджечь ее, как первый корабль. Тогда команда триремы, ища спасения, выпрыгнет в море, а варвары станут выуживать их, как рыбу из воды, чтобы продать в рабство или убить.

— Продать? Или приковать к веслам?

— Нет. У островитян все гребцы — свободные люди. Впрочем, как и у гернийцев.

— Гернийцы могут спастись?

— Могут. Их ростра мощнее, чем у противника. Если корабль варваров попадет под таран, он просто развалится на части. И тогда рабство и смерть ждут уже островитян.

— Таков морской обычай, — философически заметил Вальдере.

Тимо проворчал:

— Можно подумать, на суше по-другому.

На сей раз на него обратили внимание не больше, чем на мальчишку Раи. События близились к кульминации.

Лишившись своих стрелков, капитан триремы совершил тот самый отчаянный маневр, который предвидел Гупта. Трирема сделала разворот, чтобы окованным бронзой тараном развалить хеландию противника. Но было поздно. Боевая башня, прежде дававшая гернийцам перевес в сражении, стала орудием их гибели. Утыканная горящими стрелами, она занялась и стала крениться набок. У гернийцев был выбор — или немедля тушить пожар, бросив на это все силы, или…

Они выбрали второе.

Глаза Керавна слезились. Но все же он разобрал, что происходит.

— Они спускают шлюпки на воду!

— Попытаются захватить хеландию. Это возможно, у них достаточно людей… или попробуют добраться до берега. Готовьтесь! — крикнул драконарий своим людям. — Рассредоточиться! Не упустить никого!

Солдаты споро кинулись выполнять приказ. Одни спустились с крутого обрыва к воде — не зря же конные спешились, другие заняли позицию наверху.

Драконарий предвидел такое развитие событий, отметил про себя Керавн. Оттого и привел с собой солдат. Что он будет делать с пленными? Сначала, понятно, допросит, а дальше? Ни Герне, ни Лунные острова сейчас не воюют с империей, обращать пленных в рабов нет ни права, ни причины. Хотя военные издревле пренебрегали и тем, и другим. Но прежде надобно дождаться этих пленных.

Однако гернийцы выбрали не бегство, а нападение. Они были опытными воинами и моряками и в ярости из-за потери двух кораблей.

С бортов хеландию прикрывали вывешенные наружу щиты, но все же она не имела такой основательной брони, как трирема, которая в эти минуты, пылая, погружалась на дно, влекомая собственной тяжестью. Если бы шлюпки подошли к бортам вплотную, гернийцы, вооруженные мечами и топорами на длинных рукоятях, могли бы захватить хеландию. Но тот, кто командовал кораблем островитян, не намерен был предоставлять эту возможность.

Теперь лучники вновь сменили огненные стрелы на обычные. Ставка гернийцев была на численный перевес — надо их этого лишить.

Команда хеландии была меньше, но сражаться там умели все. А гребцы… димнийские негоцианты полагают, что держать на веслах свободных людей да еще выплачивать им долю от добычи — бесполезная трата денег. Но не сейчас. Рабы на веслах всегда способны взбунтоваться во время боя, сочтя, что новые хозяева будут милостивее, а то и вовсе дадут волю. Свободные гребцы — полноправные участники сражения.

С берега Керавн не мог видеть, как вскипает под ударами весел вода вокруг бортов. Одну из шлюпок хеландия разнесла в щепы форштевнем, но это остальных не обратило в бегство. Бойцы из абордажных команд носили доспехи, которые могли защитить от стрел даже при прямом попадании.

Но вот от ударов копий они не спасали — а среди варваров были и те, кто ловко управлялись с этим оружием. Здесь не обязательно было проткнуть врага — достаточно заставить его потерять равновесие, чтоб он свалился в воду. Среди гернийцев было немало хороших пловцов, но доспех мешает движениям и тянет ко дну. Тут хватит и удара веслом по голове, чтобы довершить дело.

Раи подпрыгивал за спиной доктора, рискуя свалиться и приложиться об камни. Это был первый бой, который он видел, и он старался все разглядеть как можно лучше, но без особого успеха. Мальчишка не понимает, как ему повезло, что он не видит кровавых подробностей, думал Керавн. А может, и не повезло. Как ученик врача, Раи за прошлый год навидался ожогов, ран, раскроенных голов и прочих радостей, что порождают городские драки, — и каждый раз его мутило. А сообразить, что при морском сражении всего этого будет гораздо больше, и все гораздо страшнее, он не может. Увидел бы вблизи, пожалуй, и сообразил бы.

Начало темнеть. Пространство в отдалении еще освещалось догоравшими обломками погибших кораблей, но разглядеть что-либо становилось все труднее. Впрочем, никто не сомневался, за кем осталась победа.

Гупта приказал Вальдере возвращаться к дороге.

— Пусть разбивают лагерь. Возвращайтесь и вы, доктор, — сказал он Керавну. — Я пока задержусь здесь. Может, кто-то из гернийцев доберется до берега.

— Хорошо, — ответил Керавн. — Будет нужна моя помощь — зовите.

Он не лукавил. Что бы ни думал Максен Гупта, но чтобы допросить спасшихся, их сперва потребно будет привести в подобающее состояние.

Но доктора так и не позвали. Как поведал утром Тимо, Гупта с подчиненными ждали до глубокой ночи, но не поймали ни одного выжившего. А может, и не было их там. Островитяне — они такие как есть варвары, хоть и обучились мореходству, что с них взять. Иногда как разойдутся, так и перебьют всех, своей же выгоде в ущерб.

Керавн не был уверен, что все гернийцы дали себя перебить. Они могли скрыться под покровом темноты — в уцелевшей шлюпке, на обломках, а может, кто-то и вплавь, — вода еще не совсем холодна, а доспехи можно и сбросить.

И не исключено, что мы еще встретимся с ними в Лейре.

Гостиница «Лапа дракона» (то, что от нее осталось)

Тьма пала мгновенно, и никто не сумел бы сказать — то ли ночь уже застигла неудачливых беглецов и степняков, то ли клубы дыма скрыли последние лучи солнца. Пламя, откатившееся вместе с ветром в степь, еще не погасло, но языки его словно бы потускнели и вместо яростно-рыжих бросали призрачно-ржавые отсветы. Но все равно, разглядеть, что творится внутри палисада, еще было можно. И Варинхарий разглядел.

У него не было никакого желания взбираться на крышу к одноглазому. Да и сил тоже. Он привалился к ближайшей стене и лишь когда стукнулся о комель затылком, почувствовал, что его бьет крупная дрожь. От страха? Может быть. Ничто из пережитого за эти жуткие сутки не пугало интенданта-шпиона больше, чем одинокая фигура на крыше. Но дело было не в только в страхе. Варинхарий не без оснований считал себя самым умным и проницательным из собравшихся здесь, он угадал в точности, что в гостинице находится чародей, каким бы безумным не казалось это предположение. И что же? Эрке оказался чуть ли не единственным, кто не вызвал у него подозрений. Это ж надо суметь так притвориться! Поэтому вместе с дрожью от ужаса Варинхария сотрясал истерический смех.

— Это он? — Гордиан Эльго, зажимая кровоточащую рану тряпицей, приблизился, едва передвигая ноги.

— Да. Мы все облажались… — Варинхарий едва не подавился смехом, — …а он нас провел. Спросить бы димнийца, где он себе слугу такого подобрал, да, похоже, поздно…

— Что ты несешь, Вари, — с досадой сказала Ланасса. Ее интересовали куда как более важные вещи. Важные для всех. — Он сумел отогнать огонь, верно?

— Похоже, что так. Проклятый Эрке никак не проявлял своих колдовских способностей под угрозой стрел и мечей. И лишь огонь заставил его явить подлинную силу.

— И как ты думаешь, он сможет удержать огонь так, чтобы орда не нападала?

— А ведь верно! — Гордиан в воодушевлении взмахнул рукой, забыв о ране, охнул и пошатнулся.

Ланасса подхватила его.

— Дуча, неси воды! И в доме полотна найди!

Служанка, получив внятный приказ, прекратила реветь и побрела выполнять.

— Мы ж воду всю вычерпали… на, вот этим промой. — Варинхарий отцепил от пояса флягу, протянул Ланассе, но Эльго, пусть и раненый, сумел ее перехватить.

— Грех — такое пойло зазря тратить. — Он открыл флягу зубами, припал к ней, как к губам давно утерянной возлюбленной, затем вернул флягу интенданту. — Я тебе, по правде сказать, не верил, когда ты твердил, будто кто-то такой здесь есть… но какого демона этот бельмастый до последнего не раскрывался?

— Ну, может, боялся, что вы его, как черного колдуна, вместе с убивцем нашим в подвал засунете. — Торк присоединился к разговору, размазывая кровь и грязь по физиономии. Он красноречиво облизал губы, глядя на флягу. Напрасно — Варинхарий допил, что там оставалось на донышке, и убрал ее. — И только когда совсем припекло…

— Наверное. — Ланасса, не дождавшись, пока служанка найдет каких-нибудь тряпок на перевязки (о мои замечательные простыни! И полотенца, которые мы всегда держали в такой чистоте, что столичные гостиницы могли бы позавидовать!), оторвала кусок от подола и принялась со знанием дела бинтовать рану Эльго. — Но, если он сумеет нас прикрыть…

Колотун улегся. Наверное, глоток аквавиты сделал свое дело, а может, забрезжившая надежда вернула телу толику бодрости, так же, как придала сил Ланассе позаботиться об Эльго. Как это странно… совсем уж приготовиться к смерти и вдруг вновь обрести возможность выжить. Нельзя сказать, чтоб такого не случалось с Варинхарием прежде, но привыкнуть к такому нельзя. Вдобавок сейчас смерть казалось неизбежной, а «возможность спасения» обрела чересчур уж диковинный облик.

Вместе с надеждой возникло острое желание набить проклятому одноглазому морду — за то, что прикидывался простачком, за то, что заставил их пережить столько ужасов… а ведь кое-кто и не пережил.

Но это потом, потом.

Когда выберемся.

Он поднял голову, чтобы проследить, чем занят бельмастый, и словно бы вязальная спица вонзилась ему в сердце.

На крыше никого не было.

Чародей обманул всех. И кочевников, и тех, кто считал его своим товарищем. Задурил головы с той же легкостью с какой заставил гулять по степи ветер и огонь. А сам, воспользовавшись суматохой и общим замешательством, взял да и смылся. Как можно было возлагать на него какие-то надежды? Ведь ясно же было, что он лжец, обманщик, притворщик по самой своей природе!

— Ты чего таращишься? — услышал Варинхарий сипловатый голос.

Эрке стоял прямо перед ним. Темнота, дым и слезы, выедавшие глаза, помешали интенданту заметить это сразу.

— Вытаращишься тут…

Варинхарий не успел высказать все, что накипело. Гордиан вывернулся из заботливых рук хозяйки гостиницы, его качнуло в сторону, но он устоял, ухватившись за плечо бельмастого. Какой-то миг Варинхарию казалось, что эти двое сейчас сцепятся. Но, видно, как бы прост ни был пограничный офицер, понимал он, что сейчас не время сводить счеты.

— Это все ты сделал? — Эльго мотнул головой, ибо обвести окрестность руками ему было затруднительно.

— Я держу преграду. Но надолго меня не хватит. Так что не шибко радуйтесь.

— Идемте в дом, — сказала Ланасса. Она обращалась не только к Эрке, но ко всем. — Раз так, смысла нет торчать снаружи. Там решим, что делать.

И снова она мыслила практично, как подобает женщине. Если они остались живы и не собираются помирать в ближайшие часы, надо отдохнуть и поискать какой-нибудь еды. Повара, увы, у нас теперь нет. Придется справляться самим… Да где ж эта дурища? Неужто совсем рехнулась и решила сбежать через пролом в стене?

Дуча, однако, не сбежала, совсем наоборот. Как только она очутилась в привычных стенах гостиницы, то обнаружила, что не хочет, да и не может покинуть это убежище. Ланасса нашла ее на кухне. Служанка прижалась к остывшей печи, тщетно пытаясь согреться, и пялилась в темноту. Ланасса не стала бить и ругать дуреху, прежде всего потому, что сама была слишком утомлена, а погнала работать.

Вслед за Ланассой на кухню сунулся Саки — уже оправившись от пережитого, он искал, чего бы пожрать. Его тоже приспособили к делу.

Хотя было холодно, разводить огонь в печи не стали. Не следует играть с огнем при нынешних обстоятельствах.

А вот в зале пару светильников на столах Торк запалил. Иначе было бы уж совсем темно. И все сбились здесь, как собирались с первого дня. Правда, стало их вдвое меньше за это время. И даже меньше, чем с утра. Нету сказителя, Боболона, Нунны, конюха… да и мальчишка конюхов куда-то запропастился. Ничего удивительного, думал Варинхарий. Он много чего повидал в жизни и знал — во время боевых действий наибольшим числом гибнут не воины, а самые слабые — старики, женщины, дети. Огай, правда, слабым не был, но и воином тоже, да ранен вдобавок… Что толку раздумывать об этом? Лучше и вправду подкрепиться. Хоть корками сухими — хлебными и сырными, остатками-опивками того, что нашлось по крынкам и кувшинам — все равно это согревало и давало силы.

Но откладывать разговор дальше было нельзя, и Варинхарий переместился на скамью напротив Эрке.

Раньше одноглазый казался ему совсем молодым человеком. Теперь, несмотря на полумрак, стало видно, что это не так. Нет, в старика Эрке не превратился, просто резко обозначились складки в углах рта и морщины на лбу, глубже залегли глазницы. Похоже, он своими заклинаниями поддерживал видимость молодости, а сейчас они развеялись. А может, чародей просто устал.

— Спрашивай, чего хотел, — сказал он. Единственный глаз его, который раньше был серым, сейчас вроде бы сменил цвет на изжелта-коричневый.

Тут подтянулся Эльго. Плюхнулся рядом с Варинхарием. Настырен он был. Несмотря на усталость и ранение.

Остальные все же предпочитали держаться в стороне.

— Почему ты нам сразу не сказал, что такое можешь?

— А ты в какой стране живешь, интендант? В империи магия под запретом. Храмовая служба у меня на хвосте висела, вот и двинул подальше. Теперь-то уж все равно, прознали они про меня.

Эльго нахмурился:

— Это как? Среди нас и жрец имеется?

— Нет. Им сюда соваться не надо. Если кто-то чары применяет, они это издали чуют. У них свои чары, только они это святостью зовут. Так что нынче, после того что я натворил, они в Шенане носами по ветру стоят.

— Парень, неужто ты думаешь, что при нынешних делах жрецы припрутся из Шенана по твою душу? — недоверчиво спросил Гордиан.

— Может, и нет. Может, их опередила бы служба спокойствия, которая ищет здесь шпионов из Михаля, — ответил одноглазый.

Опыт помог Варинхарию сохранить безразличное выражение лица и не ляпнуть: «А ты еще и михальский шпион?» Такой подставы от своего начальства он не ожидал. Этого еще нам только не хватало. Своя своих не познаша.

— Нет, я не михальский шпион, — произнес Эрке, и Варинхарий вздрогнул. — Хотя родом из Михаля. Но я уже давно ушел оттуда.

— И что тебе в Михале не сиделось, — буркнул Торк. — Там, конечно, сплошь колдуны, сволочи и мерзавцы, но туда орда сейчас не идет.

— А любопытный я, — отозвался Эрке. — Много стран исходил, много наук изучил. В империи есть такие тайны, о которых даже маги Горы не подозревают. А когда припекло в империи, ушел я в Степь. Там, опять же, у племенных шаманов свои приемы, свои знания. Вот мне и хотелось посмотреть.

— И что, посмотрел? — осведомился Варинхарий.

— Да, увидел кое-что важное… впрочем, теперь это не имеет значения. До того, как я установил преграду, успел глянуть сверху. Не своим глазом, птичьим… Пока что против нас был один из передовых отрядов. Разведчики и фуражиры. Но орда стоптала приграничные гарнизоны и движется на Шенан. И мы у них на пути.

Гордиан выругался. Не то чтоб он так верил, что подоспеет помощь от пограничников, но все же…

— Далеко? — быстро спросил Варинхарий.

— Дневной переход, может, немного больше.

— И что? Ты продержишься?

— Возможно. Но мой дар не в том, чтоб возводить преграды.

— А в чем?

— Разные есть у меня умения… главным образом в том, чтоб обманывать зрение. — Варинхарий против воли глянул на слепой глаз чародея. — Они и сейчас не нападают в основном потому, что не слишком ясно нас видят.

— Ты за это умение своим глазом заплатил? — с солдатской прямотой вопросил Гордиан Эльго.

— Можно сказать и так.

Шуас, о котором совершенно забыли, зашипел в своем углу, как помоечный кот.

— Они там на Горе изнуряют себя пытками, чтоб обрести истинную силу… а кому нужна сила, полученная такой ценой?

Эрке пожал плечами:

— Согласно обычаям Горы, чем больше ты отдаешь, тем больше получаешь. Чародеи высшего посвящения могут сравняться мощью с богами. Но к тому времени, когда они достигают подобной силы, они не видят причин эту силу применять. Я не таков. Я покинул Гору до того, как утратил интерес к внешнему миру и тому, что происходит в жизни.

— Легко отделался, — с пониманием сказал Торк. — С одним-то глазом жить можно, бывает кой-чего поважнее.

Саки покивал в ответ. Рох буркнул что-то одобрительное.

Дуча только моргала. Несмотря на усталость, она позабыла о сонливости. Как будто кошмарная действительность обернулась волшебной сказкой. Тоже, впрочем, довольно жуткой.

Но Шуаса, в отличие от слуг и оруженосцев, такие сказки не устраивали.

— Потому она и схлопнулась, ваша Гора, со всеми ее никчемными тайнами. Есть иные пути достижения мощи. Говоришь, чародеи, умучавшие себя до потери человеческого облика, равняются с богами? Пусть так. Но если сами боги… сами первородные силы земли, неба и воды, принявшие жертву, соединятся со щедрым жертвователем — тогда что? Не просто чародей, но воплощение божества во плоти — вот каков познавший истинный путь.

— А! — Варинхарий наконец вспомнил, что ему напоминали речи Шуаса. — Такое вроде практикуется в принципате Дроб. При тамошних мистериях предполагается, что силы, скрытые в земле со времен изначального хаоса, можно разбудить кровью и муками жертвы. Но так как это считается священнодействием, а не магией, имперцы, даже во времена гонений, рассматривали это как разновидность местной религии и не преследовали приверженцев культа. — Сведения были из раздела «для служебного пользования», но сейчас Варинхарию было все равно.

— Дроб? — Торк почесал в затылке. — Был я там в юности. Дыра дырой.

— Ты не мог увидеть ничего иного. Потому что невежде не постичь истинного величия, скрытого в этом суровом северном краю. Криптия, сиречь таинство, открывается лишь тем, кто способен соединиться с божеством, — пафосно произнес Шуас.

— В общем, как я понял, там, где учился наш одноглазый, люди, чтоб получить силу, мучили себя, а в этом самом Дробе с той же целью мучили других, — бросил Гордиан.

— Господин офицер сказал точно. — Одноглазый повертел в руке кружку, как будто собирался наколдовать там свежего пива. — Я присутствовал на мистериях в Дробе. Наши кривоногие друзья там, за палисадом, могут многому научиться у тамошних жрецов по части обращения с жертвами. Неприятно признавать, но иногда они добиваются нужного. Не в последнюю очередь потому, что священный амфитеатр в Дробе построен в месте, которое является таким же средоточием энергий, как Гора. Хотя наверняка не источником их, как Гора, но отражением… ну, неважно. Устройство мира подобно устройству человеческого тела, и наоборот. Стихии природы имеют соответствия в нашей плоти и крови. Это основы, известные не только жрецам и чародеям, но и любителям. А вот как пробудить силы, скрытые как в стихиях, так и во плоти, используя эти основы… тут, помимо разных методов, нужны способности, многолетнее обучение и умение владеть собой. Иначе силы так и останутся там, где они содержатся. В земле, в воде, в крови, в костях. Не думаю, что этот, — Эрке кивнул в сторону Шуаса, — был мистом или хотя бы допущен к обучению. Наверное, бывал в этом амфитеатре зрителем. Там при больших жертвоприношениях уйма народу собирается. Ну и решил, что уловил главное и захотел хапнуть силы. Сразу и много.

— Купе-ец, — протянул Торк.

— А если ты такой умный, — сказал доселе молчавший Азат, — что ж ты не свалил отсюда? Или не мог?

— Дурак потому что, — ответил Эрке. Он, кажется, ничуть не обиделся на выпад Шуасова слуги. — Сказано же — любопытный я! Интересно было, чем это расследование кончится… Особенно если только головой работать, без всякого чародейства. А потом… потом я мог бы в любой миг уйти, но все-таки была возможность отбиться.

— А потом стало поздно, — тихо сказал Варинхарий.

— Нет, я и тогда ушел бы. Отвел бы глаза и смылся. Так и собирался сделать. Только когда вас убивать стали, что-то мне это не понравилось. А тут еще и огонь на нас попер. В общем, дурак…

— Вот мы и вернулись к тому, с чего начали разговор, — промолвила Ланасса. — Ты прогнал огонь, ты делаешь так, что кочевники плохо видят происходящее. Но ты устанешь, и огненная преграда падет. А даже если и сумеешь продержаться, через день или около того до нас дойдет орда? И что же делать дальше?

Все подавленно молчали. Ибо, по правде, вся бурная беседа была лишь попыткой забыть о смертельной опасности, которая немного отодвинулась, но не исчезла совсем.

И Эрке… наверняка на самом деле у него другое имя или множество имен… он болтает тут, иногда даже вспоминает о своей маске жизнерадостного охранника, а на самом деле? Держит ли он преграду между кочевниками и гостиницей силой своих чар или врет? А обманывать, как мы видели, он мастер.

— Ты мог бы уйти прямо сейчас? — спросил Варинхарий.

Эрке кивнул. Потом добавил:

— Но тогда преграда исчезнет.

«И вы все погибнете». Этого он не сказал, но и так же ясно. Поэтому он и сидит здесь, а не удирает. Неужто и у чародеев есть совесть?

— Прямо сейчас бежать мы не можем, — ни к кому не обращаясь, сказал Варинхарий. — Они там, снаружи, настороже. Надо выждать час-другой. Отдохнуть. А в самый темный час перед рассветом попробуем рвануть еще раз.

— Пожалуй, — согласился Гордиан. Другой возможности он также не видел. И если бы не рана, предложил бы повторить попытку немедленно. Но Эльго ослабел от потери крови, и ему требовалась передышка.

— Попробуем вздремнуть чуток, — пробормотал Торк.

— Спите, спите, только сторожить не забудьте. — Шуас истерически хохотнул. — А то вот этот смоется, и хорошо еще, если не прикончит вас спящих, чтоб силу подпитать…

— Ты всех с собой не берись равнять, — отрезал Саки. — По ночам людей резать — это ты любитель.

— Я ради вашей же пользы! Если б мне дали завершить обряд, мы бы сейчас здесь не сидели!

— Заткнулись все! — рыкнул Гордиан. — Сказано отдыхать — значит отдыхать. Скоро подниму всех…

По комнатам разбредаться не стали, растянулись прямо на полу, хотя свободных постелей в доме было более чем достаточно. Никто не хотел оставаться в одиночестве, и это было важнее, чем мягкий тюфяк и теплое одеяло.

Эрке остался сидеть, где сидел. И на вопрос Ланассы, припомнил Варинхарий, он не ответил. Не знает, что делать, или не хочет говорить?

Светильник дотлевал, загорелое лицо чародея казалось в темноте блеклым пятном.

— Не будешь спать? — после продолжительного молчания спросил интендант.

— Мне нельзя.

— Творишь чары?

— Спрашиваешь, потому что я не машу руками, не впадаю в транс и не пою заклинания? Это нужно вначале, а иногда и вовсе нет в этом необходимости. Оно все во мне, понимаешь? В костях, в жилах, в крови… Но чтобы поддерживать постоянный барьер, управлять ветром и огнем, я должен сохранять связь…

— …с теми стихиями, у которых ты нашел соответствия… Ты ведь об этом говорил?

— Соображаешь. И если я усну или еще чего… — Он не закончил.

Несколько минут оба молчали, потом Варинхарий заговорил снова:

— Если б ты свалил сейчас отсюда, другие бы тебя не увидели, так? А способен ты сделать невидимыми нас?

— Нет, это не могу.

— И поддерживать преграду на большом расстоянии ты не можешь?

— Нет. Чем меньше расстояние, тем лучше преграда.

— А если б ты захотел не спрятаться, а наоборот, окружить себя стеной огня — ведь кочевники боятся пламени в степи…

Одноглазый поднял голову.

— Вот ты о чем… что ж, пожалуй, я мог бы таким образом прикрыть всех вас. Но только если вы будете держаться совсем рядом, иначе я быстро выдохнусь. И лучше не оттягивать… пока у меня есть силы.

Варинхарий зажмурился. У чародея силы еще есть, а у него самого? И что с остальными?

Эрке снова, как будто отвечая на беззвучный вопрос, уточнил:

— Если решим сделать так, придется идти пешком. Лошади взбесятся.

— Все лучше, чем вот так сидеть и ждать… — Варинхарий вскочил и заорал: — Подъем! Ночевка отменяется! Кто жить хочет — хватит дрыхнуть! Мы придумали, что делать, чтоб выжить!

Вряд ли кто здесь крепко спал, в крайности сумел задремать, но вскакивать мгновенно на ноги тоже не рвались — не казарма, а за последние часы здесь видели слишком много безумных зрелищ и слышали безумных речей, чтоб сразу поверить в спасение.

— Вари, ты вконец спятил? — спросила Ланасса, держась за поясницу — отвыкла она спать на полу.

— Ничего подобного… — Рыжий вдохновенно принялся растолковывать их общий с Эрке замысел.

— Стало быть, мы не прятаться должны, а прямо на виду у кривоногих переть? — уточнил Гордиан.

— Получается так. И рвать надо побыстрее, пока Эрке не выбился из сил. Они ж верхами, а мы будем пешие.

— А если все-таки степняки не испугаются, а нападут? — спросил Саки.

— Пусть попробуют, — сказал Эрке. — Вокруг нас будет не видимость огня, а настоящий огонь. Бросаться на нас — все равно что в костер. Вы тоже это запомните. Все должны держаться ближе ко мне, но не мешать. Я не смогу следить за барьером и при этом прикрывать каждого в отдельности.

Он говорил, как не мог бы говорить Эрке — телохранитель димнийского торговца, но это теперь никого не волновало.

— Что нам делать? — спросила Ланасса совсем иным тоном, чем час назад.

И на сей раз одноглазый не промедлил с ответом.

— Собираемся во дворе. Мне нужно взглянуть, что делается в степи. А для этого нужно убрать преграду. Как посмотрю и приманю ветер и огонь — выдвигаемся.

Никто не спорил и более вопросов не задавал. Все последовали за одноглазым прочь из дома. Последним ковылял Шуас, хватаясь для устойчивости за скамьи и опираясь на столы. Этот ублюдок всех нас погубит, подумал Варинхарий. Он же еле ноги передвигает, и если надо будет бежать, задержит всех и помешает чародею. Надо бы его прикончить, он и так уже два дня живет сверх того, что ему присудили.

— Эрке… — окликнул он одноглазого, собираясь изложить ему эти соображения, но тот, обернувшись, произнес:

— Скерри меня зовут.

Почему-то Варинхарию сразу расхотелось продолжать. Прикончить мерзавца самому? Только силы тратить.

Ну и пусть его. Огонь настоящий? Так пусть бежит, а не то поджарится. И если поджарится, никто не заплачет.

Они стояли во дворе, у колодца. Сполохи в степи выхватывали из тьмы очертания дома и хозяйственных построек — сгустки еще большей тьмы. Все стояли кругом и смотрели на Эрке… то бишь Скерри, готовые по его знаку броситься куда угодно. Так дети, растерянные и напуганные, смотрят на строгого, но великодушного отца. Или цыплята — на несушку, готовую прикрыть их своим крылом. Хотя постояльцы «Лапы дракона» менее всего походили на детей. Или на цыплят.

Чародей вскинул руки — и сполохи вокруг палисада исчезли. Настала полная тьма. Что сделал чародей с огнем? Вогнал его в землю, заставляя бежать по невидимым руслам, или отдал другой стихии? Кто знает…

Варинхарий не задавался этим вопросом. Он, как и все, боялся, что кочевники, увидев, как развеялась огненная преграда, немедля бросятся в атаку. Но не было слышно ни воинственных воплей, ни конского ржания и топота. Видно, огонь так сильно пугнул осаждающих, что они отошли далеко.

Потом Варинхарий сообразил, что он видит чародея. Может, привык к темноте, к тому же тот белобрыс… Или все же не в этом дело?

Интендант порою слышал, что от праведников, угодных богам, исходит сияние. Эрке-Скерри, чародей, лжец, притворщик, убивший множество людей в бою, и наверняка убивавший их иными способами, к праведникам никак не мог быть причислен. И все же весь он от подошв до макушки светился изнутри. Как будто кровь, бежавшая по его жилам, заменилась расплавленным золотом… или огнем. Да-да, словно тот огонь, что метался над землей, питаясь от жухлой степной травы и низкого кустарника, сейчас переместился в тело чародея. И свет его просачивался сквозь кости и кожу.

… все стихии имеют соответствие в нашей плоти и крови…

Варинхарий и все остальные как завороженные, смотрели на облаченную в свет фигуру.

Нет, не все.

Из тьмы выметнулся Шуас и ударил чародея под левую лопатку. Это произошло так быстро, что прочие не успели разглядеть в руке купца кухонный нож с широким лезвием — Шуас стянул его со стола. Он воткнул нож по рукоять, а потом вытащил — откуда только силы взялись! — и хрипло закричал:

— Криптия свершилась!

Скерри пошатнулся, но поначалу устоял на ногах. Кровь хлынула из раны, и казалось, что она будет такой, как привиделась — огненной и золотой. Но это была обычная человеческая кровь, темная в ночи. И Шуас подставил под нее руки, набрал в горсти, отхлебнул, провел окровавленными ладонями по лицу. После этого ноги у Скерри подкосились, руки упали, и он рухнул перед батнийцем на колени. Глаз он по-прежнему не открывал.

Посвященный маг мощью подобен богам. Но убить его можно, как обычного человека. Особенно, если удар нанесен в спину.

Шуас нагнулся, чтоб снова умыться кровью.

— Смотрите! Его сила теперь моя! Его власть принадлежит мне! Никто не сможет…

Глаза Скерри открылись — и оба они, слепой и зрячий, были одинаково темны. Он выбросил вперед руку и пустой ладонью, как клинком, пробил горло Шуаса. А потом огонь, что сдерживал он в себе, вместе с потоком крови вырвался наружу, уничтожая, сминая все на своем пути, как дыхание дракона.

И это было последнее, что увидели обитатели гостиницы.

Шенан. Конец шестнадцатого года правления императора Матанги

«15 дня десятого месяца», — обозначил было Ансгар Леопа дату отчета, потом тихо выругался и зачеркнул. Вот еще морока. Календарная реформа вступила в силу еще в конце правления императора Дагды, но большинство обычных граждан до сих пор путалось в Сердцах Мира, покровительствовавших трем последним месяцам года, и для простоты обозначало их просто порядковыми номерами. Однако светлейший Фавила, нынешний архипрефект имперской службы спокойствия и порядка, требовал от своих подчиненных точности во всем.

Нет, Ансгар Леопа, куратор службы спокойствия в Шенане, ничего в принципе против не имел. В их деятельности точность необходима. Но иногда его начальник в своих требованиях доходил до излишней мелочности. Ну, стоит ли придираться, официально поименован месяц или нет? Тем более при нынешних обстоятельствах.

Хотя официя шенанского отделения службы спокойствия и числилась за дворцовым комплексом, от дворца наместника здание отделяло изрядное расстояние. Не достаточно, впрочем, великое, чтоб до слуха Ансгара не доносились вопли от дворцовых ворот. И не требовалось усилий агентов службы, чтоб знать причину воплей. Наместник приказал прекратить бесплатную раздачу хлеба, и разъяренные горожане явились заявить о своих исконных правах. А стража гонит их взашей.

Наместника можно понять. На складах в Шенане достаточно продовольствия, но сейчас в городе людей собралось по меньшей мере вдвое больше обычного, и если осада не будет снята в ближайшее время, всем придется вводить режим строжайшей экономии. Иначе не миновать голода.

Но Ансгар не испытывал никакого желания сочувствовать наместнику Бамбирагу. Куратор не раз предостерегал его, равно как и командира расквартированного в Шенане XVI Вернейшего легиона о том, что может произойти. И всегда слышал в ответ только одно: нет и не было в истории прецедента, чтоб кочевники нападали на укрепленные города. На пограничные крепостицы, защищенные только земляными валами и бревенчатыми палисадами, — да, бывало, и не раз. Но на города с такими мощными укреплениями, как Шенан, — вы в своем уме, мастер Леопа? Даже дикари способны понять, что их банды разобьются о наши стены, как волны об утес.

И как ни тверди им, что степняк нынче пошел не тот, что прежде, племена собираются в орды, а предводитель орды, чтобы сохранить власть, не может ограничиваться набегами на купеческие караваны и пограничные гарнизоны, ему нужны великие походы и великие завоевания, иначе свои же разнесут в клочья. А соседние государства, в первую очередь Михаль, не прочь подбросить хворосту в тлеющий на земле империи костер, а по возможности и раздуть его до полноценного пожара, чтоб погреть у него руки. А в ответ — мы понимаем, Ансгар, что ваша работа полагает к подозрительности, но надо же знать меру! И даже если вы правы — и степные вожди грызутся за верховную власть, — так пусть они перегрызутся между собой! Как это вы поэтично выразились — разнесут в клочья. Кто у них там главные претенденты на этот… как его… бунчук? Бото и Тогон? А Тогон, согласно имеющимся сведениям — да ведь вы же и докладывали! — является союзником его величества и отдал своего сына в заложники. Так пусть, демон вас побери, и действует, как подобает союзнику. Пошлите к нему гонца и прикажите, чтоб разобрался с этим Бото. Михальцы мутят воду и науськивают на нас дикарей? Очень может быть. От колдунов и еретиков всего можно ждать. Но это уж по вашему ведомству. Немедленно выявите михальских агентов в городе и по всему пограничью! Мы казним публично и вражеских шпионов и их продажных пособников, и все увидят, какая кара ожидает предателей! Это лучшее средство, чтоб упредить ход врага! Что же вы медлите, Ансгар?

Ансгар, разумеется, не медлил. Он предпринимал все усилия, чтобы выявить михальских агентов, тем более что его пришпоривало и собственное начальство, не только наместник. Из-за этого он и вынужден был сидеть и писать отчет о событиях, имевших место на подведомственной территории, — и это в то время, как Шенан третью седмицу находился в осаде.

Вообще-то Ансгар сам решил сесть и написать этот отчет — услугами писцов он не пользовался. Такие действия способствуют ясности мысли и вообще дисциплинируют. Вот что отличает гражданина империи от бессмысленного варвара — дисциплинированность. Именно поэтому имперские воинские части всегда побеждали вражеские орды, даже многократно превосходившие числом. Без сомнения, эту войну кочевники тоже проиграют. Но Ансгар не был склонен к самообольщению и не верил, что это произойдет скоро и без потерь.

Пока следует взять себя в руки и последовательно изложить ход событий. Только сначала поправить дату в соответствии с официальным календарем. Который напрямую зависит от официального пантеона. А ведь Михаль, который, несмотря на все реформаторские усилия императора Дагды, претендует на то, чтобы быть главным религиозным центром материка, отнюдь не столь строг к последователям иных культов. Поневоле вспомнишь, что когда-то этот край называли Страной Колдунов и слухи о том, что в тамошних лесах и горах обитают нечеловеческие существа. Это, помимо прочего, и позволяет михальским засланцам найти общий язык со степняками.

Ну вот, вернулись к тому, с чего написали. Куратор Леопа снова взял стило и начертал: «пятнадцатого дня месяца третьего Сердца Мира».

А вот теперь можно излагать, что, собственно, произошло.

«Дня тридцать седьмого прошлого месяца я, в сопровождении бенефициария Сердика и десяти солдат моего подразделения выехал из Шенана. Основываясь на донесениях агента Мухи, я намеревался произвести арест резидентки михальской разведки, действующей под личиной содержательницы гостиницы «Лапа дракона», а также, по возможности, установив засаду, задержать связных из Михаля. Причиной, по которой я решил осуществить данные действия, не внедряя предварительно в окружение резидентки нового агента, была необходимость как можно скорее получить сведения о связях Михаля со степняками, ибо от полевых агентов я уже получил сведения о предполагаемом выступлении орды, о чем своевременно доложил его светлости Бамбирагу».

Ну вот, первый абзац закруглен, можно подумать над следующим. Тем более что нет уже ни гостиницы, ни трактирщицы-шпионки, ни ее связных. Информатора Бохру, в списках агентов обозначенного как Муха, тоже нет, и это жаль. Ничего личного — приязни к мальчишке куратор не испытывал, но в силу профессиональных причин он не питал, в отличие от большинства граждан империи, отвращения к «презренному племени доносителей». Бохру был неглуп, ловок и работал старательно — а стало быть, полезен. Далеко не обо всех агентах можно сказать такое. Но все агенты должны понимать, что кроме разовых премиальных и пенсиона по выслуге их зачастую ожидает довольно мрачный финал. Здесь он, сказать по правде, был даже трагичнее, чем обычно. Но до этого надо было еще добраться.

«На восточном тракте мы встретили некоторое количество беженцев, сообщивших тревожные сведения о передвижении племен. Я решил, что поворачивать нецелесообразно, однако, выбрав из числа беженцев наиболее разумных людей, направил их к Зенону Целле, командующему XVI Вернейшим легионом, снабдив своеручно написанным посланием. Сам же с возможной скоростью поспешил к намеченной цели».

А что еще оставалось делать? Бамбирагу легко заявлять — пошлите гонца к Тогону, прикажите ему то-то и то-то.

Даже в мирное время отправлять гонца в Степь — занятие не из приятных: искомое племя за время пути может откочевать к демону на рога. А уж приказывать вождю, даже лояльному к империи… Ансгар не был трусом, но не хотел бы оказаться на месте гонца, который передает такой приказ. Куратор справедливо полагал, что вся тяжесть задачи упадет на службу спокойствия и военных, и чем быстрее он добудет сведения, тем лучше.

Что ж, продолжим, тем более что теперь в отчете придется описывать самое сложное.

«Однако далее мы стали свидетелями удивительного явления, которое нельзя было отнести к разряду природных. А именно: в северо-восточном направлении мы увидели столб огня, поднимающийся к небу. Время было предрассветное, темное, но свет, исходивший от него, был так силен, что видимость была словно в полдень. Затем этот огненный столб распался и, опадая, образовал как бы шатер, которым укрыл все, находящееся в непосредственной близости. Спустя непродолжительное время очертания шатра изменились, и то, что мы видели, можно было квалифицировать как сильный пожар, необычность которого состояла лишь в способе возгорания. Насколько мне известно, в данной местности отсутствуют месторождения земляного масла, с помощью которого можно вызвать такой пожар. Однако я не мог исключать подобной возможности, как и того, что поджог земляного масла произведен кочевниками с целью устрашения находящихся поблизости воинских отрядов. Поэтому я отправил рядовых — ветеранов Турса и Дзато для выяснения обстоятельств. Вернувшись из разведки, они доложили, что никаких имперских подразделений поблизости не наблюдается. Они подтвердили, что неподалеку до недавнего времени находилось большое (свыше нескольких сотен) количество кочевников — конных и в кибитках, но после недавнего происшествия они отступили, и несомненно решили обойти место пожара стороной — свидетельством сему служили многочисленные следы на земле. Что особенно примечательно, пожаром была охвачена именно гостиница, куда мы направлялись. Таким образом, произвести арест, как мы намеревались изначально, оказалось невозможно. Я принял решение провести расследование, дабы установить, сумела ли вражеская шпионка покинуть место происшествия. Для этого необходимо было отправиться к гостинице, однако нам пришлось дождаться, пока огонь погаснет. Когда это случилось, мы обнаружили, что гостиница полностью сгорела. Но на ее развалинах мы обнаружили единственного уцелевшего. Это был мальчик-подросток, рывшийся на пожарище. По виду он не принадлежал к кочевникам, и я решил его допросить. Однако, оказалось, что говорить тот не может. Подросток не был глухонемым от рождения, поскольку слышал, как к нему обращаются, но, видимо, временно потерял дар речи из-за пережитого испуга.

Он показал нам погреб, в котором, спрятавшись, пересидел пожар. Из чего я сделал вывод, что мальчик не был случайным бродягой-мародером, но постоянно жил при гостинице в качестве прислуги. Тем временем солдаты наши нашли среди развалин десять мертвых тел — восемь мужских и два женских. Они сильно обгорели и почти не поддавались опознанию, тем не менее в одной из женщин по остаткам оплавившихся украшений, а также росту, можно было узнать Ланассу — владелицу гостиницы и вражескую шпионку. Таким образом, частично задача, ради которой мы выдвинулись, была выполнена. Мы сумели установить, что шпионка уже не сумеет причинить вред империи. Показания относительно обстоятельств пожара и сопутствующих ему необычных явлений я собирался получить от свидетеля, когда он придет в себя. Для этого свидетеля потребно было забрать в Шенан».

Тут Ансгар снова остановился. Он сомневался, стоит ли описывать дальнейшее в подробностях. Например, что мальчишка, который до этого был послушен и, несмотря на испуг, с готовностью помогал экспедиции службы спокойствия, словно взбесился, когда Турс попытался посадить его на коня. Он вырвался, попытался убежать, а когда его схватили, лягался с такой силой, что его еле удержали двое здоровых мужчин. Ансгар счел, что малец помешался от страха, но бенефициарий Сердик предположил, что здесь нечто другое. Он принялся расспрашивать мальчика о том, чего тот хочет (Сердик вообще умело вел допросы, не прибегая к крайним мерам, за что был ценим начальством). Подросток невразумительно мычал, плакал, кидался к дымящимся развалинам, рискуя получить серьезные ожоги, пока не выгреб откуда-то заступ, вернее, то, что от него осталось — рукоятка сгорела. Бенефициарий предположил, что мальчик хочет похоронить погибших. Куратор усомнился в этом, считая, будто выживший ищет в развалинах нечто ценное. Однако дальнейшие действия подтвердили правоту Сердика. Пока официалы спорили, он начал копать яму и показал, что хочет перетащить туда тела. Странным образом, при всей своей запуганности, обожженных трупов он не боялся. Бенефициарий заявил, что даже такое убогое и примитивное существо способно испытывать благодарность к людям, которые его кормили и дали крышу над головой, и не хочет оставлять их без погребения. Неожиданно его рассуждения нашли отклик у солдат, которые подхватили слова Сердика, предложив не оставлять тела граждан империи стервятникам. Ансгар счел это проявлением совершенно неуместной чувствительности, тем более что один труп был вражеский, хоть и женский. Однако он позволил солдатам похоронить погибших при условии, что не будут возиться долго — пусть отряд кочевников и отошел, в любое время может приблудиться еще какая-нибудь шайка. Причиной его снисходительности было решение еще раз осмотреть руины гостинцы. Он попытался узнать, что все-таки произошло и из-за чего случилось столь неестественное возгорание. (Ансгар повидал в жизни пожаров и понимал, что так сразу полыхнуть здание не может, да еще до небес.) К тому же среди трупов не оказалось никого, кто по сложению напоминал бы Бохру-Муху. Само по себе это еще ничего не значило: тело могло быть завалено основательно, и его просто не нашли. Однако Бохру мог быть убит за пределами гостиницы — подъезжая, они видели мертвых кочевников, но среди них могли оказаться и беженцы. А мог и спастись. И это наводило на крайне неприятную мысль о том, что мелкий поганец сам был виновником пожара. А это, увы, притягивало неутешительный вывод — донесения Бохру могли быть лживы. Допустить, что поганец способен на двойную игру, продался Михалю, свалил вину на хозяйку, а чтобы она не могла отпереться, спалил гостиницу вместе с обслугой и постояльцами — трудно. Слишком Бохру молод. Но среди молодых попадаются такие самородки… так что отвергать подобное подозрение нельзя. По крайней мере, пока он не найдет труп агента Мухи.

Ансгар его не нашел. А когда попытался спросить о слуге-шлюшонке, свидетель пришел в совершеннейший ужас и забился в припадке. Значит, видел нечто важное. Но допросить его пока не представлялось возможным, да и время поджимало. Так что Ансгар велел подчиненным поторапливаться. Они сложили тела в неглубокую могилу и поспешно закидали землей, золой, обломками обгорелого дерева и всем, что валялось поблизости. Бенефициарий прочел общую погребальную молитву. А потом они уехали, прихватив свидетеля, на сей раз проявившего покорность.

Нет, излагать все эти события, безусловно, ни к чему. Скрывать тоже. Просто сведения нужно вместить в пару строк. Примерно так: «Осмотрев место происшествия, мы предали тела погибших земле, а затем отбыли в Шенан, чтоб провести дознание и сообщить новости наместнику».

И тут надобно пока поставить точку, потому что доложить архипрефекту что-то сверх изложенного нечего. Что делается в Шенане — в столице известно. Бото не настолько великий стратег, чтобы полностью перекрыть все дороги, и гонцы отправлены в срок и наместником, и командующим, и самим куратором Леопой. Потому Ансгар и был уверен — рано или поздно меры верховным командованием будут приняты. Весь вопрос — насколько поздно. Но когда осада будет снята, с куратора безусловно потребуют все добытые им сведения — и он их предоставит. Только вот по эпизоду с гостиницей «Лапа дракона» пока предъявить можно только то, что уже изложено. Поначалу, когда кочевники обложили город, было не до полоумного мальчишки, нужно было заниматься более насущными делами, как то: арестами возможных вражеских пособников в городе, их допросами, работой с собственной агентурой. А когда выкроил время для свидетеля, то пользы это не принесло. Мальчишка не заговорил. Лекарь официи подтвердил — мальчик не притворяется, он и рад бы что-то сказать, но не может.

Следовало бы отправить парня на общественные работы, благо на стенах сейчас нужны были рабочие руки, и не тратить на него казенные харчи. Или — исходя из тех же соображений, просто прикончить. Но Ансгар Леопа в равной мере не любил незаконченных дел и убийств без необходимости.

Так что он убрал до поры отчет в ящик стола и собрался было пройти в комнату для допросов (там Сердик душевно беседовал с кожевником, предположительно водившим дела со степняками), когда вошел ассистент Пупиен.

— В чем дело? — раздраженно осведомился куратор. — Кочевники пробили брешь в укреплениях или вспомогательные войска на горизонте?

— Никак нет, господин Леопа, — выпалил ассистент, преданно выкатив и без того выпуклые глаза. — К вам его преподобие Ротескальк от храма Мастера.

Куратор нахмурился. Прорыв обороны или подход помощи были бы явлениями экстраординарными, но предсказуемыми. Чего нельзя сказать о визите главы местных жрецов-охранителей. Куратор Леопа его недолюбливал — отнюдь не потому, что был неблагочестив по природе своей или питал предубеждение против жреческого сословия в целом. Просто нельзя любить конкурента — подобная любовь есть извращение похлеще педерастии. А Ротескальк Шири занимался в Шенане примерно тем же, что и Ансгар — розыском личностей, представляющих опасность для империи, а также получением всей возможной о них информации. Правда, его деятельность по выявлению чародеев и еретиков протекала в несколько иной области. Но нельзя сказать, чтоб их пути с куратором Леопой никогда не пересекались. Поэтому у Ансгара были все основания полагать, что его неприязнь к преподобному Ротескальку не безответна.

Они никогда не наносили друг другу визитов. Встречались при разных обстоятельствах: на официальных и религиозных церемониях, на приемах у наместника. Но чтоб вот так в гости зайти, да еще и не оповестив заранее? Неужто осада на жреца так подействовала?

Чтобы это узнать, следовало принять храмового дознавателя, и Ансгар кивнул ассистенту:

— Проси.

Спустя несколько мгновений жрец появился на пороге.

— Желаю здравствовать, — произнес он красивым сочным басом.

— И тебе того же. — Не то чтобы куратор был озабочен состоянием здоровья жреца. Но обычное «добрый день» было бы еще более неуместно. С тех пор как началась осада, вряд ли хоть один день в Шенане можно было назвать добрым.

— Не желаешь ли отобедать? Я распоряжусь.

При нынешних обстоятельствах дополнительная трата продуктов была неразумным расточительством, но Ансгар не мог допустить, чтобы его сочли скупцом.

— Не стоит. Я с деловым визитом, не светским.

А вот это уже интересно.

— Но выпить ты не откажешься? Надеюсь, ты не веришь слухам, что мы в официи подсыпаем яду нежелательным свидетелям?

— Нисколько. Мне известна природа таких слухов. Про нас ведь тоже говорят, будто мы добиваемся признаний, опаивая подследственных дурманным зельем.

Они обменялись вежливыми улыбками, и Ансгар приказал Пупиену принести графин вина, а когда приказ был выполнен, куратор и жрец с посеребренными бокалами в руках уселись за стол, выжидающе глядя друг на друга.

Оба были средних лет — этим, пожалуй, сходство и исчерпывалось. Ансгар был невысок, сухощав, с резкими чертами лица, из-за привычки щуриться в уголках глаз обозначились заметные морщины, и темные волосы пробила ранняя седина, потому куратор казался старше своего возраста. Одежду он носил военного образца, но как это было принято в службе спокойствия — без знаков различия.

Ротескальк был мужчина, что называется, крупный и представительный. На нем была синяя роба жрецов Мастера, покровителя всех ремесел (довольно странно, порой думал Ансгар, что коллегия, отвечающая за борьбу с чародейством, находится под покровительством этого бога, а не Привратника, господина обманов). Голову, в отличие от большинства своих собратьев, он не брил, но волосы стриг гораздо короче, чем требовал обычай. Возможно, полагал Ансгар, это делалось для того, чтобы отвести внимание от того, что волосы у преподобного светлее, чем у коренных имперцев. Впрочем, не только цвет волос, но и имя указывало на варварское происхождение жреца. Не то чтоб это имело какое-то значение. Имперское гражданство гарантировало равные права представителям любых народов, даже кочевникам, буде они такого удостоятся. А жреческий сан предоставлял прекрасную возможность гражданство заслужить.

— Как тебе вино? — любезно спросил куратор.

— Я бы не рискнул назвать это вином. Очень крепкий напиток. Хотя вкус приятный.

— Это из Димна. Там какие-то умники додумались подвергать привозимое с юга вино двойной перегонке. После того, как сюда доставили партию, местные купцы подали прошение запретить торговлю этим напитком, как не соответствующим имперским законам, но пока вопрос не решен, мы можем пить его смело.

— Любопытно. Хотя ты, конечно же, понял, что я пришел к тебе не ради дегустации.

— Ты сам сказал, высокочтимый жрец, что это деловой визит. Хоть и не упомянул, что за дело привело тебя в официю в столь трудный для Шенана час.

— Я не могу пока сказать точно, связано ли это дело с нашими общими тяжкими обстоятельствами. Но утверждаю со всей ответственностью — действия вашей службы сорвали чрезвычайно важную операцию, которая тщательно готовилась противниками чародейства долгие годы.

— Это рискованное заявление, преподобный Ротескальк.

— Я отвечаю за свои слова, кстати, я не против, чтоб при нашей беседе присутствовал кто-нибудь из твоих доверенных людей. Скажем, бенефициарий Сердик.

«Что за уловка?»

— Бенефициарий сейчас занят, но я распоряжусь, чтобы он присоединился к нам, когда освободится.

— Как тебе угодно.

— Так что дало тебе основание, преподобный Ротескальк, выдвигать против нашей официи столь серьезные обвинения?

Ответ последовал незамедлительно, и он очень не понравился Леопе.

— Ваша поездка в гостиницу «Лапа дракона».

Привратник его побери, мало того что дело зависло, возможность повязать вражескую агентуру утеряна, так еще жрец, несмотря на угрожающую городу опасность, использует это, чтоб подкопаться под конкурирующую службу!

— Не вижу, чем розыск вражеских шпионов затрагивает храмовые интересы. Может, просветишь меня?

— Ты же не станешь отрицать, что поездка закончилась катастрофически? Хотя еще есть возможность что-то исправить.

— Не говори загадками, на меня это не производит впечатления.

— Изволь, я буду говорить прямо. Нет, поиск шпионов не входит в сферу нащих интересов. Мы ищем чародеев. И один из них, причем исключительно опасный, находился в это время в гостинице. Я не исключаю, что он мог быть также и михальским шпионом. Тем более что родом он из Михаля.

И жрец еще будет утверждать, что он не копает под Ансгара?

— А может, он просто узнал, что искомый шпион в непосредственной близости, и вы арестуете его за компанию. Короче, вы его вспугнули. Полагаю, последствия ты, уважаемый, наблюдал лично.

Ансгар невесело рассмеялся.

— По-твоему, чародей сжег гостинцу, чтобы уничтожить следы своего пребывания?

— Уверяю тебя, он и не на такое способен.

— Что за путаница у вас, преподобные отцы, в головах! Или мы извещаем вражеских агентов о грядущем аресте? И передвигаемся по Степи с трубами и барабанами? Гостиница была подожжена после того, как мы выехали из города, верно. Но «после того» не значит «вследствие того», это одно из положений имперского права. Да, может быть, что при сожжении были применены какие-то чародейские уловки, но это произошло, когда к «Лапе дракона» подошли степняки. Скорее всего, они гостиницу и подпалили, переусердствовав в нападении. В любом случае, никто не мог знать, что мы туда едем. Даже чародей, если он там был.

— Ты забываешь, уважаемый, что наша коллегия не руководствуется в своей работе положениями светского права. А чародей там был, не сомневайся.

— Что ж ваша коллегия его не арестовала, если располагала такими сведениями?

— В том-то и дело, что до вашего выезда из города — не располагала. Ты постоянно забываешь, что мы обладаем другими способами получения информации, кроме… общепринятых.

— А по-моему, уважаемый жрец, ты просто морочишь мне голову. — В одном Ансгар был полностью уверен: Ротескальк оказался в таком же положении, как куратор, если не хуже. И, проколовшись, ищет, на кого бы переложить вину.

— Буду с тобой откровенен, почтенный Леопа. Я сообщу тебе, в знак доброй воли, сведения, которые не должны выходить за пределы нашей коллегии. В ответ я надеюсь на некоторое понимание со стороны официи.

— И сотрудничество?

— Да, ты нашел верное слово. Итак, мы разыскиваем опасного чародея. Под словом «мы» я разумею не только шенанское отделение. Этот человек… если его в полной мере можно назвать человеком… давно и успешно скрывался от жрецов. Несколько лет о нем вообще не было слышно. Однако было бы излишне самонадеянным считать, что он умер. Поэтому предупреждения были разосланы по всем отделениям храмовой службы. И вот он обнаружился здесь, на самой границе империи.

— С помощью этих ваших… нетрадиционных средств?

— Именно. Ты не знаешь о них — да тебе и не нужно. Если я скажу тебе, что обладаю свойствами, коими большинство людей не обладает, ты вполне можешь счесть это пустым бахвальством. И в какой-то мере будешь прав. Для тебя я не опаснее любого другого человека, имеющего толику ума. Но, видишь ли, таланты дознавателей нашей коллегии направлены не против обычных людей. Мы обучены распознавать проявления чародейства. Разумеется, чародеи об этом осведомлены. И опасаются применять магию там, где жрец-охранитель может ее почувствовать.

— Ты чуешь чары?

— Метафора не очень красива… и не вполне точна, но допустима… И если тебе могут прислать описание внешности разыскиваемого преступника, я, чтоб определить личность, должен знать природу используемых им чар. Так вот. Вскоре после вашего отъезда из Шенана в пустошах был бурный всплеск магической силы. И тот, кто ее применил, несомненно, являлся нашим преступником. Чародеем по имени Скерри. Мы немедля выслали отряд храмовых воинов. Проявление чар было достаточно ярким и длительным, чтоб мы могли определить местонахождение. Но, увы, было поздно. К городу приближалась орда, и нашим людям пришлось вернуться.

— Сочувствую вашей неудаче, но мы-то здесь при чем?

Он не верил, что Ротескальк говорит серьезно. Только глупец мог обвинять службу спокойствия в том, что чародей всполошился и сжег гостиницу. А Ротескальк определенно дураком не был. Либо… либо жрецы действительно мыслят не как люди. Врачи говорят — те, кто лечат умалишенных, со временем сами начинают вести себя как безумцы. Погоня за чародеями приводит к тому, что жрец утрачивает способность мыслить логически и все на свете объясняет действием чар. Впрочем, аналогию лучше не продолжать.

— Я уже сказал — ваше вмешательство его спугнуло. Он ведь тоже располагает необычными возможностями добывать сведения. У тебя же был свой человек в «Лапе», верно? Ни за что не поверю, что не было. Скерри мог прочитать его мысли и понять, что за ним идут. И тогда возгорелся огонь.

— Это очень удобное объяснение, — процедил Ансгар. Совершенно искренне, кстати.

— Но, к сожалению, не единственное.

Вошел бенефициарий, успевший уже умыться и привести себя в порядок, благо недостатка в воде в осажденном Шенане не наблюдалось.

— Есть что-то полезное? — спросил Ансгар.

Сердик бросил беглый взгляд на жреца, но отрапортовал незамедлительно:

— Только время зря потеряли. Похоже, этот торговец и впрямь закупал у кочевников бычьи и конские шкуры.

— Мне казалось, что степняки не занимаются торговлей, — вежливо сказал Ротескальк.

— Варвары понемногу перенимают обычаи цивилизованных стран. Ты мог бы это заметить благодаря попыткам Бото вести правильную осаду… Так что, уважаемый жрец, ты хотел сообщить мне и коллеге Сердику?

— Я хочу знать, что в действительности произошло в «Лапе дракона».

— Как странно! — Сердик приятно улыбнулся, это улыбка располагала к себе даже подследственных. — В кои-то веки интересы наших служб совпадают. Нам тоже хотелось бы это знать. Да вот не получается никак.

— Интересы совпадают, хотя, я уже объяснял твоему начальнику, милейший Сердик, причины на то разные. Однако это не суть важно. Важно то, что у вас имеется свидетель.

Ансгар не стал уточнять, откуда у преподобного такие сведения. Всем солдатам платок на рот не накинешь, а гостиничный раб — не такая цаца, чтоб особо его скрывать.

— Есть, да толку-то с него… — вздохнул Сердик. — Пацан безъязыкий и слабоумный к тому же.

— Вот поэтому я и предлагаю свою помощь. Я говорил тебе, уважаемый Ансгар, — у нас собственные методы. И при помощи этих методов можно узнать правду даже у немых.

— Ты хочешь, чтобы тебе позволили допросить мальчишку?

— Верно. Разумеется, в вашем присутствии. Вы тоже сможете задавать вопросы и выудить то, что вас волнует.

— А что, например, в этой истории волнует тебя? — спросил Ансгар. Он не слишком надеялся на откровенный ответ, но услышал:

— Я с самого начала хотел знать, что делал Скерри в этих краях. Он мог бы вернуться в свой Михаль, где леса кишат колдовскими тварями, мог бы поехать в Герне, где магия не под запретом. Но он отправился в Степь. Что ему там было нужно? И не связана ли его поездка с нынешним нашествием?

Теперь в словах жреца чувствовалась логика. Но Ансгар все же уточнил:

— И ты думаешь, что наш убогий свидетель способен сообщить столь важные данные?

— Способен. Если это свидетель.

— Ты предполагаешь, что он может быть соучастником? — живо заинтересовался Сердик.

— Для того, чтобы что-то предполагать, мне нужно убедиться, что допрашиваемый — тот, за кого себя выдает. Ибо нет доказательств, что Скерри мертв.

— Помилуйте боги! Это же мальчишка!

— Скерри может выглядеть как угодно.

— Погоди. Ты заявлял, что почувствовал магию Скерри на расстоянии нескольких дней. Но не можешь уловить ее через стену?

— Ты не понял. Чтобы изменить внешность, Скерри не нужно применять чары. Это дар, неотделимый от его сущности. Потому ему и удавалось так долго скрываться. Но вот для того, чтоб возжечь колдовской огонь и установить преграду, ему потребовались большие усилия и он себя выдал. Не исключено, что чародей рассчитано пошел на риск. Ему угрожал не только арест, но и кочевники. Поэтому он мог принять тот облик, в котором вы могли безопасно доставить его в Шенан, предварительно избавившись от тех, кто мог его разоблачить. Вы, не узнав от немого-полоумного ничего полезного, скорее всего, отпустили бы его или бы он сбежал…

«Он и правда полоумный», — подумал Ансгар Леопа, причем имел в виду вовсе не мальчишку.

— А ты способен его разоблачить?

— Способен. Для того я прошел соответственное обучение. Хотя может статься, вы привезли вовсе не Скерри. Пока мы не приступим к совместному допросу, не узнаем.

А хотя бы и полоумный. Ему надо узнать, жив ли треклятый чародей, Ансгару же потребно выяснить, не был ли поганец Бохру двойным агентом.

— Что ж, попытка не пытка, — осторожно сказал куратор.

— Но нечто весьма к ней близкое, — благодушно добавил бенефициарий.

Бухта Лейра

— Придурки, — сказал человек, сидевший на прибрежном валуне. — Если б они не ввязались в драку с островитянами… все это может нам изрядно осложнить жизнь.

— Все осложняет жизнь, не то, так другое, — отозвалась его собеседница. Закончив доклад, она повернулась к морю, как будто силилась что-то разглядеть за туманом, витавшим над волнами.

Вечерело. В деревне, что обустроилась в глубине бухты, загорались огни. Туда туман еще не добрался.

— А эти… северяне… от погони они оторвались. Островитяне, конечно, круты, но на своей посудине ночью вдоль здешних берегов идти они не могут. А на шлюпке — вполне.

Женщина носила мужскую одежду, но, несмотря на высокий рост и крепкое сложение, никто б не принял ее за мужчину — темная шерстяная рубаха обтягивала грудь, и наброшенная сверху кожаная безрукавка, обитая бронзовыми плашками, не могла этого скрыть. У нее были каштановые волосы того оттенка, который льстецы обычно называют «цвет палой листвы». Но эта женщина не принадлежала к тем, кому принято льстить. Резкой лепки лицо, крупные скулы, обветренная кожа. Точный возраст определить трудно, однако скажи «около тридцати» — немногим ошибешься в ту или иную сторону.

Штаны на ней были подвернуты до колен, ноги босы, несмотря на прохладную погоду, и она, вглядываясь в туман, зашла в воду.

— Тебе здесь нравится, как я погляжу, — сказал мужчина. Он тоже не блистал ни красотой, ни молодостью. В противоположность женщине он роста был невысокого. По этой причине да из-за плотной фигуры, а также ухмылке от уха до уха, многие бы сочли его за добродушного толстячка. И лишь некоторые сказали бы, что это крепко сбитый коренастый малый с длительным боевым опытом. Принадлежность к военному сословию выдавала и одежда, и оружие. Но ни к какой регулярной армии он не принадлежал — длинная стеганая куртка вместо панциря и штаны, обшитые кожей, пристали скорее ополченцу. У него были светлые волосы, но недостаточно светлые, чтоб сойти за своего в Степи, стриженные в кружок, и круглая же физиономия с трехдневной щетиной, выцветшие брови и столь же выцветшие глаза. В каком-то смысле его облик был вполне гармоничен.

— А я и не скрываю. Ты же знаешь — там, откуда я родом, моря нет. Реки, озера — это да…

— А по мне так никакого интересу. Столько воды — и вся соленая. Речную хоть пить можно, если больше нечего.

— А рыба?

— А гады морские? Хотя тебе, конечно, до этого дела нету.

— Можно подумать, ты, капитан, гадов испугался. А теперь, — она повернулась к собеседнику, — будь добр, отдай мне мой тейглир.

— А я все ждал, когда ты спросишь.

— Не валяй дурака, Келлах. Уж вроде мог бы усвоить, что я не собираюсь сбегать. И служу королевству Михаль добросовестно и честно.

— А я слышал, что из ваших на службу идут одни изгои. У которых нет иного выхода.

— Ну, у меня не тот случай. И вообще, может, я просто хотела на море посмотреть, а?

— Тем больше оснований оставлять у себя залог на время твоих отлучек… Ладно, шучу я. — Он вытащил из-за пазухи нечто вроде амулета — металлический цилиндрик на узком ремешке. Похоже, ремешок несколько раз рвался и его вновь завязывали узлом.

Женщина нацепила амулет на шею, убрав его под рубаху. Выбралась из воды, прошлепала по песку и гальке.

— А раз тебе море не нравится, Келлах, на кой ты сюда пришел и людей с собой приволок?

— Ты, Йола, как дитя малое. Как будто я здесь для удовольствия.

— Нет, я понимаю — служба. Но твоя служба состоит, чтобы охранять поселенцев в Степи. А тут, на побережье, никаких михальских поселений нету. Чего мы тут шатаемся?

— Ради безопасности михальских поселенцев. — Человек, названный Келлахом, усмехнулся. — А начинается она на имперской территории, вот здесь. Долго считалось, что имперцы не полезут снова на земли, что потеряли во время Великой войны. Поэтому наши люди могли законно селиться там, пользуясь союзническими привилегиями, данными Шагарой. Но нынче степняки обленились, имперцы снова тянут лапы к потерянному.

А поселенцев им надо прогнать. Или вовсе убрать. Сами они, может, наших резать и не станут, но зря, что ли, они зарядили это посольство в Степь? Ну и мы тоже не дураки подставляться. Чтоб им помешать, была у начальства задумка подписать на это гернийцев, так те от жадности полезли бодаться с островитянами. Я ж говорю — придурки.

— Ну и чего мы тогда ждем?

— А вот посмотрим на тех, кто уцелел. Пусть себе высаживаются, мешать не будем. Если сгодятся — возьмем их в оборот. Нет — так остались еще островитяне.

Селение Лейр, бывший имперский город Алейра, за время своего существования видывало всякие виды. Как уже говорилось, старая Алейра была уничтожена степняками. И повезло нынешнему Лейру меньше, чем Димну, который не только возродился из пепла на прежнем месте, но, кажется, процвел больше прежнего. Однако больше, чем Шенану, от которого ничего не осталось по сию пору. Но Шенан находился на границе со Степью, и после войны эта местность вновь оказалась под властью кочевников — точнее, их Владык, сперва Тогона, а потом Шагары. Шагара Изгнанник, при всех своих враждебных отношениях с Союзной империей, стремился прежде всего удержать за собой земли, которые кочевники исконно считали своими, и, в отличие от брата своего Данкайро, не обращал взгляда к морю. Таким образом, нынешний Лейр, бывшая Алейра, оказался на территории, которая по-прежнему принадлежала империи. Или считалась таковой. Потому что несколько десятилетий империи было не до того, чтоб обеспечивать защиту горстки людей, по каким-то причинам угнездившимся на самой окраине цивилизованных земель. То же было и с Димном, но там отстроившийся город мог сам озаботиться собственной безопасностью. В Лейре было не так — здешние жители всегда находились под угрозой нападения и с моря, и из пустошей. И, однако, они не спешили уходить отсюда. Более того, из своего положения они научились извлекать выгоду.

Власти забыли о них? Тем лучше — не надо платить податей и налогов (а вот эти, в Димне, как бы нос ни драли, платят). Сколь тут ни есть пахотной земли — вся наша.

Впрочем, местные жители привыкли в основном кормиться не от земли, скудновата она была здесь, а от моря. Прежде всего рыбной ловлей. Но не только. Эта бухта годилась для того, чтоб принимать суда покрупнее лодок и баркасов. Не зря же здесь выстроили город.

Димн и Герне, Лунные острова и Нанна боролись за господство на море в этом месте. Стало быть, бывали морские сражения и просто грабежи торговых судов; и при таких раскладах кораблям проигравшей либо, наоборот, чрезмерно удачливой стороны потребно иметь убежище. Вот они и скрывались в бухте. Конечно, всегда оставалась опасность, что проигравшие (либо удачливые) решат поживиться за счет прибрежных жителей. Такое бывало — и сжигали Лейр, и захватывали тех, кто не успел спастись бегством. Но все же большинство моряков предпочитало быть со здешними жителями в дружбе. Тем, кто хорошо знает все тутошние скалы и отмели, нетрудно в непогоду подстроить крушение, запалив ложные сигнальные огни. На пиратов морских найдутся пираты береговые. Потому те, кто бросали якоря в бухте, нередко покупали у местных провиант, а не грабили дома.

Со временем подобной торговли или мены стало недостаточно. Кое-кто из купцов смекнул, что удаленность Лейра от таможни и мытных сборов сулит барыши. Теперь в бухту Лейра плыли уже целенаправленно — а там их встречали покупатели. Местные тоже не остались в стороне.

Надобно заметить, что торговля в Лейре, помимо того, что была незаконна по определению, порой затрагивала худшие стороны этого ремесла. Ведь по соседству в пустошах промышляли банды степных изгоев. Некоторые из вожаков становились почтенными работорговцами, державшими свои конторы в Димне, но далеко не все. Многим показаться в Димне было смерти подобно. Из-за вражды между владычными кланами и Похитителями ярмарка в долине Вассапа не всем была доступна. Поэтому иные сбывали товар через посредников, а остальные предпочитали продавать пленников на корабли. Так же поступали некоторые димнийские негоцианты, по каким-то причинам угодившие в немилость к городским властям или главам своих гильдий. Само собой, здесь партии были невелики, и качество похуже, зато сделки проходили без лишней волокиты и не облагались налогами.

А жителям Лейра оставалось крутиться, назначать встречи и предупреждать о возможных опасностях, присматривать, приглядывать, делать все, чтобы не упустить своего. Годы подобной жизни формируют в людях особый характер. Тутошняя публика отличалась и от димнийцев, и от других жителей побережья. Отличалась даже внешне — здесь больше, чем где-либо в рыбацких поселках было людей смешанной крови, рожденных как в законных браках, так и от связей — добровольных или насильственных — местных женщин с пришельцами с моря и из Степи. Пока что их было недостаточно, чтоб они составили отдельное племя — в то время, как димнийцы уже ощущали себя особой нацией, отличной от других граждан Союзной империи, но решился бы кто предсказать, что при подобном развитии событий будет через сто, двести лет?

Пока что с уверенностью можно было сказать следующее: этим людям ни в коем случае не стоило верить на слово и по возможности не поворачиваться к ним спиной. Кто этого не понял — сам виноват. Впрочем, такие непонятливые здесь бывали редко.

Сезон осенних штормов здесь начинался позже, чем в Герне, но все же он был не за горами, и следовало воспользоваться всеми благами, которые сулит навигация в относительно мирное время. А сейчас настало именно такое, когда димнийское ополчение рассеяло войско Рисэя. Хотя от бесчинств Рисэя Лейр не так пострадал, как другие поселения на побережье. Сам Рисэй никаких дел с Лейром не вел и если б вспомнил об его существовании, разграбил бы и сжег. Но кое-кто из людей Рисэя, особливо те, для кого ярмарка в долине Вассапа была недоступна, имел в Лейре свой интерес. Поэтому селение не тронули. Правда, и обогатиться на войне жителям Лейра не удалось. Корабли заходили в бухту куда реже, чем в предшествующие годы. Так что приходилось жить как другим приморским обитателям — рыболовством. Однако наступала пора ловить другую рыбу, благо вода для того была достаточно мутной.

С тех пор, как димнийцы разбили Рисэя и его Похитителей, здесь уже были торговцы из Герне и Нанны. Деловые люди прибывали также и по суше. Таких поставщиков, как Похитители, следовало временно списать со счетов, но им непременно должна была найтись замена. Поэтому когда здесь появились люди с михальским выговором, никто не удивился.

Михаль не в дружбе с империей, но у Лейра с империей свои, особые отношения. Гонца с донесением отправлять не станут, да и к кому его отправлять? Ближайший представитель власти — в Димне, причем власть эта не имперская, а местная. Вполне вероятно, что консул ради такого дела не пошевелится, а вот михальцы, узнав, что на них донесли, смогут учинить неприятности. Да и не совсем это михальцы, по правде говоря. Не из самого Михаля, а из Степи. Всякий знает, что туда, на свободные пахотные земли из Михаля давно народ тянется.

Степняки — они верят, что землю копать-рыхлить нельзя. Это мерзость против их богов. Кто пашет или колодец роет, все равно что родную мать ножом терзает. За такое, говорят, убивали раньше. Но только своих. До тех, кто живет оседло, кочевникам дела нету, пусть в земле копаются, все равно как кроты или червяки.

В самом Михале, ну, не во всем, конечно, королевстве, а там, где народу больше всего, пахотные земли вдоль-поперек давно поделили. Тем, кому не хватало, нужно было двигаться либо в сторону реки Дэль — выжигать-вырубать тамошние непроходимые леса, либо в Степь. В лесах, говорят, пришлецов ожидала всякая нечисть, обитавшая там еще с дочеловеческих времен, твари, о коих в других краях давно забыли. В Степи — немирные племена, не признавшие договора Шагары с Михалем, и Похитители, угонявшие в плен кого угодно, даже своих сородичей, если это сулило выгоду. Непонятно, что страшнее, зато по налогам выходит значительное облегчение.

К тому же и король в Астарени, и советники его о благе простых землепашцев пекутся, и не только по налоговой части. О безопасности тоже радеют, пограничников посылают. И в леса, и в Степь. Разное, конечно, про тех пограничников болтают — будто бы и сущие каторжники, хуже тех, от кого должны поселенцев оберегать — а кто еще, скажите, добровольно пойдет служить на границу?

Что там творилось в лесном краю, лишь богам ведомо, а в Степи эти пограничники, в отличие от имперцев, крепостей не строили, укреплений не возводили, даже земляных валов не насыпали. Ставили временные лагеря. Жили, правда, не в шатрах, как степняки, — рыли землянки или строили мазанки, но в целом, настоящим жильем не обзаводились, так обустраивались, чтоб всегда можно было легко сняться с места. Кормились они посему не от своих хозяйств, которых не вели, и не от поставок правительственных, поскольку до Михаля далеко. Те же поселенцы их и содержали. И если б не было от них пользы, поселенцы, кои на овец мало были похожи, терпеть бы таких нахлебников не стали. Но, видно, люди, именуемые в здешних краях комитами (чтоб не путать с «красными куртками» — пограничниками лесными), не зря объедали землепашцев. Пусть они перекати-поле, но под их защитой как-то спокойнее. Особенно важно было это в последние годы, когда война Рисэя с Димном задела также и жителей Степи — и кочевых, и оседлых. Со степняками — с теми, кто соблюдал союз — комиты научились находить общий язык, и некоторые привычки у них переняли — так же, как степняки в общем и целом перенимали ремесла и верования у поселенцев. Потому в кочевых становищах комиты могли встретить прием не худший, чем на фермах поселенцев. У степняков же покупали либо выменивали лошадей, можно было и мясом разжиться. А вот кумыса комиты не пили. Предпочитали что покрепче.

Картина получалась вполне идиллическая, но на деле она вовсе таковой не была. Минули десятилетия с тех пор, как Шагара дозволил михальцам доступ в Степь, но и по сию пору не все кочевники готовы были с этим примириться. И каков бы ни был пришелец — пеший или конный, воин или миссионер, оседлый или нет, — он всегда мог ждать стрелы в спину. Не зря сюда прислали комитов, не зря. А уж с Похитителями не было у них мира никогда, даже до Рисэевой авантюры, даром что комитов обзывали каторжными мордами.

И, признаться, не так уж мила была им эта вольная жизнь вдали от властей и налогов. Отслужив положенное количество лет, многие хотели получить в свое распоряжение надел земли, найти себе жену — хоть вдову фермера, хоть степнячку. (Правда, вдовы чаще всего тоже были степнячками. Среди тех, кто переселялся из Михаля, женщин было мало, и смешанные браки преобладали. Ни нравы, ни верования кочевников этому не препятствовали.) И пределом мечтаний вольного комита было превратиться в такого же землепашца, каких они охраняли. Вот только до осуществления этой мечты мало кто доживал.

И власти, хоть были далеко, не забывали о комитах. К ним слали не только пополнение, но и приказы, каковые капитаны комиций должны были неуклонно выполнять. А иногда и исполнителей подобных приказов.

Всего этого в Лейре, разумеется, не знали. А кому какое дело, что это за приезжие, михальцы и михальцы, из Степи так из Степи, Привратник с ними. Нападали бы, грабили — тогда и стали бы местные решать, что с такой напастью делать. Но от этих пока вреда не было.

Хотя Лейр был большим поселением, как ни странно, там не имелось настоящей гостиницы. Для этого служил дом местного старосты. Там был большой обеденный зал с очагом, и при желании можно найти какую-нибудь клетушку для ночлега. Однако большинство приезжих в Лейре не задерживалось. Если не было возможности, уладив дела, отбыть немедленно, ночевали на кораблях, в лодочных сараях, а то и под открытым небом, если погода позволяла. Приезжие михальцы, которые, видимо, ждали здесь торговых партнеров, решили так: главный из них, по имени Келлах Киан, ночевал в доме старосты, и один из его охранников тоже, а еще двое — в сарае по соседству. Они сменялись, поэтому кто именно где ночевал, в старостином доме не различали, да никто и не обращал на это внимания. Но сами засланные к чужому берегу комиты — а это были, безусловно, комиты, — знали, что по прошествии пары дней к ним прибавился кое-кто еще. Не считая тех, что скрывались в пустошах.

— Да я и раньше ее видел. Это еще до того, как ты к нам пришел. Капитан ее завсегда с собой брал, когда мы к степнякам ехали. С ней уважения больше было, потому как шаманка.

Два человека, которые, как предполагалось, дрыхнут в лодочном сарае, сидели в тени скалы. Они еще накануне обследовали берег в поисках места, где могла бы причалить шлюпка. Вообще-то мест таких тут было немало, но не везде можно подойти ночью. По этой причине наблюдатели не полезли наверх, на скалы. Обзор сейчас никакой, если гернийцы не будут ждать до утра, то их со скал и не увидишь, и не услышишь. Оба караульщика не особо верили, что гернийцы высадятся. Две ночи и два дня прошли впустую. Но капитан приказал наблюдать, и они выполняли приказ, правда, уже с некоторой ленцой, и позволяя себе потрепаться.

— Тоже скажешь. А по мне — баба как баба, только в мужской одежде.

— То-то и оно, что в мужской. Это нам ничего, кроме дурости, не значит. А у степных так принято: самый сильный шаман у них бабой рядится, а шаманка — мужиком. Вроде как духам это угодно. Капитан и смекнул, какая от этого может быть польза.

Двое вооруженных охранников заезжего михальца — так они представлялись здесь. Один, постарше, в подбитом войлоком кафтане, другой, сильно моложе, в куртке, обшитой роговыми пластинами, наверняка из Михаля приволок, здесь таких не делают. Молодой из всех сил старается казаться тертым и битым, но это не всегда удается.

— Так он это удумал, чтоб кривоногих морочить? Ну жох!

— Не совсем, — с солидностию отвечал старший. — Я в колдовских делах не разумею, а только сдается мне, что она и впрямь шаманка.

— Правда? — Молодой поневоле вытаращился. — Ты сам видел, как она колдует?

— Видеть не видел, а признаки есть.

— Признаки? Это штаны, что ли? Штаны нацепить и моя бабушка может.

— Дурак ты, Арво. Ну, простую бабу сюда бы из самого королевства не прислали. Да еще с посланьем от командования. Это еще до тебя было, ты не видел. И заметь себе, приехала она сюда одна, без сопровождения. Кочевые они, может, шаманкам, почет и оказывают, и зла не сделают, но по пути сюда народу много всякого попадается, и наплевать им, что она в штанах, главное, что баба. Так что, ежели бы не было бы у ней настоящей силы, демона с два бы она бы сюда добралась. И с тех пор так и повелось. Капитан ее следить отправляет, за кем приказано, — и всегда одну. И еще ни разу не было так, чтоб того не случилось, о чем она рассказала.

— И что в том колдовского? Шпионить умеет, вот и все. За тем, наверное, и прислали.

— А вот что. Вот ваш отряд, как прибыл из Михаля, очередной приказ доставил. И капитан сразу эту Йолу отправил, видать, дела там какие срочные были. Тебе тогда все внове было, ты и не заметил. А вскоре после того и мы отбыли. И вот прикинь, успела бы она за это время до Димна смотаться и обратно, да еще высмотрев все, что на побережье происходит? Да еще пешком?

— Ну, может, лошадь пала… — Арво оживился. — Верно, она так гнала, что коня заморила.

— И много бы она высмотрела в такой-то гонке? Да и уходила она пешком. И завсегда она так, если только не вместе с нами или с капитаном едет. И знаешь что — может, она вовсе и не бывает там, где высматривает.

— Так что ж ты мне мозги полоскал, Деган?

— Погоди, дай договорить. Я здесь давно уже, в стойбищах бывал не раз, и слышал, как их шаманы камлают. Они заклинания поют, в бубен бьют и пляшут, пока не свалятся. А как свалился шаман, так душа от него отлетает, и направляет он ее, куда хочет — хоть под землю, хоть на небо, хоть по всем городам и весям, что на земле и под небом. Йола, конечно, в бубен не стучит, да и нету у нее никакого бубна. Но что-то такое она творит, чтоб видеть, где что происходит. А капитан Келлах, чтоб людей не смущать, отправляет ее подальше. Пусть, мол, колдует без свидетелей. Вот она, например, ушла от нас, и пару седмиц ее не было. Я уже сказал — до Димна и обратно за это время добраться никак не можно. А она не в Димн, она в какую-то землянку закопалась, чтоб не потревожил никто, и так провалялась, как медведица по зиме. И то, что в Димне и на побережье творилось, она по-другому видела. Может, душу в птицу вселила… в чайку или там в орла морского…

— Ну ты скажешь, Деган. Если б она вот так седмицами таилась, она б отощала до костей. А тут не скажешь, чтоб голодала.

— А она всегда так. Душе-то жратвы настоящей не нужно, верно? Душа видом иль запахом питается. Вот она как-то и обходится. Или, если она взаправду в птицу вселялась, ее та птица и питала. Чайки-то страсть какие прожорливые.

Арво готовился снова возразить. Ему бы и хотелось поверить в чудеса, тем более что он и прежде слышал, что кое-где, особливо в лесном краю, до сих пор и колдуны встречаются, и диковинные твари. Но также достаточно знал и нравы комитов, пусть и недолго пробыл среди них. Новичков принято было испытывать. Заставить поверить в самую несусветную небылицу, а потом выставить перед всеми полным дураком — разве не испытание?

Но прежде чем он успел открыть рот, Деган предостерегающе поднял руку. Молодой комит замер. В тумане он ничего не видел, но вот голоса услышал. Не с моря — со стороны селения.

Местные тоже были настороже. До них уже дошел слух о сражении между гернийцами и варварами. В прежние ночи комиты не замечали, чтоб жители Лейра выставляли на берегу караульщиков, но сегодня они точно там были. Мелькнул огонь — фонарями здесь не пользовались, для сигналов служили факелы и горшки со смолой. Кто бы ни собирался нынче высаживаться на берег, незаметно это сделать не удастся. Впрочем, Келлах не зря остерегал — со здешними людишками надо держать ухо востро.

— Беги к капитану и предупреди, — шепнул Деган напарнику, — а я гляну, кто там.

Туман не укрыл бы корабль на таком близком расстоянии, да и не стали бы корабельщики, даже самые рисковые, двигаться ночью. Выходит, шлюпка, как и предупреждал Келлах. А его предупредила Йола. Эта баба — вселяет ли она душу в птицу или смотрит на то, что отражается в колдовском котле (про такое Деган тоже слышал и, в зависимости от настроения, верил то в одно, то в другое) — знает свое дело. И она тоже прячется на берегу, в старостин дом не пошла…

Но задумываться об этом комит не стал — ему нужно было проследить за новоприбывшими. И он-то отправлять душу на разведку не мог.

В шлюпке заметили огонь на берегу, но отворачивать не стали. В бухте сейчас не было кораблей, с любой иной опасностью гернийцы предполагали справиться.

— Эй, на берегу! — крикнули с борта. Голос, прокатившийся на водой, был низкий, несколько осипший — от ветра ли, от усталости.

— Кто такие?

— Мы из Герне, станем на ночлег.

Последовала некоторая заминка. Верно, местные совещались, пускать ли гернийцев в деревню, если от них нет выгоды. Герниец в шлюпке снова спросил:

— Чужие в деревне есть?

— Михалец заезжий с охраной.

— Их-то нам и надобно.

— Тогда приставайте.

Народишко здешний смекнул, что вроде как сделка намечается, а с нее можно что-то выгадать, сообразил Деган. Но прежде чем возвращаться к Келлаху, выждал — надо было глянуть, сколько их тут, хотя много народу в шлюпке не поместится.

Так и есть. В темноте не шибко разберешь, но их с десяток или чуть более того. Крепко ж вас, парни, островитяне потрепали. Ну, капитану виднее, что он там замышляет.

Деган не стал дожидаться, пока гернийцы сговорятся с местными, чем будут платить за еду и ночлег. И так ясно. Гернийцы надеются получить какую-то плату с Келлаха. Но капитан комитов тоже не вчера родился.

Когда гернийцы всей командой ввалились в общий зал дома старосты, Келлах уже сидел там в компании трех охранников. Арво он приказал оставаться снаружи — мало ли что. Йола тоже не показывалась, и правильно делала. Гернийцы — это вам не степняки, которые уважают шаманок. Или женщин, похожих на шаманок.

Было пришлых ровным счетом двенадцать рыл — на берегу не остался никто. Все слишком устали и оголодали за те дни, что шли на веслах.

Они не опасались погони со стороны варваров. Иначе, отойдя немного вдоль берега, высадились бы в любом подходящем месте и продвигались бы посуху. Однако выжили в том бою люди отчаянные, потерпев одно поражение, они уже готовы были ввязаться в новую авантюру.

Кто у них был за главного, нетрудно было определить, притом, что все эти парни были сейчас похожи друг на друга. Этот был тощий жилистый парень с копной сивых волос и заплетенной в короткую косицу бородой, не скрывавшей шрама на подбородке. Он привык носить доспехи, но сейчас был лишь в пропитанной потом безрукавке, схваченной широким ремнем с медными бляхами, и широких штанах, заправленных в сапоги. Оружие его составляли тесак и два кинжала за поясом.

По всему он являл полную противоположность тяжеловесному и приземистому Келлаху, который вдобавок выглядел особо заспанным.

Сам староста селения вниз не спустился — много чести, но домочадцев своих прислал: востролицего чернявого парня и дородную тетку в том возрасте, когда выдающиеся достоинства ея не привлекают даже оголодавших моряков. Келлах за время пребывания узнал, что эти двое приходятся старосте соответственно племянником и сестрой, но была ли сестра матерью племянника — такие подробности его не интересовали.

Тетка нелюбезно сообщила, что в доме есть рыбная похлебка и пареная репа, а кому не нравится — пусть пойдет и поищет себе гостиницу. Надо было обладать большой смелостью, чтобы разговаривать в подобном тоне с дюжиной вооруженных мужиков, или быть полной дурой. Но те, хоть и отозвались о здешнем гостеприимстве так, что и морские демоны бы покраснели, буянить не стали. И впрямь оголодали — в прямом смысле слова. Да и всякий, бывавший в этих краях, знал, что рыба и репа составляют основной рацион прибрежных жителей. Яичница была уже роскошью.

Пока пришельцы дожидались еды, Келлах неторопливо тянул пиво из глиняной кружки. Пиво здесь было так себе. Однако приходилось пивать и худшее.

Из-под полуопущенных тяжелых век он наблюдал за гернийцами. Те спешили насытиться, благо похлебка была уже подогрета, на столе появился и кувшин с тем самым мутным пивом. Лишь подкрепившись и залив жажду, предводитель гернийцев вылез из-за стола. А иначе никак. Не только потому, что пить-жрать хотелось до смерти. А нужно показать, что не так он спешит к возможному нанимателю. Уважения к себе требует.

— Это, стало быть, тебя комес из Степи прислал? — спросил он.

Комесами в Михале именовали тех, кто ведал порядком на пограничных территориях, по большей части командующих гарнизонами в крупных крепостях. В Степи, в силу местной специфики, крепостей и гарнизонов не было, а вот комес имелся, ему подчинялись капитаны отдельных комиций. Резиденция комеса постоянно менялась и располагалась в одном из временных поселений комитов. Келлах действительно исполнял приказ комеса, но вот знать это мог не каждый.

Келлах приоткрыл один глаз.

— А ты кто таков есть и почему спрашиваешь?

— Потому как комес ваш с капитаном Гондилой сговаривался о встрече, когда мы обратно с юга пойдем.

— Ты, стало быть, и есть Гондила.

Это была ловушка, не из числа серьезных. Капитан комитов никогда не встречался с капитаном гернийским, но знал, как тот выглядит.

— Нет, не он. Так ведь и ты не комес.

— Что ж Гондила сам не пришел?

И снова собеседник ответил честно — а может, проверял осведомленность Келлаха.

— А потопили на днях варвары Гондилу и Барнабаса, компаньона его.

— Слышал я про то, что бой был с островитянами. Только ты мне так и не сказал, кто таков.

— Звать меня Ротари, я у Гондилы на «Драконе» квартирьером был. Он от меня тайн не держал, и про встречу рассказал, а еще — с чего мы вдруг комесу занадобились.

— Вот как? — Келлах глянул за соседний стол, теперь уж не прикидываясь полусонным. — Что ж, когда спровадишь своих на отдых, потолкуем.

Ротари пошевелил выгоревшими бровями. Пока что сила была за ним — дюжина против четверых, а хоть бы и пятерых, если брать в счет того парня, что на улице. Но это с виду. Его команда и впрямь выдохлась, а теперь еще и осовела. Стремление же Келлаха обсудить дела без посторонних вполне понятно.

— Идет. Но и ты своих парней отправь погулять.

Всю толпу спровадили в сарай — по счастью, не тот, что отвели михальцам. А Ротари с кружкой в руке переместился за стол к Келлаху.

— Так что тебе покойник поведал? — осведомился михалец.

— Много чего. Что ты прислан нас нанять. И что имперский посланец должен выехать в Степь для переговоров с комесом.

— Едет, едет, уже едет… только вот с чего мне тебя нанимать, друг Ротари? Комесу нужен был гернийский капитан при полной команде и корабле. Чтоб мог выйти в море, когда пожелает. На кой нам сдалась горстка битых оборванцев?

— Затем, — Ротари перегнулся через стол, — что я тебе нужнее, чем ты мне. Корабля у меня нет, это верно. Но мы с парнями отсюда до Герне и посуху доберемся. Законов имперских мы не нарушали, войны сейчас нет. А вот ты, приятель, забрел сюда не просто так. Твоему комесу что нужно? И переговоры сорвать, и чтоб он тут был ни при чем. Вроде как набежали пираты, схватили посланника и увезли в море. Может, в рабство продали, может, утопили. А михальцы чистые. А ну как мы того посланника дождемся, и все ему о делишках ваших расскажем? Он наверняка со свитой едет, и свита та побольше твоей охраны. Если прибьют тебя на месте, никто его не накажет, он в своем праве, а ты против империи злоумышлял.

Келлах покачал головой.

— Что вас, гернийцев, всегда губит, так это жадность. Вот, предположим, светила твоему Гондиле верная выгода. Нет, он с островитянами схватился…

— Это они напали на нас!

— После того, как вы их летом потрепали. Мы хоть в Степи сидим, знаем, что на свете творится. И теперь потерял он и то, что имел, и корабли, и самую жизнь. Теперь вот ты, Ротари. Нет бы сказать: лишился я в бою своего командира и товарищей, зато готов тебе служить верой и правдой — я бы, может, и повелся, мы, михальцы, на доброе слово отзывчивы. А ты стращать меня вздумал, решил побольше денег взять да поверней. Но я добрый человек, тебя прощу. Вижу же, что ты с устатку говоришь несмысленное, иди-ка ты отдохни, поспи, а завтра с ясной головой продолжим беседу.

Ротари усмехнулся нехорошо, вылез из-за стола.

— Все бы вам, михальцам, крутить да выкручиваться. Никогда правду не скажете, ни да, ни нет. То-то вы кочевникам головы заморочили. Только ни со мной, ни с товарищами моими это не пройдет. Мы огонь и воду прошли, нам ни змеи морские, ни кракены, ни варвары островные не страшны, а ты, михалец, тем паче. Горстка нас, говоришь? Так и ты не в Степи, и комитов с тобою — меньше, чем горстка. Ты бы лучше своей безопасностью озаботился. С дури да с устатку говорю я? Что ж, как дойдет до дела, сам увидишь, чего стоят гернийцы в бою! Мы могли бы так тревожить сонных имперцев, чтоб они свой сон потеряли, да и покой заодно, думать забыли бы про переговоры! Мы бы выкрали этого посланца и доставили его куда надо! Ты считаешь, что больно востер, толстяк? Смотри, сам себя не перехитри!

И, оставив за собой последнее слово, Ротари покинул зал. Келлах не пытался ни возражать, ни останавливать его. Ему, по большому счету, было наплевать на «последнее слово». Гернийцы, конечно, люди жадные, но стремление покрасоваться иногда пересиливает даже алчность. Келлах Киан лишней гордостью не страдал. Не то чтоб он мало себя ценил. Но кто в выигрыше, тот и прав, а значит, имеет больше оснований гордиться. Поэтому он спокойно отставил кружку (пиво было выпито давно) и вернулся к себе в клетушку. Там его дожидалась Йола.

— Толку чуть от этих гернийцев, — бросил Келлах, входя. Перед Йолой он не скрывал раздражения. Причем раздражал его не Ротари с глупыми угрозами, а даром потерянное время. — Еле от варваров удрали. Уцелело их — по пальцам сочтешь (на самом деле счесть можно было, только если задействовать пальцы ног, но Келлах не стал уточнять)… а гонору, как будто войско привели.

— И что станешь делать, капитан? Примешь предложение? — Келлаха как будто не удивило, что она знает содержание разговора. — Они ведь и вправду драться умеют.

— Драться мы и сами умеем. Только тут надо с умом подойти. Тебе-то, поди, наплевать, что имперцы замыслили и нападут ли немирные кланы на поселенцев. Тебе наши люди не братья и не сватья, и я даже ругать тебя за это не могу. Ты под заклятием ходишь, и только потому верность Михалю хранишь. А я присягу дал наших поселенцев защищать любой ценой. И резни никак допустить не могу. И если затея не удалась, должен придумать другую.

— Так что же — возьмешь этот товар? — Замечание о причинах ее верности королевству Михаль Йола опровергать не стала.

— Посланец, который едет в Степь, тоже, разумею, малый не пальцем деланный, и как бы ни хвалился герниец, что сумеет его выкрасть или убить, — вряд ли это получится. К тому же, ты говоришь, охрана там не малая.

— Да. И все легионеры, не пограничники. Серьезно ребята идут. В Степи они ко многому готовы. Однако ж, думаю, мимо Лейра не пройдут. Припасы-то пополнять надо.

— Это да, а островитяне? Придут они сюда?

— Гернийцев они, может, искать и не будут. А вот водой, сколько я могла уследить, они от самого Димна не запасались. Дальше на север они вряд ли пойдут, им впору в открытое море выходить. Так что они сделают остановку ради того, чтоб воды набрать. Здесь или где-то поблизости.

— Тогда вот что. Пока гернийцы не оклемались и дрыхнут, уходим немедля. Пусть этот …Ротари… поутру решит, что мы удрали.

— Мы и удерем.

— Неважно. Главное, чтоб он взбесился, решил навести на нас имперского посланца. А уж тот заставит северян отработать. Я тем временем уведу людей в пустоши, а твое дело — найти островитян и передать им, что заклятые их враги уцелели и на службе у имперцев.

— И они рванут против того имперского конвоя… а ты деньги, что комес выдал в уплату, убережешь. Верно говорят — где михалец прошел, там димнийцу ловить нечего.

— Я ж не для себя! Мало ли кого нанимать придется.

— Я и не в укор.

— Все, хватит болтовни. Ступай и разыщи «Виверну». Да, по пути глянь, что еще на побережье делается.

Йола развернулась к двери.

— А заметь — корабль варваров называется «Виверна», а тот, гернийский, на котором Ротари ходил, — «Дракон».

— И что с того? Таков обычай и у южан, и у северян — назвать корабль именем какого-нибудь чудовища. Для устрашения. Как будто посудина не потонет, ежели ее Змеем или Кракеном назовут.

— Ничего, — сказала она. — Просто забавно.

Шенан. Четвертая седмица осады

Изначально этот город, как и многие другие, был просто укрепленным легионным лагерем под защитой Симурэновых валов. Затем местоположение крепости привлекло внимание императора — или, скорее, кого-то из министров, и на свет явился указ, преобразующий лагерь в полноценный город. Это, помимо прочего, означало, что земляные укрепления должны смениться каменными. Что с точки зрения окрестных племен, никогда не видавших ничего подобного, никак не могло быть творением рук человеческих. Особенно, памятуя о том, что в непосредственной близости негде было взять достаточно камня для такой значительной постройки. Имелся тут вблизи меловой карьер, но с него особо не разживешься.

И все же стены росли на глазах — мощные, зубчатые, украшенные башнями — как не поверить, что к строительству не приложили рук боги, милостивые к пришельцам и враждебные к Степи?

Боги, вероятно, в те времена и впрямь были милостивы к строителям города, но выражалось это не прямым их участием. Камень для строительства частично везли с побережья, но в основном крепость строилась из кирпича, который производили и обжигали тут же, на месте. Уж чего-чего, а глины кругом было предостаточно, просто степняки еще ведать не ведали о таком достижении цивилизации, как кирпич.

Город был выстроен за несколько лет, а в последующие столетия, может, и не всегда процветал, но пользовался всеми благами, которые приносит принадлежность к империи и перекрестье торговых дорог. Степняков удалось замирить не сразу, но отодвинувшиеся в Степь гарнизоны исправно несли свою службу, и жизнь в Шенане была не более опасна, чем в любом большом городе. И горожанам хотелось верить, что именно стены и башни Шенана, исполненные мощи, внушают степнякам благоговейный страх.

Сказители могли сочинять сколько угодно душераздирающих историй о принцах-наместниках Шенана, в которых правдой было только одно — императорские наместники в Шенане и впрямь сидели, и некоторых из них связывало родство с правящим домом. Но какие бы страсти не кипели во дворцах и лачугах Шенана, город обрастал рынками, площадями, садами, фонтанами и прочими приметами благополучия. А то, что столицу сюда никогда не переносили, так оно даже и к лучшему — беспокойства меньше.

И все это рухнуло в одночасье из-за одного немытого кривоногого дикаря, который, упившись кумысом, возомнил себя вождем над вождями, и властелином над всеми племенами Степи. И чтобы утвердиться в этом звании, решил совершить невозможное — захватить Шенан.

Наблюдая за ходом осады, Ансгар Леопа вынужден был с прискорбием признать — служба спокойствия недоработала, и на месте архипрефекта он бы серьезно наказал куратора шенанской официи, допустившего важный промах, — иными словами, себя самого. То есть Ансгар знал, что Бото готовится к войне, о чем предупреждал соответственные инстанции, так что по закону винить себя было не за что.

Но Бото не сумел бы построить осадные машины без посторонней помощи. В степных племенах не водятся военные инженеры. Зато таковых легко могут предоставить враждебные государства. Либо объявятся предатели-добровольцы, по личным причинам затаившие злобу на империю.

Нельзя сказать, чтоб Ансгар ничего подобного не предполагал. Но он считал главным источником опасности Михаль, тем более что для этого имелись все основания. Тамошний аналог службы спокойствия давно стремился наладить связи со степными вождями. К тому же гнездо михальских шпионов обнаружилось если не в самом Шенане, то все же не так далеко от города.

Однако теперь, допрашивая пленных, захваченных воинами доблестного шенанского гарнизона во время вылазок и любезно предоставленных службе спокойствия («Я слышал, у тебя там даже покойники разговаривают», — добродушно повторил легат расхожее мнение), Ансгар знал, что ошибся. Предателем, сумевшим одолеть врожденное недоверие Бото ко всякого рода механике, оказался некий Саба из Батны. Уж чего бы вроде уроженцу этого исконно торгового города делать у степняков, которые и цены деньгам не знают? А он идейный, сволочь, выискался. Дескать, Батна — вольный город, и вся былые вольности ея присвоила проклятая империя. А империя та прогнила насквозь, внушал Саба на пирах у Бото. Ударь в одном месте — развалится все, и города и страны, которые были приневолены к так называемому союзу, вновь обретут свободу.

Бото на свободу Батны и прочих союзных территорий было наплевать, зато насчет «ударь — и развалится» — это он понимал. А Саба пообещал показать это наглядно. И откуда что берется, демон его заешь! Батна вошла в состав империи задолго до основания Шенана и, уж конечно, никак не была «приневолена». Напротив, батнийцы сами просились к империи под крыло ради защиты от дикарей или чудовищ, теперь уж не упомнишь за давностию лет. Главное, они сами этого хотели, а теперь выясняется, что империя их жестоко угнетала и лишала вольностей и прав. Болтуны, способные нести подобную противуправительственную чушь, время от времени попадаются в каждой провинции, но далеко не всегда они владеют специальностью, пригодной для поддержания этой чуши. Спрашивается, куда смотрел куратор батнийской официи? Ведь быть не может, что Саба до побега в Степь ничем не обнаруживал своих взглядов. Решительно, работа службы спокойствия требует серьезной проверки.

Так или иначе, мерзавцу несказанно повезло. Батнийские охранители не выявили его вовремя, а в Степь он подоспел тогда, когда Бото уже лелеял свои завоевательные планы. Иначе пас бы высокоумный Саба овец, собирал кизяк и питался объедками вместе с другими рабами. А теперь он, вместо того чтоб овцам хвосты крутить, строит онагры и катапульты. Между прочим, труднейшее занятие при тамошних условиях.

Людей, у которых из правильного места руки растут, он без особого труда нашел среди рабов, а кое-кто и явился сам. А вот о материалах этого не скажешь. Поэтому можно было не опасаться, что Саба создаст своему господину осадные башни — последнее слово в военной технике. Или построит полноценный палинтон. Лесу у него просто не хватит. Погрузить на телеги онагры и катапульты — вот что он сумел. Это уж и так для кочевников великое достижение.

Большего Ансгар пока не узнал, потому что пленники имели обыкновение быстро кончаться. Доблестные воины ХVI Вернейшего предпочитали не рисковать лишний раз и в поле выбирались редко — к великому разочарованию Бото и его орды. Одна из причин, по которой кочевники так презирали имперцев (к тому же регулярно терпели от них поражения) — те не откликались на ритуальные перебранки и не принимали вызовов на поединки. Тем не менее, степные воины с завидным постоянством пытались вывести солдат шенанского гарнизона из себя, выкрикивая все, что думают о них, их женах, матерях и прочей родне (благо язык здесь многие понимали), и звали померяться силами в бою, как подобает мужчинам. Однако, даже если б кому-то из легионеров или городских ополченцев, из тех, что помоложе и погорячее, и захотелось сразиться с кем-то из кочевников в поединке, этого бы не допустило начальство.

Зенон Целла был опытным командиром. Он принадлежал к знатному роду, но карьеру в армии сделал не по этой причине. Или, предположим, не только по этой. Ансгар Леопа присматривался к нему за те годы, что служил в Шенане, и мог сказать с определенностью: легат Целла не блистал полководческими талантами — при его положении командующего на границе это было бы скорее опасно, однако таланты с успехом заменял жизненный опыт. Он строго чтил дисциплину, но был осторожен и не расходовал зазря ни людей, ни припасы. И если б кто-нибудь попытался поперек приказа выказать личную доблесть, Зенон Целла, может, и не отправил бы нарушителя на колесо — казнь эта, хоть и освящена законами и традицией, но трудоемкая и хлопотная. А вот выпороть или чистить армейские нужники — всегда пожалуйста. И в бой отправлял своих людей, когда предоставлялась возможность нанести урон противнику, воспользовавшись сведениями, предоставленными как армейской разведкой, так и официей службы спокойствия. Ансгар и раньше снабжал его данными, полезными для укрепления обороноспособности города. И Целла, надо отдать ему должное, не воротил носа от такого источника, в отличие от некоторых военачальников, с которыми Леопе приходилось работать раньше. Дружбы между легатом и куратором официи не было — и сложно бы представить дружбу между людьми в таких званиях, — но они взаимно уважали друг друга. Сейчас, когда пошла четвертая седмица осады, а известия о подкреплении все не было, Целла делал все возможное, чтоб сохранить силы своего гарнизона и удержать город. Он все просчитал — в открытом бою кочевники способны просто задавить легионеров количеством, и конница у них лучше. Но для того, чтоб штурмовать город, степнякам не хватит ни опыта, ни терпения.

Проклятый Саба знает — кирпичные стены имеют внушительный вид, но по прочности уступают каменным. Под постоянным обстрелом из баллист и катапульт они не выдерживают и рушатся. Однако, чтоб вести этот постоянный обстрел, надо иметь достаточное количество обученных людей, а их в орде взять неоткуда, отступников-предателей же к каждому онагру не приставишь. А снаряды? Нету у Бото в достатке таких снарядов, чтоб развалить укрепления Шенана. Недостаток камня в окрестностях, беда наша при строительстве — на сей раз на руку. Пока что Саба восполняет этот недостаток порубленными в окрестностях на бревна деревьями и обломками снесенных крестьянских домов. Этим можно причинить ущерб, но не достаточный для подготовки решающего штурма. Саба это понимает и убедил Бото подвести подкопы под стену. Вот для чего легионеры решаются на вылазки — для того, чтобы помешать земляным работам. В этом и состоит истинная доблесть, а не в красовании на коне и в доспехах. Пока что Бото еще хорохорится, пока еще слушает советы Сабы и ему подобных, пока у его людей достаточно припасов, награбленных по окрестностям. Но скоро они закончатся, а новых взять будет негде. Вдобавок близится зима. Люди в орде способны вытерпеть голод, но поди объясни лошадям, что так надо! Еще немного выждать — и племена, насильственно согнанные в войско, обратятся против того, кто обрек их на бескормицу и болезни.

Этот план был бы безупречным, если бы Шенан по-прежнему оставался легионной стоянкой. Но это был город, а объяснить гражданским, почему они должны терпеть лишения, в то время как солдаты никак не выйдут в поле и не зададут трепку проклятым дикарям, было не легче, чем степным лошадям. Зенона Целлу заботы гражданского населения не должны были волновать, но наместник Бамбираг отвернуться от них никак не мог. Обещанные легатом свары среди племен только ожидались, а вот беспорядки в городе уже начались, и с этим надо было что-то делать.

Наместник вызывал во дворец всех, от кого зависело нынешнее положение дел в Шенане — глав ремесленных и торговых коллегий, представителей городской стражи, жрецов и, разумеется, командование в лице Целлы и заместителя его Мемнона, и официя не могла оставаться в стороне. Пользы от этих совещаний было немного, но Ансгар видел, что Бамбираг всерьез обеспокоен. Он даже сократил расходы на содержание своей свиты и отправил часть домашних рабов на оборонные работы. Не каждый аристократ, да еще прибывший из столицы, способен на такое самопожертвование. Но этого было явно недостаточно. Наместник даже вновь завел разговор о том, чтобы привлечь Тогона в качестве союзника, и спросил у господ Целлы и Леопы, возможно ли, чтоб Тогон нанес удар по орде Бото, когда она будет ослаблена осадой. Ведь это и самому Тогону выгодно, Привратник его побери!

Наместник Бамбираг был немолодым щеголем, никогда не забывавшим следить за своей наружностью. Даже теперь, в условиях осады, он был одет со всем вкусом столичной моды, в узорные лиловые шаровары поверх других, густо-алого шелка, и несколько многослойных одежд, из которых верхний кафтан был цвета вишни. (Впрочем, при нынешней холодной погоде многослойные одеяния были даже уместны.) Волосы его были тщательно расчесаны и убраны в прическу, а седину он не забывал закрашивать черным.

В Зеноне Целле о том, что он принадлежит к знатному имперскому дому, свидетельствовало то, что он не забывал бриться и соблюдал некоторую внешнюю опрятность. Он был широкоплеч, коренаст, с мощной короткой шеей — такое сложение одинаково свидетельствует и о привычке к ношению доспехов, и о пристрастии к плотной тяжелой пище. Изрядно поредевшие под шлемом волосы он зачесывал назад, а одежду его составлял черный кафтан, присвоенный офицерам высшего ранга, такие же штаны и сапоги из крашеной кожи. Квадратное лицо обычно казалось благодушным — но не сейчас.

— Это вполне вероятно, — сказал он, — но я бы предпочел обойтись без помощи такого союзника.

Бамбираг приподнял подкрашенные брови.

— Я не вполне понимаю вас, легат! То есть понимаю, что гордость имперского офицера заслуживает всяческого уважения, но мы должны печься о благе наших горожан.

— Именно об их благе господин Целла и заботится, — вмешался Ансгар. — Он, скорей всего, имел в виду, что Тогон с тем же успехом может воспользоваться нашей слабостью, как и слабостью Бото.

— Но разве Тогон не принес союзную клятву?

— Я бы никогда не стал полагаться на верность варвара, — твердо произнес Целла, — даже если тот отдал в заложники свою плоть и кровь.

Ансгар кивнул:

— Возможно, когда вырастет новое поколение варварских правителей, воспитанное при императорском дворе, об этом можно будет говорить. Но не теперь.

И они вернулись к насущным проблемам — борьбе с голодными бунтами и привлечению рабочих на городские укрепления.

После совещания Зенон Целла сказал Ансгару:

— Забавно, однако, что ты помянул новое поколение варварских правителей. Два года назад, когда я ездил в столицу, то встретил на приеме во дворце сына Тогона, Шагару.

— Вот как?

— Ну да. Ему было тогда лет семнадцать, наверное. Он учится в императорской военной академии, и в тот день его величество милостиво пожелал видеть на приеме лучших учеников.

— Значит, он в числе лучших…

— Я с ним довольно долго беседовал. Он славный парень, совершенно проникшийся имперским духом и преданный его величеству. Я спросил его, не скучает ли он по родным краям. Шагара отвечал в том духе, что, мол, о чем тут скучать? И единственное, что его огорчает, — это разлука с младшими братом и сестрой. Однако он надеется, что если он хорошо послужит императору, то ему позволят вызвать их в столицу.

— То есть род Тогона будет обезглавлен. Причем без пролития крови.

— Зачем же сразу обезглавлен? Я к тому, что старик еще может доставить нам неприятности, но дети его будут верно служить империи. И станут союзниками не на словах, а на деле.

— Надеюсь, мы это увидим. Политика, при которой знатные заложники, отделенные от своих семей, воспитываются в верности нашим идеалам, приносит плоды. Но Тогон еще жив и здоров, и в любом случае, сейчас нас волнует не он, а Бото.

Традиционным решением этой задачи для службы спокойствия была ликвидация носителя. Но сейчас в распоряжении Ансгара не было подходящего умельца. Сказать ведь — не поверят. Почему-то все считают, будто у каждой официи знатоки ядов и тайные убийцы прямо-таки кучно водятся. Ну, в столице, предположим, действительно таковые всегда под рукой. Но здесь у нас провинция, пограничье, демон его побери! Такого исполнителя, чтоб мог череп проломить или грамотно горло перерезать, найти, конечно, можно, но для этого надо суметь подобраться к Бото вплотную. А он, каким бы ни был сумасшедшим, все же не дурак. Охрану своей кривоногой и пузатой персоны обеспечил. И опасается не столько засланцев из города, сколько сородичей. Ибо кровников он себе нажил порядочно. Конечно, всегда можно организовать явление перебежчика. Благо Саба и гнусные его пособники заставили Бото поверить, что перебежчики из охраняемых городов в орду вполне возможны. Но подготовка такого «перебежчика» требует времени. И Зенон Целла тут куратору не помощник. Может, он бы и нашел среди своих легионеров пару отчаянных парней, способных под покровом ночи пробраться в лагерь Бото, чтобы вонзить мечи в жирное брюхо самозваного владыки, пока тот храпит на очередной наложнице. Да только вряд ли что у них получится. Сколько бы Бото не выпил на пиру, сколько бы пленниц ни водили к нему в шатер, телохранители его глаз не смыкают. Иначе с них живых кожу сдерут — и это не преувеличение. Зенон Целла об этом знает и не горит желанием попусту терять людей.

Кто бы мог помочь, так это Ротескальк. Привратник знает, каким колдовством пользуются шаманы степняков и простирается ли оно дальше того, чтоб упоить воинов отваром из дурных грибов или дать надышаться пьянящим дымом, чтоб они впали в боевое бешенство, не чувствуя ни страха, ни боли. Но Ротескальк утверждает, будто жрецы его коллегии владеют истинной магией, пусть он избегает этого слова. И неважно, как это называется. Если у них есть сила, могли бы применить ее против врага. Никто же не просит жрецов убивать Бото или наслать на орду чуму и холеру. Но могли бы навести крепкий сон на охрану, а дальше мы как-нибудь сами… Ансгар вновь убеждался, что его скептицизм по отношению к жречеству был оправдан. Именно в жизненно важный для всего Шенана час, Ротескальк, здравомыслящий, казалось бы, человек, продолжает цепляться за свою идею «допрос немого». Пока что он не успел этого сделать, поскольку обещал провести допрос в присутствии Леопы. Куратор же был занят, а жрец, сколь бы он ни был уверен в своих силах, не стал бы врываться в официю без разрешения ее начальника.

Поэтому после совещания у Бамбирага, дав возможность легату припомнить встречу с юным Шагарой, Ротескальк подошел к Ансгару и напомнил об их договоренности. Леопе не оставалось ничего, кроме как пообещать, что он вызовет преподобного, как только выкроит время.

Что поделать, обещания нужно выполнять. В середине седмицы обнаружилось, что под стенами некоторое затишье, — видно, Бото отправил людей по окрестностям в поисках провианта и в пресловутый карьер за каменным ломом для снарядов. И Ансгар послал к Ротескальку вестового с приглашением.

Сам Ансгар наскоро перекусил, велел передать Сердику, чтоб являлся к нему, как только явится с патрулирования, и распорядился притащить немого в комнату для допросов. Не то чтобы он собирался применять хранившийся там инвентарь. Но не в собственном же кабинете бедолагу допрашивать.

Мальчишку содержали в одном из подвальных помещений официи. С тех пор как стали поступать пленники, понадобилось больше места, и Сердик говорил, что убогого стоит просто выпереть на конюшню и вообще приспособить к работе. Куратор не позволил. Утверждениям Ротескалька, что мальчишка может оказаться не тем, за кого себя выдает, он, разумеется, не поверил. Но, сказал Ансгар, убогий не убогий, однако ж у него хватило смекалки выжить там, где все прочие погибли. А значит, может удрать и отсюда, особенно теперь, когда все работники официи из-за осады либо заняты, либо дрыхнут без задних ног от усталости.

Ротескальк явился без промедления. Он нес на плече увесистую сумку, которую не доверил вестовому.

— Тут некоторые предметы, которые мне понадобятся, — пояснил он. — И вообще, все удачно совпало. Эти сутки я постился, а для проведения церемонии пост необходим.

Ансгар хмыкнул:

— При нынешних условиях соблюдать пост не так уж трудно.

— Не стану спорить. Что ж, не будем тянуть время. Где наш отрок?

— Убогий-то? Пойдем, я велел его в допросную отвести, а то он нам все здесь перепачкает.

В коридоре они столкнулись с бенефициарием, который нескрываемо зевал, не выказывая никакой радости по поводу участия в предстоящем допросе. Ансгару было его жаль, но он предпочел бы в этом мутном деле иметь свидетеля со своей стороны.

Мальчишка находился в допросной, под охраной рядового Дзато. Ансгар не зря опасался за чистоту своего кабинета. Немой и прежде был чумаз, а седмицы пребывания в подвале опрятности ему не прибавили. Физиономия у него была еще более заспанная, чем у Сердика, но, узрев добрых дядей, которые вывезли его с пожарища, дали кров взамен утерянного и распорядились кормить, он что-то радостно промычал.

— И вот так целыми днями, — сказал Дзато. — То дрыхнет, то нудит что-то. Как собака, право слово. И хочет как будто говорить, да не может.

— Всем бы так по нынешнему времени — дрыхнуть целыми днями. — Сердик, лишенный заслуженного отдыха, не скрывал недовольства, однако жрецу это было безразлично. Имеет право, подумал Ансгар. Сердик не спамши, Ротескальк не жрамши, один немой в выгоде.

— Значит, говоришь, он пытается что-то сказать?

— Да, ваше преподобие. Только язык-то отнялся.

— Но он не глухой.

— Верно. Вроде все понимает, что ему говорят.

— Тем лучше. — Ротескальк хотел было отослать рядового, но вспомнил, что не он здесь распоряжается, и взглянул на Ансгара.

— Ступай, — велел куратор.

Рядовой удалился, не выразив удивления. Служа при официи, он ко многому привык, и даже допрос немого не мог его озадачить.

Когда за Дзато закрылась дверь, в допросной сразу стало темно. Окно тут имелось — забранное решеткой, под потолком, но по причине сумрачной погоды света оттуда падало недостаточно. Факелы на стенах по раннему времени суток не были зажжены.

В полумраке инвентарь, необходимый на допросах, больше чем обычно напоминал сельскохозяйственный. Он вообще-то не так уж часто применялся и был выставлен в показательных целях. Обычно допрашиваемые начинали говорить, лишь взглянув на орудия и выслушав, для чего что служит. И даже теперь, когда приходилось изымать сведения у пленников, Ансгар и Сердик не считали нужным вводить в действие пыточный арсенал. Достаточно хорошего бичевания во дворе официи. Кочевники, какие они ни есть дикари, почитали себя выше свободных граждан и верили, что пороть можно только рабов. Так что ломались они не от боли, а от унижения.

— Свет бы надо зажечь, — заметил Сердик. — А то я усну совсем.

— Это моя забота, господа, — отозвался Ротескальк. — Садитесь пока, а я все необходимое приготовлю.

— А это ничего, что убогий все увидит?

— Так даже лучше. — Жрец не пояснил, что он имеет в виду.

Официалы опустились на скамьи в углу. Ротескальк поставил на пол сумку и начал извлекать из нее какие-то предметы.

Первым оказался кусок мела, которым жрец очертил круг на полу. Ансгар собрался было сделать ему замечание за то, что пачкает пол в казенном помещении, но передумал. Тут порой сквернили кое-чем похуже мела, поэтому пол в допросной часто мыли.

По всей окружности Ротескальк начертал какие-то значки и расставил на них извлеченные из сумки светильники, числом девять. Немой, стоя в стороне, смотрел на его действия без всякого интереса. Затем жрец прочертил мелом линии от каждого знака и, соответственно, светильника.

Внезапно Ансгар догадался, на что это похоже. Не круг, а колесо. Один из главных священных символов. И линии — не линии, а спицы. Но тогда светильников должно быть семь — по числу богов, либо десять — с добавленными Сердцами Мира, либо по числу месяцев в году.

Вопросов он задавать не стал — жрец должен знать, что делает.

Ротескальк без всякой брезгливости взял чумазого мальчишку за руку и завел его в круг. Поставил на середину, туда, где сходились линии.

— Стой здесь, мальчик. Понимаешь меня?

Немой, как и положено немому, не ответил. На миг показалось, что он еще и глух — по крайней мере, его битая рябинами физиономия никак не отразила того, что он слышал Ротескалька. Однако с места он не двинулся.

Ротескальк произнес, полуобернувшись:

— Господа, обращаюсь к вам с просьбой. Вы можете смотреть и слушать, но, ради всех богов, не вмешивайтесь в происходящее. Иначе могут быть неприятные последствия.

— Это угроза? — осведомился Ансгар.

— Просьба, не более.

Жрец выкресал огонь (не достал его из воздуха, как это, говорят, умеют делать чародеи) и стал зажигать светильники. Один за другим. Ансгар отметил, что язычки пламени имеют разный оттенок. Сообразил: в масло для светильников что-то подмешано, да и фитили сделаны из разных материалов. Вот в чем дело: светильники содержат какие-то дурманные вещества! Скорей всего, в небольших дозах, но в определенном сочетании они оказывают нужное воздействие на человека, находящегося в середине круга. Поэтому Ротескальк и просил их не вмешиваться — не хотел, чтоб официалы надышались дурью.

А говорят — сила, святость… Хотя метод способен оказаться вполне плодотворным… но лишь в том случае, если мальчишка действительно притворяется. Правда, достаточно уже выяснить, притворяется он или нет.

Занятый своими соображениями, Ансгар не сразу уловил, что Ротескальк выговаривает некие слова. Что за слова, понять куратор не мог, хотя знал с полдюжины языков, не считая диалектов. На знакомые ему молитвы и взывания к богам это похоже не было. Либо совершеннейшая галиматья, которая совокупно с дурманным дымом должна сбить с толку (а жрецы-то наши прибегают к методам, сходным с теми, что в ходу у степных шаманов), либо это язык настолько древний, что значение его слов позабылось.

Произносил Ротескальк свои заклинания, не стоя на месте, а размеренно шагая вдоль горящих светильников. Странно — чем ярче они разгорались, тем темнее, казалось, становилось в комнате. Как будто пламя вбирало в себя весь остальной имеющийся свет. Безусловно, это все иллюзия, игра на контрастах, на это и расчет, чтоб смотрящий совсем потерялся. И мальчишка наверняка растерян — он стоит, понурившись, опустив голову, посреди колеса.

Да, это не круг — колесо, наподобие тех, что зажигают на башнях в ночь Оборота, когда один год сменяется другим. Огненное колесо во тьме… почему же так темно, сейчас не ночь, а день… и кажется, что Ротескальк не обходит колесо — он неподвижен, а колесо сдвинулось. Оно вращается и вращается, описывая огненные полосы в воздухе, окружая пленника, заключенного внутри, пламенной стеной, завораживая, заморачивая, лишая силы воли, подчиняя тому, кто управляет движением колеса.

Все-таки надышался, Привратник меня побери, все-таки поддался этой отраве. Ничего, в службе спокойствия учат приемам самоконтроля. Ансгар задержал дыхание, потом встряхнулся, сбрасывая наваждение, ухватил за плечо подавшегося вперед Сердика. Теперь он точно видел — колесо не висит в воздухе, светильники стоят на полу, как стояли, нет никакой огненной преграды, мешающей немому выйти из круга. Ты ничего не добился, жрец, твои фокусы могут подействовать только на испуганных простолюдинов, но если перед нами всего лишь испуганный простак, к чему было все это представление?

В этот миг Ротескальк произнес:

— Я обращаюсь к тебе, стоящий в круге. Отвечай. Если ты меня слышишь.

Немой поднял голову. В его темных глазах отражались огненные точки — блики горящих светильников. Он четко и ясно ответил:

— Слышу.

Лейр и пустоши

Иногда даже скучно оттого, что события развиваются именно так, как предполагалось. Хотя Керавн собственной проницательности не преувеличивал. Он давно жил на свете, набрался опыта, и знал, что люди в большинстве своем до обидного предсказуемы. Исключения бывают, но редко. Максен Гупта, при всем уме и способностях использовать обстоятельства к своей выгоде, исключения не представлял. Как и прочие. Гупте даже не пришлось искать уцелевших гернийцев, которые, как и следовало ожидать, оказались в Лейре раньше имперского конвоя. Эта публика сама его отыскала. Гернийцев выжило слишком мало, чтобы самостоятельно заняться в здешних краях разбоем — морским или сухопутным, и они принялись искать службы, чтоб разбойничать под покровительством. Человеческая природа, ничего не поделаешь.

Не успели пришельцы встать на постой, как гернийский квартирьер явился, чтобы встретиться «с вашим главным». Обещал сообщить исключительно важные сведения. Керавн на эту встречу не был допущен. Это его совершенно не удручало. Он мог осуществить незатейливую мечту последних седмиц — переночевать под крышей и в постели. А о содержании беседы между Гуптой и вожаком гернийцев он узнает по тому, как будут развиваться события.

То, что местные жители заняты отнюдь не только честным рыбацким промыслом, было очевидно, но Керавна их темные делишки не интересовали. Вот Тимо — тот сразу сделал стойку; он и раньше тут бывал, и знакомые в Лейре у него водились, поэтому как только они расположились на отдых, ушел в деревню, узнать новости да выяснить, нельзя ли чего провернуть в свою пользу. А может, у него и женщина здесь была. Где рыбацкие деревни — там шторма, где шторма — там вдовы… Доктор мешать ему не стал. О другом следовало подумать — каким образом оторваться от конвоя и поворотить в Степь.

Будем надеяться, сейчас Гупта отвлечется на свои интриги и не будет столь пристально следить за доктором и его спутниками.

Еще один путник, попав в Лейр, вздохнул с некоторым облегчением. Это ж до чего надо довести человека, проведшего всю жизнь в большом, богатом, почти столичном городе, чтоб такая дыра, как Лейр, радовала глаз? Ну, маменька, я вам этого точно не прощу, думал Раи. Никакое магическое наследие, никакое могущество не стоит таких неудобств. А ведь они еще и половины пути не проделали, сказал Тимо. И дальше будет еще хуже. Правда, Раи постепенно привык к целодневному пребыванию в седле. Ехать было не так больно, и временами Раи чувствовал себя закаленным путешественником. Он даже настоящий морской бой повидал, братец Кайто, небось, таким похвастаться не может. Но это не значило, что путешествие стало ему нравиться. Эти хамы, которые прикрывали свои бесчинства имперскими мундирами, были явно неподходящей компанией для наследника хорошей семьи, получившего достойное воспитание. Раи даже до ветру на стоянках ходил с осторожностью. Он был юноша привлекательный, а у солдат нравы грубые, вдобавок все слышали про имперскую развращенность. Мало ли что. И это притом, что ужасное походное питание доводило до расстройства желудка. Раи был в ужасе, но доктор дал ему попить какого-то отвара из сушеных трав, и рези в животе унялись. И только потом Раи осенило — если б он заболел, то доктор был бы вынужден оставить его, а у Раи появился бы уважительный предлог вернуться в Димн. Против такого даже маменька не стала бы возражать. А теперь поздно. Они слишком далеко отъехали.

Раи не предполагал, что, если б он поделился своей идеей насчет того, чтоб заболеть — или изобразить болезнь — с наставником, тот бы от всей души его поддержал. Что может быть лучше, чем болезнь (возможно, заразная), дабы отделиться от военного отряда? Увы, высокомудрого Керавна такая простая мысль не посетила — может быть, в силу профессиональной нелюбви к симулянтам.

Когда они подъезжали к Лейру, Раи, однако, был полон надежд. Уж если им попалось относительно большое поселение, с бухтой, куда корабли заходят, там наверняка найдется приличная гостиница, а в гостинице — что-то получше жратвы, которой потчевал их армейский кашевар. Но действительность, как обычно, разнесла надежды в прах. Казалось, пора бы привыкнуть, но никак не хотелось.

Доктора со свитой хотя бы не запихнули ночевать в лодочный сарай, а поместили в большом доме — все благодаря любезности драконария, будь он неладен. Доктору вроде было все равно, он, едва перекусив в зале, перекинулся парой фраз с Тимо, потом поднялся в отведенную им клетушку, рухнул на соломенный тюфяк и захрапел.

А Раи спать не хотелось. Он не старик, чтоб засветло на бок укладываться (он уже успел забыть, что по выезде из города валился с ног раньше Керавна). Вдобавок, при ночевках на земле, конечно, было холодно, но за время этих ночевок юный Сафран успел позабыть о такой примете цивилизации, как клопы. В общем, Раи заскучал и решил выбраться пройтись. Ну что с ним, опытным путешественником, может приключиться в деревне? Вдобавок, и от грубой солдатни может быть польза. Местные жители не решатся сделать что-то плохое человеку, прибывшему вместе с военным конвоем. Кто знает, может, удастся перехватить чего-нибудь вкусного?

Говорят, боги благоволят к пьяницам, детям и дуракам. Пьяницей Раи не был. К которой из двух оставшихся категорий он принадлежал, могут быть различные мнения.

Когда он спустился в зал, драконария и того бандитского вида мужика, который пришел перед ужином, там уже не было. Несколько парней из конвоя дули пиво, при этом всячески его ругая. Само собой, они не подозревали, что представитель Михаля был о качестве продукта того же мнения. Раи пиво не любил вообще, но догадывался, что сладких наливок, коими потчевали его в родительском доме, здесь не отыщешь. Да и не выпивка его сейчас манила, а еда. У него было с собой немного наличных. Деньги на дорогу госпожа Сафран передала Тимо, справедливо полагая, что у него они будут сохраннее. Но Раи сумел утаить несколько монет. И так получилось, что в пути пока не представилось случая их потратить. В отряде играли в кости, но Раи побаивался присоединиться к игре, догадываясь, что новичка мигом обчистят, и никакая дисциплина, поддерживаемая Гуптой и Вальдере, не поможет. А никаких иных соблазнов в пути не возникало. Но теперь… теперь Раи имел полное право эти соблазны поискать. Хотя бы и вполне невинные.

На правах старого знакомца он подошел к солдатам и спросил у них, как у людей бывалых и знающих, где здесь можно поразвлечься. Солдаты за время пути привыкли к мальчишке и не подняли его на смех, а объяснили, что Лейр — дыра дырой (тут Раи только покивал в ответ), и прилично провести время здесь негде. Кое-кто из ребят пошустрей успел пробежаться по окрестности и доложиться — борделя здесь нет, есть несколько вдов вольных нравов, но к ним уже пошли, так что тебе, малый, ничего не светит. Если уж так припекло, ищи девчонок себе по возрасту, коль не боишься, что папаша рыбачьей острогой убьет. Можно ли здесь разжиться чем покрепче этой вот бурды — пока неясно. Вон, говорят, есть один сручный мужик, он коптильню держит ниже по берегу, может, этот умелец не только рыбу коптит, но и бражку ставит…

Бражка Раи не интересовала, а вот от горячей копченой рыбы он бы не отказался. Всякий приморский житель умеет ее ценить. И не напоминайте, что в доме доктора он рыбой пренебрегал! С тем Раи и отправился искать коптильню мужичка-умельца, полагаясь больше на обоняние, чем на прочие чувства. Тем более что и расспросить-то было некого, Лейр — не город, здесь об это время все уж по домам сидят. И напрасно он ее вынюхивал. В Лейре рыбу коптили многие. Честно говоря, рискни Раи зайти в любой дом, копчушку б ему продали. Но Раи был горожанином и привык, что еда на продажу готовится отдельно. Поэтому он целеустремленно пер «вниз по берегу» — Лейр, как многие прибрежные поселения, спускался к воде террасами, — пока не сообразил, что в сумерках вышел за пределы селения и заблудился. Надо было возвращаться назад несолоно хлебавши, точнее, едамши. Раи едва не расплакался от такой несправедливости. Он готов был поверить, что боги его ненавидят, не подозревая, насколько они к нему милостивы.

Потому что только милостью богов Раи, который от природы был изрядно неуклюж, мог подойти к людям, беседующим между прибрежных скал так, что они его не заметили.

Раи их даже не увидел — услышал. Один голос принадлежал драконарию, другой был ему незнаком. Раи хотел было извиниться и спросить, как ему вернуться в большой дом, но что-то заставило его воздержаться и затаиться за камнями. А уж после того, как он послушал разговор, иного желания, как с этими камнями слиться, у него не было.

— …то, что они теперь удрали — вот доказательство! — говорил незнакомец.

— Удрали и удрали, тем лучше для нас. Или просто ушли, потому что ты не был им нужен, — отвечал драконарий.

— Ты, имперец, тупой совсем? Они готовили вам ловушку, прямо здесь, в Лейре. Этот комит и не скрывал, что готовится вас перебить.

— Предположим, ты не врешь. Или только привираешь. Но он хотел уничтожить нас вашими руками, а вы оказались для этого слишком слабы. Так почему я должен бояться? Комитов было слишком мало, да и не полезут они на рожон на землях империи.

— Это здесь их было мало, кто знает, сколько шныряет их в пустошах? И всем известно, что комиты водят дела с кочевниками. А они, говорят, недавно войной в эти края ходили. Кривоногих недобитков тоже, поди, немало поблизости.

— Забавный ты малый, Ротари. Ставишь себе в заслугу, что предупредил нас о засаде. Как будто не ты в этой засаде быть собирался.

— А что не так? Честный я. Да, если б михальцы нас с парнями наняли, мы б работали на них. Только нам без разницы, кто там в пустошах и Степи будет хозяином — империя, Михаль или вовсе дикари. Мы из Герне. А вот комитам не все равно. Они Михалю на верность присягали. Не сошлись мы с ними — так все равно не уймутся. Найдут кого еще, а от вас избавятся.

— И что ты предлагаешь мне, Ротари из Герне? Бойцы вы не ахти какие, южные варвары одним кораблем вашу флотилию разбили.

Молчание. Раи плотнее вжался в камень.

— На море, имперец, удача переменчива, — сказал человек по имени Ротари, и голос его звучал ниже, чем раньше. — Там не только умение важно, там за тебя боги морские и демоны. Или против. И побеждает тот, кто выжил. Варвары жгли нас огнем и топили, но мы в огне не сгорели и в море не утопли. Значит, удача за нами. А тебе она впредь понадобится. Тебе ж резню надо устроить, оттого ты и тащишь за собой столько народу. А кто ее начнет? Твои вояки? А как потом перед большим начальством оправдываться будешь? У вас ведь мир теперь с Михалем, мало ли что ножи за спинами прячете. Если не свезет — будешь крайним, и под топор пойдешь. Вот если кто другой, малым делом, костер запалит, а вы, красивые такие, тушить его прибежите…

— Боги и демоны пучин морских! — усмехнулся драконарий. — Тебе бы об этом с ученым доктором потолковать.

— Каким еще доктором?

— Подхватили мы его в дороге… И все-то люди демонов и чудищ ищут, своих сил им недостаточно. Этот вон тоже…

— А у тебя сил на все хватает?

— У меня и моего отряда? Не видал ты их в деле. Сотня имперских пехотинцев выстоит против тысячи степняков.

— То-то они в прежние времена вам вломили, — проворчал Ротари, но драконарий его не слушал.

— Однако на сей раз их направляют михальцы. А михальцы похитрее будут, и уловкам своим они степняков обучают.

— А еще они ж колдовству обучены, михальцы-то.

— Это вряд ли. Но степняки в это верят. Против колдовства, истинного или мнимого, мы этого доктора и употребим. А против уловок… где, ты сказал, парни твои расположились?

— Там, где сети на просушку вывешены. Эти местные, хитрожопые, и в большой дом нас не пускают, и выставить из Лейра боятся — вдруг прогадают? Да твой помощник наверняка уже с ними потолковал.

— Что ж, пойдем, может, по пути его встретим.

— А то и сам на них взглянешь. Потом язык себе прикусишь за то, что плохими бойцами их обзывал!

Захрустела галька — собеседники пошли прочь. Раи какое-то время не мог двинуться с места. Казалось бы, ничего угрожающего его безопасности не было сказано. И все же ноги совершенно отяжелели, словно Раи отсидел их обе разом. А когда обнаружил, что снова может ходить, понял — не до коптильни сейчас и прочих радостей жизни. Надо бежать к доктору Керавну — он знает, что делать.

Неведомым образом Раи, еще недавно блуждавший в темноте, без всяких затруднений обрел обратный путь. Проскочил в зале мимо солдат, которые все так же пили и дулись в кости, и пробежал по лестнице, готовясь разбудить Керавна, даже если это разгневает наставника.

Но Керавн не спал. В комнатушке был также и Тимо, они с доктором беседовали, но осеклись, когда вбежал Раи.

— В чем дело? — спросил доктор, но не сердито, как обычно, а как-то встревоженно. — Что случилось? Выкладывай.

Раи после кратких сомнений решил, что при Тимо можно говорить. Разве не Тимо наняли для защиты? А тут кровопролитие назревает. И ученик, как умел, изложил то, что услышал на берегу.

Что странно — более всего внимания доктор Керавн уделил вовсе не сообщению, что драконарий будто бы собирается устроить резню — Раи не понял, кому.

— Он говорил, что все ищут силу в магии, так? И для того они меня в пути подхватили? Ты ничего не напутал?

— Ну… вот где-то так и говорил, что вы, наставник, нужны им против магии, которую на них михальцы могут напустить. Или степняки.

Раи не видел ничего удивительного ни в словах драконария, ни в его намерениях. Консул Димна использует знания доктора в поисках чародейской силы, и госпожа Сафран тоже. Почему бы Максену Гупте не поступить так же? Ну да, магия в империи под запретом. Так мало ли что запрещают, а все равно делают, только чтоб шито-крыто все было? Опять же, драконарий не сам колдовать собирается, а все на доктора свалить. Надо лишь, чтоб доктор ему эту силу чародейскую сперва нашел.

— А ты что скажешь, Тимо? — спросил Керавн.

— Не знаю, какой дурной травой этот имперец надышался, чтоб такой бред нести, — хмуро сказал охранник. — А верней всего, это он придумал, чтоб гернийцу башку заморочить. Они же там, в Герне, все суеверные — страсть, хуже дикарей.

— Я не об этом, Тимо. Ты говорил, что михальцы готовили для имперского конвоя засаду и ушли. Теперь мы узнали подробности. Как думаешь, чего теперь ждать?

— Не знаю я, господин доктор! Михальцы тут точно были, и больше, чем в Лейре показывалось. Остальные в пустошах и на берегу прятались. Это местные приметили, не стоит их за дураков держать. И сдается мне, не торговцы это были, как сказывались, потому что ничего они не купили и не продали. Опять же, михальские торговцы — народишко наглый, каких поискать, но не настолько, чтоб на имперских военных лапу задирать. Если Гупта наш решил что учинить на тех переговорах, так нашла коса на камень.

— Но сделка с гернийцами у них провалилась, а островитян они дожидаться не стали. Да и неизвестно, высадятся ли здесь островитяне.

— Степняков поднимут. Кто в тех краях был, соврать не даст: у каждого второго михальского поселенца жена из владычных кланов. Вот поселенцы родственников на помощь позовут… а у степняков с давних пор на империю зуб… одно скажу — как бы дело не повернулось, нам радости мало. Что уходить, что оставаться — один хрен. Я-то, когда к вам бежал, на уме имел — валить нам надо отсюда, и поскорее. А теперь покумекал, и сомненья меня берут. Может, и не время. Неизвестно, кто в этой драке верх возьмет. А конвой этот — какая-никакая, а защита. В общем, вляпались мы…

— Тогда ложитесь спать. Ночью нынешней всяко эта резня не начнется, а до утра я, может, что и надумаю.

Керавн сказал это, чтобы успокоить своих спутников. Ни многоопытный Тимо, ни раззява (неожиданно полезный раззява) Раи не поняли, в чем истинная опасность.

Правда, Тимо не знал, в чем истинная цель экспедиции. Человек он был проницательный, но в сугубо житейском смысле. Магией он не интересовался. Он мог вечером у костра рассказать какую-нибудь страшилку о колдунах и чудовищах. Но верить в них? Увольте.

А вот Раи знал. И, возможно, верил. И доктор мог был предположить, что глупый ученик сболтнул лишнего, чтобы прибавить себе важности в глазах окружающих. А его слова довели до сведения драконария. Мешало этому предположению одно. Упоминание Гупты о столичной риторической школе. Обдумывая его в прошлый раз, доктор убедил себя, что это случайное совпадение.

Но если Раи не соврал (а раньше вранья доктор за ним не замечал, у парня для этого было слишком скудное воображение, считал Керавн), драконарий знал о прошлом доктора больше, чем знают о случайном попутчике. И держит Гупта Керавна при себе не потому, что подозревает в шпионаже в пользу Герне, или Михаля, или иной сопредельной страны. Он знает, зачем Керавн едет в Степь.

Кто ты такой, Максен Гупта, Привратник тебя побери?

То, что не настоящий Гупта, — мы уже установили. Но из отрицания в данном случае не следует утверждения. До сих пор Керавн предполагал, что драконарий работает на армейскую разведку, а потому воинское звание свое, несмотря на ложное имя, носит по праву.

Но этому ведомству дела нет до чародейских тайн и знаний. Стало быть, либо служба спокойствия, либо жречество. Керавн никогда не слышал, чтоб они внедряли своих людей в армию, но «не слышал» не означает, будто этого не было.

В свое время Керавн подался из метрополии в пограничные области империи, желая быть подальше от ревнителей благочестия. Да, он не был чародеем, но его чисто теоретический интерес к магии привлекал к себе чрезмерное внимание не только в научных кругах. Нынче священнослужители не были так рьяно заняты выявлением чародеев, однако Керавн хорошо знал историю, и быть похороненным заживо или сожженным вместе с чародейскими книгами ему не хотелось. Положение дел в империи сейчас было не таково, чтоб жречество боролось за чистоту веры за пределами метрополии. Может ли быть, что преподобные отцы так и не оставили вниманием старого вольнодумца, и все годы, что Керавн мнил себя в безопасности, он находился под наблюдением?

Но есть и другая вероятность. Служба спокойствия не только может следить за происходящим в провинциях — она обязана это делать.

За всю долгую жизнь Керавн ни разу не сталкивался с представителями этого ведомства. Вряд ли его следовало назвать чрезмерно законопослушным человеком, но он никогда — прямо или косвенно — не замышлял против государственных устоев. По правде говоря, государственные устои его не слишком волновали. А вот другие, с кем он имел дело…

Консул Борс Монграна, хоть и не провозглашал этого во всеуслышание, мечтал об окончательном отделении Димна от империи. Ради того он и затеял экспедицию — чтоб заручиться чародейской поддержкой для этой цели. Он провел предварительную подготовку еще до того, как Керавн поселился в Димне, в результате чего получил в свое распоряжение отчет из государственных архивов. Содержание отчета и сподвигло доктора отправиться в Степь. Однако изначально отчет находился в ведении службы спокойствия. С тех пор как он был написан, минуло семьдесят лет, отчет, вероятно, перестал являть собою государственную тайну. И Монграна предполагал, что его исчезновение с архивных полок не привлечёт к себе внимания.

А ну как он ошибся? Что если Монграна потянул за нитку из клубка, которая, размотавшись, привела в Димн?

Однако могло быть и по-другому. Керавн прежде не задумывался, что в Димне могут быть осведомители службы спокойствия. И сведения об экспедиции в Степь государственные охранители могли получить от кого-то из них. От кого? Учитывая добрые нравы в сенате Димна, где каждый был готов сожрать друг друга, это даже не обязательно мог оказаться штатный осведомитель. Кто-нибудь из зависти к консулу мог отследить его действия, и как верный подданный императора, отписать куда следует. Однако, учитывая, что Монграна сам хитер и коварен, трудно предположить, чтобы он не предусмотрел такого хода…

А что если осведомитель почерпнул эти сведения из другого источника? У нас есть крайне неприятная благотворительница — госпожа Сафран. Она кое-что знает о цели поездки от своего сына, а еще больше напридумывала сама, иначе не стремилась бы так пристроить Раи к делу. И наверняка разболтала о своих намерениях, женщина, что с нее взять. Да, пожалуй, осведомитель в окружении госпожи Сафран — это вероятнее всего. Сейчас уже поздно предполагать, кто это. Важно лишь, что служба спокойствия получила сведения о каком-то источнике магических сил в Степи и что на поиски его едет доктор Керавн.

Сомнительно, чтобы служба спокойствия послала расследовать это дело опытного дознавателя, да еще в сопровождении воинского отряда. Они в первую очередь готовили провокацию против михальцев. Потому — нельзя иметь полную уверенность, но возможность весьма велика, — настоящего армейского офицера, направленного командованием на переговоры, заменил Максен Гупта. А разобраться с Керавном ему поручили попутно.

Эта версия многое объясняет, и, за отсутствием точных сведений, ее можно принять как основную. Увы, она не дает ответа, каким образом доктору освободиться от опеки драконария. Об этом придется думать самому.

* * *

Вести переговоры с имперцами со стороны королевства Михаль должен был всяко не рядовой комит и даже не глава отдельного комитата. Комес был высшим должностным лицом в этих диких краях, и хотя звание это равно дворянскому титулу, беспокойства оно приносило больше, чем привилегий. Особенно памятуя о том, что служба в Степи — это надолго, если не на всю жизнь.

Командиры отрядов могли избираться самими комитами. Но комес обязательно назначался королевским указом. И получить эту должность старались либо младшие сыновья в дворянских семьях, коим не светило наследство, либо простолюдины, желавшие выслужиться и не имевшие для того иной возможности. В противном случае такая королевская милость вполне могла оказаться наказанием.

Эрскин Фламма служил комесом степного пограничья больше десяти лет. То, что за этот срок ему не нашли замены, наводило на мысль, что пограничье ему досталось именно как наказание. А могло быть и так, что король держал его здесь, потому что премного был доволен его успехами. Келлах Киан не думал об этом. Старый лис знал свое дело и при этом не особо угнетал подчиненных. Комитов, конечно, кто угнетать возьмется, тот шею себе свернет — народ они буйный. А с другой стороны, если им власть не показывать, своевольничать начнут. Фламма как-то умудрялся удерживаться посередине, действуя больше хитростью, чем силой, благо относительно мирные времена этому способствовали. Он был не из тех, кто даже в Степи пытается искать роскоши и строит себе хоромы. Как заведено было его предшественниками, часто менял местопребывание, перебираясь туда, где он был нужнее. Степняки, надо заметить, это понимали.

Но даже такому комесу, легкому на подъем, несмотря на возраст, живущему в обычном доме, где нет никаких украшений, кроме трофейного оружия на стенах, а вместо ковров — волчьи шкуры, нечего делать в пустошах, за пределами его власти, и где вдобавок укрываются недобитые Похитители. И совсем не там, где назначены переговоры. Так, по крайней мере, думал Келлах. Но гонец от комеса разыскал отряд именно в пустошах, и капитан комитов двинулся вслед за ним.

День выдался облачный; в разгар осени погода менялась часто, и можно было ждать хоть яркого солнца, хоть проливного дождя. Келлах к этому привык, в Михале об это время бывало гораздо холоднее. Здесь и зимы были мягкие, и рассказы степняков о том, что, мол, в прежние времена бывали такие морозы, что вымирали целые стойбища, нынче воспринимались как побасенки, чтобы напугать глупых пришельцев.

Однако Фламма уже нацепил подбитую мехом куртку. Видно, годы сказывались. А может, Келлаха в холода выручал солидный слой подкожного жира, комес же был сухощав и лишён природной защиты.

Если бы не слишком темные для степняка глаза, Фламма бы сошел за местного жителя. Только волосы и борода у него были седые, а не белые изначально, как у многих во владычных кланах. Ну и панцирь, легкий, но прочный, был слишком хорошей выделки и для степняка, и для рядового комита.

Он сидел на сером жеребце, подаренном одним из дружественных вождей, и выглядел не слишком складно из-за желания разом и утеплиться, и сохранить приличествующий воину вид. Вокруг располагалась его охрана — такие же, как у Келлаха парни при луках, мечах и топорах, только у этих были еще и пики. Почему-то принято так было у охраны комеса. Сейчас эти копья были направлены вверх, в затянутое облаками небо. И тени от этих облаков бежали по сухой траве.

Если вспомнить, Келлах был старшим из капитанов, служивших под началом Фламмы. Наверное, поэтому комес не то чтобы доверял ему (никому он не доверял), но давал трудные поручения, требовавшие не только храбрости, но и хитрости. И еще отправлял с ним Йолу, которая приехала вслед за ним из Михаля.

Еще летом, когда только пришло послание от имперцев с предложением переговоров, Фламма перепоручил Келлаху Киану дела с гернийцами. Что же, комес уже тогда знал о ловушке? Или просто догадывался? И этим вопросом Келлах тоже не задавался. После того как ему стало известно, что представляет собой Йола, гадать, каким образом Фламма получает сведения, было бы глупо.

— Будь здоров, комит, — сказал Фламма. По тому, как он держался, можно было ожидать, что голос у него окажется старчески дребезжащим, но тот был низким и сиповатым.

— И тебе здравствовать, комес Фламма.

— Решил тебе навстречу выехать до того, как с имперцами увижусь, вести узнать.

— Вести есть, не знаю, по нраву ли они тебе придутся.

— Что ж, станем на привал, расскажешь.

О том, что произошло в Лейре, Келлах поведал комесу с глазу на глаз — они отошли размять ноги, пока кашевары готовили еду. Келлах не был уверен, что Фламма не знает о гибели гернийской флотилии, но на всякий случай рассказал.

— Стало быть, Гондила погиб… ну, морские демоны с ним.

— А от выживших толку мало. Потому я Йолу к островитянам и отправил, не стал в Лейре их дожидаться.

— Если они вообще высадятся в Лейре. Кто поручится, что они после того, как гернийцев пожгли, не развернули паруса?

Келлаху такие предположения совсем не понравились. Он был уверен, что корабль островитян будет рыскать вдоль побережья в поисках уцелевших врагов. Но, по правде сказать, курс «Виверны» был ему неизвестен. Он мог уповать на присущую варварам мстительность. А также на то, что они, по мнению Йолы, должны запастись водой.

— Поглядим, — сказал Фламма. — А теперь слушай. От тебя я вести и через гонца бы разузнал, но вот какое дело — имперцы не ведают еще, и сам бы я не ведал, если б побратим человека своего не прислал. Акеру умер.

Келлах сперва не понял, о ком речь. Потом до него дошло. Этого человека десятилетиями не называли по имени. Только Владыкой Степи.

— И что с того? Это раньше за право наследования резались вовсю, а теперь Владыке сын наследует, все, как у людей.

— Верно, только сыновей у Акеру пять. Младших мы в расчет не берем, они еще за материн подол держатся, а старшие… Мадара, как и отец его, — верный союзник Михаля и править собирается по отцовым наставлениям. А Хафра — юнец воинственный, спокойная жизнь не по нем, ему набеги и славу подавай…

— Прямо Шагара и Данкайро.

— Типун тебе на язык. Теперь слушай. Вожди племен собрались на большой круг. Не до нас им сейчас, и не до имперцев. Но вот если они прознают, что имперцы хотят укрепиться там, где до войны были…

— Так оно нам даже и выгодней. Союз с Михалем им никак нельзя разрывать.

— Это Мадара понимает, не Хафра. А если Хафру вожди поддержат, он немедля пойдет на имперские земли войной. Выиграет он, проиграет — расхлебывать будут наши поселенцы.

— Что ж делать?

— Позаботиться, чтоб этого не было. На большой круг я не зван, но есть там добрые люди, в нужный час крикнут, что нам полезно. Зря я, что ли, столько лет дары им подносил да пил с ними до зеленых демонов? Сам же я перво-наперво встречусь с имперским посланцем. Узнаю, каким он нам выгоднее — живым или мертвым. И дам тебе знать, отпускать имперский конвой или нет. В случае чего, доведем до слуха вождей, что мы их границы тоже бережем, тогда они вернее поддержат Мадару.

Келлах раздумывал. В целом задача, поставленная перед ним Фламмой, особо не изменилась. И то, что обе стороны затевали переговоры, чтобы так или иначе их сорвать, Киана не волновало. Не его это забота. Другая у него забота — раньше надо было избавляться от имперцев чужими руками. А теперь все может обернуться так, что ради пользы дела самим придется в драку лезть.

— Так что держись пока в стороне, сговаривайся с островитянами, ежели они поведутся на твои посулы, и жди от меня сигнала. Как только Йола появится, пришлешь ее ко мне.

— Вот помяни мое слово — если заваруха начнется, она смекнет, что не до нее нынче, и свалит. — Ему представился корабль в открытом море. Кого-кого, а Йолу расстояние не остановит.

— Не будет этого. Забери снова ее талисман, она без него перекидываться не сможет. Да кое-что покрепче талисманов держит в узде таких тварей.

Слово «тварь» в устах Фламмы не звучало оскорбительно или пренебрежительно. Он просто употреблял верное значение.

— Что же?

— Заклятие, Келлах. Истинное чародейское заклятие.

Шенан. Допросы и осада

Если Ансгар еще держал себя в руках, то Сердик шумно выдохнул:

— Демоново семя! Это ж надо так суметь!

Его замечание относилось не к талантам Ротескалька, разговорившего немого, а к выдающемуся притворству пленника.

Ротескальк не обратил внимания на его слова. Взгляд жреца был сосредоточен на фигуре внутри круга.

— Назови свое имя.

— Кеми, сын Бехта.

Официалы переглянулись. Имя им ничего не говорило. Что само по себе ничего не значило.

— Почему ты раньше молчал, Кеми?

— Я хотел говорить, но не мог… страшно…

— Кто испугал тебя?

Мальчик промедлил с ответом, словно страх снова сковал ему язык.

— То, что ты увидел в гостинице «Лапа дракона», замкнуло твои уста?

— Степняки… — прошептал мальчик.

— Как мы и предполагали с самого начала, — сказал куратор. — Он онемел, когда кочевники подожгли гостиницу. Это все объясняет.

— Это ничего не объясняет! — Ротескальк возвысил голос.

Однако мальчик — Кеми? — продолжал:

— Мы жили за Змеиным холмом… у вала… отец с матерью, да братья, да сестры… а потом они пришли… весной было… всех убили, всех… один я…

— Весной? — педантично уточнил жрец.

— Да… так страшно было… я убежал… долго бродил, не помню… потом госпожа взяла меня за лошадьми ходить. Госпожа добрая… была.

— Тогда ты мог говорить?

— Нет уже… но я старался, я работал, меня не гнали… там хорошо было… тепло, сытно…

Он снова умолк.

— Короче, мы выяснили, что хотели, — заключил Ансгар. — Никакой он не оборотень и не чародей. Ну, не при пожаре гостиницы онемел он от страха, как мы полагали, а раньше… Хотя, конечно, надобно узнать кое-какие подробности. Мальчик… э-э-э-э… Кеми, ты помнишь Бохру?

Молчание.

— Бохру, прислужника из гостиницы? Ты что — от немоты вылечился, так оглох?

— Он тебя не слышит, — пояснил Ротескальк. — Он слышит только меня.

— Ну так спроси его! Не только жрецам нужно знать, что там произошло.

— Бохру, — негромко произнес жрец, как будто пробуя имя на вкус.

Кеми задрожал всем телом.

— Бохру добрый… Бохру хороший… они были хорошие… в гостинице…

— Что произошло с этим славным юношей?

Ротескальку был безразличен упомянутый Бохру и его судьба, но для Кеми, было видно, это имя не пустой звук. Жрец уже не верил, что допрашиваемый — и есть Скерри. Никто, оказавшийся в священном круге, не смог бы сохранить личину. Однако каждый в той проклятой гостинице мог оказаться чародеем. Поэтому следовало расспросить Кеми подробнее. И жрец больше не нуждался в понуканиях куратора.

— Жертва, — с трудом выговорил Кеми, — кри… крип-тия… он так это называл.

— Он? — Ротескальк, подумал куратор, сейчас похож на охотничьего пса, взявшего след. Но нам это не вредно, скорее полезно…

— Купец… из Батны… он убил Бохру. Никто не знал вначале, кто… но все искали убийцу и нашли… он сказал, это жертва, чтоб отвести беду… получить силу и прогнать врагов… но ничего не вышло.

Он снова замолчал.

— Кажется, мы установили, под какой личиной скрывался чародей и что там творилось, — Ротескальк, не оборачиваясь, обращался к официалам: — Одно меня смущает — криптия.

— Никогда не слышал такого слова.

— Это термин, принятый в мистериях некоторых культов. С нашей точки зрения, сугубая ересь. Таким образом мисты тщатся пробудить стихийные силы и достичь единства с ними.

— Как?

— Жертвоприношением. Или самопожертвованием. Вы слышали — мальчик упомянул о жертве.

— Из чего можно заключить, что наш агент не был изменником, но пал на посту от рук преступного чародея. — В голосе Ансгара Леопы не слышалось сочувствия к злосчастному Бохру. Куратор просто знал, что теперь в случае необходимости сможет заполнить лакуны в отчете. И все бы хорошо, но тут неожиданно влез бенефициарий.

— Так что же тебя смущает, преподобный?

— Ересь и чародейство одинаково преступны, но часто ходят разными путями. Насколько мне известно, михальские колдуны не прибегают к такой методе. Впрочем, возможно, я ошибаюсь. И чародей, пытаясь спасти свою жизнь, использовал этот ритуал.

— Нет, — отозвался Кеми.

В первый раз мальчик заговорил, когда его не спрашивали, и Ротескальк снова впился в него хищным взором.

— Что значит «нет»? Отвечай!

— Чародей сказал… что все неправильно… то, что сделал купец…

— Разве купец не был чародеем?

— И близко нет… купец хотел получить силу… но он все спутал… все погубил… и сам…

— Значит, он там был, — заключил Ротескальк. — Скерри Отводящий Глаз. И не скрывался.

— Никто не знал… до последнего дня. Думали — слуга. Одноглазый… потом он сказал. Скерри. Он говорил такое имя, да.

— Что с ним стало?

Мальчик, однако, словно не расслышал последнего вопроса.

— Он много в тот день сказал, и в ночь. И словами, и так…

— С кем он говорил? С тобой?

Теперь Кеми внял вопросу.

— Словами — не со мной. С другими. Без слов — он сказал, что только я могу его слышать. Потому что говорить словами не могу.

Ротескальк мог быть доволен. Церемония, стоившая ему немалых сил, прошла не зря. Пусть мальчишка не тот, кем счел его жрец поначалу, он все же может сообщить полезные сведения.

Или все же тот? Не во плоти, нет. Но если чародей погиб, что стало с чародейством? Ротескальк знал бытующее в некоторых краях убеждение, что колдун не может умереть, не передав кому-либо своей силы, — и не разделял его. Может, еще как может — жизненный опыт служителя жреческой коллегии свидетельствовал об этом. Но передать силу он мог попытаться. Кеми восприимчив к священной силе жреца, он также способен воспринять и силу чародея, иначе не услышал бы его мысленного обращения. Если Скерри не мог выбраться из ловушки, в которой оказался, он способен был постараться перебросить чародейскую силу тому, кто выживет. При извращенных воззрениях михальских колдунов это могло оказаться для него важнее спасения бренного тела.

Ротескальк промедлил всего мгновение. Он думал о том, стоит ли продолжать допрос сейчас или погрузить Кеми в сон, а затем вытребовать его у Леопы. Куратор получил ответ на вопрос, что случилось с его человеком в «Лапе дракона», и больше Кеми не был ему нужен. А слышать то, о чем собирался спрашивать Ротескальк дальше, ему вовсе ни к чему.

Но мгновенное колебание поневоле было прервано. Вошел рядовой — ветеран Турс.

— Господин куратор, осмелюсь доложить — только что прискакал вестовой от западных ворот. Степняки прорвались… легат с трудом удерживает ворота.

— Но сегодня не было штурма! Саба не вывел онагры!

— Это не онагры! Они все-таки сделали подкоп, и часть стены обрушилась.

— Привратник побери все на свете! — Бенефициарий, позабыв про все тайны и чародейства, вскочил на ноги. — Что прикажешь делать, куратор?

— Поднимай наших. Сейчас главное — не дать кривоногим прорваться в город. Преподобный отец, — Леопа обернулся к Ротескальку, — я был бы крайне признателен, если бы храмовая стража также подготовилась к обороне.

Ротескальк коротко кивнул.

— Я оповещу их. Хотя, полагаю, начальник стражи уже все знает. Однако я должен забрать отсюда светильники и уничтожить следы церемонии.

Как странно. Стоило появиться рядовому с роковой вестью, как мрак, заполнявший допросную, развеялся, а жуткие огни светильников почти потухли и едва тлели, не производя гнетущего впечатления. Словно настоящий мир, как бы ни был он жесток и суров, ворвался в область мистики и потеснил ее.

Ансгар Леопа не стал задумываться над этим — некогда было. Он только отметил — видно, свежий воздух со двора развеял дурманный дым, дышать легче стало.

— А лазутчиков, что подкоп прохлопали, сам прибью к городским воротам, — пообещал он в пространство, — что наших, что легионных. Но после. Турс, помоги господину жрецу тут прибраться и уведи мальчишку в подвал.

Щека Ротескалька дернулась. Он предполагал, что может забрать допрашиваемого со всем инвентарем. Но сейчас не время препираться с Леопой.

А тот уже, позабыв о только что виденном и слышанном, вышел вслед за Сердиком. Были более спешные дела.

Сабе и его подручным и впрямь удалось ввести в заблуждение шенанских лазутчиков. Будь у Бото опыт по части захвата городов, последствия прорыва могли бы стать катастрофическими. Горожане не могли бы им противостоять — они привыкли свято верить, что стены несокрушимы, и теперь были парализованы ужасом. Но кочевники привыкли драться в поле, все поселения, захваченные ими, подвергались немедленному разграблению, и, ворвавшись за их стены, степняки, в основном, уже не встречали сопротивления, поскольку все способные сопротивляться к тому времени были перебиты. Однако пресловутая осторожность Зенона Целлы на сей раз оказалась полезна обороняющимся. В городе было достаточно боеспособных и опытных солдат. Лишь незначительная их часть находилась близ места обрушения стены. Кочевники значительно превосходили легионеров числом, и при прорыве могли бы просто снести. Но пролом в стене, образовавшийся после обрушения, был недостаточно велик для массовой кавалерийской атаки. А спешиться и расширить пролом — это ниже достоинства гордых воинов Степи. Это должны делать рабы. Единое командование решило бы эту задачу. И у орды был единый предводитель — Бото. Но к этому еще не привыкли; войско состояло из разных кланов, зачастую соперничавших между собой. До поры до времени это соперничество удавалось приглушить — угрозами, казнями, щедрыми посулами. Но сейчас, когда орда впервые ворвалась в имперский город, каждый клан желал быть первым. И у пролома образовалась давка. Это дало Зенону Целле возможность подтянуть основные силы и сгруппировать их для обороны.

Постоянное противопоставление дисциплинированных имперцев необузданным варварам не на пустом месте родилось, а гарнизон Шенана состоял отнюдь не из новобранцев. Они, в отличие от горожан, не растерялись, когда степные всадники повалили сквозь пролом, вопя так, что закладывало уши. Вдобавок они привыкли сражаться пешими, а на узких улицах городских окраин это давало преимущество перед конными. Они заняли оборонительные позиции по всем прилегающим к пролому улицам, укрывшись прочными щитами, которые отличались от щитов степняков, как городская стена от сельской мазанки. Каждое формирование прикрывалось щитами так же и сверху, поэтому излюбленный прием кочевников — перед атакой осыпать противника дождем стрел — не дал заметных результатов. Оружием в подобном бою легионерам служили копья, направленные в грудь мчавшимся коням. А далее в ход шли мечи. Короткие, широкие клинки рядовых пехотинцев не отличались красотой выделки, да и сами рядовые не блистали фехтовальными талантами, но зато умели действовать слаженно и держать строй. А кочевник спешенный много проигрывает против кочевника конного, даже если вооружен и невредим.

Все это позволило пехотинцам, пусть и не без потерь, выстоять в первую волну атаки, а дальше подтянулось подкрепление. Наверное, никогда еще гнусавый звук сигнальных труб, не казался горожанам таким прекрасным. Когда их рев перекрыл вой кочевников, легионеры пошли в атаку. Командовал Целла сам, и, сколь осторожен он был в поле, столь решителен в стремлении вытеснить противника из города.

В подчинении Ансгара Леопы не было действительных легионеров. Официалы во время военных действий числились на положении вспомогательных сил. В отличие от союзнических отрядов, набиравшихся из мирных племен, и направляемых либо в авангард, либо на прикрытие основных частей, они имели относительную свободу действий. Чаще всего, официалы не участвовали в боях, принося большую пользу в разведке и контрразведке. Но сейчас было не то время.

Они не могли действовать, как легионеры. Не то вооружение, не тот состав. Однако никто и не собирался так поступать. Некоторые подчиненные Леопы прежде отслужили под знаменем дракона и перешли в службу спокойствия уже в статусе ветеранов. То есть общевойсковые навыки имелись. Но все без исключения, тесно работая со степняками, освоили их приемы. Поэтому теперь по команде Леопы они рассыпались, дабы по возможности уничтожать тех степняков, что, занятые грабежом, отделились от большинства атакующих или пытались укрыться от легионерских мечей в городских проулках. Их задача — не геройствовать, а нападать неожиданно и в случае неудачного соотношения сил — скрыться, чтобы нанести удар в другом месте. Главное сделает ХVI Вернейший, официалы — на вспомогательных работах. Сметают крошки со стола. Не дают отбившимся уйти. Они даже не берут пленных, хотя обычно именно этим и заняты. Те, кто рванули в пролом, не посвящены ни во что важное. Расходный материал. Ценности не представляют.

Как обычно, столкнувшись с упорным сопротивлением, кочевники отступили. Но сделать это было труднее, чем в поле. Уцелевших в бою с внешней стороны пролома подпирали свои. И снова можно было лишь порадоваться тому, что у них нет опыта. Иначе бы они не пытались ворваться в город сквозь пролом, а использовали бы осадные лестницы, благо из-за общего замешательства часть стены временно осталась без защитников. Теперь порядок восстанавливался. И как раз, когда у пролома сгрудились нападающие и отступающие, на головы степняков полились вар и горящая смола. Зенон Целла не отдавал такого приказа. Он вообще не был уверен, что эта распространенная оборонная стратегия действует против степняков. Поэтому предоставил ее в ведение городского ополчения. Но как раз после прорыва от ополченцев, как выяснилось, толку было мало, даже с учетом того, что они приобрели за время осады немалый боевой опыт. Подготовили горючую смесь и пустили ее в ход стражи храмовой коллегии, и это лучшее, что могли они сделать.

Как стало известно потом, Бото, бросив избранные кланы на прорыв, сам с отборными частями дожидался, пока откроются ворота, дабы ворваться в город и довершить разгром. И если бы легионеры при первой атаке не выстояли, это было бы вполне достижимо. Но атака захлебнулась, а дальше все пошло не так, как задумано. Некоторое время Бото пребывал в замешательстве, а затем, не дожидаясь, пока начнется бегство, послал гонцов с приказом об отступлении. Дозорные сообщили об этом легату, и тогда Зенон Целла все-таки вывел войско в поле. Но не для того, чтобы нанести противнику сокрушительный удар. Он понимал, что сил для этого у него не хватит. Главное, что сейчас следовало сделать, — защитить стену, пока не будет восстановлен рухнувший участок. Уже совсем стемнело, но многим легионерам предстояло ночевать не в казармах, а в поле, и не спать вовсе.

То же относилось и к официалам. Армейская разведка допустила чудовищный промах, но на кураторе вина не меньшая. И прежде, чем наместник об этом вспомнит, Ансгар Леопа со своими людьми сам отправится в дозор.

Гражданским властям было пока не до выяснения, кто виноват больше всех. У них были те же задачи, что и у военного командования, и — надо отдать должное всем представителям властных структур в городе — решались они безотлагательно. Да, невозможно было в считаные часы ликвидировать последствия подкопа и восстановить стену. Но хотя бы временные укрепления должны быть воздвигнуты, благо в Шенане нехватки со строительными материалами пока не было.

На работы были брошены сотни землекопов, десятки плотников и каменщиков, как вольных, так и рабов. Те, кто недавно бунтовали и рвали глотки, требуя соблюдения прав и раздачи пайков, а также бранили последними словами неразворотливого легата, сейчас подчинились безропотно. Потрясение, пережитое городом, было слишком сильным, и никто не хотел, чтобы это повторилось. Работали на пределе сил, при свете костров и факелов. Долго так продолжаться не могло, но до поры об этом никто не думал. Всем находилось дело — легионерам, строителям, лекарям, похоронным командам. И жрецам.

О мальчике, запертом в подвале официи, забыли. Если бы преподобный Ротескальк сейчас пришел за ним, никто бы не стал ему мешать — при официи оставалось лишь несколько человек, и пленник их не волновал. Но он не пришел, поскольку был занят, как и все в его коллегии.

Кто занялся поиском виноватых, так это Бото. Потери орды были меньше, чем предполагалось поначалу, но это отнюдь не смягчило сердца Владыки. Тех, кто отступил из Шенана, объявил он трусами и преступниками. Трусость каралась казнью в Степи, но отступление при неблагоприятных условиях за трусость не считалось. Раньше не считалось. Это было одно из новшеств, которые Бото привнес, объединив племена под своей рукой. Таким образом он пытался создать в орде подобие дисциплины. Правда, этому противоречило то обстоятельство, что Бото сам приказал отходить. Но те, кто посмели напомнить об этом Владыке, поплатились жизнью.

Попали под тяжелую руку Бото и героически вырывшие подкоп подчиненные Сабы. Их ожидала совсем другая награда взамен обещанной. Разве не было сказано, что из-за подкопа стена рухнет и город падет? А обрушился лишь небольшой участок. Выходит, эти люди обманули своего повелителя и должны были поплатиться за обман.

К великому сожалению, сам Саба избежал казни, хотя Бото и был в гневе. Он пригрозил мастеру, что коли тот вновь будет требовать добавочных матерьялов, потребных для его махин, — он их получит. Нужны крепкие канаты из бычьих кишок — добро же, только кишки будут вынуты не у быков, а у тех людишек, что предательски не исполняют своих обещаний. В первую очередь, у самого Сабы. Он вечно твердит, что Шенан до сих пор стоит, потому что для онагров не хватает подходящих снарядов. Вот тебе снаряды полной мерой! Головы трусов, сбежавших от жалких горожан.

А Саба оказался еще худшим мерзавцем, чем полагали в Шенане, либо совсем освоился с нравами орды. Отрубленные головы в качестве снарядов он счел вполне подходящей идеей. Имперцы считают степняков жестокими варварами? Так пусть удостоверятся в этом варварстве. Когда окровавленные головы посыплются через городскую стену, страх и паника распространятся в Шенане и принесут больше разрушений, чем огонь и железо.

Обо всем этом Ансгар Леопа докладывал наместнику Бамбирагу. Тон его, как всегда, был сухим и деловитым, но куратор чувствовал, что еще немного — и он самым непристойным образом свалится с ног. Глаза слипались. Он не помнил, когда в последний раз нормально спал. В сражениях Ансгар более не участвовал, но добыча сведений отнимала все время.

Впрочем, большинство из собравшихся выглядели не лучше. Еще недавно им казалось, что они напрягают все силы ради обороны Шенана. Как бы не так! Вот теперь пришлось принапрячься.

Временные укрепления, прикрывавшие брешь в стене, должны были смениться постоянными. При любом гарнизоне имеются свои мастера в фортификационных искусствах, а также каменщики, плотники и кузнецы. Но при такой скорости восстановительных работ этого было недостаточно. Порыв, бросивший многих горожан на добровольные работы после неудачного штурма, теперь угас. Приходилось сгонять работников насильно. А ведь их надо было еще и кормить! Уклонившиеся карались как дезертиры, равно как те состоятельные граждане, кто утаивал строительные материалы, провиант, а также рабов. Таким образом, дополнительная обязанность свалилась на службу спокойствия — разыскивать подобных злоумышленников, вскрывать их хранилища и при надлежащей помощи городского ополчения изымать необходимое.

Правда, таковых негодяев было немного: они опасались как властей, так и гнева сограждан. Те, кто понес убытки при прорыве степняков или потерял близких, пылали жаждой мести, и, поскольку до кочевников им было не дотянуться, то они готовы были сорвать свой гнев на тех, кто не выказал должного рвения в обороне города. Поэтому представители всех сословий стремились показать, что они достойны именоваться подданными императора.

Наместник Бамбираг вновь показал пример жителям вверенного его попечению города. Он напомнил своим наложницам о добродетелях женщин древности, которые в осажденных городах отдавали свои волосы ради плетения канатов и тетив, и приказал им остричься с той же целью. Дамы рыдали в голос — согласно общему мнению, остриженная женщина, неважно, добродетельная или нет, считалась опороченной. Но делать нечего, приказа господина ослушаться невозможно, и прекрасные густые волосы придворных дам были срезаны ножницами цирюльников. Слухи об этом героическом самопожертвовании тотчас разнеслись по Шенану, но была ли от него какая-либо практическая польза, неизвестно.

Выслушав доклад куратора, Бамбираг в ужасе прикрыл лицо широким рукавом цвета астры.

— Они и впрямь забрасывают город отрубленными головами?

— Истинная правда, — подтвердил Зенон Целла. — Могло быть и хуже. Во времена императора Зимму при осаде Старой Столицы осаждающие забрасывали город трупами умерших от чумы — в «Сокровищах стратагем» подробно описан этот случай и несколько подобных.

Окружающие удрученно вздохнули, однако Ансгар возразил:

— Сомневаюсь, чтоб Бото читал «Стратагемы» и вообще знал грамоту. Да и Саба — умелый механик, но не стратег. Что до меня, то я полагаю, что этот гнусный прием — для нас скорее добрый знак. Даже вдвойне.

— Объяснитесь, куратор.

— Во-первых, это означает, что у Бото по-прежнему нехватка настоящих снарядов для онагров. А во-вторых, чем больше казней творит Бото, тем меньше у него людей, а у нас — противников.

— И степняки вполне могут взбунтоваться против такого правителя, — подхватил Целла.

— Я бы не был настроен столь радужно, — в разговор вмешался Ротескальк, доселе молчавший. — Вы расцениваете поступок Бото с точки зрения цивилизованных людей и от степняков ждете того же. Но варвары видят мир совсем не так, как мы. Для них безумец — а Бото вряд ли можно счесть разумным даже по варварским меркам — любимец их лжебогов, если не сам бог во плоти. И такая слепая жестокость по отношению к своим же людям есть проявление его божественной сущности.

— Все это слишком заумно для нас, простых солдат, — заявил Целла. Куратор припомнил, что «простой солдат» обучался в военной академии и в силу происхождения прилично начитан. Но Зенону не хотелось слушать отвлеченные рассуждения жреца, он слишком устал. А Ротескальк не стал препираться с командующим.

— Хорошо, тогда поговорим о Сабе. Не хотелось бы напоминать, но увы — однажды ему уже удалось ввести нас в заблуждение. Что если, используя отрубленные головы вместо снарядов, он не только стремится запугать горожан, но заодно тянет время, чтобы приготовить новое орудие уничтожения?

— Что вы имеете в виду, преподобный?

— Мы используем при обороне вар и различные зажигательные смеси. Никто не поручится, что Саба не способен сделать то же самое. Для этого, почтенные господа, в каменоломни ездить не надобно. Разлить смесь по горшкам, сложить кучно, и поджечь перед залпом из онагра. Это все, разумеется, мои домыслы, но…

— Ни дождей, ни снега сейчас нет, и пожары вполне могут распространиться по городу, — прервал его Леопа. — Я уловил твою мысль, Ротескальк, и постараюсь выяснить, не делается ли в лагере противника чего-то подобного.

— Все же некоторое время у нас есть. — Целла был задумчив. — Если верить донесениям лазутчиков, Бото изрядно проредил тех, кто работал на его механика. А обучить новых — потребен срок.

— Но все же обслуга при онаграх уцелела.

Наместник подался вперед.

— Я выслушал всех. И все приму к сведению. Но если вы, преподобный, завели речь о делах военных, что вам несвойственно, не значит ли сие, что жреческая коллегия способна предложить какую-то помощь в обороне… кроме молитв и богослужений, разумеется?

— К сожалению, никто из нас не обладает надлежащей духовной силой, чтобы подчинить себе орду и заставить ее уйти. Такое деяние — в воле богов. Мы можем лишь молить их об этом.

— И только? — Целла через силу усмехнулся. — Не преуменьшайте своих умений. Может, храмовая стража не так опытна в бою, как мои люди, но с зажигательной смесью они вовремя подоспели. Говорят, вы и одурманить врага умеете…

— Это преувеличение. — Ротескальк чуть промедлил, будто ожидал, что скажет Ансгар. Но тот промолчал. — Разумеется, мы имеем дела со снадобьями… разного рода. Однако использование в осажденном городе может быть опасно не только для противника. Тем не менее… — он снова помолчал, — мы с собратьями обсудим, как использовать наши знания на пользу городу.

— Было бы проще, — заметил Целлла, — если б наши жрецы состязались со степными шаманами. Не сомневаюсь, за кем была бы победа.

— Вот потому-то враг и не полагается не на шаманские камлания, а на силу оружия, — ответствовал Ротескальк.

Наместник похлопал глазами, которые из-за военного положения даже не подводил. Бамбираг не мог понять, обмениваются ли жрец и командующий похвалами или взаимно язвят друг друга. В другое время он бы оценил такую двусмысленность, но, увы, сейчас и аристократы теряли присущую им изысканность.

— Если вам больше нечего добавить, ступайте, господа.

И ведь все правы, думал Леопа, покидая дворец. И Целла, и наместник. Мы должны использовать любые средства ради безопасности города. Но и Ротескальк тоже правду молвил. Куратор сам видел действие отравы и испытал его на себе. Да, жрецы смогли бы каким-то образом распространить дурман среди кочевников, заставить их поступать, как приказано… но кто поручится, что воины Шенана также не пострадают?

Хотя у него осталось впечатление, что Ротескальк не только отраву имел в виду. Но куратор не стал останавливать жреца и выяснять подробности; у него не было на это ни сил, ни времени.

Ротескальк пришел сам, причем в самое неподходящее время — Леопа уснул у себя в кабинете, устроив голову на стопке допросных листов. Сердик был в дозоре, разбираться с текущими делами Леопа предоставил ассистенту Пупиену, приказав тревожить себя лишь в случае крайней необходимости. А сам решил отдохнуть хоть пару часов. Все официалы были выносливыми людьми, иначе не удерживались на службе, но недостаток сна все-таки сказывался на самочувствии — куратор уже не молод, Привратник побери. Он уснул, и ему ничего не снилось, что тоже было хорошо.

Когда басовитый голос Ротескалька вывел Ансгара из забытья, он мгновенно подскочил, несмотря на ломоту в суставах. Неожиданное явление жреца не могло означать ничего доброго.

— Успокойся, господин Леопа, в городе все тихо. Враги не идут на штурм, я пришел по своему делу.

— Убью придурка пучеглазого, — пробормотал Ансгар, снова плюхаясь на стул. Имел он в виду Пупиена, и жрец это понял.

— Не стоит гневаться на то, что твой подчиненный меня пропустил. Я умею убеждать, иначе не занимал бы своей должности.

— Что тебя привело в официю на сей раз?

— У нас осталось неоконченное дело.

— О боги благие! — Поначалу Ансгар решил, что речь идет о посильной помощи жреческой коллегии гарнизону, потом до него дошло. — Ты, преподобный, лучше времени не нашел дурью маяться? И ты ведь уже получил ответ на свой вопрос.

— Я не знаю, когда у нас вновь будет время. В прошлый раз я не успел выяснить все, что для меня важно. Впрочем, тебе нет необходимости напрягаться. Отдай мне мальчишку, и я сам допрошу его.

— Ну уж нет. — Проснулся не только Ансгар, проснулась привычка истинного официала не выпускать так просто, что ему попалось, и в расследовании идти до конца. — Я узнаю то же, что и ты.

Против ожидания, Ротескальк не стал возражать.

— Что ж, тогда, как тебе угодно — вызовите Кеми сюда или пойдем туда, где его держат.

Тащиться в подвал Ансгару не хотелось.

— Но, как я погляжу, при тебе нет твоего… — Леопа чуть было не ляпнул «магического», — …инвентаря.

— Он необходим только в первый раз, чтоб открыть разум допрашиваемого. Теперь я проложил туда дорогу. И, если я спрошу, он ответил.

— Вот как? — Услышанное противоречило убежденности Ансгара, что мальчик говорил под воздействием дурмана. А может, и нет. Возможно, одной дозы достаточно, чтобы попасть под влияние чужой воли. Это плохо, это очень плохо. И тем больше оснований испытать, повредила ли эта отрава самому Леопе. И лучше, чтоб обстановка была другая. В прежний раз он не хотел, чтоб грязного мальчишку притаскивали в кабинет, чтоб не напачкал тут. Но должно признаться, кабинет сейчас не блещет чистотой, тут давно не убирались. Не до того было.

Ансгар кликнул Пупиена, распорядился, чтобы мальчишку доставили сюда. Если ассистент и был удивлен, то никак этого не выказал.

В эти дни Ансгар не вспоминал о Кеми и, увидев его вновь, подивился, насколько мальчишка жалок и убог — с битым оспинами и ожогами лицом, сальными черными патлами, грубыми, бессильно свисающими руками. Он как будто и отощал вдобавок. Его не морили голодом нарочно, но забывали кормить — слишком заняты все были. Мальчишка щурился, к тому же в кабинете было не слишком светло. Хотя, конечно, светлее, чем в подвале.

— Работай, преподобный. — Леопа придвинул к себе бумагу и стило. Чтобы сохранить ясность ума, он намерен был делать заметки. Даже если услышит полный бред.

Ротескальк выдвинул кресло на середину комнаты. Уселся, внимательно глядя на мальчишку.

— Садись, Кеми.

Тот даже не рухнул, а как-то ссыпался на пол, поджал босые ноги.

— Смотри на меня и отвечай. Понял?

Мальчик кивнул.

— Ты говорил, что чародей перед гибелью обращался ко всем. Что он беседовал с тобой мысленно. Перескажи мне все, что ты от него узнал. Все расскажи, ничего не упускай.

— Силы останутся там, где содержатся. В земле, в воде, в крови, в костях.

Эти слова были так не похожи на все, что раньше говорил Кеми, и Ансгар поневоле вздрогнул.

— Так сказал чародей. Не мне… тому рыжему. Но я знал, что он этого боялся.

— Объяснись.

— Он не хотел умирать… как и все… но боялся не смерти. Он не знал, что станет с его силой. Раньше, давно… он что-то с собой сделал, чтоб сила была привязана к телу. Даже если б он умер, сила бы осталась.

— Он хотел кому-то передать ее?

По тону Ротескалька Ансгар догадался, что это и есть настоящая цель нынешнего допроса.

— Он не мог… пока был жив. И все равно никто там, в гостинице, не смог бы пробудить… ни у кого не было дара. Он говорил со мной… я слышал его мысли… но мой дар слабый, так он сказал. Велел мне спрятаться, если не сможем уйти. Это было странно… он был такой веселый, храбрый, а душа его плакала. Говорил, что играл, с чем играть нельзя… натворил много дурного. Но ведь это же неправда, он был добрый, он нас всех защищал.

— Добрых чародеев не бывает, — отрезал Ротескальк. Кеми не ответил, и жрец продолжал: — Он спасал не тебя и не остальных. Он спасал свою будущую могилу.

Ротескальк повернулся к Ансгару:

— Скажи мне, друг мой, что делал этот мальчик, когда вы его нашли?

— Он был очень напуган. Когда немного пришел в себя, бродил между развалинами, рылся на пожарище. И порывался похоронить погибших. И нас молил о том же, насколько позволяла его немота.

— И вы это сделали?

— Разумеется. Не в обычаях имперских официалов бросать мертвых без погребения. Мы похоронили всех — не знаю, кто из них был чародеем, тела обгорели, можно было разве что мужчин от женщин отличить.

Ротескальк задумчиво кивал в такт его словам.

— Полагаешь, мы ошиблись?

— Напротив, господин Леопа, напротив. Вы совершили лучшее, что могли. Тогда кочевники отошли, но спустя несколько дней орда прошла по этим местам.

— И что? Скорее всего, их кони просто затоптали погребение.

— Я от всей души уповаю, что это так. Кровь, что пролилась там, втоптана в землю сотнями копыт… и останки чародея — в земле, где им и надлежит быть. Они не попали к степным шаманам, которые, при всей варварской дикости, могут призвать стихийные силы.

— Они собирались в круг. Они совершили великий вызов. Чародей сказал — он видел это сам, — отчетливо произнес Кеми.

— Вот даже как? — Ротескальк вновь обратил к нему пристальный взгляд.

— Пели песню три дня и три ночи… беловолосые. Чародей не знал, что будет дальше. — Кеми умолк.

Ротескальк поднялся:

— Господин Леопа, благодарю за понимание, с которым официя отнеслась к моей просьбе. С вашей помощью мне удалось узнать нечто важное. Со своей стороны заверяю, что наша коллегия окажет службе спокойствия любую посильную помощь. Разреши откланяться.

— Эй! — окликнул его Ансгар. — А с мальчишкой что делать?

— Что пожелаешь, — откликнулся Ротескальк уже у двери.

Пустоши

— Говорят предания и летописи: «Пришла орда и уничтожила имперские города». Но мы не сказители и должны оперировать точными данными. Что подразумевается под словом «орда»? Сколько тысяч войска?

— На этот счет имеются различные мнения. Скажем, «Большие хроники войн с кочевниками» сообщают, что орда Бото, осаждавшая Шенан, составляла тридцать тысяч человек. Другие источники называют цифру восемнадцать тысяч. И мне не кажется, что эти данные противоречат друг другу. В те времена кочевники выходили в поход целыми племенами, фактически, это и было кочевье. Разумеется, сражения вели воины племен, а старики, женщины и дети находились при обозах. Их присутствие, однако, шло воинам на пользу, так как увеличивало численность войска в глазах противника, сбивало его с толку. Поэтому мы можем счесть, что тридцать тысяч в приведенном примере — это общая численность орды, восемнадцать — количество собственно воинов. Что не умаляет заслуг защитников Шенана. Даже исходя из того, что у Бото было восемнадцать тысяч бойцов, городской гарнизон был в ту пору вдвое меньше — это если считать и расквартированный в городе легион, и местное ополчение.

Керавн произнес это тоном усталого учителя, наставляющего самого безнадежного из учеников. Раи эти интонации были настолько знакомы, что он вынужден был склонить голову, чтоб драконарий не заметил улыбки — а ну-ка, побудь, надменный офицер, на моем месте!

Но то ли Максен Гупта привык к манерам доктора, то ли ему было все равно. Он продолжил расспрашивать как ни в чем не бывало.

— При первой осаде — от восемнадцати до тридцати тысяч. А при второй?

— О, войско Тогона безусловно превосходило орду Бото. Чаще всего называется численность от шестидесяти до ста тысяч. Ну, вы, опять же, должны сделать указанную поправку на количество комбатантов от общего числа. Хотя — почему вы спрашиваете, господин Гупта? Вы образованный человек и наверняка читали об этом или слышали от наставников.

— Мои наставники не очень любили говорить о сражениях, которые не были победоносны для империи. Что до прочитанного, то мне казалось, что наши авторы преувеличивают количество врагов.

— …чтобы оправдать поражения? Нет, не думаю, чтоб они так сильно преувеличивали. Другое дело, что точных данных нет. Известно, что Тогону удалось собрать самое большое войско в истории Степи. Даже если их было только шестьдесят тысяч. Если сравнить с армиями, противостоявшими империи в древности, — не так уж много. Однако степняки всегда были разрозненны, все попытки составить из них единую армию заканчивались провалом или поражением. Но у Тогона получилось. Благодаря этому он одержал свои победы и поверг Шенан во прах. После этого, как нас уверяют, его войско увеличилось по сравнению с первоначальным едва ли не вдвое — все степняки стремились получить свою долю добычи и славы. Но когда Тогон передал бунчук военного вождя младшему сыну, некоторые племена его покинули, считая, что Данкайро по молодости не удержит власть. Однако взамен к войску Данкайро присоединились представители мятежных провинций, которые только и ждали случая, чтобы отомстить империи, и, увы — жители покоренных им городов. Распространено мнение, будто Михаль также оказал ему поддержку, но оно ошибочно. Союз Михаля и Степи осуществился позже, уже в правление Шагары.

— Значит, в этом вы видите причину успехов Тогона и Данкайро?

— Не будем же мы повторять недостойные цивилизованного человека объяснения. Они, конечно, имеются. Вот Тимо мне поведал, что Данкайро был воплощением Разрушителя. Низвели степные шаманы бога с небес и вселили в мальчишку. Так, Тимо? — обратился Керавн к охраннику, который подошел к костру с охапкой сучьев с кустарника на кромке холма.

— А я что? Что мне говорят, то я и рассказал. Не сам же я это выдумал. — Тимо подбросил сучья в огонь.

— Меня это не удивляет. — Гупта смотрел, как разгорается пламя. — Людям нужно как-то разумно объяснить, почему Тогон отказался от воинской власти…

— Вы находите такое объяснение разумным?

Гупта пропустил замечание доктора мимо ушей и закончил:

— …потому что ни один человек в здравом уме этого не сделает.

— Так не был он в здравом уме! — воскликнул Тимо. — Прямо так и говорят — умом повредился старый Тогон после того, как шаманы тот призыв совершили!

— Да, я уже слышал такое. Кстати, предшественника Тогона по части притязаний на верховную власть — Бото, также считали сумасшедшим. И это ничуть не роняло его в глазах степняков. Наше отношение к безумию и отношение варварское в корне различно. По крайней мере, было таковым в прежние времена. Безумец, с варварской точки зрения, действует не в соответствии с обычными человеческими мерками, а это роднит его с богами. Поэтому безумие владыки не лишает его права на власть, напротив, подтверждает божественную природу его власти. Так мне говорили. — Керавн не стал добавлять, что Грау и Монгране он объяснял это по-другому, отчасти потому, что благополучно забыл.

— Однако всех последующих Владык Степи никто сумасшедшими не считал и поступали они, руководствуясь здравым смыслом.

— Это доказывает, что степняки понемногу цивилизуются. Правда, нынешнего вожака Похитителей прозвали Безголовым, и в этом явственно слышится осуждение. Что говорит о том, что отношение к безумию также меняется.

— Однако Рисэй нашел последователей, воюя с Димном.

— Да, и немало. Поскольку мне приходилось общаться с участниками этой недавней кампании, могу сказать — Рисэй воевал уже не так, как во времена осады Шенана. Он вел за собой только воинов, так что об «орде» в прежнем понимании слова речи больше не идет. Людей он собрал меньше, чем Бото, не говоря уж о Тогоне, и не мог осаждать, тем более брать штурмом укрепленные города. Зато это давало ему возможность маневрировать, уклоняясь от прямых столкновений с ополчением Димна, и наносить им удары.

— А вы, доктор, как я погляжу, знаток стратегии и тактики.

— Не я, драконарий, не я. Димнийские ополченцы, которых я лечил и принимал в своем доме.

— Тогда они могли бы заметить, что новшества Рисэя в ведении войны были мнимыми. Напротив, он вернулся к традиционным варварским приемам, когда походы были просто чередой набегов. Но каким бы безголовым Рисэй не был, он все-таки сумел уцелеть, и возможно, его Похитители обретаются где-то поблизости. Это может доставить нам неприятности.

— Уж не знаю я, господин офицер, как там насчет Похитителей, — заявил Тимо, — а с дровами у нас неприятности точно будут. Мы с вашими солдатами сейчас кустарник порубили, а когда новый найдем, неизвестно. Ваши люди, небось, непривычны коровьи лепешки на растопку пускать, как степняки делают, да и нету здесь ни коров, ни лепех.

— Значит, обойдемся без костров, — отрезал драконарий. Поднялся на ноги. — Простите, доктор, что отнял у вас время. Но мне пора возвращаться к своим обязанностям. — И скрылся в темноте.

— Ты что это, Тимо, из-за растопки так беспокоишься? — осведомился Керавн. — Сухой травы пока вдосталь. Хороший костер, конечно, не разведешь, но на такой, чтоб похлебку подогреть, хватит.

— Значит, надо было. — Тимо оглянулся по сторонам, но никого поблизости не было. Раи, наевшийся просяной каши, уже клевал носом. — Сегодня-то за растопкой уже никто не пойдет, а на других стоянках… — Тимо не договорил.

Как и следовало ожидать, Гупта не посвятил Керавна в свои планы, когда они покинули Лейр. А эти задушевные разговоры у костра призваны напомнить — Керавн в безопасности, лишь пока пребывает при имперском конвое. Экскурсы в историю должны подводить к мысли о том, что вокруг рыщут злобные Похитители.

Кстати об экскурсах в историю. Будь Гупта действительно Гуптой, то есть потомком древнего аристократического семейства, он, скорее всего, обучался бы в столичной военной академии и знал бы все, о чем расспрашивал доктора. Хотя, не исключено, он и вправду знает, а расспросы — лишь маневр для отвлечения внимания. И он ничем не выдал интереса к чародейству в этой истории. Хотя Керавн попытался подтолкнуть драконария к этому. И Тимо ему неосознанно помог.

Тимо… демон его заешь, у него на уме было совсем другое. И как Керавн сразу не догадался?

Растопка для костра.

Подходящий предлог отходить в сторону от отряда. Разведывать, что происходит вокруг, а позже можно и убежать…

Керавн едва удержался, чтобы не спросить об этом прямо.

Похоже, Тимо не считал, будто следует так сильно опасаться Похитителей. Они еще пригодны как пугала, но за все время путешествия не появились ни разу. Грау и его парни хорошо сделали свою работу, независимо от того, с каким презрением отзывался о них драконарий. Стратегия и тактика? Плевать димнийцы хотели на это с Серой башни, им было важно отвадить Рисэя от своего города, и им это удалось. Консул Монграна также упоминал, что поражение опозорило Рисэя в глазах степняков. В самом деле! Уже без малого семьдесят лет они гордятся, что одержали победу над лучшей в мире армией, и венчал эту победу захват Димна. А тут гордого степняка потрепали даже не легионеры, а ополчение из того самого Димна, который был спален когда-то дотла. Это даже хуже, чем поражение Бото под Шенаном. Монграна еще говорил — или это был Грау? — что Рисэй вроде бы потомок Бото. Может, хотел отомстить за предка, но не получилось.

Однако это не имеет значения.

Собственно говоря, что представляют собой так называемые Похитители Людей?

Как известно, после смерти Тогона, когда власть наследовал Шагара, отнюдь не все племена признали Владыкой бывшего имперского гвардейца. Однако большой междоусобицы тогда удалось избежать, прежде всего, потому, что значительная часть недовольных предпочла переселиться на Лунные острова. Но не все. Они ушли с территорий, подвластных Шагаре, но вернуться к прежнему образу жизни не смогли или не захотели. До войны работорговля была для степняков побочным промыслом. Для этих добровольных изгоев она стала основным. Такого не произошло бы, если б не оживились торговые пути, морские и сухопутные, и не отстроился заново Димн. Какие бы красивые слова не произносил консул Монграна о своем любимом городе, живой товар — один из источников процветания Димна. Значит, как ни странно, Похитители и Димн существуют ко взаимной выгоде. Какого ж демона Рисэй решил не ограничиваться обычным грабежом купеческих обозов, а открыто воевать с Димном? Либо и впрямь безголовый, либо имелись у него причины, о которых доктор понятия не имел.

Никто из тех, с кем общался Керавн в Димне, не задавался этим вопросом. Им было важно одно — Похитителей удалось оттеснить в Степь, где, скорее всего, с ними расправятся «владычные племена». И никаких, заметим, разговоров о чародействе и шаманстве.

Итак, если намек Тимо понят правильно, надо по-тихому уходить. Под предлогом розыска топлива Тимо найдет подходящую брешь в охране — и вперед. Эх, если бы и в самом деле владеть чародейскими силами и замести следы… или сделаться невидимым. Вредить — даже умозрительно — Максену Гупте и его людям доктор не хотел. Благодаря им Керавн со спутниками значительную часть пути проделали в безопасности и сытости. С другой стороны — если бы у него были чародейские силы, не стоило бы отправляться в путь.

Что ж, пора прощаться. Раи, конечно, будет той еще обузой при уходе, но без него Тимо не станет устраивать побег, договор не позволит. Так что придется справляться и действовать сообразно обстоятельствам.

Доктор был прав в последнем, он лишь не предполагал, что обстоятельства настолько резко изменятся.

Топлива в самом деле не хватало. Армия на марше время от времени сталкивалась с этим, поэтому легионные обозы при пересечении пустынной местности снабжались некоторым количеством дров и хвороста. Но конвой не может настолько себя отягощать. В таких случаях солдатам всегда выдавался сухой паек. Жрать его — удовольствие маленькое, но насытиться можно, по крайности — водой разведешь. Вот если воды не хватает, это уже и впрямь беда.

Пока они не сталкивались с этим всерьез, хоть и ушли далеко от Мероссы. До Лейра в пути попадались селения, а где селения — там колодцы. Но теперь они свернули в сторону от побережья, а ближайшее озеро находилось в долине Вассапа, до которой оставалось еще дня три хода. Имперские солдаты выносливы, им бы хватило того, что есть в походных флягах. Но лошадям не втолкуешь, что надо потерпеть. Потому драконарий отправлял разведчиков не только приглядывать, не появились ли Похитители, но также искать ручьи и родники. Не пустыня здесь — пустоши. Трава растет в изобилии, значит, и вода должна быть поблизости.

Правда, когда небо среди бела дня начало стремительно темнеть, все подумали, что воды сейчас будет больше, чем хотелось бы. Не из-под земли, а с неба.

Местность, по которой двигался конвой, была однообразно холмиста и покрыта пестрым ковром травы, изжелта-серой, пожухшей, кое-где еще зеленой, перемежавшейся вкраплениями ковыля и вереска. Оказаться под дождем в чистом поле, да еще и посреди осени — радости мало, но уж слишком им везло с погодой за все время похода. Драконарий даже не отдал приказа остановиться. Только Тимо, задирая голову, щурился и мрачнел все больше. Потом окликнул проезжавшего мимо Вальдере.

— Ты бы… это… сказал командиру своему, чтоб стали и укрытия искали. За холмами, под телегами.

— Что, вымокнуть боишься? — В голосе Вальдере слышалось обычное презрение легионера к шпаку, пусть и таскающему меч.

— А ты на небо глянь.

— Что — небо? Вижу, что заволокло. Ливанет сейчас.

— И как ты, такой умный, до своих лет дожил? Ливень, буря даже — это ладно. Ураган идет. Здесь по осени это бывает.

— Ты что мне тут панику разводишь?

— Мое дело — сказать. Вот когда ураган людей и лошадей разметает, тогда по-другому запоешь.

Вальдере сквозь зубы помянул Привратника и всех демонов его и погнал коня к голове колонны.

— Тимо? — Керавн повернулся к охраннику.

— Это правда, доктор. Нам бы сейчас в какой-нибудь овражек забиться.

Раи захлопал ресницами. Бури он видел, на Димн они обрушиваются часто, но все-таки смотрел на них из окна родительского дома.

Керавн также взглянул на небо. Оно мало того что было темным, тучи приобретали фиолетовый оттенок. И холодает… заметно холодает.

— Что присоветуешь?

— Ветер с востока, лучше всего укрыться вон там. — Тимо указал на ближайший холм.

— А под телегой? — Раи проявил неожиданную практичность.

— Попытайся, парень… только если ее перевернет, да по тебе шарахнет, это хуже, чем промокнуть.

— Слушайся Тимо, мальчик, — посоветовал Керавн. Он хоть и был сварливый, но понимал, что охранник сейчас лучше сообразит, что делать.

Труднее было Максену Гупте. Ему надо решать за весь отряд. К его чести, он упорствовать не стал, а распорядился спешиться и позаботиться об укрытии.

Доктор и его спутники тоже спешились. Тимо вел коней в поводу.

— Надо бы палатку поставить, — опять предложил Раи. Теперь его не упрекнут в изнеженности!

— Снесет, — возразил Тимо. — А вот достать, пожалуй, можно. Прикроемся парусиной, когда польет. И вьюки с лошадей надо поснимать. А то разбегутся — все имущество пропадет.

Эти слова подействовали на Раи тут же, он кинулся помогать Тимо, чего обычно не делал.

Рассчитывать они могли только на себя — и на милость богов. Потому что все прочие были слишком заняты — повозками, грузом, лошадьми, да и собственной безопасностью. С милостью богов тоже обстояло не очень гладко. Когда порывы ветра ударили с такой силой, что удерживаться на ногах стало невозможно, многие, ругаясь, помянули Нгая Разрушителя, одного из главных богов имперского пантеона. Он покровительствовал войне и воинской ярости, поэтому легионеры возносили молитвы и приносили жертвы ему, а не Рассе, что возвела войну в ранг искусства. Но Разрушитель, оправдывая свое имя, также ведал бедствиями земли, воды и небес — землетрясениями, бурями, смерчами, наводнениями, извержениями вулканов и лавинами. Те, кто жили на благоустроенных землях империи, нечасто встречались с этим проявлением его мощи, и оставалось им лишь гадать, чем они прогневили Сына великой Матери, что он наслал на них ураган. Хотя кое-кто мог бы сказать, что в здешних краях издревле властвовала богиня степняков — Лунная Хозяйка, и она гневается на тех, кто вторгся в ее владения. Особенно памятуя о том, что Лунная Хозяйка — она же и повелительница вод. И обрушит воды на головы пришельцев с грозой и бурей.

А вернее всего, не думали они о богах и не молились, потому как, валяясь на земле мордой книзу и цепляясь за что придется, не шибко проникнешься благочестием. Окопаться они не успели, ямы-овраги нашлись не для всех. Вот повозки сцепить догадались, а то бы их тоже перевернуло. Хуже всего было с лошадьми. Тех, что повозки везли, выпрягли, вьючных разгрузили. И коням при порывах шквалистого ветра удержаться проще, зато когда они начинают беситься, тут как будто демоны налетают на тех, кто должен их охранять, а ведь не удержишь! О да, царство демонов приоткрылось из-под темно-лилового покрова — во мраке, свисте ветра, безумном ржании лошадей, проблесках между тучами. Обреченно ждали ливня, но вместо ливня грянул град, такой крупный, будто за тучами скрывались небесные пращники и обстреливали людишек ледяными снарядами размером с хороший галечник. Когда же дождь все-таки пошел, то не дождь это был, право слово, а жидкий лед, непонятно, как такой вообще мог существовать.

Продолжалось все это не меньше двух часов, а может, и больше. Потом ветер улегся — столь же внезапно, как и начался, и оказалось, что все вокруг — земля, трава, одежда, тюки с провиантом, амуниция — покрыто тонкой ледяной коркой. Она, впрочем, быстро растаяла, как только из-за туч выглянуло солнце. Но лучше от этого не стало, потому что одежда тут же пропиталась сыростью.

Максен Гупта приказал всем переодеться (у каждого солдата есть сменная одежда, а сохранить ее сухой — его забота) и выдать по кружке вина из неприкосновенного запаса. Люди продрогли, а костров сейчас не разведешь, по такой-то сырости. Мало вина для сугреву — шевелитесь, придурки! Ловите разбежавшихся лошадей!

Это длится довольно долго, и лишь когда становится ясно, что никуда они сегодня не тронутся — уже темно и все слишком устали, — обнаруживается, что доктора Керавна и его спутников нигде нет. Равно как их лошадей и прочего имущества. В общей суматохе после урагана никто не вспомнил о них, и сбежать они могли когда угодно. Также не представлялось возможным определить, куда они направились, поскольку земля и трава были побиты градом и следов там не было видно.

— Ну, старый хрыч, не ожидал я от него такой прыти! — сокрушался Вальдере. — Добро бы еще мальчишка, что при нем был, дал деру, а тут с виду почтенный человек, ученый, слова всякие умные знает. — Вальдере осекся, его, похоже, тоже осенила умная мысль. — А не он ли нам всю эту подлянку с градом и устроил? Вы же говорили, командир, — он по части чародейства человек сведущий. А сказывают, вызывать дождь и ветер — это первое чародейское умение.

— Кто знает, — ответил драконарий. — Не шибко я верю, чтоб старик такое умел. Наш агент ничего об этом не сказал. А все же болтать об этом не следует.

— Да я-то ни в жизнь… только, сдается мне, парни и сами смекнут, что к чему. И тут все рты не заткнешь.

На сей раз Гупта промолчал, думал о чем-то своем. Не дождавшись ответа, Вальдере осведомился:

— Какие будут распоряжения? Прикажете искать беглецов?

Если бы драконарий отдал такой приказ, Вальдере, разумеется, подчинился бы без раздумий. Дисциплина есть дисциплина. Однако воодушевления это у него не вызывало. Темно, люди устали, и стоит ли старый колдун того, чтобы тратить на него силы?

— Не стоит, — отозвался Гупта, будто отвечая мыслям субофицера. — Вряд ли мы сейчас сумеем их найти. И у нас без того дел по горло. А доктора мы и так заполучим назад. У меня найдется, кого за ним отправить.

Раи стучал зубами от озноба. Так худо ему не было с тех пор, как они выехали из Димна. Димн, милый Димн, существуешь ли ты на самом деле или создан мечтами несчастного Раи? Да что там Димн, пребывание при имперском конвое теперь представлялось несказанной благодатью. Где была его голова, когда он подчинился приказам старших! И о чем думал его наставник, когда прислушался к этому мерзавцу Тимо? Должно быть, совсем сдурел, когда они лежали, укрывшись промасленной парусиной, и град хлестал по их телам хуже экзекутора. Тогда Тимо высунулся наружу, а потом принялся нашептывать доктору, что им свезло так свезло, как редко в жизни бывает. Ураган оказался не такой силы, как ожидалось, и, судя по приметам, скоро закончится. Но имперцы в здешних краях не бывали, примет тех не знают и по сторонам не зыркают. Так что если доктор не передумал сваливать, то другой возможности может и не представиться. А доктор взял да и решился бежать, и Раи велел. И Тимо то же самое сказал. А Раи растерялся, тревоги не поднял и последовал за ними — зачем, зачем?

Палатку, правда, теперь они ставили, потому как сырость держалась даже по прошествии пары суток. Даже Тимо не выделывался насчет того, чтобы ночевать в палатке. Но должно было пройти несколько часов, чтоб в палатке стало чуть-чуть тепло. Раи натянул на себя всю одежду, что была в запасе, но ему казалось, что как продрог он под ветром и ледяным дождем, так до сих пор не может согреться.

Он был простужен, и с этим даже доктор Керавн не спорил, а заставлял Раи пить какие-то снадобья из своих запасов, мерзостные как по виду, так и по вкусу.

— Радуйся, парень, — говорил Тимо, — что легко отделался. Подумаешь, сопли текут! Взял да и вытер рукавом. Когда ураган налетает, иной раз гораздо хуже бывает. Я в одном поселке у поселенцев михальских видел, как дома разметало, людей стенами и балками подавило. А вот сам не видел, так верные люди сказывали — по весне как-то ураган налетел со снежной бурей и два дня буйствовал, так целое стойбище вымерзло насмерть. Это, правда, не здесь было, а ближе к горам, там же снег и летом не тает. Раньше, говорят, такое часто бывало, да и теперь, выходит, случается…

Радоваться почему-то не получалось, наоборот, от разговоров про снег и лед только холоднее делалось.

А еще проклятый Тимо заставлял его сторожить на стоянках — не всю ночь, но тянулась эта стража, как сто ночей в одной. Страшно было. И зверье какое-то завывало по ночам. Пока при конвое были, ничего такого не слышал.

— Не бойся, малый, — говорил Тимо, — сейчас осень, у зверья еды полно, волки на людей не нападают. Зимой другое дело, но до того еще долго. У нас жратва скоро кончится — вот настоящая забота, а не волки. Охотиться придется…

И от этого Раи еще тошнее. Он не верит в безопасность, он боится хищных зверей, которых живьем видел только на праздниках в городских зверинцах, а так знаком с ними в основном в виде мехов — ими дом Сафран тоже торгует.

Слава всем богам, пора сменяться на страже, и Раи уползает в палатку, заворачивается в одеяло. Доктор храпит, и стук зубовный ему ничуть не мешает, а еще утверждают, что старики плохо спят, да и сам Керавн порой недобрым словом вспоминает свою бессонницу. Но бессонница его такого рода, что не дает выспаться по утрам, поэтому он выбрал себе последнюю стражу — перед рассветом. Люди с опытом понимают, что эта стража — самая паршивая, но Раи знает одно — старик дрыхнет как ни в чем не бывало, и Раи обидно и горько, что ему одному так плохо. Он долго возится, пытаясь угреться, хлюпает носом. Но не плачет. Это Раи уже успел усвоить — здесь нет никого, совершенно никого, кто посочувствовал бы его слезам. А значит, нечего попусту их проливать.

Наконец он не то чтобы согревается, но погружается в муторный сон без сновидений.

И его не сразу вырывают из этого состояния голоса у палатки, а когда вырывают — лучше бы этого не было.

Слышно, как Тимо перекрикивается с кем-то чужим, и язык чужой, непонятный, грубый как тявканье, а потом уже на родном языке:

— Эй, доктор, не надо, не суйтесь!

Раи моргает, пытаясь освоиться в темноте, однако в палатке не так уж темно, и сквозняк пробивает отчаянно — это Керавн высунулся наружу.

А Тимо снова кричит непонятное — но одно слово Раи вроде понимает. Не слово даже — его собственная фамилия. Что он затеял, этот Тимо? Раи сжимается в комок.

— Что ты им сказал? — откликом спрашивает доктор.

— Эх, сударь, не хотел я вам говорить, да придется… дом Сафран с Похитителями дела ведет, и есть у меня ихний знак… от самого Рисэя… мне госпожа дала… вот! А то б я вас в бега подбивал…

Голос Тимо отдаляется, а у Раи сердце колотится так, что к горлу подскакивает — то ли от страха, то ли от облегчения! Ну, маменька, ну хитра! Но могла бы сразу сказать, а не скрытничать… как будто слуга больше доверия достоин, чем сын родной.

Грубые голоса звучат снова, перемежаются хохотом.

— Что, что там? — с тревогой спрашивает Керавн.

— Не пойму никак… — пробормотал Тимо, — но вроде это и не Похитители вовсе, и до Рисэя им дела нет.

— Тогда чего они хотят от нас?

— Говорит, в Степи новый Владыка… и ему чужаки не нужны. Эй, приятель! Хозяина моего лучше не трожь!

Тимо от волнения позабыл перейти на язык степняков, и Раи мог возрадоваться его верности. И напрасно. Тимо примеривался к новой обстановке.

— Хозяин мой — старец, видишь, он ученый безумец, богам угодный. Убивать его нельзя, это все равно что шамана убить!

Сообразив, что кочевник может и не понять, Тимо прокричал те же слова, на доступном собеседнику языке. И получил ответ, о содержании которого Керавн догадался прежде, чем Тимо успел перевести.

«Божьим безумцам лошади и слуги ни к чему».

Он ехал, чтобы найти останки мага, убитого при нашествии степняков, и внезапно словно бы оказался на его месте. И магией Керавн не владеет.

Зато он владеет другим полезным умением.

— Тимо! Переведи. Скажи им, что я умелый врачеватель, излечиваю любую хворь и самые тяжелые раны. Пусть отвезут нас к своему вождю. Это будет им полезней, чем убивать нас или продавать в рабство.

— А что, может и сработать…

Насколько мог судить Керавн, его слова Тимо немного приукрасил, расписав как таланты доктора, так и незаменимость его помощников.

Выслушав ответ, Тимо пояснил:

— Они требуют показать, что мы прячем в палатке. Раи, вылазь!

Поскольку юноша не торопился выполнять приказание, Тимо просто бесцеремонно сшиб палатку, и младший сын дома Сафран был явлен на свет, точнее, на предутренние сумерки. Его взору представились четверо всадников в черных кафтанах и войлочных шапках — небольшой разъезд одного из кочующих кланов.

Тимо был хорошим бойцом, и будь рядом с ним хоть один воин, лучше всего лучник, он бы, пожалуй, рискнул перемолвиться с ними на языке оружия. Но от Керавна и Раи в бою толку нет, а одному против четверых — это чересчур. Тем более что благодаря хитрости доктора есть надежда выкрутиться.

При виде Раи, который никак не мог выпутаться из одеял и парусины, степняки снова разразились хохотом. Что они при этом говорили про Сафрана-младшего, Тимо предпочел не переводить. Для них мужчина, не бывший воином — а Раи, по местным понятиям, давно достиг мужского возраста, достоин только презрения.

Тимо настороженно следил за степняками. Веселятся-веселятся, а потом раз — и ты лежишь с раскроенной башкой. Однако приближение новых действующих лиц кочевники заслышали раньше. Да те особенно и не таились. С вершины холма, не торопясь, съехали еще два всадника. Как раз в это время солнце поднялось над горизонтом, высвечивая их. И это были не легионеры. Двое крепких парней в побитой броне, не лучшие наездники, судя по посадке — зато при вооружении, превосходящем степное — длинных мечах, секирах и арбалетах.

— Эй-я, — сказал один из них, ухмыляясь, — хорошо, что вы ор подняли. А то б мы хрен знает, сколько времени по этим пустошам шарились. Оказывается, совсем рядом ночевали.

Степняки, позабыв о пленниках, развернулись ко вновь прибывшим. Один из всадников съехал из седла на землю, другой продолжал вещать, подбоченившись:

— Посторонитесь-ка, парни. Старикашку мы у вас заберем. С прочими творите, что хотите, а этот — наш.

— Кто вас послал? — спросил Керавн.

— Кто надо, тот и послал.

— Вроде это гернийцы, что были в Лейре. — Тимо говорил тихо, но его услышали.

— А ежели и были? Командир Ротари нас разослал, к нему тебя и доставим. Пусть решит, кто больше за тебя даст, этот хлыщ имперский или кто другой.

До степняков, кажется, начало доходить, что у них хотят отнять добычу. Один из них, вытянув из колчана стрелу, прицелился, но спешенный герниец, укрывшись за крупом коня, успел выстрелить первым. Арбалетный болт пробивает иные доспехи, не то что подбитый войлоком кафтан, но при условии прямого попадания. Герниец, целивший в грудь степняка, попал в руку. Не смертельно, но стрелять уже не получится. Раненый завопил, а его товарищи, обнажив клинки, бросились на гернийцев. Стрелок, не успевший перезарядить свою игрушку, предпочел схватиться за секиру. Его соратник также скатился на землю. Это отнюдь его не ослабило, наоборот — он был из тех, кто предпочитает сражаться пешим.

— Давай, давай, кривоногие! Нам с дюжину таких уж встретилось, что при них было — то наше!

«Насчет дюжины они, может, и преувеличивали, но лошади у гернийцев откуда-то взялись?» — подумал Керавн.

Тимо дернул его за рукав:

— Надо уносить ноги, пока эти грызутся.

— А добро-то наше как? — пискнул Раи.

— Шкура своя дороже!

Бросать лошадей Тимо не хотел. Пешком не удерешь, кто бы тут ни победил. Но отбежать к лошадям он не успел. Гернийцы, хоть и сражались в меньшинстве, заметили его маневр.

— Скафти, они драпают, хватай старика!

Один из степняков уже успел рухнуть на траву. Скафти, тощий верзила с рыжеватой бородой и лицом, тоже рыжим от веснушек, перескочил через труп и бросился промеж беглецов и их лошадей. И столкнулся с Тимо.

Охранник дома Сафран не зря показывал консулу свои воинские умения. Но гернийский пират оказался в схватке покрепче городских ополченцев. Или Тимо не приходилось драться с мечом против секиры. Он не сумел выбить оружие у противника так легко, как хотел. Зато его самого едва не зацепили. Он увернулся, и секира лишь пропорола куртку, зато проклятый герниец попытался ударить его по ногам. Удалось — перерубил бы к демоновой матери! Пришлось скакать, как тушканчику, а Тимо ведь уже не мальчик, Привратник побери! Он чувствовал, что дыхание сбилось, видел, как герниец замахивается для нового удара… и как тому в лоб вонзается стрела.

Но это не кочевники пришли на помощь недавнему пленнику. Стреляли откуда-то из-за спины Тимо. Обернувшись, он увидел, как к месту схватки подваливает еще один участник — парень в моряцкой одежде и кожаном шлеме. Сбежав по склону, он проорал Тимо:

— Доктора прикрывай, чучело димнийское! — и, вытащив меч, рванул в гущу схватки.

Какое-то время Керавн не мог понять, кто с кем дерется, за кого и против кого. Не героический бой представлялся его глазам, а потасовка фарсеров на городском празднике, во всяком случае, нечто на нее похожее. Проехать большую часть пути, не встретив препятствий, и вдруг оказаться в самой гуще схватки, да еще такой бессмысленной. Это было бы смешно, когда бы не было так страшно. Новоприбывший рубился как бешеный. Степняки, также не разобравшись, кто за кого, выступили заодно со своим противником — гернийцем, Тимо, как-то подзабывший, что только что мечтал дать деру, возжаждал отмщения и тоже примкнул к общей драке. Доктор не успевал следить и не разглядел, кто нанес удар второму гернийцу. Теперь Тимо с его неожиданным союзником противостояли трое степняков, причем один из них был ранен. А эти люди, если их гораздо меньше, чем противника, в бой не вступают. Керавн не раз читал об этом, теперь же убедился воочию.

Развернувшись, степняки поскакали прочь, оставив в поле своего убитого сородича, но не забыв увести его коня. Тимо, однако, меча не опускал. После всего, что произошло нынче утром, можно было ожидать чего угодно. Но с одним-то противником он справится, даже с таким, что мимо драки пройти не может.

Пришлый, однако, не делал попыток напасть. Тимо осторожно сделал шаг навстречу, кинул взгляд на убитого гернийца с торчащей во лбу стрелой.

— Отличный выстрел.

— Вообще-то я в глаз целил… — Он развернулся, стянул шлем, открывая торчащие белобрысые волосы. — Простите, наставник, что подзадержался, — сказал Латрон.

Шенан. Конец осады

На сей раз они встретились в доме Зенона Целлы, а не в резиденции Бамбирага.

— Не сомневаюсь в том, что наместник желает сделать как лучше, — сказал Целла, — но толку от этого…

Он не стал продолжать, Леопе и Ротескальку все было и так известно. И Мемнону тоже.

Ликование, охватившее горожан после того, как удалось отбить приступ, быстро прошло. Варвары, обозленные неудачей, не отступали. Голод усиливался. Пролом в стене восстанавливался очень быстро, а это требовало сил, которых не было. И, конечно же, вновь во всем винили власть, ни на что не способную — ни прогнать врагов, ни накормить своих граждан. И раздавались уже голоса, что пора, мол, открыть степнякам ворота и сдаться на милость победителей. И что наместник и легат ради своей имперской гордости обрекают горожан на верную смерть, — ну, еще бы, им самим во дворцах ни голод, ни холод не грозит, — а Бото может и пощадить.

То, что Шенан сдавать нельзя, ибо падение города обернется полной катастрофой, и Бото никого щадить не станет, — в этом и Целла, и куратор были полностью солидарны с Бамбирагом. Имперская гордость тут была ни при чем. Просто они были лучше осведомлены. Но что делать, дабы продержаться? Бамбираг не уставал что-то предлагать, и кидало его при этом из крайности в крайность. Поначалу его вдохновило удачное применение горючей смеси, и он возжелал, чтобы ополченцы использовали эту смесь, дабы поджечь вражеский лагерь. Так, говорил он, мы лишим противника его единственного укрытия, и он вынужден будет рассеяться.

Целла и Леопа уже обсуждали это с Ротескальком и теперь изложили наместнику следующее. Во-первых, для этого в глубину вражеского лагеря надобно проникнуть, а если запалить его с окраин, как бы не получить обратное. Во-вторых, если эта вылазка окажется удачной, кто знает, не перекинется ли огонь на Шенан. Победа может обойтись слишком дорого.

Следующая идея Бамбирага была почерпнута из исторических хроник (ох уж эти образованные аристократы!). Вот как, он предложил, можно бороться с голодом: в случае продолжения осады заколоть и съесть самых бесполезных. То есть женщин. Ради примера он готов пожертвовать собственными наложницами.

Такое от утонченного Бамбирага, даже во время осады не забывавшего наряжаться и холить руки и волосы, представлялось сущим бредом. Разумеется, подобные случаи были известны из летописей и воспевались как пример величия духа осажденных. Да, женщины могли быть сколь угодно бесполезны и даже вредны, однако большинство наложниц Бамбирага происходили из влиятельных семей Шенана. И папаши, что ранее стремились породниться с наместником, услышав, что их балованных дочурок мало того что остригли, как преступниц, так еще и сожрать собираются, вполне способны распахнуть ворота врагу.

Всего этого Леопа наместнику выкладывать не стал, а доверительно сообщил, что о Бото рассказывают, что тот, дабы показать свою щедрость, сначала выпускает плясать на пирах танцовщиц, а потом угощает гостей мясом самой красивой. О Бото и впрямь ходили такие слухи, и Леопа не знал, сколько в них правды. Но Бамбирагу такое сравнение с грубым и грязным варваром совсем не понравилось, и он пока что оставил затею с человекоядством.

Что тем не менее не помогло, уже ели кошек и собак, и Леопа понимал — если дальше все будет продолжаться в том же духе, горожане и впрямь могут дойти до людоедства, и все будет отнюдь не так пафосно, как описывается в хрониках. Не привыкли жители Шенана к подлинным лишениям, слишком хорошо жили до осады. Несмотря на все опасности пограничья. Конечно, любой воин из шенанского гарнизона крепче и выносливей степняка. Но воины тут в меньшинстве, а горожане в большинстве — и они способны доставить больше всего хлопот. А степняки, сволочи, выносливы все — включая баб и стариков.

Но как бы ни были привычны кочевники к холоду и недостатку пищи, они все равно нуждаются в еде. Отчасти они справляются с этим, забивая ослабевших от бескормицы лошадей. Сказители треплются, что для степняка конь — брат родной, и конину для него есть все равно что человечину, даже хуже. Ну, значит, не брезгуют в крайности кониной, как наши благородные предки — человечиной. Но этого все равно не хватает. И Бото рассылает отряды фуражиров все дальше и дальше. Это и хотел обсудить Ансгар Леопа с соратниками.

— По моим сведениям, — начал он без обиняков, — обобрав здесь все в округе, Бото послал людей на побережье.

— Этого следовало ожидать, — кивнул Целла.

— Мой лазутчик донес, что им удалось перехватить большой купеческий обоз из Алейры. Ничего особо ценного, вяленая рыба в основном. Они движутся с запада, телеги их задерживают, поэтому моему человеку удалось их обогнать. Но через два дня они достигнут равнины перед городом.

— Вяленая рыба, — с тоской произнес Целла. — Привратник побери, я уже седмицу держу своих бойцов на гороховой каше — и нечего ржать, господин куратор! Сами знаете, что сухой горох на складах дольше всего хранится. Да они за вяленую рыбу демонов покрошат, не только фуражиров.

— И в мыслях не имел смеяться. Напротив, я считаю, что если вам удастся отбить обоз, это укрепит не столько плоть — еды все равно не хватит на всех, сколько дух обороняющихся. И прошу прощения у преподобного отца Ротескалька, духовные дела все же по его части…

— Мы все сейчас мыслим сходно, — ответил жрец. — Городу нужна пусть небольшая, но победа. К сожалению, мы слишком надеялись на близкую помощь либо на междоусобицы в стане врага. И если господин Целла направит воинов на перехват обоза, мы с моими братьями… будем молиться за их успех.

— Лучше бы вы нашли способ степняков перетравить, если сжечь их невозможно.

На сей раз Ротескальк от ответа воздержался, а Леопа заметил:

— Ты знаешь, преподобный отец, что я не слишком верю в чародейство, но сейчас мне искренне жаль, что вашего мага не удалось задержать живым. Возможно, ты и твои собратья сумели бы найти его талантам полезное для города применение.

Ротескальк сухо усмехнулся:

— О, об этом человеке ходили разные слухи. Говорят, что он не уступал тем, кто призвал виверн для защиты Димна. Но раз он не сумел воспользоваться своими умениями даже для того, чтобы защитить гостиницу — всего лишь гостиницу! — то, полагаю, в городе от него было бы мало пользы. Так что придется обходиться своими силами, не забывая, конечно, уповать на богов.

Предстоящую вылазку обговорили до мелочей. Ансгар пообещал, что пришлет к Целле лазутчика, который проведет солдат в нужном направлении, а для верности отправит с ним и Сердика, и некоторых ветеранов.

— Ты как будто не доверяешь нашей гарнизонной разведке, — укорил его легат.

— Я порой и себе не доверяю. А Сердик может быть полезен. Он способен заметить многое, на что обычные солдаты не обратят внимания. А люди официи… в открытом бою они, конечно, уступают твоим легионерам…

— Но вот ежели надо пакость какую врагу подстроить, тут они на первом месте. Хорошо, я согласен. Но выступить надо не позднее чем нынче вечером. Так мы сможем пройти мимо врага незаметно.

Возразить на это было нечего, и Ансгар поспешил откланяться. За ним дом легата покинул и жрец.

— Не прогуляешься со мной до официи, господин Ротескальк? — спросил Леопа, когда они шли между казарменных бараков.

— Мне казалось, что наши дела улажены, личность мага мы выяснили.

— Это да, но сдается мне, что во время нашей беседы с легатом ты хотел сказать что-то еще, но предпочел умолчать.

Они шли по Второй Скотопригонной улице. Ее пересекала улица Красильщиков, дальше поворот на Восточный проспект, а там недалеко и до официи. Ансгара сопровождал Пупиен. Хоть и дневное время, а ходить по городу опасно. Даже на вооруженных мужчин могли напасть. Особенно на представителей власти. Впрочем, Леопу, несмотря на его достаточно высокий пост — или именно благодаря этому, мало кто знал в лицо.

А вот Ротескальк пришел один. Выходит, по нынешним временам одеяние жреца лучше защищает, чем меч? Или Ротескальк рассчитывает на какое-то другое оружие?

— Ты ведь скептик, господин Леопа, — внезапно сказал жрец. — Странно было услышать от тебя заявление, что ты готов прибегнуть к чародейству.

— Только от скептика такое и можно услышать. Истинно благочестивому человеку оно в голову не придет, настоящий чародей и еретик вслух сказать побоится.

— Я рад, что ты не причисляешь себя к еретикам. И ценю твое доверие. Не каждый решится на подобное признание. — Внезапно Ротескальк сменил тему. — Я много размышлял над тем, что вы все предлагали. Сжечь кочевников в их лагере, отравить их… Иными словами это означает — использовать свои духовные силы, чтобы уничтожить противника.

— Я бы выразился — «знания и умения».

— Неважно. Ты ведь и позвал меня, чтобы еще раз попытаться убедить. — Новый поворот в разговоре озадачил многоопытного Ансгара. — А что ты сделал с мальчишкой, которого мы допрашивали?

— С Кеми? Ничего не сделал. Как чистил он конюшню у себя в гостинице, так и у нас чистит. Не то сейчас время, чтоб кормить кого-то за просто так. А зачем он тебе? Ты ведь убедился, что мальчишка не тот, кто вам нужен.

— Есть у меня одна идея, но я должен подготовиться… Ты ступай себе, господин Леопа. Обещаю, что сегодня же приду в официю. Но позже.

Ансгар вынужден был согласиться с тем, что жрец прав. Сейчас первым делом нужно было подготовить участие официалов в вылазке. Чем он и занялся.

— Наш бравый Целла воспринял мое предложение с большим воодушевлением, — сказал он Сердику. — Не хотелось бы сглазить, но как бы он не наделал глупостей. В конце концов речь идет об обозе с провиантом, а не о генеральном сражении, от которого зависит судьба города.

— А может, и зависит, — подал голос Сердик. Как все в официи, он получал регулярную пайку, но все-таки заметно отощал и спал с лица. Мы все не привыкли сидеть в осаде, подумал Ансгар. Имперцы слишком долго наступали, а не оборонялись. Зенон Целла — благоразумный человек, не рискующий зря своими людьми, но все же эта неестественная для имперского офицера обстановка допекла и его. А теперь и Сердик туда же.

— Помимо помощи Целле, ты должен разобраться, что именно произошло на побережье. Форгал, — так звали лазутчика, который принес весть о приходе обоза, — уверяет, что провиант был отбит у купцов, но есть у меня подозрение, что Алейра решила стакнуться с Бото. Где орда, там пленные, значит — рабы, значит — выгода.

— Ты что? В Алейре, конечно, торгаши без чести и совести, но Бото на сделку не пойдет, не в его это духе.

— Помимо Бото, там еще Саба, предложение может исходить от него.

Ансгар также отобрал ветеранов, которые должны были отправиться с бенефициарием и Форгалом. За этим занятием он забыл о Кеми, и только после того как в сумерках Сердик со своим отрядом направился в сторону казарм, чтоб там присоединиться к легионерам, спросил о мальчике у ассистента.

— В конюшне он. Даже спит там, как уработается. Ума нет, зато старания хоть отбавляй.

По мнению Леопы, те же качества отличали и ассистента, но развивать эту тему он не стал.

— Кликни его. Нет, в кабинет тащить не надо, но чтобы был поблизости.

Ассистент таращится озадаченно, но он уже достаточно прослужил здесь, чтоб не задавать начальству вопросов.

Ротескальк пришел вечером, и, как в первый раз, притащил с собой какой-то тючок. Неужто решил вытащить из парня дополнительные сведения с помощью своих снадобий?

Однако жрец не стал заводить речи о том, чтобы пройти в допросную. Уселся в кабинете — уже как у себя, демон его побери.

— Итак, господин куратор, возвращаясь к нашему разговору. О том, почему я и мои коллеги не применяли до сих пор, как вы выразились, знания и умения. Беда в том, что большинство людей не отличает магию от сил, приобретаемых служителями богов через посредство духовных упражнений. Говорю это отнюдь не в укор тебе. Заблуждение сие послужило ловушкой не только для мирян, но и для иных наших собратьев. К сожалению, я бывал тому свидетелем и знаю, как велик соблазн воспользоваться дарованными нам силами и к каким гибельным последствиям это приводит. Но не считай меня узколобым фанатиком, способным ради сохранения духовной чистоты принести в жертву целый город. Мне больно видеть страдания, которые жители Шенана переносят из-за богомерзких варваров. И я размышлял, как можно нанести удар по врагу, используя знания жреческой коллегии, но не совершая преступления против нашей веры. Ты видел — мы используем в работе разнообразные снадобья, созданные нашими алхимиками. Однако применение этих средств подобно оружию с обоюдоострым клинком, и способно обратиться против нас же. Вот почему мы прибегаем к ним только в крайних случаях и в небольших дозах.

— Но сейчас именно крайний случай.

— Согласен. Однако малые дозы против орды не помогут.

— Вы у себя в коллегии все же решили использовать яд.

— Не совсем. Но пустить в ход средство, от которого бы варвары, и без того дикие, обезумели окончательно и стремились бы перебить друг друга — разве не наилучший выход?

— Великолепно! — Леопа ударил кулаком по колену. Ему хотелось упрекнуть Ротескалька, что он не сообщил об этом средстве раньше, но удержался. Мало ли что. Может, у них не было этого дурмана в достаточных количествах.

— И у нас имеется человек, подвергавшийся воздействию как чародейства, так и духовных сил, — продолжал жрец. — То есть вдвойне восприимчивый. Что если мы не дадим пропасть этому человеку втуне, а употребим его на пользу городу?

— Ты хочешь отправить мальчишку в лагерь кочевников? Но это не каждому опытному агенту под силу, а Кеми — почти слабоумный.

— Вот именно. Слабоумный легко пройдет там, где хитрецу пришлось бы приложить много усилий. Что касается дальнейших его действий… ты помнишь, как он говорил, когда находился под воздействием Скерри. Безграмотному дурачку такое не под силу. Собственно, с нами говорил сам Скерри — через посредство слабоумного конюшонка. Теперь же через его посредство буду действовать я.

— Ты собираешься подчинить Кеми своей воле?

— Да. Причем мне даже не придется прибегать для этого к дополнительным методам воздействия. Ты уже на втором допросе видел, что в курениях и церемониале нет нужды. Приманенная душа сама бежит на зов, как собака на знакомый запах. Посредничество это необходимо вот для чего. Если бы я пошел в лагерь, то мог бы сам поддаться безумию, коим мы хотим поразить врага. Но если я буду на расстоянии, то сохраню здравый рассудок. А Кеми снадобье не повредит, поскольку он будет находиться под моим присмотром. Даже если его ранят, он все равно сумеет продолжать действовать. Важно, чтоб его не убили сразу же, а дальше…

— Нам придется договориться с командующим. Во-первых, они должны пропустить нас. Во-вторых, должны сами быть наготове. В случае, если снадобье подействует, степняки набросятся друг на друга, так? А если их пошлют атаковать город?

Похоже, такой возможности Ротескальк не учел, но предпочел умолчать об этом.

— Сколько времени тебе нужно, чтобы подготовить Кеми?

— Пара часов. Если мы наметим нашу диверсию на нынешнюю ночь, то времени в обрез, но мы уложимся. Потому я и принес снадобье. Хотя я бы предпочел, чтоб это было завтрашней ночью.

— Я тоже, хотя и по другим причинам. Если б сегодня посеяли панику в лагере противника, это, возможно, помогло бы людям из гарнизона пройти незамеченными, а может, наоборот, привлекло бы к ним внимание. Сделаем так: Кеми немедленно поступает в твое распоряжение и можешь начинать работать с ним. А я отправлюсь к Целле, чтоб обсудить с ним, когда назначить диверсию.

Ротескальк согласился, что так и следует поступить. Леопа вызвал двух охранников — сейчас ходить по городу было еще опаснее, чем днем, и вышел из официи. Было холодно, леденящий ветер напоминал, что уже настала зима — вот только снег задержался. Правда, вблизи Шенана он не каждый год выпадал, но уж когда бывало холодно — так уж холодно.

Говорят, возвращаться — плохая примета. А Леопа сегодня уже посетил резиденцию Зенона Целлы. Но куратор в приметы не верил и не задумывался об этом до тех пор, пока навстречу ему вместо легата не вышел Мемнон.

— Прошу прощения, господин Леопа, однако легат не может вас принять.

— Капитан, я понимаю, что время позднее, и легат наверняка спит, но я хочу сообщить ему нечто важное.

Мемнон мялся, что забавно было видеть в человеке, которого Леопа знал решительным и не склонным к рефлексиям. Покуда он медлил, Ансгар привычно оценивал его с точки зрения службы спокойствия. Средних лет, высок, смугл — наверняка с юга, о том же говорят курчавые волосы, сейчас изрядно сальные, бороду бреет согласно уставу, но щетина все равно пробивается. Вспыльчив, но служба приучила себя сдерживать.

— Он не спит, — наконец сообщил Мемнон. — Нету его.

— А где? — Нехорошая догадка кольнула в сердце.

— Вы же знаете… отряд на перехват обоза.

— Он решил возглавить операцию сам? Не доложившись наместнику?

— А тогда все задержалось бы… все бы сразу узнали, что легат хочет покинуть город.

Мемнон прав. Но если бы Ансгар хуже знал Целлу, он бы предположил, что легат решился на предательство. Или просто струсил и сбежал. Ансгар не то чтобы не допускал такой возможности совсем. Но уж с очень большой натяжкой. А вот разговоры о том, что городу нужна хоть небольшая, но победа, могли подтолкнуть Зенона Целлу к этой рискованной выходке. И не было с ним рядом никого, кто мог бы вернуть его к разумному образу мыслей, как Ансгар убедил Сердика. Впрочем, Сердик отправился вместе с Целлой…

— Полагаю, на время отсутствия легата вы его замещаете.

— Точно так.

Может, это даже и к лучшему.

— Тогда я должен обсудить с вами то, что намеревался обсудить с Целлой.

На Ротескалька известие о том, что вытворил Зенон Целла, не произвело особого впечатления. Он же не военный, в конце концов, ему все равно, кто возглавляет гарнизон. А ведь Мемнон, если б заупрямился, мог бы создать препятствия. Сказал бы: «Дождитесь возвращения легата, а я знать ничего не знаю». Но то ли самолюбию капитана польстило, что к нему обращаются, как к полноправному командующему, то ли сыграло роль то, что Ансгар подчеркнул — он не собирается задействовать легионеров. За данную операцию несут ответственность служба спокойствия и жреческая коллегия. А гарнизон лишь предупрежден, что противник может повести себя странно.

А себе Ансгар позволил часа три поспать днем. Потому, что знал — ночью, при любом повороте событий, глаз сомкнуть не придется.

Ни ему, ни Ротескальку, ни Мемнону в голову не пришло отчитаться в своих действиях перед Бамбирагом.

Кеми, конюшонок, припадочный, немой, полоумный, — как только его не называли. Ему было все равно. Делать то, что велят, подчиняться — он привык к этому, как привык молчать. Он почти не говорил даже после того, как прошла его немота. В официи это никого не беспокоило. Чем меньше работник болтает, тем лучше. Ни к чему ему спрашивать, а тем более прекословить. Но если б жрец в синей робе не подменил его волю своей, сейчас бы Кеми кричал. И ни за что не пошел бы туда, куда направлялся теперь. Кочевники, которые дважды поломали его жизнь и уничтожили близких, внушали ему такой ужас, что он убежал бы, спрятался, в землю бы зарылся, только не идти к ним. А скорее всего, забился бы в припадке с пеной на губах.

Но сейчас то, что было душой Кеми, съежилось, спряталось, уступая место тому, кто приказал — иди. Бросай снадобье в огонь. Там горят костры, это нетрудно сделать, иди же! И мальчик с мешком через плечо движется к тем самым огням, куда гонит его воля жреца.

Из-за того, что он шел прямо, не скрываясь и не прячась, его не задерживали. Хотя ночью многие не спали. Воины степей не отличались строгой дисциплиной, однако Бото был намерен заставить ее соблюдать. Нарушителей приказов казнили, равно как нерадивых часовых. В этом Бото брал пример с противника. Когда-то в империи именно казнями, в том числе массовыми, укрепляли воинскую дисциплину. Сейчас этого не требовалось — понятие «децимация» накрепко укоренилось в памяти легионеров. Бото такого слова не знал, но головы уснувшим на посту приказывал рубить.

И все же Кеми пропустили. Он нисколько не был похож на этих людей — рыжих либо белобрысых, облаченных в войлок и кожу. Выглядел как презираемый ими оседлый житель, то есть раб. А при лагере имелись рабы, и обращать на них внимание было ниже достоинства свободных воинов.

Костров было не так много, как ожидалось в таком большом лагере. Причина все та же — нехватка топлива. Его берегли только для приготовления еды. А греться… воин степей не так изнежен, чтоб нуждаться в огне, дабы обогреть свое тело. Он спит на земле, подложив седло под голову, и, если надо, будет есть мясо сырым, лишь бы оно было, то мясо. Такова доблесть степняка.

Но доблесть доблестью, а если выпадала возможность посидеть у костра, они спешили ею воспользоваться, и неважно, ради чего тот костер разведен — готовится ли там ужин — рубленая конина, просо и коренья — для вождя клана и его побратимов, варится дурманное питье для шамана или чужаки из Батны устраивают походные кузницы, чтобы сооружать свои непонятные орудия. Кто не спит и не в дозоре — потянется к огню, и самым достойным дадут место, чтобы послушать сказителя или певца.

Но мальчику не было дела до сказаний степей, его уху были чужды здешние песни, даже вой волков и лай лисиц показался бы мелодичней. Ему нужен был огонь как таковой, и к огню он пытался пробиться. Но шляться рабу по лагерю — это одно, а проталкиваться туда, где сидят уважаемые люди, — совсем другое. Парню бы вломили — не со зла, а для порядка, но тут внимание привлек мешок, который он тащил.

Ротескальк с досадой взирал на это глазами Кеми. Нет, жрец не остался в городе, за безопасными стенами. Он не был уверен, что на большом расстоянии сможет постоянно приглядывать за Кеми и управлять его действиями. Он не только присоединился к агентам службы спокойствия, которых возглавил сам куратор, но привел с собой троицу послушников. По его уверению, они прошли достаточное обучение, и если кто из шаманов орды почувствует присутствие посторонней воли, сумеют оказать противодействие. Ансгар выслушал это объяснение недоверчиво, но, взглянув на крепких парней в серых робах, решил, что по крайней мере в качестве бойцов лишними они не будут. Доходили до него кое-какие слухи об умениях некоторых служителей богов. Ротескальк эти слухи отрицал, но он поначалу отрицал и то, что его коллегия пользуется ядами. С зажигательной смесью при штурме, опять же, кто управлялся? Не эти ли парни?

В любом случае, Ансгар считал, что должен проследить за происходящим. Предупрежденная Мемноном стража выпустила их через потайной вход в Восточной башне, и сейчас небольшой отряд таился в тени укреплений.

Все начиналось вполне благополучно, так, как рассчитал Ротескальк… но Ансгар, обладавший большим практическим опытом, мог бы ему сказать, что никогда все в точности по расчетам не получается. Теперь Ротескальк мог в этом убедиться. Кеми бился в лапах кочевников. Будь он в своем уме, попытался бы убежать или лишился бы от ужаса сознания, но сейчас он силился вернуть мешок, который у него отобрали.

Конечно, туда заглянули, экстрагированный порошок, рассыпанный по мелким полотняным мешочкам — таким, чтоб их можно было швырять в огонь, осмотрели и обнюхали. На язык не пробовали, на это ума у них хватило. А унюхать ничего не могли — порошок оказывал действие только при горении.

Все что-то орали, но Кеми не понимал языка, как и Ротескальк.

А потом среди воинов появился человек, явно к ним не принадлежавший, хотя и одетый в степняцкий кафтан и меховую шапку. Весь какой-то мягкий, округлый, с одрябшими щеками и вислыми усами. Батнийцы на возрасте часто бывают такими. И узкие темные глаза его смотрели так пристально, что, казалось, могли бы дырку просверлить в бронзовом щите. И не нужно было знать язык, чтобы понять, кто это.

Бото сам на шум не выйдет, а вот советник его из своей берлоги непременно вылезет. И Саба — единственный в лагере человек, способный понять, что такое принес полоумный мальчик.

Он взял у кого-то из воинов мешочек с лиловым порошком, понюхал. Глазки его превратились в подлинные щели.

Привратник побери! Мы только что отдали наше оружие в руки врага.

Но еще не все было потеряно. Нет, Ротескальк не собирался признавать поражения. Кеми оставался его орудием. Он не чувствует страха, не чувствует боли. А значит, надо использовать все силы, чтобы орудие исполнило, что должно.

Никто не ожидал, что мальчишка сумеет разбросать двух взрослых мужчин, державших его, и волком метнется к занятому исследованием Сабе. И Саба не сумел бы оказать сопротивления, он даже не успел бы отскочить, при своем сложении Саба ловкостью в движениях не отличался.

А вот телохранители, приставленные к нему Бото, дело свое знали, и один из них огрел Кеми по лбу рукоятью меча. Лунная Хозяйка знает, почему просто не снес башку с плеч. Может, просто мараться не захотел.

А потом…

Ансгар озадаченно смотрел, как Ротескальк валится на колени, цепляясь обеими руками за голову, как кривится его лицо, из глотки вырывается хрип. Отвлекшись на жреца, он упустил из вида вражеский лагерь. И без того видно, что его преподобие просчитался, что-то пошло не так.

Послушники, доселе сохранявшие полную невозмутимость и каменное выражение на физиономиях, завопили.

Они не могли видеть, как оглушенный мальчишка, который должен был упасть на землю, выпрямился и простер руки к черному небу. И оно заполнилось хлопаньем гигантских крыльев.

«Он же обещал, что не сойдет с ума, что мы все сохраним здравый рассудок!» Ансгар, как и его спутники, теперь тоже видел огромную жуткую тварь, кружившую над лагерем противника. Тварь, чьи крылья заслоняли луну. Такое и впрямь могло привидеться только в бреду. Но Ротескальк, пообещавший, что свихнутся только степняки, корчился на земле, его помощники пребывали в страхе и растерянности, и, что хуже всего, Ансгар сам не знал, верить ли глазам своим.

Он ведь трезвомыслящий, опытный человек, он знает — чудовища давно вымерли, а то, что называют чародейством, — всего лишь следствие дурманных снадобий и внушения. И это видение — тоже порождение демонского зелья. Дым развеялся в воздухе, и мы, незаметно наглотавшись его, видим то, чего нет. Но есть старинный способ избавиться от наваждения, вернуть ясность зрению.

Ансгар зажмурился, сильно надавил пальцами на глазные яблоки. Потом открыл глаза.

Тщетно.

Чудовище не исчезло.

В отличие от имперцев жители степей прекрасно знали — чудовища существуют. Показываются они редко, увидеть, а тем более, призвать их может не каждый — так для того есть шаманы.

Насчет того, можно ли убить чудовище мечом, или осыпать его стрелами, или для этого потребно применить колдовство, — разное рассказывают в племенах. Кое-кто придерживался мнения, что лучше всего справиться с летучей тварью — просто сбежать и спрятаться.

В лагере все эти способы пытались применить одновременно. Стреляли в небо, били в бубны и колотушки, ныряли под навесы и в шатры. Потревоженные кони бесились и вырывались из загонов. Короче, там царила такая неразбериха, какую могло вызвать нападение неприятеля. Про снадобье из Шенана все забыли. Саба тщетно пытался навести вокруг какой-то порядок, но его подхватили бегущие к шатру Владыки воины. Кто-то в общей суматохе разворотил костер, пытаясь отпугнуть порождение зла огнем. Угли покатились по земле, пламя по ним перебралось дальше, жадно слизывая все, что могло захватить, и дотянулось до брошенного мешка Кеми.

Так исполнилось то, что задумал Ротескальк. Хотя и не совсем при тех обстоятельствах, какие представлялись жрецу.

Крылатое чудовище в небе исчезло так же внезапно, как появилось. Ансгар мог радоваться — он не сошел с ума, это было лишь видение. Но на радость не было времени. Судя по всему, среди степняков и вправду начались стычки, хотя, может быть, и не превратившиеся в побоище, как мечталось Ротескальку. Но вот если привлеченные шумом подтянутся кочевники, занявшие позиции с другой стороны…

Рассиживаться нельзя. Он велел оклемавшимся послушникам грузить преподобного на коня (те безропотно подчинились), поднялся в седло сам. Приказал Дзато и еще четверым подобраться к лагерю.

— Рожи обмотать тряпками, чтоб не надышаться этой дрянью. Если есть возможность — доберитесь до Сабы. Нет — просто поджигайте все, что горит. — Остатки горючей смеси им тоже передал Ротескальк. Он же предполагал прикрывать отряд от действий снадобья, если Ансгар решится на диверсионную вылазку. Но пока жрец не пришел в себя. И лезть в пасть к волку было неразумно.

Но вот если вывести в поле легионеров — а они наверняка уже подняты по тревоге…

— Возвращаемся в город. Немедленно.

Мемнон успел спуститься с башни, и к тому времени Ансгар со своими людьми вновь оказался под защитой стен и ждал его у подножия.

— Что это было, куратор? В небе… и сейчас…

— Все идет, как задумано. — Лучше не говорить Мемнону, что видение появилось само собой. — Правда, преподобный несколько пострадал. Дикари взбесились, как и ожидалось. Если мы сейчас ударим, то…

— Нет. — Мемнон не дал ему договорить.

— Но почему? Сейчас самое время.

— Я тут решаю военные вопросы, а не вы, куратор Леопа. И мой долг — охранять город. Часовые на западных и северных башнях передают — замечено передвижение противника. И мой долг — охранять город. Гарнизон уже поднят и способен отразить возможную атаку. Я все сказал. Ступайте, куратор, я должен вернуться к своим обязанностям.

Ясно. Парень струсил. Причем испугался он не кочевников и не наместника. Он боится того, что Целла не простит посягательств на его полномочия.

А ведь мы могли бы сегодня ночью покончить с врагом.

Если бы Целла не захотел погеройствовать вокруг этого обоза. Остался бы в городе — и впрямь стал бы героем, разбившим осаду Шенана. Почему все так по-дурацки складывается? И с Целлой, и с Ротескальком… А где он? Не видно, и его послушников тоже. Не иначе, уволокли врачевать наставника. Что ж, нечего сетовать.

Он передал поводья коня ординарцу и направился на смотровую площадку. Дозорные смотрели на него с уважением — связали происходящее с рейдом службы спокойствия. Но Леопа хотел пронаблюдать за происходящим. Все равно спать сегодня не придется.

Ансгар не ошибся — те кочевники, что перекрыли выходы из города с севера и запада, устремились на шум, предполагая, что ставка Владыки подверглась нападению. И получилась свалка, где чужих не могли отличить от своих. Так что, по крайней мере, на одну ночь осада была снята. К сожалению, действовал дурман не долго. Противник понес урон, но больше моральный — если у варваров бывает какая-то мораль. Ну и выгорело там все изрядно. Так доложил вернувшийся Дзато. Ему с подчиненными не удалось отыскать в этом толковище Сабу, поэтому люди службы спокойствия старались нанести неприятелю ущерб, какой могли.

Бамбираг не вызывал Ансгара к себе и не требовал объяснений от Мемнона. Ночью он почивал во дворце, никаких чудовищ не видел, а то, что среди степняков начались усобицы — чего еще от них ждать, ведь Леопа и предрекал подобное, верно?

В общем, должен был признать куратор, успех оказался половинчатым. Если бы Целла вернулся достаточно быстро, чтоб воспользоваться тактическим преимуществом…

В стане кочевников все произошедшее сочли следствием злого имперского колдовства. Бото велел созвать всех шаманов, что были при племенах, дабы те совершили ответный обряд. Подвергся ли сам Бото общему помрачению ума, трудно сказать. Если и подвергся, никто не заметил особой разницы. Шаманы говорили разное — а они всегда говорят разное, — что надобно принести жертву Лунной Хозяйке, лучше всего белую кобылу без единого черного волоса. Только на таких, говорят, Небесная госпожа и разъезжает. Тогда она порадуется и нашлет бурю и ураган на проклятый город. Говорили также, что нужно отправиться в Нижний мир, чтобы привести за собой самых страшных чудищ, что там обитают, пусть, подобно кротам, подкопаются под стены. Последнее мнение возобладало. Где сейчас такую кобылицу найдешь? Табуны в степи остались. А если и найдут, так когда буря и ураган налетят, сметет не только город.

Однако путешествие в духе требует огромного напряжения сил, не каждый шаман способен достичь иных миров, и уж совсем редкий — повелевать теми чудищами, которые без помех могли бы действовать в Среднем мире. Поэтому решено было камлать всем вместе, и ежели кто свалится в изнеможении, другой заменит его на дороге духов.

Обычно такие ритуалы проводятся вдали от посторонних глаз. Шаман камлает у себя в шатре или у собственного костра в степи. А нынче, волею Владыки, шаманы собрались посреди лагеря. И чтоб не осквернили священнодействия взгляды чужаков, велено было окружить шаманов со всех сторон и бить в барабаны без остановки, чтобы отогнать зловредных духов. Этот бой слышен был даже в городе и заметно устрашил жителей Шенана, которые и без того были напуганы.

Все это и застал возглавлявший маршевую колонну (VII Железный легион и две вспомогательные части) легат Дигенис Кфаро. Он двигался с юга обходными путями, вдали от побережья, справедливо полагая, что на побережье противник может выслать дозорных. Кфаро был еще довольно молод, но опытен, и был готов ко многому, но не к тому безобразию, которое предстало его глазам. Чтобы враг не обращал внимания на приближение имперской армии, увлекшись битьем в колотушки?

Быстро оценив обстановку, он приказал солдатам построиться в боевой порядок и бросил их на противника. Да, егего люди были утомлены долгим переходом, но фактор внезапности в данном случае был важнее. Кочевники, даже готовые к битве, не умели держать строй, и если их первая атака заканчивалась неудачей, они немедленно отступали. Так написано во всех учебниках по тактике. Обороне они предпочитают бегство. Имперский солдат всегда равно готов и к обороне, и к наступлению. И когда тяжеловооруженные пехотинцы, ряд за рядом, двинулись на толпу дикарей, все положения имперских военных авторов блестяще подтвердились. Варвары были просто сметены.

И Нижний, и Верхний миры отвергли тех, кто пытался вторгнуться в их пределы. Зато на щитах легионеров и на штандарте командира степняки узрели изображение чудовища, сходного с тем, что кружило ночью над лагерем.

За имперцев нынче колдовал кто-то очень, очень сильный. И они рубили и кололи методично, без ярости и остановки.

Степняки не хотели дать просто так себя изрубить. И прибегли к любимому приему — драпанули. Россыпью.

Но легионеров не зря сопровождали вспомогательные части. Да, конница была в имперской армии на вторых ролях. Но как раз сейчас она и нужна. Имперские кавалеристы уступали кочевникам в искусстве верховой езды, кони у них были не настолько резвы, как степные, зато не истощены, а броня на всадниках защищала от стрел.

Конечно, кони, что несли на себе вождей племен и прочую степную знать, не голодали, и они оставили погоню далеко позади. Но только для того, чтобы наткнуться на отряд Зенона Целлы, который с добычей возвращался в Шенан.

Те обстоятельства, за которые Леопа клял Целлу — что он взял с собой больше людей, чем было необходимо для подобной вылазки, да еще и отправился с ними сам, — внезапно обернулись к выгоде для имперцев. Степняков, правда, все равно было больше, а Целла со своим отрядом отягощен повозками с провиантом. Но Целла сумел превратить сие в стратегическое преимущество. Он приказал своим солдатам соорудить из повозок заслон и оттуда метать копья в мчащихся всадников. Стрелы кочевников застревали в мешках и бочках, не причиняя легионерам особого вреда. Конечно, в таком положении люди Целлы могли только обороняться, и если б степняки проявили больше упорства и хоть как-то действовали согласованно, то сумели бы смести их. Не исключено, что Бото отдал именно такой приказ. Но его уже никто не слушал — или не слышал. Кочевники пытались обойти заслон или повернуть назад. А там уже подходили люди Кфаро. Завидев их, легионеры Вернейшего перешли в контратаку, и степняки оказались зажаты в клещи.

Неизвестно, кто именно сразил Бото, или таковых было много. Ни в XVI, ни в VII особо не задавались этим вопросом. Для того чтобы его опознать, пришлось звать армейских разведчиков и агентов службы спокойствия, которые знали, как он выглядит. И хотя труп был сильно изуродован, те подтвердили — да, это Владыка Степи. В утешение кочевникам можно было сказать, что Бото пал в бою, как и подобает воину. Но бой этот был таков, что злоязычные жители Шенана потом развлекались байками о том, как споткнулся Владыка о телегу с вяленой рыбой, и она его придавила.

Так была снята осада Шенана.

По торжественному случаю Ансгар не пожалел последней бутылки хваленого димнийского тройной перегонки. А вот застолье щедрым никак нельзя было назвать. По ломтю хлеба грубого помола на брата — и то хорошо. Ибо с продовольствием в городе по-прежнему было тяжело. Осада снята, но ждать, пока восстановится торговля, придется долго, с землепашеством дела обстоят еще хуже. Да, Целла пригнал пресловутый обоз, но в город вступил также Железный легион, и голодных ртов в городе стало больше. А как им откажешь?

Ротескальк, однако, не жаловался, что его принимают недостаточно радушно. Он пришел после того, как Сердик закончил свой доклад, и некоторое время вообще не пытался завести разговор. Ну да, многое пережили вместе. И помалкивал за выпивкой до тех пор, пока Сердик не ляпнул жизнерадостно:

— А вы тут всяких ужастей напустили на кривоногих и даже вроде дракона натравили на них. Брешут даже, что настоящий был этот дракон, как виверны в Димне, а не видение.

— Нет, — отозвался жрец. — Он не был настоящим. По крайней мере — в тот миг.

— Так что же это было? — спросил Ансгар. — Если Кеми все же не новое воплощение чародея…

Вопрос был задан не из праздного любопытства, и Ротескальк это понял.

— Эхо. Все сводится к тому, что Скерри передал мальчишке. Он всего лишь хотел донести послание, но каким-то образом Кеми получил часть его воспоминаний — и тень способностей. Пока в силе был разум мальчика — даже такой слабый, он подавлял эту тень. Но когда мальчишку оглушили, то, что таилось под спудом, вырвалось на волю. Эхо прозвучало. Чудовище, пришедшее из воспоминаний Скерри, смогло ненадолго обрести зримый облик.

— Значит, Скерри обладал такой силой? — Ротескальк молча кивнул, и Ансгар продолжал: — Тогда почему он не использовал ее, чтобы спасти собственную жизнь? Видение внесло смятие в орду, а тех, кто осаждал гостиницу, и вовсе бы распугало.

— Хороший вопрос. Я сам задавал его себе. Вряд ли Скерри, который так обеспокоен был тем, что его дар пропадет втуне, хотел добровольно принять смерть. Значит, он по какой-то причине не мог использовать эту разновидность силы. Но по какой? Я вижу две. Первая — ум Скерри был гораздо мощнее, чем у Кеми, и мощнее же сдерживал подобные проявления силы, просто не пуская их в мир. Другая — он мог передать такое видение лишь в самый миг своей смерти, когда, как уверяют нас, образы всей жизни возникают в сознании с особой яркостью. И не обязательно, что чудовище из воспоминаний Скерри именно так выглядело. Он его таким помнил, таким его увидел — и заставил увидеть нас Кеми. Две возможности, но обе они связаны. — Он немного промедлил. — К чему я все это говорю, господа? Ты, куратор, убедился лично, а ты, бенефициарий, поверь на слово: даже тень способностей опасна и разрушительна. — Его передернуло. Ансгар вспомнил, как жреца корежило в ту ночь, когда он получил удар, откуда не ждал. — Что же будет, если его способности перейдут к кому-либо в полной мере? Этого ни в коем случае нельзя допустить. Нельзя, чтобы прах чародея был потревожен. Хотя это уже задача моего ведомства, не вашего.

— А с этим что будет? — Ансгар глянул в окно. Там мальчик с метлой в руках старательно шваркал по утоптанной земле.

Великие события последних дней совсем не повлияли на Кеми. После того как его оглушили, он сколько-то времени валялся без памяти, а очнувшись, прибрел в город, к месту, которое считал своим домом.

— Надеюсь, что ничего. Он снова стал тем, кем был раньше. Хотя не мешало бы держать его под наблюдением..

— Только мне и забот. Вот еще тащиться на прием в честь нашего победоносного Дигениса, который устраивает наместник. А еще нужно съездить в Алейру. Впрочем, тебе, преподобный, тоже придется идти на этот прием. А еще вместе с Железным прибыла почта, и архипрефект настоятельно требует от меня отчет о происходящем. И что я ему напишу? Он же сочтет меня сумасшедшим.

— Давайте договоримся. Я помогу тебе с отчетом, и если понадобится подтверждение от нашей коллегии, напишу его. А ты передай коллегии Кеми. По большому счету, он уже нам не нужен, но не все ли равно, где ему чистить конюшни? А так он будет под присмотром.

Леопа кивнул.

— Так тому и быть.

Дигенис Кфаро блистал. В прямом смысле слова. Начищенный парадный шлем с золотыми насечками слепил глаза. Легат VII Железного не поленился облачиться в доспехи, сделанные из шкуры кутхи — редкого михальского зверя, по прочности не уступавшей металлу, и выглядел весьма внушительно.

По общему мнению, он затмевал даже Бамбирага в праздничных многослойных одеждах. Да он бы кого угодно затмил. Спаситель города, что сказать. Наместник изъявлял ему свою благосклонность, именитые горожане несли подарки, а несъеденные наложницы за ширмами сочиняли любовные послания.

Зенон Целла был отодвинут в тень, и ему еще радоваться приходилось, что о нем просто забыли, а не объявили виновником всех бедствий осады.

А Леопе и полагалось находиться в тени, так что на приеме они оказались рядом.

— И вот так всегда, — с печалью сказал командующий шенанским гарнизоном. — Делаешь всю грязную работу, а потом приходит кто-нибудь и пожинает плоды.

Ансгар мог бы сказать, что Целла сам виноват… а с другой стороны, кто знает, как бы обернулись дела, если б не его обоз?

— Я Дигениса не виню, — продолжал Целла. — Он исполнял приказы командования и вообще все сделал правильно. Просто обидно… я этих горожан столько времени защищал, до войны они горя не знали, да и при осаде враг в город прорваться не сумел, а они, знаешь, какое мне прозвище прицепили? «Легат вяленой рыбы»!

Ансгар про оскорбительную кличку знал, но предпочел утешить Целлу:

— Не стоит огорчаться. Время все расставит по своим местам. Пусть обыватели зубоскалят — летописцы будущего оценят твои заслуги, а тактический прием, который ты использовал, может быть, войдет в учебники по военному делу.

Ансгар Леопа был проницательным человеком, но тут он ошибся. Военные историки сочли этот инцидент слишком незначительным и недостойным упоминания. А три года спустя, когда Ансгар Леопа и Зенон Целла уже не служили в Шенане и местным гарнизоном командовал Скорилон Гупта, орда Тогона стерла город с лица земли. События Великой войны заслонили собою первую осаду, и то, что было с ней связано, оказалось в забвении.

Пустоши и Степь

— И нечего выделываться, — заявил Латрон, свежуя второго суслика. — Развелось гордых — обязательно им сайгака подстрели или цесарку для особо нежных. Вот придем к поселенцам или в мирное становище — нажремся баранины или конины от пуза. А пока и суслики сойдут, они на вкус очень даже ничего.

— Можно подумать, ты их ел, — с сомнением сказал Тимо.

— Ел. И сусликов, и сурков, и тушканчиков. Трудно сказать, чего я на этом свете не ел.

— А передо мной выделываться тоже не надо. Я, парень, тебя вдвое старше и по свету пошатался больше твоего. Не только по Степи этой поганой, а по разным странам. Такое повидал, что тебе и во сне не привидится.

— Может, и повидал, — примирительно произнес Латрон, — я разве спорю? Только тебя в дороге наниматели твои кормили. А я все больше сам хавку добывал. Жрал все, что не убежало и не приколочено. А и убегает — догоним…

И оба они заржали так, что лошади шарахнулись.

Раи мрачно взглянул на них. Казалось бы, все стало гораздо лучше — и куда идти известно, и нападения можно меньше бояться, и черную работу на Раи не сваливают, и еда как бы сама собой появляется.

Если забыть, кто явился этому причиной.

Когда Латрон свалился на них невесть откуда, Раи как-то не особо переживал. Не до того было. При нападении он даже не успел испугаться — слишком быстро все произошло. А вот потом… он раньше видел, как убивают в бою, как люди гибнут и даже горят заживо. Но это происходило далеко и как бы невзаправду. Когда же до Раи дошло, что кругом валяются мертвецы, а его самого едва не убили, ему стало худо.

Пока Раи рвало, ему было не до Латрона. Он не слышал, как они с наставником о чем-то переговариваются, лишь краем глаза замечал, как проклятый бродяга, словно заправский мародер, забирает оружие убитых — больше ничего ценного при них не оказалось. И даже Тимо присоединился к этому занятию.

Кочевники, отступая, не позабыли увести своих лошадей, поэтому в законную добычу победителям достались только кони гернийцев. «Все равно краденые», — философски заметил Тимо, и Латрон с ним согласился. Вообще два негодяя удивительно быстро нашли общий язык.

Одного коня Латрон взял себе, поскольку пришел он пешком. Жалел сильно, что того серого, что был у него раньше, пришлось в Димне оставить. Ну да ладно, что было, то сплыло, а рассиживаться нечего, потому как степняки и вернуться могут, целым гуртом.

А доктор, слушая эти наглые речи, только улыбался.

Вот так и поехали прочь, одному только Латрону ведомыми стежками. Раи все еще пребывал в остолбенении, и его не интересовало — откуда посреди пустоши взялся Латрон, оставленный под добротным димнийским замком в добротном димнийском застенке? И только потом до него дошло: не иначе, мерзавец же сбежал из тюрьмы, и неизвестно, сколько еще преступлений он при этом совершил. А доктор как будто даже и не удивлен.

Того, что он сбежал из-под стражи, Латрон не скрывал. И суда не стал дожидаться. Подробностей не рассказал, хотя Тимо выпытывал. Сказал: «Меньше будешь знать, лучше будешь спать». Зато с охотой поведал, что покинул он Димн на борту корабля «Виверна», что с Лунных островов.

— Они гернийцам на хвост сесть собирались, им бойцы были нужны. Вот я и согласился — сородичи как-никак.

— Погоди-погоди! — прервал его Керавн. — Это тот самый корабль, что потопил гернийскую флотилию?

— Он самый, наставник.

— Представь себе, мы наблюдали за этим сражением с берега. Но хотелось бы подробностей от участника событий. Для истории.

— Да какие подробности? Наше дело солдатское — коли, руби, стреляй. Вы лучше про себя расскажите, наставник. Как вас угораздило под тех же гернийцев подставиться?

А Керавн — виданное ли дело — на столь нахальный вопрос не разразился потоком ругани, которым отвечал на любое невинное замечание Раи, а принялся развернуто повествовать о путешествии с имперским отрядом и побегом от него.

— Получается, что Гупта этот самый на вас гернийцев и напустил. И остальные где-то бродят, — сделал логический вывод Латрон.

— Да. Так что надо быть настороже, — сказал Тимо.

— Вообще-то дорогим покойничкам спасибо сказать надо, — продолжал бывший ученик Керавна. — Если б не они, не отпустили бы меня с «Виверны». А я им сказал, что недобитки, поди, по берегу бродят, а я их грохну. Тогда меня и высадили, когда за пресной водой к берегу подходили. Забавно, а?

Но доктор не находит это забавным — просто потому, что он уже думает о другом.

— Тимо, — говорит он, — дом Сафран и правда ведет дела с Похитителями?

Раи несколько обидно, что спросили не у него — ведь именно он принадлежит к дому Сафран, а Тимо всего лишь наемный работник. Но Тимо лишь пожимает плечами:

— А кто из больших торговых домов в Димне не ведет? Иначе не расторгуешься.

— Но, думаю, не всем Рисэй дает свою бляху… однако ж, насколько я понимаю, это оказались не люди Рисэя?

— Конечно, не его, — вновь встревает Латрон. — Это Хафры, он теперь в клане матери своей главный. Кто в Степи жил, тот сразу опознает.

— А Хафра?..

— Второй сын Владыки Степи.

— Но Владыка ведь в мире с империей и Димном, — в голосе Керавна сквозит беспокойство.

— Владыка — да, но старшие сыновья у него взрослые. Может, не поделил Хафра чего с отцом или братом.

— А большой у этого Хафры клан?

— Не маленький. — И Латрон беспечно продолжает, почти не заикаясь: — Я, когда у родичей жил, от стариков слышал: прежде у вождей обычай такой был: ту жену, что сына родила, сразу жизни лишали. Чтоб, значит, с родичами своими рознь не устраивала, чтоб сыну своему власть доставить.

— А что, хороший обычай, правильный, — одобрил Тимо.

— Такой правильный, что вождям, сказывают, похищать девиц приходилось — не хотели почтенные отцы дочерей в жены им отдавать. Но это давно было, до войны еще…

— Эти милые обычаи не объясняют, почему люди Хафры оказались в пустошах, — цедит Керавн. — Это ведь далеко от обычных кочевий владычных кланов, так?

Латрон кивает, но, кажется, вопрос его ничуть не тревожит.

— Если мир они нарушили, могли в набег пойти. Как в прежние времена. На поселенцев или на купцов.

— Мне представлялось, что имперцам выгодно, дабы степняки ударили по михальским поселениям. Но Гупта вряд ли успел бы достичь этого в настоящее время. Он слишком недавно в здешних краях. Возможно ли такое совпадение?

— А Привратник его знает. На «Виверне» говорили, кланы между собой будут резаться. Потому они и не шибко хотели тут к берегу приставать. Предки их отсюда ушли, чтоб в розни не участвовать, так Данкайро велел.

Керавн махнул рукой — он знал эту легенду о переселении на Лунные острова. Его сейчас другое волновало.

— Выходит, островитяне знали о смуте в Степи до того, как высадили тебя на берег?

— Выходит, так.

— Они что же, в Димне об этом прознали?

Раи, слушая, ужаснулся. Если в Димне было известно, что произойдет в Степи, получается, что консул Монграна тоже об этом знал. Знал — и отправил их на верную смерть.

Но Латрон лишь помотал башкой.

— Не, совсем недавно эти разговоры были. У капитана какие-то дела с михальцами, похоже, от них и узнал.

Это выглядело логичнее — так рассудил всякий из присутствующих. Михальские комиты или поселенцы вернее всего могли узнать о происходящем, а потом передать весть островитянам. Как, зачем — это сейчас никого не занимало. Другое было важнее. Собственная безопасность.

— Комиты могут принять нас в случае опасности? Возможно ли договориться с дружественными кланами?

— А почему бы и нет? — Латрону все было, как с гуся вода. — Только нужно быстрее уйти вглубь Степи.

— И хорошо бы при этом не забыть, зачем мы вообще сюда заявились. Не самое лучшее время искать могилу чародея, но ради нее наша экспедиция и отправилась в путь. Ты проведешь нас, Латрон?

— О чем разговор!

Так начался новый этап путешествия и новые мучения для Раи. Вот так всегда — только решишь, что хуже быть не может, и сразу становится хуже. Раи за треволнениями последнего времени и думать забыл о Латроне, полагая, что избавился от него навсегда. Его приучили думать, что димнийские тюрьмы надежны.

Никому, решительно никому нельзя верить. И пожаловаться некому. Мало того что доктор всегда оказывал предпочтение бродяге перед юношей из хорошей семьи, так и Тимо с ним задружился, как будто не хлеб Сафранов ест. Правда, сейчас хлеб Сафранов кончился, купить было нечего и негде, и зависели они от добытого охотой, а добывал все тот же Латрон. Тимо тоже пытался внести свою лепту, они из-за этого препирались, Керавн благодушно наблюдал за ними, а Раи как будто и нет вовсе.

А еще оказалось, что в Степи будет война. Никогда, никогда Раи не простит консула Монграну за то, что отправил его сюда в такое опасное время. И матушку не простит. Надо только успеть добраться до могилы чародея. И получить силу. Ну кого же еще сила выберет, не старика же, и не невежд безграмотных, да и к чему им она? Но сумеют ли они добраться куда надо и не попасть в беду, зависело от Латрона. А ему все было безразлично. Не так обидно было бы, если б он намеренно оскорблял Раи. Но у него это получалось непроизвольно.

Наглая, самодовольная рожа. Едет, подставив эту рожу негреющему солнцу, щурится, улыбается. Хорошо ему. Ну почему порядочным людям всегда плохо, а мерзавцам всегда хорошо?

Доктор на страдания Раи, можно сказать, внимания не обращал. Но он не был настроен столь благодушно, как представлялось ученику. Конечно, перед выездом Монграна намекнул ему, что Латрон догонит наставника в пути, и Керавн сообразил, что лучше не выспрашивать, каким образом консул сделает это. И он был рад, что план сработал и Латрон сумел к ним присоединиться. Однако кое-что из поведанного Латроном внушало опасения.

Когда завершается трапеза — запеченные в угольях суслики вполне ничего себе на вкус, что бы там ни говорил Тимо, Керавн предлагает Латрону подняться на ближайший холм, чтобы осмотреть местность и обсудить, как им двигаться дальше. Но его интересует вовсе не знание местности.

— Ты говорил, что островитяне получили вести от михальцев сравнительно недавно. Это было до сражения или после?

— После… Точно после.

— Получается, что они все же приставали к берегу, хоть и не желали этого.

— Не, не так все было. Техом — это который меня на корабль нанимал, сказывал, что приплывает к ним баба-шаманка из Степи и вести приносит. Вот аккурат перед тем, как меня высадили, она вроде и появлялась. Но я ее не видел. Да и врал он, скорее всего. Шаманы, а шаманки тем более, по морю не плавают, сроду я такого не слыхал.

— В любом случае, у них с михальцами давно налажена связь. А истории про шаманку… тут ты прав. Скорее всего, выдумки, чтобы ввести в заблуждение посторонних. А связь осуществляется с птичьей почтой. Одни для таких целей голубей обучают, другие — ястребов… я слышал, у кого-то даже морские орлы были. И вот еще что. Драконарий Гупта знал о цели нашего путешествия. Знал он, и кто я такой. Это значит, что у имперцев есть свои шпионы в Димне.

— Наверное, есть. — Латрон поскреб в затылке. — А не мог консул сам им про это напеть? Он мужик хитрый, это я сам убедился. Хотя подставу мне вряд ли он устроил.

— Подстава, как ты выражаешься, — дело рук госпожи Сафран. Я предполагаю, что и шпион службы спокойствия находится в ее окружении.

— То есть они нам своего человечка на хвост посадили? Тимо? Или этого малахольного? Попробовать выбить из них?

— И думать не моги. Тимо, разумеется, имеет свои тайны, он скрыл от меня бляху Рисэя, но вряд ли там что-то более серьезное. А Раи — какой из него шпион? Если бы его мамаша нам не навязала, он бы ни за что не поехал. Да, я уверен — все связано с этой старухой. Твоя версия оригинальна, но неверна. Консулу совершенно невыгодно сообщать о нашей поездке, это помешает его дальним замыслам.

— А все-таки человек он с двойным дном.

— Тут я с тобой согласен. Но меня не это беспокоит. А то, что мы оказались между жерновов, о которых даже не подозревали. Тебя я не виню, ты сделал больше, чем я мог надеяться. Но я обязан был подумать, что все может так обернуться.

— А, по-моему, вы зря волнуетесь, наставник. Опасно? Но так было с самого начала, потому меня с вами и отправили, да и от Тимо какой-то толк будет.

— Мне бы твою уверенность, Латрон. Мы ищем могилу… но когда мы ее найдем, это будет лишь полдела. Человек, писавший отчет, которым я руководствуюсь, писал, что прах чародея ни в коем случае нельзя тревожить. Однако нынешние коллеги того официала, похоже, так не считают. Через мое посредство они желают получить наследие Скерри. И вернуться в Димн нам будет затруднительно.

— А зачем нам туда возвращаться? Мне в Димн и вовсе путь закрыт. Если бы не сбежал, всяко бы изгнание присудили. Давайте я вас в Михаль проведу. Там с этими чародейскими останками разобраться будет легче, в Михале ж колдунов через одного.

— Латрон, как ты можешь повторять такую чушь, ты же сам наполовину михалец! А в Михале в юности я был и уверяю — чародеев там не больше, чем в любом другом государстве. Страной Колдунов это королевство кличут только потому, что магия там не под запретом.

— Как скажете, наставник. Мне-то все равно, куда идти.

— Вижу, что тебе все едино — море или степь. — Доктор тоже вряд ли мог служить образцом домоседа, а Латрону в его возрасте и вовсе не пристало сидеть на месте. И все же это безразличие к цели, эта постоянная смена занятий: захотел — стал учеником доктора, захотел — солдатом, потом ушел в море, потом бросил все — порой тревожили Керавна.

— Ладно, не будем заглядывать слишком далеко. Наша первейшая задача — найти могилу. В отчете было точно указано место погребения. Но исходной точкой, от которой надлежало следовать, был Шенан. А города нет более.

— Ну, это не сложно найти. Как будто неизвестно, откуда поселенцы кирпичи таскают.

— Кирпичи?

— Ага. С камнем-то плохо в этих краях. А у Шенана, как думаете, из чего стены были? Они там из глины обожженной кирпичи делали и строили — стены, башни, дома.

Такие подробности не были упомянуты в исторических сочинениях, поэтому Керавн слушает внимательно.

— Ну, сами знаете, пришел Тогон — не спасли город эти стены. Все орда разнесла к демоновой матери. И представьте себе, какие там груды кирпича остались, от башен и укреплений. Степнякам оно не надо. Валялось себе и дикой травой зарастало. А потом поселенцы пришли. Они в шатрах жить не любят, прочно ставятся. Те, кто далеко в Степи живут, мазанки ладят. Вот и у родителей моих такая была… А которые здесь поближе, приноровились кирпичи из развалин возить. Дома себе из небитых строят, а лом на загоны для скота годится.

— Поучительная история. Гордые стены, отразившие осаду Бото, стали скотьими загонами… был бы я поэтом… но я, к счастью, не поэт. Итак, с твоих слов я понял, что неподалеку от бывшего Шенана имеются михальские поселения.

— Не то чтоб рядом, но, в общем, есть.

— И в случае опасности мы можем там укрыться.

— От набега — да, пожалуй. Туда комиты приходят землепашцев защищать.

— Тогда, после того как мы отыщем могилу, отправимся к ним и решим, что делать дальше.

Келлах был уверен, что Йола разыщет его, где бы ни находился отряд. В силу заклятья он не очень-то верил. Заклятие — это просто слово, и человек ему хозяин: захотел — дал, захотел — взял. Иное дело — талисман. Келлах заметил, что для Йолы он важен, и значит, притягивает. Но сейчас он при ней, перекинуться труда не стоит. А просто так мотаться тоже не сласть, особенно в преддверии зимы. Ледяной ливень застал его с парнями на открытой местности, и пусть ощутимого урона они не понесли, кости после такого счастья ломило мучительно. Надо было найти какой-то временный приют. Недолго поразмыслив, он решил двигаться к ближайшему михальскому поселению, — аккурат в тех местах, где пустоши уже можно было называть Степью. Фламма сказал — разбирайся с гернийцами и островитянами. Но гернийцев мало, краев этих они не знают, и наверняка сами к жилью потянутся, не с лучшими намерениями, конечно, в отличие от нас. Чем ловить их, умнее подождать, пока они сами нам в руки придут, никуда не денутся.

Там же и Йола их отыщет. Тогда можно будет тейглир у нее забрать. И отправить ее после этого к комесу, для нее путь не то чтоб далек, и всяко проще, чем следовать за кораблями в море. Хотя неизвестно еще, какой ответ она принесет. Островитяне народ самовольный, за те десятилетия, что променяли они коней на корабли, научились они не только драться с иными корабельщиками, но и выгоду свою понимать. А выгоду они зачастую видели не там, где михальцы. С Владыкой… тьфу ты, с Акеру покойным, по этой части проще было договориться. Кто знает, что будет теперь?

Подгадали они как раз вовремя. То есть поначалу Келлах полагал, что было бы полезней скрыть от поселенцев, что в Степи намечается смута. Шума лишнего будет много, бабы и дети рев поднимут, а мужики примутся стучать кулаками и требовать защитить их иль хотя бы разъяснить, что делать.

Но те уже знали, Привратник их знает, откуда. Вроде и не ездят они далеко, а поди-ка ты, какая-то птица на хвосте принесла. И когда узнали, уже успели и порыдать, и кулаками постучать. А потом принялись готовиться к обороне. При удаленности от Михаля уходить было не менее опасно, чем оставаться. Недавняя война Рисэя с Димном обошла их стороной, бои проходили ближе к Димну либо побережью, и это внушало надежду, что и тут все обойдется. А если и нет — поселенцы были не трусливого десятка. Да, земля, за которую они так уцепились, не была изначально их родиной. Но эта земля не облагалась налогом, а это много значит для тех, кто понимает.

Мужчины в Горелом Логу — так называлось селение — не только пахали, но при необходимости могли взять в руки оружие. А жены их, в основном, взятые из кланов, способны вспомнить, что умели ездить верхом и стрелять. Дома здесь были прочные, в каждом можно было держать оборону. А когда прибыли комиты, народ воспрял духом. С такими-то молодцами ничего не страшно.

Келлах понимал, что они не правы. Его отряд способен противостоять кочевому клану, пошедшему в набег, но если, как в давние времена, кланы соберутся в орду, тут ничем не поможешь. Однако Келлах надеялся, что если до этого дойдет, они узнают заблаговременно, чтоб уйти и этих дурней, что в землю вцепились, по возможности увести.

А жалко, если вдуматься. Неплохое местечко, несмотря на уродское название. Здесь можно увидеть то, чего в этих краях почти что не водилось, — деревья.

Михаль — страна по преимуществу лесистая. Выходцы оттуда новые леса насадить, разумеется, не собирались. Они свои-то вырубали, чтоб расчистить места для городов и пашен. Но все же, отправляясь в новые края, везли с собой саженцы, и за те десятилетия, что они осваивали здешние земли, эти саженцы принялись и поднялись. Дома поселенцев окружали сады, от пыльных ветров их защищали высаженные у дорог тополя. Еще несколько десятилетий мирной жизни, и Горелый Лог мог бы стать городком. Ничего, конечно, общего не имеющим с имперскими городами с их строгой планировкой и обязательными укреплениями. Дома раскиданы как попало, строятся, как умеют, до укреплений руки еще не дошли. Зато земля родит в изобилии. Подумать только, до войны считалось, что здешняя земля — скудна! Работать на земле уметь надо, вот что. Благо рядом есть речушка и несколько родников, и здешние жители постарались, чтоб даже в засуху поля их и сады недостатка в воде не испытывали. И нет над ними никого, кто брал бы плату за использование колодезной и речной воды.

Жаль только, что десятилетий мира им никто гарантировать не может.

Хочешь мира и покоя — оставайся в Михале, терпи господ и налоги. А свободы и землицы захотел — будь готов, что всегда можешь эту свободу и землю потерять. Вместе с жизнью.

Пока же жизни можно было радоваться. Комитов разобрали на постой. Не каждому найдется удобная постель, не всякому ее согреет смазливая вдовушка — вдовы здесь, если они не совсем уж дряхлые старухи, замуж по новой выскакивали быстро, даже с целыми выводками детей — дети, это ж в работе подспорье, и жена с этаким приданым даже больше ценится. Но и такая ночевка лучше, чем под открытым небом. А уж насчет поесть-выпить народ расстарался. Закололи бычка, хозяйки выгребли, что было в закромах. Если придут враги и все же надо будет убегать, оно ж пропадет, так нечего жадничать (потом они об этом пожалеют, но не нынче вечером). А уж насчет выпивки… завидуйте, горожане! Вина здесь, правда, не водилось, но пиво варили, и не хуже, чем то, что идет на продажу. А какой сидр делали — украшающие поселок сады были не для красы.

Короче, вечер после прибытия комитов в деревню стал настоящим праздником. Келлах предупредил своих парней, чтоб не ужирались в хлам, не затевали драк и не заваливали девок силой. Им придется пробыть в Горелом Логу какое-то время, и лучше за это время не заводить здесь врагов.

Ни один дом в поселке не мог вместить столько народа. Угощение устроили на площади Горелого Лога, а когда все вдоволь наелись, устроили танцы. Настоящих музыкантов из тех, что играют на цитрах и виолах, тут не водилось, но кое-кто умел свиристеть на дудках, еще притащили обтянутый кожей барабан, явно попавший сюда с какого-то кочевья, и для веселья этого было достаточно. Плясала, конечно, молодежь, остальные продолжали выпивать, пока что чинно.

Келлах, разумеется, оставался за столом. По правую руку от него сидел Фритус, местный староста — крепкий, дочерна загорелый мужик с бородой то ли белой, то ли уже седой, по левую — отец Орто, миссионер, мелкий и юркий, несмотря на изрядный возраст. Фритус, разумеется, допытывался, чего ждать впереди, Келлах отвечал неопределенно, но заверял, что комес о них не забудет (в это он сам хотел бы верить). Заодно предупредил о гернийцах, что могут тут шляться.

— С чего бы? — удивился Фритус. — Вроде не воюем с Герне, разве нет?

У Михаля были не лучшие отношения с королевством Герне, это знали даже в таком отдаленном от метрополии селении, так что у вопроса был резон.

— Не воюем, — успокоил его капитан комитов. — А это просто бродяги. Но могут и ограбить честных людей. Правда, немного их.

— Пусть только сунутся, — пообещал Фритус. — В землю вобьем.

Кулачищи у него были здоровые, но с гернийским пиратом он вряд ли справится. Хотя кто его знает, подумал Келлах, проследив за его взглядом. Староста смотрел на совсем юную рыжую девицу, которая отплясывала с одним из комитов. Наверняка дочка. И судя по цвету косиц, матушка у нее из Степи родом.

Кочевники, чья жизнь была сурова, к детям относились не как землепашцы. В трудное время дети — не помощники, а лишние рты. Прежде, когда случался голод, от младенцев избавлялись, просто относили в степь. И первыми на очереди были девочки. Нынче и погода, и нравы смягчились, детей перестали убивать, но дочери по-прежнему оставались лишними ртами, только теперь от них можно было избавляться, не убивая. Их охотно отдавали в жены поселенцам за небольшой выкуп.

А поселенцы за своих детей, как и за свою землю, будут драться жестоко, так уж устроены эти люди.

Фритус, как оказалось, мыслил не о дочке. Широко мыслил староста Горелого Лога.

— Сколько ж народу собралось на этом куске земли? Наши, имперцы, степных племен столько, что со счету собьешься… а теперь еще и гернийцы лезут. И всем чего-то надо…

Отец Орто наставительно поднял палец:

— Если с той только целью пришли мы в Степь, чтоб дикие племена и варвары-северяне приобщились к мудрости Канона, одного этого достаточно, чтоб доказать промысел богов, ибо столь многочисленные люди приобщились к истинной вере, которая в противном случае осталась бы им неизвестной… ик!

Уже надрался святой отец. И когда успел? Не иначе, на миссионерскую стезю сподвигло его пьянство, которое не пожелали терпеть в михальских храмах и монастырях. Иначе как бы здесь оказался проповедник, изъясняющийся, как по писаному?

— И помяните мое слово, — дребезжащим голосом продолжает миссионер, — именно сила, заключенная в священных книгах Канона, принесет мир в эти края…

— Пока что до мира далеко. Даже среди своих. — Келлах успел заметить, как в дальнем углу площади мечутся люди отнюдь не в танце, оттуда доносятся выкрики и звуки ударов. — Пойду-ка я разберусь, брат Фритус. Если надо, и силой оружия.

Капитан комитов направляется в сторону дерущихся, не выпуская из руки кружки с сидром — уж больно он здесь хорош. А если надо, он этой кружкой по башке буянов вразумит, и меч не понадобится.

Однако, похоже, Келлах слишком привык видеть опасность везде. Даже там, где ее нет. Сейчас, по крайней мере. То, что предстало его глазам, было не настоящей дракой. Арво и один из местных парней то ли сражались на спор, то ли молодой землепашец попросил проверить, годятся ли здешние для боя. Дрались они без злобы, это опытный человек сразу мог бы подметить, а прочие подбадривали их свистом и хлопали в ладоши.

Если б они бились на мечах, даже тренировочных, тут бы поселенцу не удалось продержаться против комита дольше нескольких ударов. Но они дрались на шестах — исконно михальское развлечение. Такой забавой благородные господа пренебрегают. Зато крестьяне, пастухи, погонщики скота нередко тешатся ею на праздниках. Ведь для того, чтобы добыть благородное оружие — меч, булаву, — нужны деньги, а шест можно вытянуть из любой изгороди. В степи, конечно, с изгородями дело обстояло похуже, чем в лесных михальских деревнях, но только не в Горелом Логу. Так что сыновья поселенцев перенимали это искусство у своих отцов. Что до комитов, то многие из них, если не большинство, по происхождению были те же михальские простолюдины, которые также были причастны к такому развлечению. Поэтому противники бились на равных. Ну, почти на равных.

Шесты крутились в руках противников, оба, отбивая и нанося удары, перехватывали шесты, перебрасывая из одной руки в другую, отжимали оружие соперника. Парни явно выпили меньше, чем святой отец, и не делали попыток нанести удар туда, куда по условиям таких поединков бить запрещено — в пах, например. Иначе игра превратилась бы в настоящую драку.

Так что Келлах, успокоившись, отступил в проулок между домами, чтоб его не толкали, не мешали спокойно допивать сидр.

— Орда придет — они и от нее будут палками отмахиваться? — спросил голос из густой тени, которую отбрасывала соломенная крыша.

Другой человек на месте Келлаха поперхнулся бы, а то и выронил кружку. Но капитан привык к выходкам Йолы. Он допил сидр и только после этого сказал:

— Против разбойников такое оружие отлично помогает.

— Знаю, видела.

— Орду ты тоже видела?

— Пока нет. Но большой отряд степняков идет к долине Вассапа.

— Про этих знаю. А что островитяне?

— Они отказались прийти, Келлах. Хотят вернуться к себе до зимних штормов.

— А как же их кровная вражда с гернийцами?

— Они отправили на берег какого-то парня из команды. Он пообещал, что сам разберется с уцелевшими.

Келлах сплюнул и повернулся к Йоле:

— В Степи смута намечается.

— Знаю, видела кой-кого на побережье. Из глубины Степи народишко подтягивается. И островитяне теперь тоже знают.

— Комес Фламма выдвинулся со своими людьми в долину Вассапа. И тебе приказал следовать за ним. Передашь ему то же, что рассказала мне, и что наш отряд в Горелом Логу. Здесь я выясню, что там с гернийцами, и буду ждать его распоряжений. Ясно тебе?

— Ясно, — безразлично сказала она.

— В долине комес собирался переговариваться с имперским посланником. — Келлах рассуждал сам с собой. — Да еще степняки туда подтягиваются. Ты хоть разглядела, чьи они — Рисэя, Хафры или Мадары?

— Нет, далеко было.

— Наши разведчики говорили, люди Рисэя после поражения рассыпались. Но с тех пор месяцы миновали. К тому же если Хафра против брата пошел, он мог на старую вражду плюнуть и объединиться с Похитителями. А с другой стороны, невыгодно Хафре сейчас в пустоши уходить, эдак Мадара все племена под свою руку возьмет. Сам Привратник не разберет, что будет. Комесу надобно решать — или всем нам в единый кулак собираться и дать бой, или уходить. Потому что правда ведь — если Хафра соберет орду, пусть и не такую, как у Бото или Тогона, комитам против нее не выстоять.

— На крайний случай у вас есть я.

Голос проклятой твари был холоден, глаза в темноте светились зеленым, как гнилушки над болотом, а может, это Келлаху после выпитого так казалось.

— Издеваешься? Ну конечно, тебе без разницы, будет война, нет ли, и сколько людей погибнет. Тебе без разницы, что михальцы, что степняки, что комиты, что землепашцы…

Он понимал, что этим ее не смутить. И не смутил, конечно.

— Отчего же, я очень хорошо помню, кто такие комиты. Или «красные куртки», или как вас еще на пограничных землях называют. Много лет такие, как они, убивали таких, как я — в лесах, в горах, на побережье. Иногда в бою, иногда, если удавалось взять живьем, сжигали заживо. А потом появился какой-то колдун и растолковал какому-то комесу, что убивать — не-це-ле-со-об-раз-но. Лучше заставить служить. Он мог, большие силы были подвластны ему. Вот я и служу верой и правдой — сначала тому комесу, потом его преемникам. И вот что я тебе скажу, Келлах Киан, — убивать было честнее.

Говорят, что весной и летом эти скудные края прекрасны. Что с приходом тепла земля покрывается настоящим ковром из трав и цветов: анемонов, гиацинтов, ирисов, лютиков, незабудок. Те цветы, что у имперских ценителей изящного считаются верхом изысканности, здесь растут на дикой воле, занимая пространство до самого горизонта. Степь становится то золотистой, то белой, то голубой, то лиловой. Даже скучные вереск и шалфей преображаются в пору цветения. Но сейчас — поздняя осень, и все кругом бурое и тусклое, глазу отдохнуть не на чем.

Однако тот, кто видел иные страны, иные горизонты, вряд ли прельстится даже цветущей степью. И вовсе не о сравнении этой оставленной богами местности с роскошью столицы идет речь. Достаточно вспомнить южные провинции, где море летом синее и ласковое, а в пору гроз приобретает благородный винный оттенок, где оливковые рощи окружают старинные города, построенные, когда династия Рароу была молодой, и, возможно, боги и демоны бродили по мощенным мрамором тропинкам в тени пиний, где нынче философы неспешно беседуют со своими учениками… и вот под такими пиниями ты схватываешься с расфранченным хлыщом, приехавшим приобщиться к мудрости прославленной академии. Философу не пристало терять над собою власть из-за любовной интрижки, еще меньше пристало обнажать из-за нее клинок, но терпеть наглость этого столичного ублюдка невыносимо. А потом выясняется, что болтовня ублюдка об его родстве с императорским домом не была враньем. А за пролитие драгоценной крови полагается казнь, как за государственную измену, и она постигла бы тебя, если б не оказалось, что одаренного студента академии уже давно выпасало местное отделение службы спокойствия. И ради спасения своей жизни тебе нужно отринуть прошлое и даже собственное имя. И ты без колебаний принимаешь это предложение, потому что тебе предлагают то, что вовсе не противоречит твоим убеждениям. После академии ты собирался служить империи и укреплению ее пошатнувшейся власти — и ты будешь делать это, пусть и на другом поприще.

С тех пор он сменил несколько имен и доказал свою полезность. Его наставники знали, что взгляды бывшего слушателя академии несколько отличаются от общепринятых, в частности, в том, что касается чародейства, но смотрели на это сквозь пальцы, пока его работа была плодотворной. И неважно, что здешняя природа не вызывает у него никаких добрых чувств. Зато вдали от столицы он может использовать чародейские умения доктора Керавна к выгоде своей миссии.

Агент в Димне не занимался выявлением скрытых чародеев. Это не дело службы спокойствия. Он доносил о замыслах консула Монграны. И то, что Борс Монграна в своих сепаратистских планах решил прибегнуть к чародейству, скорее успокаивало нынешнего архипрефекта. Империя сейчас не в том состоянии, чтобы подавлять вооруженное восстание в Димне. А там имеется довольно сильное ополчение. Не говоря уж об укреплениях, которые горожане заново возвели, восстановив город. Пока Монграна мается дурью, можно сосредоточиться на решении насущных задач. Пусть Монграна снаряжает свою некромантскую экспедицию. Сам соберет доказательства для собственного ареста, но заниматься этим будет уже другая служба.

И только одному агенту, направленному для решения задачи, которую архипрефект счел более важной, пришло в голову, что замыслы Монграны можно использовать для других целей.

Его собеседника здешняя природа волновала только с одной точки зрения — пригодности для боя и возможности ухода от погони. Гернийцы как воины заработали себе имя в первую очередь на море, но считать, будто на суше они драться не умеют — крайне односторонняя точка зрения, и немало народу она сгубила. Верхом сражаться не любят, это да. Но пеший герниец с мечом или топором в руках — опасный противник для всадника. И конного степняка способен разрубить до седла. Во всяком случае, так утверждают сами гернийцы. Хотя, глядя на Ротари, в этом трудно было усомниться. И каурого конька, на котором он приехал к стоянке имперцев, герниец явно не купил.

Но драконарий Максен Гупта привык сомневаться во всем. Даже в мудрости своих наставников и начальников. А уж в бахвальстве северян — и подавно.

— И твои храбрецы до сих пор не сумели справиться со стариком, у которого только один охранник. — Мальчишку Гупта не принимал во внимание, во время перехода он убедился, что толку от докторского ученика никакого.

— Если найдут, то скрутят. Но те, видать, далеко в степь удрали…

— А твои люди этих краев не знают.

— Твои тоже. И ведь именно вы их упустили. Из-за того, что дождь пошел, тьфу! — На физиономии Ротари глубокое презрение.

— Ледяной. И был ураган.

— Старикашка-то не больно испугался урагана, верно? А такие дожди нам в море не преграда ни разу.

— Здесь ты не в море. И пользы, как я погляжу, от тебя никакой, только и можешь, что похваляться.

— Погоди! — Ротари осенило новое соображение. — Ты говорил — старик чародейство разумеет. А если так, он мог колдовством от моих людей отбиться.

— Что-то он не прибегал ни к какому чародейству, пока ехал с нашим конвоем.

— Но ведь ты именно этого от него хотел, так? И спроста ли на вас ураган обрушился? Для колдуна — первое умение — ветер и бурю выкликать, это тебе любой моряк скажет.

То, что Ротари почти дословно повторил Вальдере, было неприятно. Драконарий ответил:

— Колдовством отбился? Или старика со спутниками прибили Похитители и твои люди могут искать их, пока Степь не станет морем. Или старик жив-здоров, но кочевники убили твоих людей. Или они ищут приюта у поселенцев. Все может быть, Ротари из Герне, и не стоит искать колдовство там, где есть лишь неумение выполнять приказы.

Ротари от слова «приказы» готов был взбеситься, но охолонул. Он сам убеждал имперца, что дюжина его людей и на суше стоят целой армии слабосильных степняков и трусливых михальцев. Но вот упоминание о поселенцах обратило его мысли в другую сторону.

— Приют, говоришь? Это хорошо — приют, по нынешним-то временам. Будет, где поживиться.

Максен Гупта не беспокоился о безопасности михальских поселений. Возможно, если Ротари и оставшийся с ним десяток пиратов их пограбит, это даже будет полезно в дальнейшем.

— Попробуй, — сказал он. — Но не забывай о старике. А еще лучше — помни про долину Вассапа. Надеюсь, ее сумеет разыскать даже мореход.

Могила

— А похоже, доктор, что поселенцы, о которых Латрон говорил, давно тут не ездили. С лета, по меньшей мере.

— С чего ты взял?

— Так они, ежели за кирпичным ломом таскались, на груженых телегах возвращаться должны. Следы при таком безлюдье остались бы. Дождь ледяной эту местность обошел — трава не побита, просто пожухла. И повозки не проезжали по ней.

Доктор предоставил Тимо возможность разглагольствовать дальше, оглядываясь вокруг. Когда-то здесь была торная дорога, потому и гостиницу при ней построили. Но дорога давно исчезла, и надо было быть предельно внимательным, разыскивая указанные в отчете приметы местности.

Тимо, как самый зоркий, обычно двигался впереди, что не мешало ему возвращаться, дабы выложить Керавну свои соображения. Раи пытался держаться к наставнику поближе. Латрон ехал замыкающим.

По идее, они не должны были сбиться с пути. На развалинах Шенана доктор с Латроном как следует изучили карту, переданную Монграной, и обсудили все варианты. Все-таки какая-то польза от пребывания Латрона в ополчении была — карты читать его там научили.

А вот развалины Шенана произвели на Керавна удручающее впечатление. Он старался не выказывать ничего, тем более что спутникам его от этого было ни холодно ни жарко. Подумаешь, ямы и груды обожженного кирпичного лома, заросшего сорной травой. Но это был памятник былого величия империи, свидетельство прежнего торжества порядка над хаосом. Теперь хаос взял свое. И Керавну казалось — лучше бы городу полностью исчезнуть под наносами земли и песка, быть поглощенным Степью, от которой он был щитом, чем служить свалкой кирпича. Возможно, так и будет. Но сейчас нужно думать не об этом.

Там, где стоял Шенан, еще можно было видеть следы великого пожара. А вот следы кострища на месте гостиницы давно заросли. Даже если огонь запалила нечеловеческая сила. Обгорелые руины построек и палисада — они ведь были деревянные, не каменные — сгнили и рассыпались во прах. Кустарники, указанные на схеме, приложенной к отчету, могли быть выкорчеваны или, наоборот, разрастись. Но вот ручей, протекавший недалеко от гостиницы, вряд ли сменил русло за семьдесят лет. Правда, за это время он успел превратиться в мелкую речку. Поэтому, когда Керавн разглядел тусклую полосу воды, извивавшуюся среди пологих берегов, он понял, что цель близка.

Близка, но не найдена. Наверное, потому что он не слишком волновался. Или волновался бы, будь он помоложе. А теперь, когда впереди маячило величайшее открытие в жизни, волноваться просто не оставалось сил.

Он окликнул своих спутников:

— Отдохнем. И нужно напоить лошадей.

Пока прочие занимались лошадьми, Керавн отошел в сторону. Раи поглядывал на него через плечо. Конечно, подсматривать нехорошо, и старик, может быть, отошел по нужде… но если он ради этого отошел, то так бы и сказал, верно?

Но Керавн просто бродил по полю. Смотрел себе под ноги. Иногда нагибался. Раи казалось, будто он что-то поднимает с земли и отбрасывает. Неужели именно так и выглядит колдовство? Глупо-то как. Юноша почувствовал укол разочарования. Вздохнув, он повернул голову и встретился с пристальным взглядом желтых глаз. Раи всегда обижало, что Латрон его не замечает, но сейчас, когда тот смотрел на него в упор своими волчьими зенками… лучше б и дальше не замечал. Раи поспешил спрятаться за крупом лошади.

Вернувшийся Керавн сказал:

— Сегодня дальше не поедем. Ставьте палатку. Я пройдусь по берегу. Латрон, ты со мной.

Опять-таки обидно было, что старик в последнее время секретничает с Латроном. Ясно же было — Керавн отозвал его, чтобы поговорить без посторонних ушей. Однако испуг Раи все же пересиливал обиду.

Учитель и ученик медленно шли по берегу. Точнее, по берегу двигался только Керавн, Латрон шлепал прямо по воде.

— Похоже, я нашел место, где находилась гостиница, — сообщил Керавн.

Латрон вежливо промолчал. Наставник, конечно, мудр, но, если учесть, сколько прошло лет, да притом, что по этим местам прошла сперва орда Бото, а потом Тогона…

Керавн как будто это понял и продолжал:

— Разумеется, все, что было здесь, сровняли с землей. Но сама-то земля осталась. Не помню, рассказывал ли я тебе, что цвет почвы, перенесшей воздействие сильного жара, меняется. И тут неподалеку есть место, где почва под травой имеет несколько иной оттенок, чем окрест.

— Предположим, так. Но могилу-то все равно не найдем, пока все не раскопаем. А чем копать-то будем? Не руками же? Хотя я, конечно, могу в поселок съездить за мотыгами.

Мысль насчет лопат и мотыг не пришла в мудрую голову Керавна, хотя обычно он был весьма практичен.

— Нет, ездить никуда не надо. Копать? Придется рыть землю ножами и мечами. Надеюсь, ты не из тех, кто боится осквернить благородное оружие, роясь в грязи. Но если мы будем просто рыться в поисках захоронения, на это уйдет слишком много времени и сил. Поэтому нужно как следует подготовиться. Я попытаюсь провести некий ритуал, который, возможно, укажет нам точное место погребения.

Латрон озадаченно почесал в затылке. Не то чтоб его смутило упоминание ритуала. За время, что его носило по Степи и по городам, он всякого повидал. И хотя в кочевьях теперь все чаще молились богам михальских миссионеров, вожди по-прежнему приносили жертвы Лунной Хозяйке, а шаманы вызывали духов или отправляли свою душу в странствие по иным мирам. И как раз потому, что Латрон видел эти обряды, они в его представлении никак не связывались с доктором Керавном.

— Только не говорите мне, наставник, что вы собираетесь пить конскую кровь, бить в бубен или плясать в круге, пока не свалитесь в корчах.

— Плясать я не был мастер даже в юности… впрочем, я понимаю, о чем ты говоришь. Я не могу судить, действенна ли шаманская магия, поскольку ничего в ней не смыслю. Ведь это не тот род чародейства, о котором пишут в книгах. А я свои познания о магии черпаю именно из книг. И когда я был в Михале, то кое-что слышал о магии имен и букв. Для того чтобы воспользоваться ею, не обязательно быть одаренным от природы или учиться много лет, чтобы овладеть стихиями земными и небесными. Достаточно использовать некоторые технические приемы. Ты ведь слышал, что каждый человек нерасторжимо связан со своим именем?

— Слышал.

— В это верят во многих странах. В Михале же не забывают, что каждое имя или название имеет буквенное выражение. А буквы имеют соответствия в числах.

— Получается что-то вроде шифра.

— Ты верно следуешь за моей мыслью. Наш чародей захоронен в общей могиле. Имя его нам известно. Чтобы поиски удались, хорошо бы знать имена всех погребенных. Увы, тем, кто писал отчет, не удалось полностью выяснить их. Однако два имени — хозяйки гостиницы и человека, нанесшего чародею смертельную рану, в документе содержатся.

— Похоже, наставник, я еще глупее, чем ваш нынешний ученик. Что это нам дает?

— Разве я не сказал? Такая буквенно-числовая магия применяется в Михале для поиска пропавших людей или вещей. Она работает лишь на небольшом расстоянии от объекта поисков, поэтому я не мог провести эксперимент раньше. Но мне нужен помощник.

— О чем разговор! Если ваше заклинание точно укажет место и не придется перерывать всю окрестность… что надо делать?

Раи огляделся и прошептал:

— Говорят, если чью-то могилу не могут найти, значит, сам покойник не хочет, чтоб нашли. Глаза отводит.

Тимо хмыкнул:

— Слышал я про такое. Однако чудно мне, что ты про это знаешь. Поверье-то простонародное. Или у тебя так бывало, что могилу не мог найти?

— Нет! — Раи даже оскорбился. — У нас склеп фамильный при храме Мастера. Его всякий издали увидит. А про могилу это так… слуги в доме болтали.

— Ну и ладно. Учитель твой сказал — сам разберется. Значит, разберется. Спать давай, пока Латрон сторожит.

С этими словами Тимо завернулся в одеяло и захрапел. У Раи же не было сна ни в одном глазу. Отчасти из-за того, что было холодно. Доктор выставил его из палатки и костра не разрешил разводить. Тимо и Латрону что, у них шкуры дубленые. Латрон сказал, что спать не будет, походит кругом. И впрямь ушел. Не спал и доктор. Хотя полог палатки был опущен, все равно было видно, что оттуда пробивается слабый свет.

У доктора был в багаже походный светильник, но зачем его сейчас зажигать?

Ответ напрашивался сам собой — только если Керавн решил сотворить какое-то колдовское действо.

Наконец-то Раи представился случай сделать то, ради чего он сюда отправился — приобщиться к тайне. Если бы Латрон был рядом, Раи бы не решился подсматривать. Особенно после того, как Латрон так страшно на него зыркнул. Но проклятый урод где-то шлялся, и надо было воспользоваться тем, что его нет. Раи на коленях подполз к палатке и заглянул за полог.

И то, что он увидел, его разочаровало.

Доктор Керавн, положив на колени доску для письма, что-то черкал стилом по бумаге (не пергамент, отметил Раи, хорошая плотная бумага димнийской выделки, дом Сафран владел мастерской по производству такой). Рядом были разложены карты, которые доктор раньше изучал вместе с Латроном. И всего-то?

Раи не ошибся — больше ничего для заклинания поиска не было нужно. Керавн написал три имени в столбик. Затем перевел буквы каждого имени в цифры. Также записал их. Сложил цифры, вывел общую сумму, и ее значение вновь перевел в буквы. Слово, которое получилось, и должно было стать заклинанием.

Еще раньше он сделал на другом листе схематичный набросок местности, указав стороны света и примерныймасштаб.

Затем Керавн подносит к огню исписанный лист и, когда тот загорается, держит горящую бумагу над самодельной картой. Пепел сыплется вниз, а доктор повторяет шепотом ту тарабарщину, что получилась путем буквенно-численных манипуляций. Чувствует он себя при этом полным дураком.

Латрон идет по полю. Он не думает ни о чем, он следит. Земля и небо одинаково черны, сейчас не разобрать, в самом деле ли почва здесь другого оттенка, тем более что зрение стало хуже, это и неважно. Доктор велел ждать знака, правда, в голосе его звучало сомнение. А Латрон предполагает, что знак вполне может быть. Равно как залетные Похитители или разъезд комитов. На то, чтобы их увидеть, его зрения хватит. А кроме того, есть еще и слух.

Листок в руке Керавна догорел. Когда последний язычок огня лизнул пальцы, доктор дернулся. Выронил клочок бумаги, на лету рассыпавшийся в прах. И тут же загорелась карта. Доктор даже не успел рассмотреть — случайная ли искра попала на бумагу, прожигая в ней дыру, или все-таки сработало заклинание. Хлопнул ладонью по карте, не давая огню разгореться, но огонь и без того погас.

И тут же ему показалось, что он слышит голос Латрона. Нет, не показалось. Латрон в самом деле звал его.

Керавн, забыв про ноющие суставы, высунулся из палатки и едва не столкнулся лбом с Раи. Отодвинул ученика.

— Латрон, чего орешь? Напали на нас, что ли?

Тимо, как бы крепко ни дрых, едва становилось опасно, просыпался мгновенно.

Но никаких признаков нападения не было видно. Вообще ничего не видно. Керавн взял еще горевший светильник и направился на голос Латрона. Прочие последовали за ним.

Латрон стоял не двигаясь, примерно там же, где доктор блуждал днем.

— Что, что там? — нетерпеливо спросил Керавн.

— Молния ударила.

— Ты что, сдурел? — спросил Тимо. — Какая молния об эту пору?

— Тимо, помолчи. — Молния, думал Керавн, это не призрак или что там еще может явиться как знак. Это явление естественное. И что бы там Тимо ни болтал, бывает даже зимой. — Ударила молния, и что дальше?

— Ушла в землю. Вот здесь. Я думал, трава займется, ан нет. — Латрон взял у доктора светильник. — Смотрите сами.

Трава почернела и скукожилась, словно от огня.

Они долго препирались, копать ли немедля или подождать до рассвета. Причем против немедленных раскопок больше всех возражал Тимо. И довод его был не «спать хочу», а «ночью покойников лучше не тревожить, всякая нечисть набежит, как на приманку».

Доктор, напротив, настаивал на том, чтоб приступить к делу сразу. Он был взволнован, чтоб не сказать, возбужден. Латрон заявил, что ему все по шаманскому бубну. А сам он считает, что ежели покойники семьдесят лет в земле пролежали, то до утра никуда не убегут. Если они и в самом деле здесь лежат. Но коли наставник скажет — надо, то можно и покопать.

Раи благоразумно помалкивал.

В конце концов доктор внезапно изменил свое мнение. Он впервые в жизни совершил чародейство сам, пусть небольшое, пусть сводящееся к техническим приемам. Но оно было это чародейство, было! Значит, нечисть, которую поминал Тимо, тоже могла оказаться вполне настоящей. И если уж доктор собрался тревожить лихо, то лучше делать это по возможности тихо.

Так что, пошумев, разошлись спать, воткнув на месте, где ударила молния, колышек от палатки — а то, кто его знает, может, к утру трава выправится.

Тимо и Латрон остались снаружи — Тимо пора было нести стражу, а Латрон никогда не спал в палатке. Доктор полагал, что после пережитых волнений не заснет, однако ж задремал довольно быстро. А вот Раи по-прежнему не мог уснуть, и на сей раз не от холода. Напротив, сердце колотилось так, что его кидало в жар. Да, он не участвовал в общем споре, что ему и дела нет до всего происходящего.

У него был шанс. Он сам немог поверить, но у него был шанс!

Раи чувствовал, что если не решится сейчас, другой возможности может не представиться. Чародейские силы уже явили себя, и медлить нельзя. Он должен достать останки колдуна первым. От мысли, что придется раскапывать могилу, мутило… но хоть что-то в своем ученичестве у лекаря Раи да усвоил. Тела за семьдесят лет давно истлели, там только кости, а кости — это не так страшно, у доктора Керавна дома был целый скелет, и Раи должен был изучать его строение. Если он возьмет эти кости, сила перейдет к Раи, и никто на свете больше не посмеет его унижать. Даже братец Кайто. Даже маменька. О, маменька еще увидит, кто главнее всех в доме Сафран! Вот только если другие не помешают. Но они вроде спят?

Раи высунулся наружу. Занимался рассвет, и видно было, что Латрон спит, надвинув капюшон на глаза, а Тимо, который должен был нести стражу, сидит, уткнувшись лицом в колени, — сморило также и его. Надо торопиться, пока совсем не рассвело.

Прихватив нож и мешок (кости надо куда-то складывать), Раи проскользнул мимо спящих, стараясь не шуметь. Наверное, это ему удалось, поскольку они не шевельнулись. Видно, боги были на стороне Раи.

Он без труда нашел отмеченное место. Трава по-прежнему оставалась такой, будто по ней прошлось пламя. Раи опустился на колени, начал рыхлить землю ножом. Почему-то он думал, что это будет легче — земля ведь, не камни, да и сырая вдобавок. Но почва оказалась плотной, и корни травы мешали рыть. Но Раи явно изменился с тех пор, как покинул Димн. Он уже не боялся испачкать руки и не отступал при первых трудностях. Юноша продолжал копать, не думая о том, что увидит, когда снимет слой земли над захоронением.

— Попался, сучонок!

Поглощенный своим занятием, Раи не заметил, как к нему подошли сзади. Затем его ударили так, что он повалился лицом в вырытую яму.

Первым делом Латрон выбил у Раи нож. А когда ученик попытался подняться, снова сбил, на сей раз пинком под ребра.

— Так я и знал, что это ты за доктором шпионил! Убью, сволочь, как мокрицу размажу!

Латрону с малолетства часто приходилось драться, противники ему попадались разные, но не было такого, чтоб не мог нанести хоть одного ответного удара. Там, где они жил, правило «лежачего не бьют» не действовало. Но, наверное, Латрон — такой, каким он был раньше, не стал бы бить слабого.

Грау был прав, когда поостерегся оставить Латрона в ополчении после контузии. Впав в ярость, тот уже не мог остановиться. Он пинал корчившегося на земле Раи, ругаясь на всех известных ему языках. Подбежал разбуженный Тимо, за ним, спотыкаясь со сна, двигался Керавн.

— Парень, ты что, вконец рехнулся? — Тимо припомнил, что в его обязанности входит защищать Раи. — Оставь мальчишку!

Он попытался было оттащить Латрона, но получил такой удар под дых, что согнулся пополам.

— Н-не лезь! — Заикание, в последнее время оставившее Латрона, снова к нему вернулось. — Я смотрю, он пришипился, когда в-в-все лаялись… и точно… вылез и давай рыть. — Он с трудом перевел дыхание. — Мало что шпион и стукач, ты еще обокрасть могилу решил!

— Неправда! — завопил Раи, воспользовавшись передышкой. — Это не я, это все он, он! Свои грехи на меня перекладывает! Говоришь, я за наставником шпионил, а сам? Тебя же в тюрьму посадили в Димне. Оттуда никто никогда сбежать не мог! Да тебя нарочно выпустили! Тебя с самого начала к доктору приставили! Ты шпион, а не я!

Раи никогда не отличался быстротой ума и развитым воображением. То есть ему твердили, что не отличался. Но сейчас слова брались откуда-то сами собой, лились легко и свободно, без малейших усилий. На него как будто озарение снизошло.

— Да, я могилу раскопал! Но для чего? Я от него сокровище хотел уберечь, он бы украл, подменил, а то, что в могиле, хозяевам своим доставил, тем, кто его послал!

Латрон с рычанием бросился вперед, явно намереваясь выбить Раи зубы, но на сей его перехватил доктор. И как бы ни был взбешен Латрон, наставника он не ударил.

— Спокойно, спокойно, — приговаривал Керавн. Он понимал, почему так взбесился Латрон. Ведь тот действительно бежал из тюрьмы при попустительстве консула, но не мог заявить об этом во всеуслышание. То, что Раи попытался первым добраться до могилы, доктора удивило, но не поразило в самое сердце. В общем-то, это понятно — поддаться соблазну. — Раи совершил глупость, и ты уже достаточно проучил его. Более того, глупость Раи нам в чем-то полезна. Как мы видим, не стоит опасаться, что некие силы могут обрушиться на того, кто потревожит могилу.

— Они и обрушились, силы-то. Сапогом по ребрам. — Тимо мог позволить себе пошутить. Светало, и ночные страхи развеялись.

— Тогда за дело, друзья мои.

Латрон, справившийся с собой, взялся за кол, вбитый в землю.

— Тимо, сворачивай палатку, а колья тащи сюда. Сдается мне, толку от них будет больше, чем от ножей. А нет, так и острым лезвием приложим.

Раи, который немного расслабился, поняв, что убивать немедленно его не будут, на последних словах отполз подальше.

Керавн кивнул:

— Пожалуй, ты прав. И как это я не додумался прихватить инструмент в Лейре?

Так, без всякой торжественности, хмурым осенним утром экспедиция приступила к своей цели.

Если бы были инструменты, двое крепких парней справились бы быстро. Копали только Тимо и Латрон, Керавн осуществлял общее руководство. Побитый Раи держался в стороне, и никто его работать не заставлял. Но с этими палками-копалками пришлось провозиться долго. И это с учетом того, что люди службы спокойствия, хоронившие убитых, вряд ли прилагали большие усилия по погребению. Если только демоны пустошей не сыграли с нами вчера злую шутку и мы не ошиблись местом, думал Керавн.

— Что-то есть! — Латрон, перемазанный землей, выглядел еще страховидней, чем обычно. Он отложил палку и начал разгребать землю руками. — Точно. Кости. В тряпках каких-то…

Тимо выбрался из ямы:

— Доктор, а ничего такого делать не надо?

— Какого-такого?

— Ну, молитву прочитать, что ли. Все же прах тревожим…

— И кому из богов молиться прикажешь, уж не Привратнику ли?

При упоминании господина всех обманов Тимо сделал защитный знак, хотя обычно за ним такого не водилось. Керавн смягчился:

— Я прочитаю отрывок из Канона. Он годится на то, чтобы умилостивить всех богов и отогнать всех демонов.

Сам Керавн внешне был спокоен, но возбуждение его все усиливалось. Говорят, иные колдуны насылали проклятия на тех, кто осквернит их прах… Но Скерри, похоже, желал совсем иного. Как это будет выглядеть? Вырвется огонь из-под земли или сияние очертит останки чародея?

— Продолжай, Латрон!

Жалкая и печальная картина, представшая им, когда Латрон снял последний слой земли, способна было убить любой энтузиазм. Это была самая обычная общая могила. Мертвецов сюда свалили в беспорядке, а не складывали по отдельности. И сейчас это была груда костей, истлевшей ткани и развалившейся обуви.

— Ничего себе! — Тимо, предоставив Латрону заканчивать работу, заглянул в яму. — Доктор, это точно то место?

— Их должно быть десять. — Голос Керавна сел. Почему-то он был уверен, что сразу отличит останки Скерри. Но негодяй как при жизни умел отводить глаза, так и после смерти спрятался среди обычных людей.

Латрон пересчитал черепа.

— Десять и есть. — Один череп определенно принадлежал женщине, судя по сохранившимся на нем длинным рыжим волосам, и Латрон, подумав, отложил его в сторону. Чародей, которого искал наставник, при жизни был мужчиной. Хотя шаманы сказали бы, что это определяет душа, а не тело.

Керавн, угадав, о чем он думает, сказал:

— Женщин было две.

— Я посмотрю, но не знаю, разберу ли. Не у всех волосы сохранились. Может, указаны какие-то приметы — колдуна и других?

— Может, вещи какие? — полюбопытствовал Тимо, но Латрон отмахнулся.

— Охолони. Если и были у них цацки и оружие, наверняка охранители еще тогда прибрали.

— Волосы… в отчете написано, что тела обгорели, и, наверное, волосы у некоторых уничтожены огнем… Но о Скерри в приложении сказано, что был он худощав, выше среднего роста, со светлыми волосами, и слеп на левый глаз.

— А вот это уже что-то! Если глаз он при жизни потерял, возможно, следы от раны на черепе остались. Сумеете найти, наставник?

— Возможно. Все зависит от того, что у него было с глазом. Отчет этого не проясняет, но… было в прежние времена в Михале поверье, что маги наносили себе ритуальные увечья в уплату за полученную ими силу. Сейчас такое считается неправильным и даже вредным, но Скерри проходил посвящение очень давно. Ведь, будучи сильным чародеем, он прожил, не старея, жизнь, в несколько раз превышавшую отмеренную обычному человеку.

— Хоть какая-то польза от этого чародейства есть… и стало быть, он ради того ослепил себя наполовину? Что ж, будем искать.

Латрон принялся перебирать черепа, ища тот, у которого повреждена левая глазница. Те, которые находил подозрительными, передавал Керавну.

— Так не должно быть… — услышал Тимо.

Позабытый всеми Раи смотрел на происходящее широко распахнутыми темными глазами, в которых стояли слезы.

— Ты чего? — удивился Тимо. Надо же, били парня — он не плакал, а сейчас слезу пустил.

— Это неправильно… — Раи не отрывал взгляда от Латрона, копавшегося в истлевших костях, грязного и бодрого, от доктора, из-за поставленной новой задачи тут же позабывшего недавнее разочарование, от самих черепов — не блиставших благородной белизной, какими их выставляют в святилищах, а желтых, облепленных мокрой глиной, с лоскутьями ссохшейся кожи и клочьями волос. — Все неправильно. Все должно происходить по-другому. — Ему трудно было выразить свою мысль, но он обязан был это сделать.

Нахождение останков могущественного чародея, заключавших в себе его прежнюю силу, не должно было свершаться таким пошлым, низменным, даже комическим образом. И совсем не важно, кто окажется наследником чародея. Главное в другом. Если Раи расскажет, как все происходило, ему никто не поверит. Не захочет поверить. Люди ждут от чудесной истории не баек про бесконечную дорогу, ледяной дождь, жареных сусликов, грязищу и безобразную драку на могиле. А вот чего они ждут — Раи пока не знал. Правда, была еще молния, ударившая в землю, но для правильной истории этого недостаточно.

— По-моему, вот этот, — сказал Керавн. — На некоторых других черепах тоже есть повреждения, но они, насколько я смыслю, были нанесены уже после смерти. А вот у этого глазница точно пострадала при жизни. Ну и общее строение черепа… Несколько вытянутое, говорит о том, что это михалец. Хотя он тут не один такой.

— Дайте-ка. — Латрон взял череп у доктора, всмотрелся, как будто мог разглядеть то, что не видел старый лекарь. — Неужто он обладал подлинной силой… а не только дал себя уморить по-глупому? От других не отличить. — Он вернул череп Керавну и встал, вытирая руки о штаны. — В любом случае, дело сделано.

— Нет, Латрон. Я не уверен.

— Что так?

— Предположим, череп мы определили верно. Но нужно найти останки, а не только голову. То есть скелет в целом. Я должен приложить усилия, чтобы понять, какому остову этот череп принадлежал.

Латрон замысловато выругался.

— Как-то я не подумал об этом. Ладно, пойду на речку, умоюсь. Заодно и воды принесу. Нам здесь все равно ночевать.

Латрон вообще-то чистоплотностью не блистал, наверное, сказывалось степняцкое происхождение. Про его сородичей болтали, будто с мытьем они сталкиваются раз в жизни — после рождения (а нет воды, так в снег младенца окунают, выживет — хорошо, не выживет — слабак, не надо нам такого). Но сейчас он перемазался больше обычного, а речушка была рядом.

Тимо отправился ревизовать съестные припасы. Работу по добыванию останков он честно исполнил, все самое интересное уже видел, духи и демоны себя не явили, и пока ничто его нанимателям не угрожало. И вообще, чудеса чудесами, а обед по расписанию.

Раи поплелся за ним. Есть он не хотел, зрелище разрытой могилы и груды костей аппетита не прибавляло, но он не собирался оставаться на раскопе вместе с доктором. Латрон увидит и опять подумает плохое. Быть снова битым Раи хотелось еще меньше, чем обедать.

Латрон поплескался в воде, совершенно ледяной, но ему было совершенно все равно, хотя его-то наверняка при рождении в снег не бросали, он же не в кочевье родился. Принес воды сначала Тимо для готовки, выслушал сетования, что лошадей кормить почти что нечем.

— Скорее бы в тот поселок прибыть, о котором ты говорил. Это мы в степи сусликов-тушканчиков можем жрать, а лошади зимой на подножном корму сдохнут, даже здешние…

Вернулся к реке и с котелком воды отправился к Керавну, который силился сложить части скелетов и отдельные кости по владельцам. Латрон подал доктору воду, скептически обозрел результаты его трудов и сказал:

— Наставник, вчера вы совершили чародейство и оно сработало.

— Это ты к чему?

— К тому, что для заклинания поиска не нужно иметь чародейский дар. Повторим, и оно укажет нам нужные кости.

— Возможно, в твоих словах есть рациональное зерно. Но полностью повторить ритуал не удастся.

— Почему? У нас же есть имя. Имя привязано к телу, вы сами говорили.

— Вчера я использовал огонь. Земной огонь притянул небесный, который и послужил нам проводником.

— Ну да, родственные стихии… что-то из ваших уроков я еще помню. Стихии земные родственны с небесными, и тело человеческое являет их подобие, — процитировал Латрон. — Как ветер и дыхание, вода и кровь…

— …вода! — Керавн уставился на котелок. — Латрон, ты подал мне идею. Вода есть кровь земли. Если воззвать к родственной стихии…

— Но крови-то тут и не осталось.

— Верно. Вся, что была, ушла в землю. Но как человек хранит память о былом в своем сердце, так предмет неодушевленный, в данном случае мертвый остов, хранит память в своей структуре. Что если родственная стихия поможет пробудить эту память?

— Может, меня слишком сильно по башке приложило, но я ничего не понял, — признался Латрон. — Это что же, как в сказках — покропить наговоренной водой мертвеца, и он оживет?

— Сказки есть сказки, хотя в некоторых из них сохраняются крупицы знаний. Оживить мертвых столь незамысловатым способом мы не можем, да оно нам и не нужно. Но вот увидеть, кому останки принадлежали, вода поможет. Кроме того, эта стихия противоположна стихии огня, которую мы использовали при вчерашнем заклинании поиска. А противоположности, как учат нас философы, ведут к единству. Как удачно, что тебя осенило сходить за водой! — Но воодушевление Керавна тут же приугасло. — Передать имя стихии огня легко — потому этот ритуал часто применяется. Написать и сжечь. Но как передать имя воде?

— Да уж, на воде письмена не держатся. Я, правда, видел, как бабки-знахарки нашептывают на воду, чтоб лечить… Может, оно и здесь сработает?

— Избавь меня от вульгарных суеверий, Латрон… Погоди, ты только что сказал — письмена на воде не держатся. А вода на письменах?

— Вы собираетесь написать его имя и полить водой?

— Именно. Но не на бумаге, а на земле.

— Вот так? — Латрон подобрал валявшийся рядом кол, нацарапал на земле: «Скерри».

— Только глубже, чтобы образовались канавки. Мы возьмем за основу вчерашний ритуал, но переделаем его: читая заклинание поиска, окропим скелеты водой. Затем начертаем имя вокруг них и воду нальем в получившиеся углубления. Если чародейство сработает, вода, связанная с именем, притянется к тому телу, которому имя принадлежит.

Латрон еще раз окинул взглядом место, где вершился ритуал, и обошел его, очертив тем же колом на земле круг.

— А это зачем?

— Чтобы канавку делать. А ну как в другую сторону водица потечет?

Переговоры и расспросы. Долина Вассапа

Он прожил много лет, и переговоров в его жизни было не меньше, чем сражений. И даже сейчас Эрскин Фламма не мог бы с верностью утверждать, что из них опаснее. Только горячие головы и полные дураки считают, будто на переговоры идут только трусы, а дураки и слишком пылкие парни в комитах долго не живут. Вот Келлах Киан бы его понял. Но Келлаха рядом нет. Зато есть много других, может, не таких хитрых, как капитан Келлах, но храбрых и в деле испытанных. Это несколько утешает. Фламма неоднажды посещал долину Вассапа, но никогда обстоятельства не были столь настораживающими, как теперь. Он привык ждать подвоха со стороны империи. Так теперь они действуют. Неспособные завоевать, они стремятся стравить соседей между собой. Фламма был уверен, что к войне с Димном Рисэя подтолкнули имперцы. Ведь Похитителям выгодно, чтоб приморский город жил, и процветал, и имперцам излишняя самостоятельность Димна мешает. Но Рисэя на то и прозвали Безголовым, какой с него спрос…

А вот старый Владыка жил так долго, что казался вечным. Подумать только, ведь он приходился сыном самому Шагаре, а деяния Шагары Изгнанника словно бы уже относились к древней истории. И племена он держал крепко, и союз с Михалем соблюдал, нужно отдать должное старому негодяю. Ничего серьезнее стычек между комитами и теми шайками степняков, что не уживались со своими кланами, не происходило годами. Вот тебе урок, комес, — никто не вечен, кроме бессмертных богов, да и то, есть ли они — еретики сомневаются. Все крепкое и прочное внезапно стало зыбким и неясным.

Если Фламма не приезжал на ярмарку в долину, то присылал своих людей. Старик Акеру сам просил об этом. Комиты — народ не сказать, чтоб спокойный и трезвый, но к выпивке более устойчивый, чем кочевники. И если на выбитые по пьянке зубы и расквашенные носы они не обращали внимания, то, чтоб дело дошло до клинков, не допускали.

С настоящими ярмарками — в Михале, в южных городах, в Батне, торг в долине было не сравнить. Деньги здесь водились лишь у поселенцев, и то не у всех. Платили товаром за товар. Кочевники пригоняли овец и лошадей, везли овчину и меха, поселенцы привозили то, что произросло на их полях и в садах, завелись здесь и свои ремесленники, купцы же поставляли то, что местные кузнецы и гончары изготовить не могли.

В этом году, после военной передышки, все должно было происходить точно так же. Оттого Фламма и назначил долину местом встречи. Безопасности ради. Ну кто мог знать, что Акеру так не вовремя помрет и союзники-степняки, способные эту безопасность обеспечить, станут представлять еще большую угрозу, чем имперцы. Но теперь уже поздно что-то отменять. Нужно было только взять с собой побольше людей. А на крайний случай… ладно, об этом пока не будем.

Долина лежала перед ними — прежде она радовала глаз, ибо холмы защищали ее от ветров с моря и из степи. И посреди лежало озеро — невеликое, но достаточное, чтоб не беспокоиться о пресной воде. И шум тут стоял прежде — мычание и блеяние, заезжие торговцы в голос расхваливают свой товар, дети гомонят — многие являются сюда семьями. Раскинуты палатки и шатры, повозки служат прилавками, пестрая домотканина поселенцев мешается с черным войлоком степняков…

Сейчас степняки тоже прибыли. Но никаких жен и детей, никаких груженых повозок и отар овец. Только воины. И это не Похитители. Перед одним из всадников на гребне холма Фламма различил бунчук военного вождя. У Рисэя тоже такой имеется, но, насколько известно, Безголовый приказал красить конские хвосты, закрепленные на древке, в красный цвет. Здесь конские хвосты были черные.

Цвет рода Тогона.

Хафра, Привратник его побери. Наверняка и братец его Мадара носит такой.

Хорошо хоть, знамени Владыки с девятью хвостами чёрно-бурых лисиц он не поднял. Значит, не совсем дурак. Но зачем он заявился сюда — с вооруженной свитой, но не с войском? Договариваться с имперцами? Это Хафра-то, который по данным разведчиков, ненавидит всех иноплеменников, а имперцев особенно?

На этот вопрос может дать ответ еще один участник игры. Посланник империи. Что имперцам, по большому счету, нужно — известно. Восстановить Шенан. А для этого надо, чтоб из окрестностей убрались обжившие их михальцы. Выгнать их своими силами имперцы не могут. Взять на вооружение методы Михаля — оставить противника на месте, и постепенно, исподволь, не проливая его кровь, но, мешая со своей, превратить чужаков в собственных подданных — они не могут. Гордые, мать их… Стало быть, два пути: либо они предложат Михалю какую-то сделку, либо сделку они предложат кочевникам, дабы убрать поселенцев их руками, а эти переговоры — для отвода глаз. И то, и другое представлялось одинаково возможным, для того Фламма и явился сам — чтобы выяснить, что будет выбрано.

И вот теперь еще Хафра. Комес был уверен, что первым из иноплеменников узнал о смерти Акеру и возможной смуте, но к появлению младшего сына Владыки он не был готов. Неужто имперцы вели с Хафрой свою игру за спиной Фламмы? А разведчики наши все прохлопали, и эта тварь с ними за компанию!..

Он первым выехал вперед — офицер в этом их дурацком шлеме с гребнем, в легком доспехе, способном отразить стрелу, но не удар комитским мечом или топором. Однако Фламма, надо признаться, староват для подобного удара.

Комес знает про драконария Максена Гупту только то, что ему сообщил Келлах Киан, но и этого достаточно, чтобы понять — перед Фламмой не простой армейский мелкий исполнитель Но в любом случае у него нет жизненного опыта Фламмы. И у него нет Йолы.

Правда, сейчас Йолы и у комеса нет, она еще не вернулась от Келлаха. Что ж, попробуем справиться сами.

— Приветствую королевского комеса, — сказал посланник.

Ну да, конечно, сюда назначил его король. И было это так давно, что Фламма сам порой об этом забывает.

— Приветствую императора Шубарру в вашем лице, драконарий. — Эрскин Фламма был весьма учтив. — Рад нашей встрече.

— Настолько рады, что пригласили на эту встречу варваров-союзников?

— Вот как? А я предполагал, что это ваши союзники.

— Не хотите ли сказать, что появление кочевого вождя здесь — случайное совпадение?

— Отчего же нет. Кочевники кочуют где хотят, в конце концов, ведь это их земля.

— Если вы так считаете, им будет уместно знать о ходе наших переговоров.

Фламма кивнул.

— Верно, господин драконарий. А начинать переговоры со взаимных подначек — негоже. — Комес окликнул одного из комитов. — Конла, поезжай к степнякам и передай: вожди иноплеменников ждут благородного Хафру, сына Акеру у своего костра насладиться пиршеством и беседой.

Когда комит направил коня вверх по склону холма, Фламма продолжил:

— Ну что ж, господин драконарий, можем становиться лагерем и приступать к переговорам.

— Мы не будем ждать этого Хафру?

— О, если он соизволит прийти, то не скоро. Если он не заставит себя ждать, то потеряет лицо. А если мы выкажем, что ждем его, то сами потеряем лицо.

Вот так-то, мальчик. Не берись играть с тем, кто лучше знает местные обычаи, подумал Фламма. Но, уловив насмешливый взгляд драконария, он уже не был так уверен в том, кто здесь кого подставил и переиграл. Пока.

По крайней мере, имперцы не собирались нападать. А вот от Хафры можно было ждать чего угодно. В долине Вассапа принято было сохранять мир, но это был обычай, а не закон, никакого священного статуса долина не имела. Поэтому Фламма приказал комитам быть настороже.

Как он и предполагал, Хафра не спешил навстречу чужакам, а также приказал своим воинам стать лагерем. Кстати, у него, если вздумает напасть, наилучшая позиция. Но не следует пугать себя прежде времени.

Костры, конечно, развести придется. И поставить шатры. Положение обязывает. А вот насчет пиршества… Фламма употребил общепринятую для приглашения формулу, но предаваться пьянству и чревоугодию не собирался. Да и Максен Гупта, судя по всему, тоже.

В каком-то смысле комес чувствовал себя здесь хозяином. Ведь Гупта не бывал раньше в здешних краях. Комесу и надлежало принимать гостя. Пир не пир, но голодом морить себя Фламма не собирался. Пока кашевары готовили обед, в шатре постелили кошму да принесли запечатанную флягу с медовухой, когда-то здесь, в долине, и купленную. Медовухи он Гупте и предложил выпить за встречу. Ему было любопытно, откажется ли имперец от варварского напитка. Не отказался, нет, и даже не покривился. Надо, надо было кумысом его попотчевать. А вот насчет сидения на кошме съязвил:

— Так изучили степные обычаи, что их переняли, комес?

— А за вами в пути возят кресла и столы?

— Мое звание к этому не обязывает. — Привратник его разберет, шутит или нет.

Но комес не склонен был продолжать взаимные выпады. Приличия соблюдены, приветственная чарка выпита, можно переходить к делу.

— Господин Гупта, поведайте мне, чего ваше командование желает от пограничного комитата.

— Вы, комес, человек бывалый, и наверняка заметили, что в империи нынче упрочился порядок и вернулась эпоха спокойствия.

Фламма мог бы ответить, что драконарий выдает желаемое за действительное, но предпочел промолчать.

— Это, помимо прочего, означает, что земли, заброшенные в лета нестроения, должны быть заново освоены. В первую очередь речь идет о восстановлении Шенана как форпоста империи.

— Я бы не сказал, что тамошние земли так уж заброшены и не освоены.

— Потому я и прибыл к вам, чтобы обсудить депортацию михальских поселенцев из этих мест.

— Наши поселенцы находятся там вполне законно. Владыки Степи отвоевали эти земли у империи, и как союзники королевства Михаль, дозволили там селиться гражданам нашего королевства.

— Союзная империя никогда не признавала законность перехода этих земель к Владыкам Степи. Да, кочевникам удалось разрушить город и потеснить гарнизон, но захват земель никогда не был закреплен никакими документами. А право закона сильнее права меча.

— Владыка Шагара понимал это, когда подписал договор с Михалем. Так что вы сами себе противоречите.

— Нисколько. Никто из наместников и министров, не говоря уж о священных величествах, не подписывал кондиций, по которым эти земли отчуждаются от империи, и юридически они ей по-прежнему принадлежат. Заметьте, мы не претендуем на территории собственно Степи, но Шенан — другое дело.

— Вы говорите скорее как законник, чем как солдат.

— Офицеры империи получают разностороннее образование.

— Тогда вы должны знать, что королевство Михаль находится в мирных отношениях с империей. То есть применение силы по отношению к подданным Михаля нарушает ваши собственные законы. Значит, остается соглашение. Что вы можете нам предложить?

Говорил Фламма невозмутимо, но знал — ходит он по краешку пропасти. Да, имперцы — крючкотворы еще те, но когда им надо — на законы они плюют. Но это не так опасно, опаснее другое. Драконарий может сказать, что уполномочен предложить михальским поселенцам имперское гражданство. Это противоречит их обычной политике, но… и тогда можно не сомневаться: поселенцы предпочтут скорее сменить подданство, чем бросить налаженное хозяйство.

Но сказал драконарий совсем не это. Он окинул комеса пристальным взглядом и произнес одно только слово:

— Безопасность.

Хорошо, что Фламма уже прикончил чарку с медовухой, иначе он поперхнулся бы от такой наглости. И все же он сумел сдержаться.

— До сих пор комиты успешно справлялись с этой задачей.

— Ключевые слова тут — «до сих пор». Пока в Степи царил мир, а Похитители были заняты войной с Димном. Но теперь положение дел изменилось, не так ли?

— Станете утверждать, что знали о грядущей смерти Акеру, покидая ставку командования?

— Не стоит преувеличивать мою осведомленность. И тем более предполагать причастность империи к смерти старого Владыки. Я был уполномочен предложить поселенцам денежную компенсацию за оставленные ими дома. Но теперь я могу обеспечить им защиту в обмен на земли.

— Каким образом, — процедил Фламма, — империя защитит их, если они все равно покинут свои дома и наделы?

— Разве это не понятно? — Гупта говорил с человеком вдвое старше себя, словно с малым ребенком. — Вряд ли эти люди вернутся в Михаль. Они уйдут в Степь, где находится большинство поселений. Однако, если разразится война между племенами, поселенцы не будут в безопасности и там. Да, Михаль точно так же, как империя, заботится о защите своих мирных граждан в пограничье. Но действует по-другому. Михаль формирует легкие мобильные отряды, способные без труда настигнуть и поразить врага. За минувшие десятилетия вы не выстроили в этих краях ни одной настоящей крепости, лишь временные укрепления. Империя строит именно крепости — для того, чтобы отражать нашествия. Сейчас пришла пора крепостей. И если Шенан будет восстановлен, он станет щитом от кочевой угрозы как для империи, так и для поселенцев.

— Красиво звучит. Но ключевые слова тут — «если разразится война». А если нет? Кроме того, возведение крепости — дело длительное и дорогостоящее, оно займет много лет, а безопасность может понадобиться уже завтра. И, кстати говоря, о способности имперских крепостей ее обеспечить… Не очень-то помог этот щит во время Великой войны.

— Но кто из нынешних претендентов на верховную власть может собрать орду, равную силам Бото или Тогона?

Фламма прислушался к голосам снаружи.

— А вот это мы сейчас и узнаем! — И зычно произнес: — Эй! Вы там! Пропустите благородного Хафру!

Из сыновей покойного Владыки доныне комес встречался только с Мадарой. Но в молодом человеке, ступившем в шатер, явственно опознавалась кровь Тогонова рода — глаза ярко-голубые, из-под меховой шапки на лоб выпадают светлые волосы — в противоположность загорелому лицу они кажутся совсем белыми. Среднего роста, сухощав. Красавцем его, правда, не назовешь — губы узкие, нос острый, глаза глубоко посаженные. В неверном пламени походного светильника худое лицо его выглядит настороженным и каким-то голодным. Одет он был так, как принято у знатных воинов его племени. То, что шапку свою из черной лисы не снял и меч при поясе оставил, — это по обычаю. Только на пир Владыки следует являться без меча. А вот что под кафтаном кольчуга — это совсем нехорошо. Так на пиры не ходят. А кольчуга явно михальской работы — при всей ненависти Хафры ко всему чужестранному.

Заявился он в шатер не один. Рядом с ним был старик — или старуха? У этих шаманов, когда они состарятся, сам Привратник не разберет, кто есть кто. А что это шаман, видно невооруженным глазом. По вплетенным в длинные косы костяным амулетам, посвященным духам-хранителям и прародителям племен, по ожерелью со знаками Лунной Хозяйки, по расшитому перьями и звериными когтями кожаному одеянию — перья и когти составляли сложный узор, что-то означавший, но что — комес не знал. Зато он знал, что ни один свободный мужчина в племенах, за исключением шаманов, не ходит без оружия. А у этого существа меча нет, только посох. Волосы в косы заплетать среди мужчин тоже не в обычае. На подбородке лишь несколько седых волосков, но у здешних вообще плохо растет борода, такая растительность может быть и у старика, и у старухи. Правда, в морщинистом лице нет ничего бабьего — резкие черты, горбатый нос, кустистые белые брови, но Фламма наблюдал среди кочевников и старых женщин с подобными лицами. Да еще если взять эту привычку шаманов и шаманок облачаться в одежду противоположного пола… иногда это бывает полезно, как в случае с Йолой, но человека постороннего может ввести в заблуждение относительно нравов степняков, которые на самом деле гораздо строже, чем принято думать. Впрочем, если драконарий даст маху, нам же лучше.

Первым заговорил младший из гостей:

— Это ты называешь пиром, старик? Или ты решил оскорбить нас, или вы, пришлые, подыхаете с голоду!

Не зря он мне голодным показался, отметил про себя Фламма. А вслух сказал:

— Неучтиво, молодой вождь, начинать пировать, пока гости не прибыли. Садись, окажи уважение моему шатру, а еда не замедлит появиться.

Говорили они на степном наречии, имперец их не понимал, но, похоже, догадывался, о чем речь. Не вмешивался.

Фламма хлопнул в ладоши.

— Подавайте ужин!

Хафра, плюхнувшийся было на кошму, принапрягся, когда откинулся полог, схватился за рукоять меча, но успокоился, увидев содержимое котлов и мисок.

Да, комес не собирался предаваться обжорству. Но гостя, по степному обычаю, надо накормить досыта, иначе это оскорбление. На последней стоянке у поселенцев они зарезали барана и засолили мясо. Драконарий, может, и покривится от такого угощения, но степняку в самый раз. Они у себя и не такое трескают, главное, чтоб мясо было. А тут тебе и суп наваристый, с овощами, у тех же поселенцев взятых, и каша, и лепешки, на пару разогретые, и пусть хоть один кривоногий скажет, что это не пир!

— Ты не позовешь своих людей? — с подозрением спросил Хафра.

— Может, позже. Эй, оставьте полог открытым! Пусть костры освещают нашу беседу.

Конечно, комес сказал это не потому, что ему требовался свет. И уж точно не для того, чтобы их овевал свежий ветер — и без того холодно. Но если Хафра опасается, что в лагере комитов его ждет ловушка, то пусть видит, что кругом происходит, и не дергается.

Правда, особо ничего сейчас и не увидишь. Хафра зван к костру, вот костры и горят. И пламя в ночи слепит глаза.

— Старый вождь мудр, — проскрипело существо рядом с Хафрой, — но высшую мудрость дают только боги и духи.

— Верно. Но поначалу мы будем говорить не об истинной мудрости. Те, кто собрались здесь. Меня, сына Акеру, ты знаешь. Другой мой гость — Максен Гупта, посланец Шубарры, вождя над вождями.

— Мне он не вождь. Со мной пришел Мерген, старейший из живущих в Степи. Духи сказали ему, что я должен отправиться сюда.

Ну, все-таки старик. Не старуха, слава богам.

— Молодой вождь говорит, что явился сюда по совету шамана, который его сопровождает, — сообщил Фламма. Он не позволил себе никаких шуток и грубостей в адрес прибывших. Хафра может сколько угодно отказываться говорить на чужих языках, но, скорее всего, понимает.

— Возможно, совет был хорош, — ответил Гупта. Он и подумал о том же.

По крайней мере, это объясняет, почему Хафра оказался здесь, вдали от ставки Владыки и кочевий своего племени. В том, что Хафра придерживается исконных степных верований и не поддался, как его брат, влиянию миссионеров, Фламма и раньше не сомневался. Он спросил:

— И совета старца было достаточно, чтобы покинуть большой круг, где выбирают Владыку?

— Еще Тогон слушал, что говорили Мергену духи. Я поступаю так же.

Если шаман не врет, похоже, он в самом деле старейший из живущих, подумал Фламма. Получается, что ему не меньше ста лет. Хотя степняки точности в датах не придерживаются.

— И что духи сказали Мергену на сей раз?

— Что судьба Степи решится здесь. И будет явлена великая сила. Я пришел, чтобы получить ее. Но пока что, — Хафра усмехнулся, — я вижу только двух чужаков, которые набивают брюхо и пьют.

— Ты, сын Акеру, тоже не побрезговал моим угощением.

— Я беру свое, где захочу!

Фламма, который за годы пребывания в Степи привык к ритуальным перебранкам, спокойно перевел драконарию слова вождя.

— Каждый из нас сам по себе — не сила. Но силы стоят за нами, — сказал Гупта. — Империя и Михаль. Если Хафра хочет править Степью, он должен выбрать, чью руку держать.

Он не требовал, чтоб Фламма переводил — также предполагал, что Хафра понимает. И угадал.

— Когда Тогон стал Владыкой, он уничтожил всех пришлых и города их!

— Тогон взял власть, но долго ли он жил после этого? А наследник его, твой дед, понимал, что не удержит племена без помощи извне. Шагара, хоть и служил прежде императору, предпочел союз с Михалем. Теперь дом Тогона, что прежде был един, снова разделился, и кто знает, не пора ли сделать иной выбор?

— Мой имперский друг очень красноречив, — заметил Фламма. — Только что он в сладких словах предлагал михальцам покинуть этот край, дабы имперцы могли бы без помех отстроить город, разрушенный Тогоном, и уйти туда, где правит Мадара. Ты этого хочешь, сын Акеру?

Глаза кочевника хищно блеснули. Нет ничего хуже для истинного сына степей, чем каменные города, стоящие там, где должны вольно пастись кони.

— Комес говорит так, будто по его мановению сюда явятся великие множества воинов, чтобы защитить своих землепашцев и того Владыку, который угоден королю Михаля. Но это не так. Правитель Михаля не станет ввязываться в войну, что так далека от его владений. Да и сам комес не хочет этой войны. Он стар, он размяк от мирной жизни и сытной еды. У моего императора нет здесь крепостей, но его власть простирается там, где ступают его легионы. А легионов у него много.

— Стало быть, если Михаль поддержит Мадару, твой вождь над вождями окажет помощь мне?

— Как легко тобой управлять, сын Акеру. — Фламма по-прежнему хранил спокойствие. — Воистину, ты будешь достойным подданным императора. Что сказал бы Тогон, увидев, как его правнук склоняется перед теми, кого прогнал под ярмом Данкайро?

Прежде чем воспоследовал гневный ответ, раздался скрипучий голос доселе молчавшего шамана.

— Ты и впрямь горяч, юный вождь, и враги твои чуют это, и строят ловушки. Но кто твой главный враг? Тот, кто приходит открыто, чтобы отвоевать твои пастбища, и убивает твоих людей? Или тот, кто приходит, называя себя другом, и селится меж твоих шатров, и учит твоих людей своим обычаям? Приносит своих богов и берет в жены твоих женщин? И дети их пашут землю, разрезают пастбища плугом — есть ли что хуже? И если так пойдет и дальше, вскоре не будет никакой Степи, будет новый Михаль, как бы его ни звали!

— Михаль — главный враг! — выкрикнул Хафра.

Вот же старая сволочь. Из ума выжил, а все склочничает… однако ответные слова Мергена удивили комеса.

— Неверно, Хафра! Они оба достойны смерти. Ибо нет друзей у Владыки Степи, и все враги ему. Так считал Тогон, и потому по его велению шаманы совершили великий призыв. И младшее дитя Тогона стало орудием, сокрушившим армии захватчиков. Из всех, кто проводил обряд, остался я один… Никто больше не помнит его, ни у кого нет сил его повторить. Но духи показали мне эту долину, и я отправлюсь к ним, чтоб они явили себя.

— Старик хочет камлать, — вполголоса пояснил Фламма своему сопернику-собеседнику, — и от того, что ему примерещится, зависит решение Хафры.

Вождь встал, готовясь отбыть в свой лагерь, но шаман, захваченный божественным безумием (а может, старческим умопомешательством), начал свою песню здесь же, в шатре. Хорошо еще, что его не вынесло наружу, подумал Фламма. Комиты, наверное, удержались бы от насмешек, они кое-что знают о власти шаманов, а вот легионеры — нет. Они бы попытались заткнуть хрыча — в империи колдовство запрещено, и то, что творится, для них — богохульство. А для воинов из свиты Хафры не меньшее богохульство — оскорбление шамана. Завязалась бы свалка… оно, конечно, для целей Фламмы и полезно, но людям комеса вряд ли бы удалось остаться в стороне. Впрочем, ничего еще не решено.

Для чужака зрелище было и впрямь комическое, притом отталкивающее — столетний старец, распевающий какую-то невнятицу, топоча на месте под звуки своей трещотки. Больше всего он был похож на пьяного или надышавшегося дурной травы — и не зря. Комес знал, что большинство шаманов для своих «путешествий в духе» пользуются дурманным зельем. Но самым сильным этого не надобно. Достаточно ритма трещотки, чтобы вогнать их в транс, и в этом состоянии они могут плясать день и более, пока не свалятся в корчах и полном изнеможении. Вот только припадка падучей нам здесь не хватало.

— О чем он воет? — спросил Гупта.

— Зовет духов. — Комес отвечал кратко не из грубости. Он почти ничего не понимал из завываний Мергена. По правде говоря, даже соплеменники мало что поняли бы — таким древним, таким сокровенным был язык, и духи в нем назывались именами, не ведомыми непосвященным. Ибо было тех имен великое множество, потому что духи капризны, неизвестно, кто из них и на какое имя откликнется, чтобы унести шамана в Верхний мир, царство Той, что правит всем. Ее не дано увидеть живым, но она может изъявить волю через младших богов, своих детей.

Все это знал Хафра. С юных лет он слышал от Мергена о чудесах, явленных племенам. И время их не прошло со смертью Данкайро и Тогона. Нужно только уметь видеть знаки. Разве не был ледяной дождь предвестником грядущей бури, которая выметет иноплеменников с исконных степных земель?

Каким будет следующее знамение, что укажет будущему Владыке путь? Выйдет ли озеро из берегов, обрушив воды на стоянку? Или зарницы озарят черное небо, извиваясь, как огненные змеи? По пути сюда они видели нечто подобное, быть может, в небесах уже началась битва духов.

И словно в ответ на заклинания шамана и немую мольбу вождя за холмами полыхнул огонь.

— Вот оно, знамение! — воскликнул Хафра.

— Нет, — отозвался Фламма. — Это мои дозорные разожгли сигнальный костер. Похоже, сюда идут Похитители.

Шаман продолжал петь.

Горелый Лог

Келлах Киан ожидал незваных гостей — но вовсе не этих. И появление старика, которого он видел в Лейре в обществе имперцев, несколько озадачило. Но у него не было оснований запрещать Фритусу впускать путников в поселок. Фритус сам бы не пустил, но у тех было чем заплатить за постой. Не деньгами — деньги здесь сейчас мало кого волновали, нет, они пригнали лошадей, которых готовы были обменять на провиант. Лошади были степной породы, откуда они взялись у старца городского и ученого вида, спрашивать не имело смысла. Кроме того, в Лейре у старика вроде было два спутника: ученик и слуга. А тут обнаружился еще и третий.

— А ведь я его знаю, — сказал Деган, глядя, как белобрысый парень о чем-то толкует со старостой. — Года три назад, когда мы в Сухом Овраге стояли, он там гуртовщиком служил. Акелла его звать или Апелла… как-то так. Совсем еще щенок был, но пройдоха, каких мало.

— Должно быть, там-то он лошадей уводить и научился.

— И не только лошадей… Эй, почтенный! — крикнул Деган Фритусу. — Ты дочку запер? А то, ежели этого на постой пустить, поздно будет!

Фритус виду не показал, что слова комита как-то его задели и вообще он их расслышал, но принял к сведению, сомневаться не приходилось.

Из-за того, что в поселке стояли комиты, стоило задуматься, где ночевать. Но пока Латрон препирался с Фритусом, на площадь выбрался отец Орто, окинул новоприбывших ясным по раннему времени взором, углядел образованного человека, с которым можно не только надраться, а и побеседовать о высоком. Подвалил к доктору, представился. Узнал, что тот врачует тела, в то время как миссионер заботится о душах. И пригласил доктора остановиться у него, что устроило всех, а старосту в особенности.

Чего-то подобного Керавн и ожидал. Трудно найти селение, откуда прогонят лекаря. Не то чтобы жители Горелого Лога нуждались во врачебных услугах. Выглядели они как на подбор людьми крепкими — что мужчины, что женщины. Но пройдет день-другой, и в присутствии врачевателя один заметит, что у него поясницу ломит, другой на прошлой седмице мотыгой по ноге ударил и до сих пор хромает, у третьей дите животом мается… И не то чтобы доктор был против. Он этим на жизнь зарабатывал многие годы, независимо от своих ученых изысканий.

Никто из его спутников не возражал против того, чтобы задержаться в Горелом Логу на несколько дней. Жилище миссионера, куда Тимо с Латроном перетащили пожитки, оказалось бедным — глинобитный пол, грубо сколоченные стол и лавки, а дорогие гости могут ночевать на сеннике или на половиках, подаренных сердобольными прихожанками. Но это всяко роскошней, чем палатка в степи по осеннему времени. В Горелом Логу явно не голодали, и после сусликов можно было подкрепиться чем-то более основательным. И даже присутствие комитов не смущало. Уж они-то точно ловили здесь не Керавна, и останки чародея им не сдались.

Зато смущало Керавна кое-что другое. После случившегося у захоронения сила мертвого мага должна была перейти к доктору. Но Керавн не ощущал в себе никаких перемен. Или он и не должен был ощущать? Ни один ученый труд не давал на это ответа, а спросить было не у кого.

В любом случае, задача, ради которой Борс Монграна снарядил экспедицию, была выполнена. Пора возвращаться. Тем более что оставаться в этих краях накануне новой заварухи — себе дороже. Но дело в том, что вернуться может оказаться труднее, чем добраться. Драконарий Гупта где-то поблизости да еще натравил на доктора гернийцев…

И это вновь возвращало к мысли о том, что за доктором следили еще до отбытия из Димна. И что хуже всего, Керавн никак не мог выбросить из памяти слова Раи о том, что бывший ученик был к доктору приставлен и шпионил за ним.

В том, что к побегу Латрона из тюрьмы причастен консул, усомниться трудно — Монграна просто восстановил все по-прежнему, когда телохранителем и проводником доктора числился Латрон, а не Тимо. Но если предположить — только предположить! — что консула использовали втемную, а Латрон и был тем человеком, который сообщил имперцам о целях экспедиции? Ведь он появился в Димне как раз тогда, когда экспедиция только замышлялась, и сразу оказался в доме Керавна. И жил там, пока не угодил в тюрьму.

Нет, это совершенно исключено. Тогда уж следует предположить, что Латрона подослали к доктору с самого начала — а ведь он был тогда совсем мальчишкой. А потом он ушел на войну, и Керавн долго его не видел… Предполагать это — столь же нелепо, как считать, будто Латрон сам себе проломил голову, чтобы иметь предлог вернуться. Доктор сам его оперировал и знал, насколько серьезным было ранение. И вообще такого не может быть. Латрон — это Латрон, перекати-поле, вербовать такого в шпионы — себе в убыток.

…И как раз потому, что Латрон ни к кому не привязывается, а за тобой следует неизменно, это и выглядит столь подозрительно. И в пустошах он появился в самый подходящий час — как демон из коробки выскочил, чтобы спасти наставнику жизнь. Как будто следил… но ведь он был на корабле островитян? Это он так говорит. О сражении островитян с гернийцами многим на побережье ведомо, и он мог сплести правдоподобную историю.

И ты ведь знаешь, что Латрон, при всем своем раздолбайстве, гораздо умнее, чем кажется, и голова у него работает отлично, даже сейчас. И легче поверить в случайное совпадение, чем в то, что человек, к которому относишься как к родному сыну, тебя предал.

Привратник дернул тебя, Раи, за длинный твой язык.

А ведь когда Керавн предположил, что шпионом, приставленным к нему, является Раи, Латрон предложил его убить. Или искалечить? Неважно.

Косвенный виновник душевных терзаний доктора о них не подозревал. Раи впервые за многие дни путешествия было хорошо. Он научился ценить всю прелесть ночевки под крышей и при горячем очаге. И то, что местные тетки — да-да, те самые сердобольные прихожанки, при виде Раи жалостно поджимали губы, говорили: «Оголодал, бедняжечка» — и норовили сунуть ему яблоко или ломоть хлеба, тоже не было обидно. Своими страданиями он заслужил право насладиться жизнью. И обнаружил, что после того как побывал в бою (пусть не участвовал, но побывал же!), больше не боится скоплений народа. Среди людей даже и безопаснее.

В общем, в дурном расположении духа пребывал лишь Керавн. Тимо — тот тоже предполагал, что с возвращением будет непросто, однако он привык справляться с трудностями по мере того, как они возникают на жизненном пути. В Димн вернуться, конечно, надо, но никто не оговаривал, когда именно. Комиты здесь? И очень хорошо. Надо поразведать у них, нельзя ли где отсидеться, пока спокойно не станет. Он поделился этими соображениями с Латроном. Тот плечами пожал — похоже, на уме у него были местные девицы, и суровые отцы с вилами его не пугали. Ну и пес с ним, все равно Тимо также намеревался отдохнуть.

Таким образом, доктор позволил отцу Орто вовлечь себя в философскую беседу за бутылкой, дабы отвлечься от мрачных дум. Набивший пузо Раи сладко сопел в углу, прикрывшись вытертой овчиной, и различные трактовки значений Сердец Мира, обсуждаемые собеседниками, ему не мешали. Раи снились те самые местные девицы, и строили они глазки ему, а не Латрону. Латрон о девицах не мечтал — он пошел заводить с ними знакомства, а Тимо, рассудив, что в Горелом Логу его подопечным ничто не угрожает и можно их оставить без присмотра, пошел выпить с комитами.

Они, надобно сказать, немного расслабившись в день — и, в особенности, ночь прибытия, все-таки сохраняли бдительность. Келлах строго за этим следил. Время опасное, все может быть. Конечно, следовало бы допросить пришлых, но сейчас капитана комитов больше волновали степняки и гернийцы, а пришлые не были с ним связаны. Он послал дозорных в Степь, а сам ждал известий от комеса. И на кой старому лису сейчас игры с имперцами? Они, может, были важны вчера, но сегодня положение изменилось. И потом империя, она вон где, а степняки — под боком. Поэтому он с нетерпением ждал вестей из долины Вассапа, а проклятая тварь, как назло, задерживалась. И, обойдя посты, Келлах все-таки собрался зайти к отцу Орто.

Здесь картина была вполне отрадная: почтенные мужи, глотнув согревающего, перешли от толкования книг Аввагду Проповедника к вечной теме мимолетности славы. Вспомнили и павший Шенан, причем доктор, совсем недавно прибывший в эти края, вовсю просвещал Орто, обитавшего здесь не первый год. Поведал он, из чего сложены стены иных домов в Горелом Логу, совершенно забыв, от кого он эти сведения почерпнул.

— Представьте себе, что камни, укрывающие нас сейчас от зимнего ветра («кирпичи» — поправил отец Орто), когда-то составляли основание гордой башни, видевшей под своими стенами орды Бото и Тогона…

— …и Данкайро, — добавил отец Орто.

— Нет. — Несмотря на выпитое, доктор оставался педантом. — Данкайро был мал еще, когда Тогон разрушил Шенан.

— Вы для того, чтоб руины Шенана посмотреть, сюда приехали? — от порога осведомился Келлах.

Доктор уставился в кружку.

— В некотором роде. И да, я с учениками своими только что посетил эти руины. Или комес такое запрещает?

— Не запрещает. Но поскольку имперцы хотят заново отстроить Шенан…

— Да, я слышал.

— Откуда, любопытно бы знать?

— Капитан… или кто вы там… вы считаете меня шпионом? Впрочем, вопрос риторический разумеется, считаете! — Керавн со стуком оставил кружку. — Боги благие, как я устал от этих шпионских игр, слежки всех за всеми, подозрений и догадок…

— Вы поэтому путешествовали с имперским конвоем?

— А-а, вам и это известно. Вот, казалось бы, Степь и пустоши, седмицами можно ехать, не повстречав ни одного человека… царство первозданной свободы. Нет, и там за тобой следят. И, как выясняется, не с одной стороны следят!

— А чего вы хотите, сударь, это пограничье. Просто так погулять сюда никто не суется. Особенно в канун войны.

— Когда я выезжал из Димна, никто не ждал новой смуты. Даже те имперцы, с которыми я проделал часть пути. Иначе разве они затевали бы переговоры о Шенане?

— Но ведь зачем-то вы сюда направились, господин ученый?

— Вы сами сказали — я ученый. Провожу изыскания. Хотя для комита это вряд ли прозвучит убедительно.

— Отчего же. В здешние края порой и ученые люди попадают — верно, преподобный отец?

— …ибо язычники более нуждаются в пастыре, чем те, кто уже приобщился к Канону…

— Так что в ваших познаниях не сомневаюсь. Правда, вашего ученика опознал один из моих людей… А вот и он.

Вошел Деган, сдернул шапку.

— Прощения просим. Тут проводник вот этого, — он кивнул в сторону доктора, — интересные слухи рассказывает, я решил, командиру нужно знать.

— Говори.

— Он сказал, пару седмиц назад на них сперва степняки напали, потом гернийцы. А они вроде как всех положили.

— Вот как? Это правда?

— Чистая правда. Латрон и Тимо — хорошие воины.

— Вы не сказали, что на вас напали.

— А вы не спрашивали, — брюзгливо ответствовал Керавн. По правде говоря, он просто забыл о стычке со смертоубийствами. Потом произошли события, имевшие для него большее значение. Но не мог же он сообщить об этом комиту.

Однако у Келлаха было свое мнение насчет того, значительно событие или нет. Он мог бы сам догадаться, ведь сразу же понял, что лошадей эти люди не купили.

— Там были гернийцы? Ваш проводник ничего не напутал?

— Нет, конечно. Это остатки команды корабля, потопленного островитянами.

Ученый старик был слишком хорошо осведомлен о происходящем на побережье и в пустошах. Либо он свят и чист, как кровля Хрустального собора, и просто не понимает, о чем говорит, либо… сейчас разберемся.

— Деган! А ну ступай и зови тех двоих, будут упираться — скажи, старику не поздоровится. Я сам их допрошу.

Проснувшийся Раи ошеломленно моргал. Горелый Лог, обещавший такое блаженство, оказался таким же ужасным местом, как все прочие.

Тимо искать не пришлось, его взяли там же, где Деган его оставил. Латрон отыскался без труда — нужно было идти туда, где дрались. Староста внял предупреждению, и свою рыжую дочку запер, но она была не единственной девицей в поселке, а у той, которой приглянулся белобрысый, имелся ревнивый жених. Слава богам, до смертоубийства дело дойти не успело, комиты подоспели как раз после того, как Латрон подбил ревнивцу один глаз и нацелился на второй. Так что от нахождения комитов в поселке была явная польза.

Оба были доставлены в дом миссионера и представлены пред очи Келлаха. На вопросы отвечали, не отпираясь, поскольку ничего преступного по местным понятиям не совершили. Это не город, где за порядком следит стража. Комитам в пограничье везде не поспеть, и каждый от налетчиков обороняется как умеет.

Келлах к белобрысому отнесся с подозрением, поскольку он отзывался на имя, отличное от того, что помнил Деган. Но доктор подтвердил, что прозвищем «Латрон» сам назвал ученика, и что тот никогда не скрывал, откуда родом.

В другое время Келлах бы выяснил, с какого бодуна парня из Степи занесло в ученики к Керавну, но нынче упоминание гернийцев привлекло его первейшее внимание, и он принялся расспрашивать о них.

Латрон, злобный, взъерошенный — ну не додрался человек, — огрызался, но отвечал без утайки. Да, был на корабле с Лунных островов. Сошел на берег, чтоб догнать своего наставника и заодно прикончить подвернувшихся северян. Удалось и то, и другое, а что? И еще лошадей свели у степняков гернийцы, а не мы…

— Стало быть, Похитители гнались за гернийцами, которые свели у них лошадей, а вы просто так мимо шли?

— Нет, все не так было, — вмешался Тимо. — Сперва степняки на нас напали, я ж комитам рассказывал. И не Похитители это были. А уж после подвалили гернийцы.

— Не складывается у вас, парни. С чего бы северянам лезть в чужую драку? И с чего кочевники на вас напали, если это не Похитители?

— Вообще-то гернийцам как раз мы и нужны были, — сообщил Тимо. — Мы от конвоя сбежали, а этот прыщ имперский их за нами в погоню отрядил.

Керавн открыл было рот, чтоб предупредить Тимо не болтать лишнего, но прежде вмешался Латрон.

— А степняки… ты что, командир, совсем тушканчиков не ловишь? Всем, кто за Хафру, пришлые поперек глотки, вот они и напали.

— Значит, клан Хафры уже здесь… — пробормотал Келлах, — а вы их людей прикончили.

— Не всех. Кой-кто сбежал. Вот тех гернийцев, что напали, — это да. Хоть, может, прочие где-то шляются, тут только двое было.

Келлах задумался. Фламма велел ему разобраться с гернийцами, но, похоже, с ними уже разобрались. Не Латрон, так степняки. Что важно, сторонники Хафры просочились ближе к побережью. И они не погнались за доктором и его свитой. Либо нашли убитых гернийцев, и, поскольку им все чужаки на одно лицо, решили, что пришлые уже мертвы. Либо у них какое-то дело поважнее. Орда за это время подойти не могла. А вот небольшие отряды в силах пересекать Степь, избегая внимания дозоров. А комес в долине Вассапа, да имперцы тоже…

Если Йола, Привратник ее побери, не заявится до утра…

— Деган! Обойди наших. Завтра утром выступаем.

Комит согласно кивнул. Он не слишком понимал, что задумал командир, но приказ есть приказ.

Однако ночь еще не кончилась, и намерениям Келлаха суждено было свершиться по-иному.

Как эти двое сумели найти общий язык, вряд ли можно было объяснить разумным образом. Может, потому что разумный образ действий был каждому из них не по нутру.

Когда Ротари и его уцелевшие сородичи вместо доктора наткнулись в пустошах на Рисэя, который хоронился от владычных кланов и димнийцев, он мог бы сложить там голову. Гернийцы — хорошие воины, но Похитителей было больше. К тому же Ротари не знал местных наречий. И нарвись он на людей Хафры, все там бы и кончилось. Но вот Рисэй, пусть его и называли Безголовым, объясниться мог на нескольких языках. И, водя дела с торговцами из разных стран, имел понятие о гернийцах.

Ротари не видел никакого резона скрывать, по какой причине мореходы-северяне рыщут по суше. Он даже прикинул, нельзя ли поиметь от своей откровенности определенную выгоду. Они с Рисэем были в чем-то похожи. О нет, не внешне. Рисэй, по правде говоря, и на степняка был с виду не очень похож — уродился в мать, наложницу прежнего вождя, купленную у южных торговцев. Был темноглаз и темноволос, да еще и курчав вдобавок. И наверняка некоторые особенности его характера объяснялись стремлением доказать, что он истинный уроженец Степи, в большей степени, чем эти белобрысые и рыжие. Жадность и воинственность, наглость и мстительность чудесным образом сочетались в них обоих. Также оба верили в колдовство, но считали его лишь инструментом для добывания благ земных.

Рисэй уже знал, что намечается война за владычество над Степью. Сам он на это никогда не претендовал, уже его предки стали там изгоями. Но вот пустоши с их торговыми путями он считал своей вотчиной, оттого-то и попытался показать Димну, кто в этих краях хозяин. Увы, ему не повезло. Он собрал почти пять тысяч клинков — не орда, но вполне себе армия. Теперь от них осталась едва ли десятая часть — не все были убиты, но многие рассеялись. Да и тех, что остались, пришлось разделить, чтоб укрыться от противника и собрать провиант. Ротари рассказал ему, что имперский посол идет в долину для переговоров с комесом, и у обоих вместе — меньше людей, чем у Рисэя. Что ж, они рано списали Рисэя со счетов. Теперь он покажет, кто здесь хозяин, не только Михалю, но и империи! И пусть никто не бахвалится, что победил Безголового!

Ротари нисколько не терзался тем, что предал своего нанимателя. Он Гупте не присягал и никакой достойной оплаты своим трудам не получил. Единственный, кому Ротари сохранил бы верность, был его капитан, а тот погиб. Отомстить за него сейчас не представлялось возможным. Разве что когда Ротари вернется в Герне и сумеет снарядить корабль против островитян. Пока же надо стремиться выжить и заодно заполучить свою долю в добыче.

Он рассказал Рисэю не только о переговорах в долине, но и о старике-колдуне, которого драконарий собирался как-то использовать. Для Рисэя существенно важным оказалось, что старик был из Димна. Димнийцы нанесли ему поражение — теперь произошедшее у Мероссы можно было объяснить колдовством. Еще Бото, предок Рисэя, использовал при осаде Шенана подкопы и онагры, не считая это за чародейство, но с оскорбленным самолюбием нужно обращаться аккуратно. Рисэй еще не знал, что сделает с колдуном — заставит творить чары для себя, продаст имперцам или расправится с ним, дабы неповадно было помогать врагам, но заполучить его тоже входило в намерения Безголового. Тем временем вернулись лазутчики, которых Рисэй посылал следить за передвижениями комитов. И двое из них сообщили, что видели старика с вооруженными охранниками, которые направлялись в сторону Горелого Лога.

В прежние времена Рисэй не трогал поселенцев. За ними стояли комиты, а в союзе с комитами был Владыка Степи. Но прежний порядок поехал по швам, на месте шва образовалась прореха, в которую грозили посыпаться все установившиеся правила — так запускай туда руку и хватай что можно! Люди Рисэя оголодали после поражения, перебиваясь случайными грабежами, а в Горелом Логу не так давно собрали урожай. Нужно было успеть захватить добычу прежде Хафры. В первую очередь Рисэя сейчас заботило то, что потребно его поредевшему войску в зимнее время. А если среди захваченной добычи будет еще и чародей — тем лучше.

Степняки побеждают комитов лишь при численном превосходстве. Имперцев они могут победить при очень большом численном перевесе и наличии одаренного полководца. Возможно, Рисэй считал себя полководцем даже гениальным. Но у Келлаха Киана было на сей счет другое мнение.

— Всем к палисаду и к воротам! — орал он. — Не трусить, поганцы! Отобьемся! — И уже тише, Фритусу: — Своим вели, чтоб не только драться готовились, а воду таскали.

Фритус кивнул. Даже мирному землепашцу было ясно, что нападающие будут стремиться подпалить палисад.

Келлах, однако, не просто хотел подбодрить комитов и поселенцев. Он верил, что отбиться они смогут. Не зря он приказывал часовым быть настороже. Они вовремя подняли тревогу. Прежде чем в бревна палисада воткнулись первые стрелы, комиты были у ворот. Похитителям не удалось ударить неожиданно. А в том, что это были Похитители, Келлах не сомневался. Когда его люди запалили огонь, чтоб лучникам сподручнее было целиться, он разглядел раскрашенный бунчук Рисэя. Вот ведь сволочь, напал именно тогда, когда о нем забыли…

Но Рисэй не знал о комитах в поселке, иначе первый натиск не удалось бы отразить столь легко. Хотя Похитители не ушли, только отошли, чтобы применить привычную при набегах тактику — поджечь ограду и ворваться внутрь, воспользовавшись замешательством. Стало быть, нельзя позволить им это сделать. Комитов меньше, чем нападающих, но с помощью поселенцев до утра они выстоят. А вот что будет утром… что ж, тогда об этом и подумаем.

Теперь было не до пришлых, да и пришлые сидеть сложа руки не собирались. Тимо и Латрон присоединились к защитникам поселка. Их приняли без возражений. Чем больше воинов, тем лучше, и то, что один из этих парней — любитель подраться, скорее добродетель, чем порок.

Вслед за ними засобирался и хозяин дома.

— Ежели кого ранят или, не дай боги, убьют, пастырское утешение понадобится, — извиняющимся тоном сказал он.

Лекарь там может оказаться нужнее, чем священник, подумал Керавн. Ему следовало бы также пойти туда, где потребна его помощь. Но доктор отчего-то медлил. Он лишь вышел на порог, открыл дверь, пытаясь рассмотреть, что происходит. Вдали, за палисадом и у ворот мелькали сполохи огня. Ближайшие дома стояли черные и молчаливые. Наверное, женщины прячут детей по погребам. Те, кто в силах драться, у палисада. Оттуда доносятся крики, ругань, кто-то надрывно плачет. Если Похитители прорвутся, плача будет больше. А может статься, и некому будет плакать.

А Латрон опять ушел, не спросив разрешения. Но он делает то, что необходимо.

Доктор обернулся, увидел Раи, с растерянным видом стоявшего среди горницы. Этот разрешения всегда ждет…

Раи и в самом деле ждал, что скажет наставник. Еще недавно он направился бы поглазеть на сражение — с безопасного расстояния, разумеется. Теперь ему вовсе не хотелось этого делать. Уж лучше идти с доктором перевязывать раненых и обожженных, как они делали на праздниках в Димне. А еще лучше — подождать, пока раненых принесут сюда. В общем, как наставник скажет.

Но наставник сказал не то, чего ожидал Раи.

— Принеси большой тюк из нашей поклажи. Да, тот самый.

Останки мертвого мага были сложены в кожаный мешок и тщательно запакованы. Керавн не решился внести их в дом священника и оставил в конюшне, вместе с багажом. Но теперь, кажется, время пришло.

Время сделало полный круг, вот в чем дело. Все повторяется. Они пойманы в ловушку, осаждены кочевниками на том же самом месте, ну, почти том же, где стояла достопамятная гостиница. Скерри ждал до последнего, прежде чем пустил в ход свои силы. Он скрывался, не хотел выдавать себя. Но если Керавн поступит так же, его ждет такой же финал. И всех, кто здесь собрался. Этого нельзя допускать.

Раи, вытаращив глаза, смотрел, как доктор извлекает кости из тюка и раскладывает на глиняном полу. Потом присоединился к наставнику. Это оказалось не так уж страшно, похоже было на урок по анатомии. Но для доктора это скорее было первым уроком в чародействе, постижении азбучных истин.

Он прикасался к каждой кости, пытаясь уловить биение силы. Раи делал то же самое, скорее механически, чем осознанно. Ничего. Доктор лишь слышал в отдалении яростный визг кочевников — или вспоминал, что Скерри когда-то его слышал?

И, глядя на оскаленный череп, Керавн взмолился:

— Там, у реки ты передал мне свою силу. Но я не чувствую ее, не знаю, как ею пользоваться. Если ты и в самом деле Скерри, если тебе и вправду важно, чтобы сила твоя не пропала втуне, если тебе нужно новое вместилище — яви ее!

Столетний шаман, кружившийся и топтавшийся по шатру, остановился, прервал пение, выронил трещотку. Глаза его были открыты, но он не смотрел на пламя за холмами. Он как будто вглядывался в сумрачные глубины памяти.

— Вот он, знак, — просипел Мерген. — Верхний и средний миры сошлись. Совсем как тогда…

Тайное и явное

Никто из них не считал, будто Похитителей призвал кто-то из других переговорщиков. Не таков был Рисэй, чтоб его понадобилось звать. Другое было важно: Похитители оказались вовсе не так слабы, как предполагалось. Судя по сигнальным огням, которые увидели дозорные комиты, Рисэй созывал своих людей.

— Они идут к Горелому Логу, — сказал Фламма. — Не знаю, известно ли вам это название…

— Кажется, одно из михальских поселений, — ответил Гупта.

— Немалое и процветающее.

— Тогда это просто набег оголодавших грабителей.

— Вообще-то мы тут и находимся, чтоб защищать поселенцев от таких набегов. Но если б это был просто набег, не стал бы Безголовый устраивать такое представление. Полагаю, Рисэй знает о нас. И захватить Горелый Лог ему не только ради добычи нужно. Он даст своим людям насытиться, поднимет их воинский дух, а потом выступит против долины Вассапа.

— Он собирается поймать нас в ловушку?

Фламма посмотрел на драконария внимательно. Тот употребил слово «нас», значит, договориться с Рисэем не надеется, и правильно сделает.

— Вы объедините свои силы с нашими?

— В данном случае, это будет разумно. Особенно, если Хафра решит ударить нам в спину.

После того как Мерген заявил, что получил ожидаемый знак, и наболтал какой-то непередаваемой ахинеи насчет соприкосновения миров и явления силы, Хафра и его охранники вернулись в свой лагерь, но с места пока не снимались. Фламма обдумал предположение имперца. Хафра, конечно, ненавидит чужаков. Но владычные степняки ненавидят также и Похитителей и никогда не действуют с ними заодно. Решится ли Хафра нарушить этот обычай? Если так, переговорщики могут оказаться зажаты в клещи, и уютная долина превратится в кровавый котел.

— Тогда стоило бы, не дожидаясь, пока Рисэй соберет силы и занят у Горелого Лога, ударить по нему самим. Конечно, вы можете сказать, что это теперь не владения империи и легионеры не должны встревать в местные свары…

Гупта отмахнулся.

— И остаться здесь, прикрывать ваш отход? Нет, надо выступать. Сложность в том, что пока мы будем продвигаться, этот ваш Рисэй захватит поселок и успеет перегруппировать свои силы..

И снова Фламма вынужден был признать, что в словах драконария есть резон. Поселенцы — народ не хлипкий, но Похитителей должно быть несколько сотен.

— В Горелом Логу Келлах Киан со своим отрядом.

Из-за шатра вышла женщина в мужской одежде. Неизвестно, сколько она там простояла и много ли успела услышать. Однако комес как будто не удивился ее появлению, хотя радушия в его приветствии не было:

— Привратник тебя забери, Йола, где тебя носит? И что занадобилось Келлаху в Горелом Логу?

— Ты велел ему искать гернийцев. — На первый вопрос женщина не ответила. — Вот он там и собрался их ждать. А заодно и твоих распоряжений.

— В поселке отряд комитов, — пояснил Фламма, хотя драконарий и сам мог это понять. — Они продержатся до нашего подхода.

Драконарий окинул Йолу пристальным взглядом, и это был вовсе не тот взгляд, каким мужчина обычно смотрит на женщину.

— Странные у вас, Фламма, лазутчики.

— Какие есть. Рассказывай еще, что видела. Ты покинула Горелый Лог, когда Рисэй туда уже подошел?

— Раньше. Но потом увидела Похитителей и вернулась посмотреть.

— И что высмотрела? Сколько их?

— Возле поселка сотни две да в степи столько же. Может, больше, но не сильно.

— Что ж, наши в степи тоже видели сигнальные огни. Если стянемся и ударим неожиданно, тут Рисэю и конец. Ты идешь с нами? — Фламма, принимая командование, обратился к драконарию на ты.

— Иду. Потому что так я решу задачу, ради которой был послан.

— Тогда на рассвете выдвигаемся.

Гупта коротко кивнул, окликнул Вальдере и двинулся к своим. Йола не тронулась с места, пока комес не окликнул ее, возвращаясь в шатер.

— Говори, о чем умолчала. — Он хорошо знал Йолу, хотя кто может поручиться, что знает эту тварь достаточно хорошо? — и понимал, что сказала она не все.

— Там есть чародей. В поселении.

— Откуда ты знаешь? Видела?

— Нет. Я была уже возле долины, когда почувствовала отклик. Ты же знаешь, мы это можем.

— И ты не вернулась посмотреть, что происходит?

— Я не слишком люблю иметь дела с чародеями, тебе ли не знать.

Фламма знал. И комесы, которым Йола служила до него, тоже знали. Может, и к лучшему, что она туда не сунулась. Михальцы лучше любого народа в обитаемом мире осведомлены о чародействе и не сомневаются в существовании колдунов. Тот, кто приучал Йолу к пограничникам, был на стороне Михаля. И неизвестно, на чьей стороне этот.

— Когда мы выступим, — медленно сказал он, — будешь рядом со мной. Но не показывай, кто ты есть, без необходимости.

Она кивнула и вышла из шатра.

Выступаем на рассвете? Значит, остается еще несколько часов, чтобы поспать. Такая долгая ночь… и пока колесо года не совершит оборот, ночи будут все длиннее и холоднее.

Максен Гупта — тот, кто называл себя Максеном Гуптой — не солгал. Задача, ради которой командование послало его в эти края, готова была разрешиться. И пусть и не совсем по первоначальному замыслу (но ведь никогда ничего не бывает по первоначальному замыслу, верно?). Поселенцы покинут пограничье и виной тому будут степняки — владычные или изгои, неважно. Союзная империя сохранит с королевством Михаль добрые отношения. Ради этого можно поучаствовать в вылазке Фламмы.

Да, он не был настоящим воином — но сомнительно, что у истинных офицеров имперской армии его поколения больше боевого опыта. Империя уже много лет не ведет настоящих войн. Считается, что она покоится в благодетельном мире. На самом деле полного и безоговорочного мира во всех пределах не бывает. Но вооруженные столкновения пока что сводятся к стычкам, в которых участвуют не более нескольких сотен человек, наподобие той, что предстоит в ближайшие дни. Остальное пока что успешно гасится усилиями той самой службы, на которую трудится бывший юный философ, с тех пор как позволил себя завербовать. Великие битвы, потрясавшие основы государства, ушли в прошлое. Надолго ли — это другой вопрос. Нет, предстоящего сражения — если оно там вообще будет, Гупта не опасался. Служба спасения проводила свои боевые операции, и он в них участвовал.

Но вот его собственная игра, которую он затеял без разрешения архипрефекта и непосредственного начальства… Тут исход был не ясен.

Борьба с чародейством и ересью была исключительным правом жречества, служба спокойствия вступала, лишь когда виновные в этих преступлениях создавали реальную угрозу порядку. В последние годы подобные случаи становились все реже, по мере того как сходила на нет сама охота на чародеев. Поэтому, как уже говорилось, такой скептицизм вызвал выявленный интерес консула Димна к магии. Естественно, все официалы службы спокойствия должны были исповедовать государственную религию и не сомневаться ни в одной букве священных книг Канона. Когда-то они должны были проходить регулярную проверку на приверженность истинной вере. Но проверки отошли в прошлое вместе с великими войнами. Собственно, и тогда большинство официалов, по установленной форме выполняя все религиозные ритуалы, в том, что касается чародейства, оставались скепитаками, теперь — тем паче. Но не тот человек, которому предназначено было носить имя забытого героя второй осады Шенана. Он сознавал, что взгляды его, с общей точки зрения, являются еретическими, хотя почему — в толк взять не мог. Он не подвергал сомнению догматы веры. Но почему при этом необходимо отвергать магию? Именно в Михале, Стране Колдунов, собрали воедино разрозненные священные книги, создали Канон как таковой. И те, кто построили Хрустальный собор, во всем мире признаваемый за духовный центр, были чародеями. Что же мы, праведнее их?

Так получилось, что изначально он был среди тех, кто занимался делом Борса Монграны, и таким образом получил доступ к архивным записям, связанным со Скерри. Это была исключительная удача. Записи дел о чародеях хранились в жреческих архивах и были засекречены — не только современные, но и те, что относились ко временам Дагды Благочестивого. Возможно — и даже наверное, на территории империи действовали более могущественные чародеи. Но Скерри оказался единственным, о котором можно было получить достоверные, задокументированные сведения.

Так же считал и Борс Монграна. По мнению Гупты, не стоило отдавать ему в руки настоящий отчет по делу Скерри. Надо было сделать правдоподобную копию, внеся в нее изменения, способные ввести читающего в заблуждение. Но к его мнению вышестоящие официалы не прислушались. На составление подобной копии ушло бы слишком много времени. Лучше пусть консул получит свою игрушку и, тешась ею, не предпримет иных действий для отделения Димна. Да, гораздо, гораздо лучше, если он будет ждать помощи от чародея, семьдесят лет как мертвого, чем превращать городское ополчение в полноценную армию или обновлять укрепления вокруг Димна. А у службы спокойствия есть чем заняться. Вот его величество намеревается возродить Шенан — мысль здравая, слов нет, но кто озаботится, чтоб очистить пограничье от иноземцев, если не мы? Армия? Но у нас нет войны с Михалем, и откровенно говоря, империя не может сейчас ее вести. И вот вам, сударь, достойная задача, и вы должны решить ее для пользы государства. Если уж такой умный. Легенда готова, армия дает людей в наше распоряжение…

Приказы в службе спокойствия обсуждать не принято, как и в армии, а звание его и впрямь соответствует армейскому драконарию. Став Максеном Гуптой, он направился в предписанном направлении — и повстречал знакомого ему по донесениям из Димна Керавна. Счесть это за совпадение было нельзя, ведь Гупта знал, что консул Монграна собирается послать доктора на поиски могилы чародея.

А вот удачей это счесть было можно, и не следовало эту удачу выпускать из рук. Ему было приказано решить задачу для пользы государства, но не оговаривалось, каким именно способом Гупта должен ее решать.

Среди своих новых подчиненных Гупта встретил полное понимание. Солдаты — это вам не скептически настроенные официалы. Они — люди суеверные, их убеждать в том, что чародейство существует, не требуется. Магию они ненавидят, а многие и боятся. Но вот иметь чародея в своем подчинении, это другое дело.

Тем более, когда мы пришли в Степь, где у всех вождей есть шаманы, и они для своих колдуют. Против колдунов надо иметь своего колдуна, это же ясно.

А теперь выясняется, что шаманы есть не только у степняков. Вальдере зря времени не терял, он кое-что вызнал у комитов, пока те выпивали вместе. Женщина, которая внезапно появилась посреди лагеря. Она наверняка не принадлежала к степнякам, Гупта вообще затруднялся определить, кто она. Но ее называли шаманкой, и, похоже, так оно и было. Вряд ли старый лис Фламма оставил ее в шатре для утех. Про комеса можно было сказать много дурного, но на глупца он не похож. Правда, женщина явилась к Фламме как лазутчица, и комес это подтвердил. Но не обладай она колдовскими навыками, могла бы она странствовать по Степи в одиночку да еще в такое неспокойное время?

Она сообщила о том, что Рисэй собирает людей у какого-то михальского поселения, сообщила открыто, и Гупта это слышал. И сигнальные костры комитов подтверждали это. Но сказала она не все, и лишь для того, чтобы выслушать не предназначенное для чужих ушей, комес выставил Гупту из шатра.

Шаман Хафры уверял, что ему был явлен какой-то знак. Можно было списать это на старческое слабоумие. Но женщина появилась сразу же после заявления Мергена. Совпадение? Служба в такие совпадения отучает верить.

А доктор Керавн направлялся куда-то в эти края, и, несмотря на уверения Ротари, так и не был найден. Значит ли это, что Керавну удалось сделать то, что хотел? К сожалению, не под присмотром службы спокойствия, как задумывал Гупта. Но, как уже сказано, ничего не происходит, как задумывалось сначала.

Итак, Керавн заполучил чародейскую силу, и прочие, обладающие подобной силой, об этом прознали. Получается, что на небольшой территории собралось три чародея. Или шамана, называйте как хотите. Один в распоряжении степняков, другая — михальцев, третий сам по себе. И пока он сам по себе, некое подобие равновесия сил сохраняется. Но оно будет нарушено, если его заполучит одна из противоборствующих сторон. Потому что для чего еще нужна магия в этих диких краях?

И тогда, возможно, старому Мергену не зря привиделось, что в этих краях решится судьба Степи. Вот только, как это обычно бывает с предсказаниями, их можно по-разному толковать. Например — так. Империя вновь вернется в свои прежние владения, вновь воздвигнется Шенан, за ним — цепь пограничных крепостей, а кочевникам придется отойти вглубь тех пространств, что их породили.

В любом случае — медлить нельзя. Даже если происходящее — действительно совпадение.

Фламма понятия не имел, что наболтал Мерген своему вождю. Шаман, только что вышедший из транса, способен нести такое, что хоть идолов выноси. Важно было лишь, не решится ли Хафра после этого напасть на чужаков. Так что за стоянкой кочевников комиты следили пристально. Однако никаких подозрительных действий со стороны Хафры не замечалось. Это было не так удивительно, даже учитывая горячность молодого вождя. Не так он глуп, чтоб нападать на тех, кто настороже. Удивительно было вот что: когда наутро отряды комеса и Гупты снялись с места, Хафра со своими людьми не то чтобы примкнул к ним, но выказал явное намерение двигаться в том же направлении. Похоже, вождь решил: пусть главная битва ведется духами в небесах, на земле тоже что-то должно произойти. И грех в этом не поучаствовать.

Перед выступлением решили, что комес идет в авангарде. Это и понятно. Комиты все верхами, пешего комита столь же трудно представить, как и пешего степняка. А вот в отряде Гупты большинство составляли как раз пехотинцы. Но имперские легионеры достаточно натренированы для длительных бросков, так что не приходится опасаться, что они сильно отстанут от комитов. Но вот что при таких раскладах делать с нежданным союзником — да еще с таким союзником, который вполне способен ударить в спину?

Хафра совет с чужаками держать не стал, хватило ему и вчерашнего. А при переходе двигался по левую руку от комитов. Вперед он не рвался, следует заметить. А жаль. Фламма, в отличие от некоторых, славы не жаждал, а вот заморочить голову Безголовому тем, что против него идут владычные племена в союзе с комитами, — было бы недурственно. Но Хафра предпочел бросить на клинки Похитителей комитов, а затем, если получится, расклевать Рисэя вместе с Фламмой или проделать то же с самими комитами. Что ж, на такой случай и следует у нас в арьергарде господин драконарий.

Эрскин Фламма был единственным из трех командиров, который не думал о магии и чародействе. Хотя у него одного имелись основания взять их в расчет.

Наступивший день был хорош и для боя, и для перехода. Легкий морозец — гораздо лучше недавней сырости. Южанам, правда, и то и другое паршиво, ну так нечего южанам сюда соваться. Небо не то чтобы безоблачное, но облака, бегущие по нему, не заслоняют солнца. Ветер — да, тот чувствуется после того, как покинули долину. А что поделать. Места здесь открытые, больше укрыться негде. Зато стоять на месте не захочется.

И так под блеклым солнцем, под холодным ветром двигались бодро, разве что не с песнями. Комиты вообще-то и с песнями могли, водилось это за ними. А вот у легионеров обыкновения такого не было. Зато у них перед сражениями и трубы, и барабаны вселяли бодрость. Но небольшому подразделению музыкантская команда не была положена. Но она и не нужна. Хороший солдат к переговорам относится с подозрением, а то, что вчерашний противник превращается в союзника, и наоборот, воспринимается как данность. Эти блуждания по Степи без явной цели всем надоели хуже пайковых сухарей. Уж лучше драка, тем более — противник таков, что есть вероятность выйти из нее без особых потерь.

Сделали привал, подкрепились — и комиты, и легионеры. Людям Хафры, похоже, привал был без надобности, и они несколько продвинулись вперед, но не ушли, а кружили в отдалении. Издевались, небось, над ленивыми и слабыми чужаками. Ничего, нам не слышно, а значит, не обидно.

А потом вновь в путь, и вот на таком настрое — бодром и боевом, из-за горизонта вываливается горстка всадников и скачет прямо навстречу комитам, рысью идут, не шагом, но Фламма не поднимает тревогу, потому что это один из тех отрядов, что были рассеяны по Степи и должны присоединиться к нему. А что торопятся — так они и должны поспешать… но лучше все же скорее узнать свежие вести. Больше не от кого. Йола — вот она, рядом, на крепком чалом мерине, не сильно она любит ездить верхом, но умеет.

Неужто обманул ожидания Келлах Киан, не удержал Горелый Лог, хоть и времени прошло всего ничего?

Он выезжает навстречу своим, не оглядываясь. Йола трусит рядом, ей явно хочется соскочить на землю и двинуться как привыкла, но нельзя.

И капитан комитов — как его звать? Найси? — узкоглазый, со скуластой обветренной рожей, кожаный шлем на пегих волосах сидит как шапка, — отпыхиваясь, говорит:

— Господину комесу здравствовать. А тут такие дела творятся…

— Что, Рисэй взял Горелый Лог? — Фламма выказывает осведомленность, не тревогу.

— Нет, стоит тот поселок, как стоял, и Рисэй оттуда в вашу сторону катится. Мы вот обогнали, торопились упредить…

Фламма хмурится. Он, конечно, и сам хотел, чтобы Рисэя отбили, но таким числом воинов, что в распоряжении Келлаха, контратаковать никак невозможно. Даже зная, о «безголовости» Рисэя.

— Намного опередили?

Найси пожимает плечами:

— Не позже чем завтра к утру будут здесь.

Обдумав услышанное, Фламма решает остановиться. Лучше подготовиться, чем столкнуться с Похитителями на марше. Нехорошо будет — противник подошел, а мы уставши.

Однако следовало довести новости до сведения имперцев, и Фламма отправляет к драконарию вестового. Сам же, отдав необходимые распоряжения, продолжает выспрашивать Найси.

— Много у Рисэя людей?

— Несколько сотен. Не скажу, чтоб тысяча набралась, а вполовину будет. Может, больше…

Это совпадало с донесением Йолы, но никак не объясняло внезапного отступления.

Найси продолжал:

— Там разведчики наши были. Что они видели, то и передаю. С налету Рисэй поселок не взял, а утром Келлах своих вывел в поле. Уж не знаю, на что он рассчитывал. Может, верил, что разгонит Похитителей, их димнийцы все же изрядно потрепали. А может, хотел прорваться и уйти на соединение, как мы. В общем, выкатились они верхами, а поселенцы за ними — вроде как подкрепление. Оно б и сработало, будь там Похитителей поменьше. А так — завязалась рукопашная злая, наши рубятся и стрелами кривоногих бьют, ну так Похитители и сами на этот счет горазды. В общем, не удалось там нашим, что задумали, им бы отступить надо, а Похитителей сколько-то обошли их и от ворот отрезали. В поселке вой поднялся — бабы ж там, дети… И тут — за что купил, за то и продаю — выбирается из этих ворот какой-то неведомый старикашка и начинает дурным голосом вопить, будто он на Похитителей чародейные силы призывает. Те, конечно, стрелами его — да не тут-то было.

— О чем речь? — Максен Гупта, отдав необходимые распоряжения на случай внезапной атаки противника, отправился к Фламме, дабы узнать в подробностях, что происходит.

— Наш капитан рассказывает, что случилось у Горелого Лога. Сказки, похоже, рассказывает.

— Да говорю я, сам не видел! — возмутился Найси. — Могу тех парней, что там были, позвать. А только больше, чем мне, они не расскажут. Будто ветром похватало те стрелы, которые в старика летели, и разметало их. А ветер все сильней и сильней становился, самый что ни на есть смерч поднялся, лошади забесились, трава, земля, все что ни попадя, по ветру летит и крутится. Мои-то залегли в сторонке и всего не видели, что там творилось, да и не разобрать ничего за смерчем. А только, похоже, Келлах со своими и поселенцами до палисада добрались. Потому как, когда все по ветру крутилось, вроде как улеглось, не было уже их в поле. А посередь смерча разглядели наши лазутчики трех человек. Один тот старик, что чародейством грозился, а по сторонам от него двое парней. Один чернявый, другой белобрысый, и держат старика, чтоб не упал. И ветер вокруг них все кружится, кружится, а они в сердцевине… а после тот ветер словно кровью окрасился, и в сторону Рисэя хлестнул. Самого его не зацепило, да, видно, больше пугнуло, чем взаправду ударило, но пугнуло здорово. Лошадям словно хвосты подпалили, так они метались. Вот Рисэй и отступил.

— Предположим, твои ребята дурной травы не обкурились и не врут. Предположим, так и было. Но с чего Рисэй в эту сторону ломанул?

— А вот тут мои ребята службу как лазутчики и сослужили. У Рисэя в лагере гомон поднялся, мои подобрались и вызнали. Говорят, при Безголовом какие-то северяне, они его заранее про чародея предупреждали. А теперь, они сказывают, у чародея какой-то хозяин имеется, он-де в долине Вассапа сейчас, если его захватить, можно и с чародеем управиться.

Гупта что-то тихо процедил на непонятном остальным языке. Что это ругательство, сомневаться не приходилось.

— Что ж, господин драконарий, не собираетесь ли вы сообщить мне то, о чем не соизволили говорить раньше? — Эрскин Фламма вспомнил, что когда-то он получил приличествующее дворянину воспитание.

— Хотите сказать, что поверили в то, что услышали?

— Отчего же нет? Мы в Михале и в Степи знаем, что у колдунов должны быть хозяева. И у колдовских тварей — тоже. Я этому старику не хозяин. И Хафре он не служит. Из всех, кто был в долине Вассапа, остаетесь вы.

— У меня нет над ним власти.

— Но вы знали об этом старике?

— Знал. И теперь не вижу смысла скрывать — намеревался его использовать. Но он от меня сбежал. Полагаю, что люди, напевшие Рисэю ложь о хозяине чародея, — гернийские наемники, которых я послал за ним в погоню. Они лгут, набивая себе цену. Если меня — или всех нас — убьют, на чародея это никак не повлияет.

— Но Рисэй этого не знает. Я вам говорил, что он на нас попрет, но вот чтоб так… Что ж, придется нам его встретить, не надеясь на чародея. Тот не такой дурак, чтоб вылезти из Горелого Лога.

— Как раз такой. — Голос Йолы был тускл. Она все же спешилась и не смотрела в сторону беседующих командиров. — Он приближается. Я знаю.

— Я его убью этого Келлаха! Вы за него, наставник, всю работу сделали, а ему, морде комитской, все мало, еще и с собой старого человека потащил!

— Латрон, уймись! Я сам захотел поехать. И неизвестно еще, лучше ли нам было оставаться.

Это была правда. После произошедшего у ворот Горелого Лога поселенцы смотрели на своего спасителя не столько с восхищением, сколько со страхом. Доктор совсем недавно ступил на стезю практикующего чародея, но жизненного опыта у него было предостаточно, и он прекрасно знал, куда могут завести подобные чувства. Скерри владел чародейскими искусствами в совершенстве, но они не спасли его от обычного удара ножом. А вот Келлах, похоже, совсем не боялся чар и предложил доктору отправиться вместе с ним. Объяснил — пока есть возможность, следует обойти Похитителей и соединиться с людьми комеса, который обеспечит Керавну защиту. «И найдет применение его силе», — это не было высказано, но подразумевалось. Керавн согласился. То, что он видел и испытал, по мере воздействия на рассудок напоминало юношеский азарт. Он, не мешкая, велел ученикам собирать вещи и отправляться вместе с комитами.

Но по прошествии нескольких часов стало ясно: хоть Керавн и овладел магическими силами, иных сил у него не прибавилось, не юноша все-таки. Тело настоятельно требовало отдыха, он не мог продолжать путь наравне с комитами. Пришлось сделать привал, Келлах, хоть и с неохотой, но пошел на это. Чародей был слишком важной добычей, чтоб бросать его.

Латрон помог доктору спуститься с коня и вознамерился набить морду капитану. Пришлось его останавливать.

Раи сидел рядом и не вмешивался. Он находился словно бы в трансе. Даже забыл, что впервые остался без защиты Тимо. Охранник был ранен во время ночного боя, и его пришлось оставить в поселке. А ему учитель приказал собираться в путь, и он подчинился, не подумав возразить. Он вообще не думал. Происходящее подхватило и несло его, как поток. И он бессознательно впитывал все, что было в этом потоке: вихрь, смерч, окутавший их троих, огненный туман, мешанину человеческих и конских тел, крики, свист ветра в ушах… От этого некуда деться, но такое нельзя было осознать.

Он не мог помочь наставнику или хотя бы обиходить лошадей. В другое время Латрон бы ему этого не спустил, но сейчас он был слишком зол и не обращал на Раи внимания.

А вот Керавн в задумчивости смотрел на ученика, скорчившегося на земле. Да, он очень устал, но рассуждать-то ведь мог.

То, что сила откликнулась на его зов, было несомненно. Чародейство вершилось во всей мощи своей. Но действие его нельзя предугадать. Можно счесть, что Керавн еще не научился управлять этой силой, поэтому магия творится как бы без его участия, сама по себе. Но что если чародейство и впрямь творит не он?

И взгляд Керавна вновь и вновь устремлялся к Раи. Который в последние полтора года постоянно находился рядом с доктором. Который учился у него всему — и чему-то, Привратник его побери, да мог научиться. Чьи неуклюжесть и непонятливость были столь велики, что возникало сомнение в их истинности.

Семья Раи приложила все усилия, дабы отправить своего избалованного, изнеженного отпрыска в опасную экспедицию. И он добрался до места захоронения раньше, чем Керавн.

Что если все произошедшее у Горелого Лога сотворил Раи? Ведь он не отходил от Керавна и также находился в сердце смерча. Вполне возможно, что бесприютная сила выбрала своим носителем человека молодого, способного прожить еще долго, а не усталого старика.

После событий у могильника, когда Раи проявил прежде несвойственное ему красноречие, тот, кажется, не проронил ни слова. А спросить у него прямо — не ты ли, младший сын семейства Сафран, присвоил чародейскую силу Скерри, язык не поворачивался. Отчасти потому, что это звучало бы слишком глупо.

И без того забот полно. Нужно как-то удержать Латрона от драк и ссор. И чародейство тут не поможет. У парня и раньше нрав был — не сахар, а контузия это усугубила. Вот, он уже лается с Келлахом. Капитан требует сниматься с места, мол, если они еще промедлят, не успеют обогнать Похитителей.

— А зачем нам, мать твою за ногу, их обгонять?

Наглость белобрысого переходила все пределы. Его даже не бить надо, а сразу пристрелить, думал Келлах. Хотя жалко — боец хороший, в Горелом Логу себя показал.

Однако в словах его есть смысл. Келлах Киан стремился присоединиться к Фламме, потому что у комеса больше людей. И там есть Йола. Хотя ее комес спускает с поводка крайне редко. Но тут, наверное, именно такой случай.

Зато у нас теперь есть собственный чародей. Правда, неизвестно, что он сумеет сотворить, если мы окажемся на пути Рисэя, который со своей оравой мчится, пути не разбирая. Зато если ударить ему в спину…

Пожалуй, так будет лучше. Ведь Фламма так и не прислал распоряжений, и можно действовать по собственному усмотрению. Он, в конце концов, еще спасибо скажет.

Он всегда считал, что поступает единственно правильно, каким бы безумием это не казалось со стороны. И, надобно признаться, иногда каким-то звериным чутьем он верное решение находил. Иначе бы его убили еще в юности и не сумел бы он собрать под свой цветной бунчук столько человек, что банда (именно так всегда называли отряды Похитителей) уже могла именоваться армией. И кто еще осмелился бы не только выступить против Димна, самого крупного города в этих краях, но и действовать с его ополчением на равных? Ну, почти.

И сейчас причин для стремительного разворота было предостаточно — с точки зрения Рисэя, разумеется. Его людям необходим был Горелый Лог с его припасами, ему самому — чародей. Хотели взять с налета — не получилось. Кто другой забрал бы поселок в кольцо и дожал бы за несколько дней. Если б не чародей. Рисэй магии не боялся, на то он был и вождь. А вот люди его… и ведь почти не пострадали, собачьи дети. Ежели кто там полег — так от стрел и мечей комитов, а не от чар. Нет, стрелы их не пугали, а из-за чародея они разбежаться были готовы. И за те несколько дней, что понадобились бы на захват Горелого Лога — разбежались бы. Потому что стояние на месте на них действует наихудшим образом. Хуже испорченного кумыса, право слово.

А вот мчаться в атаку, прямо на врага — это другое дело. Тем более что числом тот враг много меньше, чем удальцов Рисэя, а обоз при нем имеется. Про это северяне-переметчики рассказали. Да и не ходят имперцы без обоза, это всякий в Степи знает.

Так что цель остается прежней: воинам — припасы, Рисэю — не чародей, но тот, кому чародей подчиняется. Это важнее.

Ротари, по правде, сам не ожидал, что его слова насчет «хозяина» будут так встречены. Он не испугался чародейства — человек, который выжил после гибели своей флотилии в подлинном пламени, не испугается эдакого смерча. А вот Рисэй во гневе вполне мог приказать своим бойцам его порубить… или как тут водится — хребет сломать? — и уже собрался это сделать. Вот Ротари, в порыве вдохновения, и наплел с ходу эту байку, чтобы при случае сбежать по дороге. Но не получалось. Как бы скоро они не передвигались, Ротари и его сотоварищам не удавалось оторваться от Похитителей — как наездники, гернийцы с ними равняться не могли, а пешком не уйдешь.

Так что же? Отчего бы не гульнуть на пиру мечей вместе с Похитителями? Тем более что имперцев и впрямь меньше (того, что Гупта объединится с комитами, Ротари не предполагал, а о Хафре не знал вовсе). Почему бы не показать этому надутому имперскому офицерику, что он заигрался с огнем, думая, что может приказывать вольному северянину?

Вот уж повеселимся, когда Похитители свалятся ему, как снежная лавина на голову. Нет, имперские солдаты, в основном, не трусы — но они также вовсе не непобедимы, как мнят о себе. Обламывали их, и как раз в этих краях обламывали. И уж конечно, не трус сам Ротари, посмевший заварить такую кашу. Он просто намерен выжить, в отличие от этого безумного Рисэя. При любых обстоятельствах.

Они оба обманулись — и безголовый Рисэй, и расчетливый Ротари. Оба предполагали, что Гупта со своими людьми все еще находится в долине Вассапа — ведь драконарий сам велел искать его там. И не чает, что Рисэй идет на него. Теперь же то, что способно было принести Рисэю верную победу — фактор внезапности и численный перевес, — пошло коню под хвост. Рисэй узнал об этом не в последний миг. У него не было в изобилии лазутчиков, как у Фламмы, но все же всадников он вперед высылал — и они-то принесли известие, что имперцы и Фламма совсем близко. И готовы к бою.

Будь это где-нибудь в горах, сообщение было бы фатальным… А здесь оно было просто неприятно. При здешних-то просторах — что нам засада? Можно уйти и затеряться в степи, так что эти чужаки будут год искать — не отыщут. Но можно — и гораздо лучше — обойти их и ударить там, где не ждут. Кто возразит против такого? Только не удальцы Рисэя.

Будь против Безголового один Гупта, оно бы, может, и сработало. Но Фламма слишком долго жил в этих краях и слишком хорошо знал, как принято здесь сражаться. С Рисэем он прежде не сталкивался, зато сталкивался со многими другими, выбиравшими тот же маневр.

Гупта со своими пехотинцами не может атаковать мчащихся лавой всадников. Для него единственная возможность — закрепиться, выдержать первую атаку и вступить в ближний бой, именно в нем имперские легионеры хороши. А вот комиты лучше всего в нападении, не в обороне, точно так же, как и степняки. Что ж, надо дать Рисэю подойти, напасть на имперцев и ударить самим.

Хафру комес как союзника не рассматривал. Слишком ненадежен. Конечно, степняки Похитителей презирают, но вдруг юному вождю втемяшится, что Похитители ему ближе, чем иноплеменники? Или ему Мерген нашепчет, что духи велели уничтожить всех? Достаточно, если он вообще не станет вмешиваться.

Сам он также в бой вступать не собирался. Стар он уже мечом махать, вот что. Головой думать — это в самый раз. Имперцы бы сказали, что он решает стратегические задачи, а капитаны — тактические. А по-простому — он соображал, как действовать, а капитаны эти действия осуществляли.

Вместе с отрядом Найси у него собралось сто двадцать бойцов. Недостаточно, чтобы разделить силы. Если б тут был еще и Келлах, Фламма бы постарался окружить Похитителей, но теперь лучше всего ударить с фланга. Таким образом Рисэю придется биться на две стороны либо отступить.

Себе Фламма уготовил роль наблюдателя — неподалеку от места сражения, с десятком комитов, которые должны были прикрывать его и передавать приказы.

И Йола. Она всегда — на последний случай. Из тех, кто видел, как она вступает в бой, в живых остался только Фламма. И он предполагал и дальше оставаться в живых.

О том, что те же намерения были у Ротари, он не знал. А узнал бы — не удивился.

Пишут хронисты, что стоят легионеры против мчащихся конных варваров плечом к плечу, единой неразделимой стеной, словно глыба льда. Пишут также, что варвары строя не знают, а объединяются лишь по родству и племени, не подчиняясь приказам и не признавая командиров. И в том, и другом есть доля правды, и то и другое немного преувеличено. Со строем и дисциплиной у степняков и впрямь плохо, но уже Бото пытался приучить их подчиняться высшему командованию, тем более — Тогон и его преемники. Похитители были изгоями из владычных кланов или потомками таких изгоев, ни о каком объединении по племенному признаку не могло быть и речи. До появления Рисэя они действовали как организованные банды, Рисэю удалось создать из них подобие армии, и уж его приказам они подчинялись. Что до легионеров… «Глыба льда» — красиво звучит, но только и всего. Если такую глыбу трудно расколоть, то ее вполне можно растопить, что и показала прошлая война. Да и не было под началом Гупты столько людей, чтобы создать заслон на пути противника по всем правилам имперского военного искусства.

И поначалу, тем утром, когда конница Рисэя выметнулась вовсе не с той стороны, откуда ее ожидали, казалось — не миновать глыбе быть растопленной. Но именно нехватка людей сыграла на руку Гупте. Ему удалось быстро развернуть строй навстречу противнику, и залп стрел, который всегда предшествовал конной атаке степняков, не возымел должного действия — он был встречен стеной из щитов. Легионеры боевыми луками не пользовались, но Похитители оказались достаточно близко, чтобы можно было метнуть в них дротики, а затем встретить копьями.

А потом началась резня, грудь в грудь, пешие с конными. Легионеров было почти впятеро меньше, но на их стороне были дисциплина и воинская выучка. Однако и Рисэй не намерен уступать столь немногочисленному противнику, тем более что главный враг, обрисованный ему Ротари, был сразу заметен — он был одним из немногих имперцев, сражавшихся верхом. Рисэй пробивался к нему, звал на поединок, но проклятый трус не откликался.

Гупте не было дела до того, что там вопит главарь Похитителей, он был слишком занят — отбивал удары, сыпавшиеся со всех сторон, и в то же время пытался следить за ходом боя. Комиты не появлялись. Вряд ли Фламма сбежал. Изначальный замысел Гупты — избавиться от поселенцев руками степняков. Вполне возможно, что старый лис намерен уничтожить имперцев руками Похитителей и лишь потом ввести в бой комитов. Но Гупта не доставит им такого удовольствия. Возможно и без помощи комитов отразить врага. Нужно только обезглавить эту банду.

И Гупта также вознамерился схватиться с Рисээм, хотя и совсем по другой причине.

Известно, что имперские воины не знают тонкостей фехтовального искусства. Оно не нужно при той манере боя, что принята в легионах, а в общем строю даже вредно. Но Гупта ведь не был настоящим военным. В службе спокойствия тонкости владения мечом были в чести, а привел его в службу спокойствия как раз поединок.

Но вот боевого опыта у него было не в пример меньше, чем у Рисэя. И когда их клинки ударились друг о друга, беспристрастный сторонний понял бы — легкой победы не будет.

Но сторонний наблюдатель был слишком далеко, чтоб это заметить. И терзали его чувства совсем иные. Не рожден был Хафра, чтобы стоять в стороне и смотреть, что бы там не твердил ему Мерген. Пусть этот бой ничуть не напоминал великое событие, где решаются судьбы Степи, но это была настоящая жаркая схватка, а не призрачная битва духов, о которой пророчествовал старый шаман. Он должен был, должен был участвовать в ней! И когда наконец в бой вступили комиты, Хафра не выдержал. Этот ядовитый хитрец, вождь комитов, заберет себе всю славу и станут говорить, будто это он уничтожил Похитителей. Не будет этого!

С боевым кличем Хафра устремился к сражающимся, его всадники ринулись за ним.

В отличие от имперцев — и наподобие степняков — комиты зачастую были умелыми лучниками. Поэтому они, как водится, поначалу осыпали противника стрелами. Правда, на поле боя все перемешались, так что стрелы наверняка поразили не только людей Рисэя. А дальше они с гиканьем и свистом, не уступавшим боевым кличам степняков, врубились в самую гущу.

С другой стороны в толпу вслед за Хафрой врезались степняки. Хафра, рубя направо и налево, не разбирал ни врагов, ни друзей. Впрочем, друзей у него здесь не было. Но целью его был Рисэй, все еще бившийся с Гуптой.

Похитители оказались окружены, и сейчас пора им было отступать. Рисэй, однако, был слишком захвачен своим поединком с драконарием, чтоб это осознать. Проклятый имперец упорно уходил от его ударов. Но Рисэю почти удалось его задеть, причем не раз, и уйти сейчас для него было как зверю оторваться от добычи.

Но не все здесь были охвачены боевым задором. Как только обстоятельства стали развиваться не в пользу Похитителей, Ротари изготовился к бегству. К демонам морским и Рисэя, и Гупту, пусть сами между собой разбираются. Он окликнул своих товарищей, и они сразу поняли его. Пора валить, и как можно быстрее, в такой суматохе Похитители не станут стрелять им в спины, как дезертирам.

Они стрелять не стали. Но — Похитители не были уже степняками, привыкшими всегда держаться одним племенем. Но не были они и солдатами регулярной армии, знающими одного командира. Они следовали туда, куда их ведут. И когда с десяток людей выметнулся из общей массы, за ними повернули еще всадники, и еще, и еще…

Неожиданно Ротари обнаружил себя во главе целого отряда. Ему некогда было изумляться или радоваться этому. Иногда так и битвы выигрывались — из-за общей неразберихи. Но сейчас главное было уйти от места сражения. И они поскакали прочь.

Пока не налетели прямиком на комеса и его охрану.

Фламма, насколько хватало его зрения, следил за происходящим, и ему было не до того, чтобы отвлекаться на стоявшую рядом Йолу. А то бы он заметил, что сейчас она не так уж безразлична ко всему, как обычно. Ее словно колотило изнутри, взгляд блуждал, руки сжимались в кулаки и разжимались. Казалось бы, чему удивляться — любой женщине будет не по себе, если рядом сражение. Да только Йола не была обычной женщиной. И сражений она повидала больше, чем иной поседевший в боях ветеран.

Эрскин Фламма не отрывал взгляда от поля боя. Вмешательство Хафры оказалось для него неожиданностью, и он гадал, к худу это или к добру. Но тут появились в поле зрения всадники — от тридцати до полусотни, пока было трудно определить.

— Парни, готовсь!

Рисэя, похоже, не было среди этих беглецов. А кто еще настолько безумен, чтоб напасть на комеса? Однако следует быть готовыми ко всему.

И верно — распаленные боем Похитители все же не были в таком страхе, чтоб убегать от десятка всадников. Хуже того — большинство из них решило, что человек, за которым они последовали из битвы, вел их сюда нарочно. Кое-кто помнил, что северянин говорил, будто для победы надо убить хозяина чародея или что-то в этом духе. А кто может быть таким хозяином, как не михальский комес?

Комиты, охранявшие Фламму, успели выстрелить. Но этого было недостаточно, чтоб остановить противника (в тот день стрелкам, похоже, не везло). Началась рукопашная, грозившая стать еще более злой, чем та, из которой вырвались Похитители. И более короткой.

Фламма честно пытался избежать последнего средства. Но он был не дурак и знал, что боец он не прежний — да и прежний бы со столькими не справился.

— Йола, бей, убивай!

Те воины, что продолжали рубиться на равнине, и те, что предпочли спасаться бегством, не сразу увидели, что случилось. Лишь когда язык пламени смел Похитителей с коней, прочие оглянулись. И приросли к земле.

Огромная птица простерла крылья над комесом, взмыла прямо в небо, а потом упала камнем вниз, разрывая когтями коней и всадников.

Нет, не птица. Хоть и крылья, и две мощные лапы, и высокая гибкая шея. Но у птиц крылья не кожистые и чешуя на теле не серебрится как металл. И птицы не дышат огнем.

— Что это?

Керавн едва удерживался в седле. Он очень устал, но увиденное отняло у него больше сил, чем конный переход.

Они только что подоспели к месту всеобщей схватки — как раз вовремя. Или наоборот.

— Йола, — сипло произнес Келлах Киан. — Она из лесов за рекой Дэль… там старый народ еще есть — чудища, оборотни. Пограничники их сперва изничтожали, а потом один колдун придумал, как на службу поставить…

Комес что-то закричал, и существо в стальной чешуе устремилось к полю боя. Тут воины всех сражавшихся сторон бросились врассыпную, поскольку не их дело биться с чудовищами. Но не все.

Рисэю надоели постоянные маневры Гупты, и он, вместо того чтоб метить во всадника, полоснул по шее коня, благо у имперцев броней защищали лошадей только в тяжелой кавалерии. Голову не снес, но и этого было достаточно, чтоб жеребец Гупты, захлебываясь кровью и пеной, повалился на бок. Однако Гупта ловко скатился на землю прежде, чем его придавит. Он-то был в броне, но в легкой.

И тут он увидел тварь, снижавшуюся над полем.

Кажется, он видел таких на рисунках в книгах по истории. Драконы, которых уничтожила династия Рароу. Хотя нет, у тех было по четыре лапы и головы напоминали скорее собачьи, чем птичьи…

Некогда! Тварь устремилась на тех, кто остался, дыша огнем, раздирая тех, кто оказался в пределах достижимости.

— Хватит! — закричал Фламма. — Довольно!

Но тварь рыскала над полем, нанося беспорядочные удары.

— Возвращайся! Это приказ!

— Ничего не понимаю, — беспомощно сказал Келлах. — Она всегда слушалась комеса. Такое на ней заклятие. А сейчас как обезумела…

Гупта не очень сознавал, что делает, когда пошел с мечом против твари. Насмешка судьбы — он хотел использовать магию в интересах своего задания и сейчас должен был от магического существа погибнуть. Но оно убивало его людей, а он был их командиром.

Тварь, к тому времени опустившаяся на землю, чтоб удобнее было терзать тела, вскинула окровавленную морду. Какое-то время они стояли друг против друга — дракон и драконарий. А потом напали. Разом.

Рисэй услышал смех Хафры.

— Что уставился? У них свой бой, у нас свой. Так решим же его, как люди Степи!

В книгах драконов всегда убивают копьем. И это более или менее разумно. Оружие с длинным древком лучше подходит, чтоб ударить в уязвимое место, в глаз, например. Но у Гупты оставался лишь меч. В грудь бить было бесполезно, она, скорее всего, защищена и чешуей, и мышцами, и Привратник знает, где у этой твари сердце. Но можно подрезать этой твари крылья, пока она на земле, а там дотянуться и до глаза…

И он прыгнул на драконье крыло. Это был отменный бросок, и какой-то миг казалось, что он может победить. Но крыло почти лениво развернулось, стряхивая человека, и на сей раз ему вскочить не удалось. Он все же, приподнявшись, нанес удар в грудь. Тот, что считал бесполезным. Наверное, метил в брюхо, но промахнулся. Потом когтистая лапа полоснула по его доспехам. Шлем он потерял еще раньше. Гупта упал, обливаясь кровью. Сознание уплывало, и он ждал последнего удара.

Но его не было.

Все, кроме Хафры, который только что вонзил клинок под челюсть Рисэя, следили за безнадежным поединком Гупты, и не сразу заметили парня, который бежал по полю. Он, перепрыгивая через распростертые тела, устремился прямо к дракону. И оружия в его руках не было. Да, за его спиной был лук, а на поясе меч, но он даже не пытался за них взяться.

Драконица, стоявшая над телом Гупты, подняла голову, уставилась зелеными глазами, большими, как плошки. Белобрысый парень протянул к ней руки. Она не двинулась. Тогда он, подойдя вплотную, обхватил ее голову руками и прижался лбом к жуткой морде. И никто не мог оторвать взгляда от этого страшного и завораживающего зрелища. А затем человек отпустил драконицу и она, взмахнув крыльями, с пронзительным криком взвилась кругами в небеса. И вскоре исчезла из виду.

Давно у Керавна не было столько пациентов. Он просто сбивался с ног, а Раи — тот вообще рухнул и уснул от усталости. Лишь вечером доктор смог вернуться в шатер, который поставили для Гупты. Рана драконария была серьезной, но имелись основания считать, что он выживет, и доктор намеревался провести ночь рядом. Состояние Гупты не ухудшалось, и Керавн решил вздремнуть. Но не тут-то было. Снаружи послышались громкие голоса.

Перебранка скорее раздражала, чем страшила. А это была именно перебранка. Хафра рычал, что великий шаман и повелитель драконов должен пойти с ним на совет племен и подтвердить право победителя Рисэя на власть. Тем более что старый шаман сегодня скончался — в тот миг, когда увидел, что его пророчество исполнилось. Фламма отбрехивался, что чародей — михалец, пришел на помощь своим сородичам и будет работать на Михаль.

И спокойный голос Латрона, тон, столь не похожий на обычный:

— Я сам решу, куда мне идти и кому служить. Кто решится мне указывать — пусть пеняет на себя. — И добавил: — Хотите, чтоб я натравил на вас дракона?

Желающих не нашлось.

Латрон вошел в шатер — и уверенность, с которой он осадил комеса и вождя, тут же испарилась. Он посмел сесть рядом с наставником.

— Это ты получил дар Скерри, — сказал Керавн. — Почему же скрывал?

— Ну… я ведь его не хотел. Как-то само вышло. Вдруг эти знания и умения оказались у меня. Я пытался передать их вам… но не получилось. А мне оно совсем не надо!

Верно. Когда Керавн думал, что творит магию, Латрон — или теперь лучше звать его Апеллой? — всегда был рядом. И подсказывал, что делать.

— Говорят, михальские чародеи долго учатся. Как же ты сумел сразу овладеть этими умениями?

— Да это все он… Скерри, значит. Это его умения. А я бы на его месте поступил по-другому… и, наверное, этому буду учиться.

— А кто будет мешать — натравишь дракона?

— Вот тут я наврал. — Латрон усмехнулся и это был знакомый прежний смешок… — Она не вернется.

— Как так? Ты же сумел подчинить ее себе?

— Это Скерри сумел… и только он мог ей приказывать. А я теперь как бы он.

— И что ты приказал ей?

— Я не приказывал. — Латрон улыбался. — Я сказал: «Теперь ты свободна».

Димн, милый Димн. Весна следующего года

— Уже видно! — радостно сообщил Тимо, прикладывая руку к глазам козырьком. — К вечеру будем дома.

Могли бы и раньше, отметил Керавн, если б дорога была посвободней. Они возвращались в Димн в том же составе, как уехали — втроем. Но теперь, когда было известно, что Рисэй убит и новый Владыка милостив к иноплеменникам, торговцы в Димн хлынули толпою. Приближалось время весенней ярмарки, дороги были забиты гружеными повозками, и даже если Тимо будет прокладывать дорогу вперед, раньше чем через два часа ворот Димна, что уж виднеются, они не достигнут.

Латрон уговаривал его не возвращаться. «Что вам в этом Димне? — говорил он. — Мир велик, вы всегда найдете место, где вас оценят».

Но он не говорил, что пойдет с доктором, и не звал его с собою. И был прав, думал Керавн. Природа свершившегося неясна, и пока Латрон не овладеет ее механизмом, он опасен. И для себя, и для окружающих. Кроме того, в Степи он слишком многим нужен. Теперь Керавн понимал, почему Скерри все время прятался и менял облик.

Маги Горы, говорят, не только долго учились, но и проходили многочисленные испытания — вплоть до пыток. Может ли быть так, что ранения Латрона и последующая операция сыграли роль того самого испытания? Сам Латрон объяснял это просто — он был гохараем, вот пустота в его душе и заполнилась. Но для доктора это объяснение не казалось убедительным. Впрочем, кто знает…

Комес и Хафра не сразу отцепились от Латрона. Каждый напирал на то, что чародей ему должен. По словам Фламмы, Латрон отобрал у него главное и тайное оружие. И вообще не может он управлять драконом без комеса, ведь тейглир Йолы остался у Келлаха. На что Латрон отвечал, что этот талисман нужен, чтоб удерживать оборотня в человеческом облике. А зачем тот облик теперь потребен Йоле?

Хафра же некоторым образом обвинял Латрона в смерти своего шамана. Старик когда-то употребил часть своей силы на участие в великом призыве, и последние остатки ее должны были уйти на то, чтобы совершить такой призыв для гохарая. Но это уж была сущая нелепица, Мерген умер просто от старости. Много ли надо столетнему старику, вживе увидевшему дракона?

Короче, Латрон ушел. Пообещал, что непременно разыщет доктора, но Керавн не слишком в это верил.

А ведь кроме Латрона был еще Гупта — или как там его на самом деле звали. После сражения доктор счел, что тому потребен покой, и по настоянию Керавна Гупту перевезли в Горелый Лог вместе с прочими ранеными. Остальные легионеры под началом Вальдере находились в одном из комитских поселков. А драконарий провел несколько седмиц среди тех людей, которых намеревался уничтожить либо согнать с земли. Они, впрочем, об этом так и не узнали и отнеслись к Гупте приветливо, как к союзнику комитов.

Драконарий не сказал Керавну, что он думает по этому поводу. Доктор ожидал от него упреков из-за побега, однако их не последовало. А вот о прочем они в те зимние месяцы разговаривали.

— Нас обоих постигло жестокое разочарование, — сказал Гупта. — Правда, я, в отличие от вас, сам не притязал на обладание чародейской силой.

— Еще бы, это противоречит принципам государственной религии.

— Но я уверен, сила, чтоб стать истинной силой, должна служить. Поэтому я хотел, чтоб чародейская сила служила государству.

— Латрон… Апелла так не думает. Он не хочет служить никому.

— Он просто еще по молодости лет ничего не понял. Его предшественник придерживался иных взглядов. Не зря же он призвал дракона на службу пограничникам.

— Полагаю, позже он разочаровался в том, что сделал, да и в службе тоже. Иначе не закончил бы свои дни скрывающимся скитальцем.

Гупта засобирался в путь, не дожидаясь тепла. Керавн засомневался, что это разумно, — и он имел в виду не только здоровье драконария.

— Если вы об итогах переговоров, — сказал Гупта в ответ на его опасения, — то я могу передать своему командованию встречное предложение комеса Эрскина Фламмы: если империя решит восстанавливать как пограничный город не Шенан, а бывшую Алейру, ныне Лейр, то королевство Михаль обещает всемерную поддержку и будет обеспечивать безопасность путей.

— Вы полагаете, такой ответ их устроит?

— Не знаю. Но, возможно, среди тех, кто будет обсуждать мой отчет, найдутся такие, кто сочтет неразумным вновь осваивать земли, где водятся драконы. Тем более что они, как считается, уничтожены.

— С вами будет около сотни свидетелей. И они будут говорить в вашу пользу.

В этом Керавн был уверен. Он беседовал с легионерами. Те считали Гупту героем, не побоявшимся чудовища, когда другие разбежались, и склонны были считать победителем дракона его, а не чародея. Победитель — тот, у кого в руках меч. А чародей — что? Работа у него такая.

— Доктор, что такое сто человек в масштабах империи? Разошлют по дальним гарнизонам, и не будет никаких свидетельств. Мало ли какие байки солдаты рассказывают. Со мной так поступить нельзя, но, надеюсь, я найду разумные доводы.

Еретики всегда так считают, думал Керавн, глядя в исхудавшее лицо собеседника. Мне ли не знать, я и сам в своем роде еретик.

— Догадываюсь, — внезапно сказал Гупта, — что вы хотели бы меня спросить, откуда у меня сведения о положении дел в Димне. Увольте. Я вам очень благодарен, вы спасли мне жизнь…

— Не я, а Латрон.

— Вряд ли моя жизнь его интересовала. Ему важна была драконица, а не я. Так вот, я вам благодарен, и благодарность моя выразится в том, что я оставлю вас в покое. О большем не просите.

И он уехал, так и не увидев степь во всей пышности весеннего цветения. А доктор увидел, когда они покинули Горелый Лог. Ничто его здесь не держало. Отношение к ним изменилось, когда стало известно, что доктор — не чародей. И никто от них не шарахался. Зимовали у священника, и, честно говоря, за эти месяцы Керавн несколько утомился от теологических споров с отцом Орто за кружкой браги. А потом прошел слух, что на совете племен Мадара замирился с младшим братом и его право на владычество не подвергается сомнению. Говорили также, что молодой чародей там объявлялся, но после избрания Мадары скрылся, не оставшись при новом Владыке. Наверное, это правильное решение — уйти, пока никто не догадался, что чародея, как бы ни была сильна его магия, можно убить как обычного человека.

Гернийцы, которые, по словам Гупты, переметнулись к Рисэю, скорее всего, были убиты, когда Йола перекинулась в свой истинный облик, но могли и выжить — с них станется.

И, обдумав ситуацию, Керавн решил все же вернуться в Димн. Он ведь выполнил договор. И неожиданно обнаружил, что скучает по этому городу.

Раи — тот мечтал о возвращении с того самого часа, как покинул Димн. Но когда возвращение стало былью, оказалось, что оно не радует так, как ожидалось. Привык он к этой жизни, что ли? Зиму он провел приятнее, чем доктор — этому способствовала рыжая дочка старосты. Отец у нее был мужчина суровый, но Раи всерьез не воспринимал. По правде говоря, и дочка всерьез Раи как жениха не рассматривала, пользы от него в хозяйстве было немного (а то вряд ли бы он выкрутился), но зимой в поселке так скучно… и они славно скоротали ее.

Теперь Раи мог считать себя возмужавшим, голос у него стал ниже и начала пробиваться борода. А главное — они возвращались домой! Оставалось только радоваться. Но что-то угнетало его, грызло изнутри. Нет, не мысль о том, что чародеем стал проклятый Латрон. Слишком опасно оно, чародейство это, в буквальном смысле игра с огнем, чему тут завидовать, Раи сам видел.

Вот именно. Он видел столько за эти месяцы, что иной за всю жизнь не насмотрится. Видел сражения на море и на суше, видел, как оживает наследие мертвого чародея, видел дракона, пышущего огнем, — а считается, что их извели столетия назад…

И с самого начала его посещала мысль — «все неправильно».

Все должно было происходить не так. Судьбоносные сражения должны вестись многотысячными армиями со славными полководцами во главе, а не парой сотен бродяг и головорезов, которыми командует невесть кто.

Правда, Тимо говорит, что большинство сражений так и происходит. Народу немного, все смешались в кучу и командуют те, кому связей не хватило в городах отсидеться. И комиты это подтверждают. Ну и что?

И с драконицей тоже все не так. То есть сама по себе драконица выглядит правильно. Но вот встретились они с Латроном, разошлись… Если вспомнить, как они там стояли, обнявшись… по-настоящему она должна быть заколдованной возлюбленной чародея. Или нет… лучше матерью. Да, точно! Латрон что-то говорил, будто у него мать от морового поветрия померла. А она на самом деле не померла, а оскорбила старого шамана, и он в отместку превратил ее в дракона! А когда злой старик узнал, что сын драконицы вырос и стал чародеем, он от страха помер. А чародей отправился искать средство, чтоб расколдовать свою мать. Вот как должно быть на самом деле.

Даже странно, что его посещали такие мысли. В то время, как думать Раи должен был о вкусной еде, сладких винах, чистой постели, горячей воде для мытья и прочих удовольствиях, что ждали его в конце пути. Нет, он о них думал, но гораздо меньше, чем по пути в Степь. Может быть, потому, что возвращение в родительский дом означало объяснение с маменькой, которое, учитывая обстоятельства, вряд ли сулило быть приятным. Ох, некоторых матерей в драконов превращать совсем необязательно. И Раи хотел бы отложить это объяснение как можно на дольше, если не избежать совсем.

Но дорога подошла к концу, и, продвигаясь к воротам, они в золотистых весенних сумерках вновь въехали на городские улицы.

Как-то подзабылось, насколько здесь шумно. И грязно. И воняет. И — хорошо же, Привратник побери все на свете!

— Ну что, доктор, проводить вас до дома? — спросил Тимо. — Время к ночи.

— Не стоит. Я так поистрепался в дороге, что на мои пожитки ни один грабитель не польстится. А польстится, будет сильно разочарован.

— Тогда едем, молодой хозяин, — по голосу Тимо нельзя было определить, впрямь в нем проснулась почтительность или он издевается.

Раи медлил. Он все еще думал, как увильнуть от разговора с матерью.

— Ступай, ступай, — сказал Керавн. — Небось, по дому соскучился.

Вот раньше он не говорил добрых слов, подумал Раи. А теперь, когда Латрона нет… Но это была лишь тень прежней обиды. Объединенные усилия видений «сытная еда — постель без клопов — и вообще всякие удобства» победили сомнения, и Раи отправился в особняк семейства Сафран.

Тут ему повезло. С порога прислуга, точнее, женская ее часть, так запричитала и заохала по поводу возвращения молодого господина («а возмужал-то как! А загорел! А исхудал-то, бедняжечка…»), что разговаривать в такой обстановке было совершенно невозможно. И госпожа Сафран, поджав губы, распорядилась немедленно натаскать горячей воды и принести смену белья, дабы ее сын мог привести себя в пристойный вид. Ибо пускать его в столовую так, как он есть, решительно невозможно.

И некоторое время Раи мог, не думая о тягостном, нежиться в бочке с водой, которую притащили к нему в спальню (до такой роскоши, как мраморные ванны, как у столичной аристократии, димнийские патриции еще не дошли). Сердобольная служанка также притащила на подносе все, что сумела подхватить на кухне до ужина, так что Раи успел побаловать себя и пирогом с печенкой, и сыром, и гусиной ножкой, и залить все это кружкой пива, а уж потом оделся.

Чистая, незаношенная одежда — это тоже было славно, и телу приятно, хотя обнаружилось, что и штаны, и рубашка, не говоря уж о кафтане, как-то неладно сидят — где узко стало, а где, наоборот, болтается. Раи оглядел себя в зеркало, поразмыслил, не стоило ли потребовать бритву, но решил, что и так сойдет.

И тут вошла госпожа Сафран.

— Так, — сурово провозгласила она, — ты и здесь умудрился провалить, что тебе было поручено.

— Вы о чем? — нервно спросил Раи. Хотя прекрасно понимал, о чем.

Она уперла руки в бока.

— Совсем уж блаженненьким не прикидывайся! Тут Тимо на кухне болтает про ваши приключения… и кто хочет, тот все поймет! — голос ее возвысился. — Ты отдал наследие чародея и даже не попытался его получить! И ладно бы этому старому негодяю отдал, так нет, все уступил этому мерзавцу-полукровке! Я все для тебя сделала, все! Расчистила тебе путь, убрала полукровку с дороги, обеспечила охрану, ты должен был только руку протянуть — и взять. А ты и этого не смог! Ничтожество! Ты мог бы принести славу и величие дому Сафран, а вместо этого всегда останешься в нахлебниках у старшего брата.

Настал тот миг, которого Раи так боялся — и почему-то, слыша эту тираду, он вдруг ощутил, что ему совершенно не страшно. Ну в самом деле. Ну да, он не воин. Но он побывал в гуще сражения. Он стоял за палисадом, в который вонзались горящие стрелы и в открытом поле, когда прямо на него неслись всадники с обнаженными мечами. Он чуял запах горелой человеческой плоти и помогал доктору зашивать рваные раны и класть лубки на раздробленные кости. И после этого он боялся, что его выругает маменька?

Да, Тимо дурак, что распустил язык прямо с порога. Еще, небось, и про дракона рассказал. Хотя его самого там не было, и не видел он ничего. Но Раи был еще большим дураком.

Конечно, матушка в иных отношениях стоит дракона. Но, если присмотреться, перед Раи всего лишь безнадежно стареющая женщина. Она ведет вечную борьбу за место в обществе, за влияние в семье, не говоря уж о борьбе с возрастом. Можно посочувствовать ей — но бояться?

Раи мог бы сказать матери, — заверяя, что заботится об его безопасности, она зашвырнула его в степную междоусобицу. А если так кичится тем, что убрала Латрона с пути, пусть объяснит, каким образом негодяй смог сбежать из тюрьмы?

Но ничего этого он не сказал. Произнес только:

— Маменька, когда вы так кричите, у вас лицо собирается в морщины. Это так некрасиво…

Ожидавшая чего угодно, кроме этого, госпожа Сафран захлопнула рот. А Раи, воспользовавшись ее замешательством, успел передислоцироваться к двери и оттуда сообщил:

— Не стоит накрывать в столовой, я поужинаю на кухне. И распорядитесь, чтоб завтра меня разбудили пораньше.

Да. Сейчас уходить не стоит, ночь уже, шляться по улицам небезопасно. А вот завтра с утра — на Шерстобитную, к доктору.

Старуха Кандакия как будто не удивилась приходу Раи. Сама-то она вставала с петухами — если где-то на Шерстобитной водились петухи. И с чего ей удивляться? Раи — ученик доктора, где ж ему быть, как не при учителе? Вот только Раи не вполне был уверен, что по-прежнему может считаться учеником. Вряд ли теперь матушка будет за него платить. Правда, Латрона доктор учил без всякой платы — но то Латрон…

— Завтракать будешь? — спросила Кандакия, и Раи обрадованно закивал. Он вообще-то успел подкрепиться у себя дома, но не прочь был повторить. Боги благие, он, наверное, целую седмицу только и будет делать, что жрать.

Через некоторое время на кухню, зевая, выбрался Керавн. Раи в тревоге ожидал вопроса: «А ты чего приперся?», но доктор сообщил:

— Соскучился я по рыбе. Пока здесь жил, видеть уже ее не мог, проклятущую. А в Степи-то мне ее и не хватало.

Раи был с ним совершенно согласен. И шкворчащая сковородка жареной макрели была явлена перед ними.

Однако долго наслаждаться прелестями приморской кухни им не пришлось. В дверь замолотили.

— О боги, — произнес Керавн совсем прежним раздраженным тоном. — А я-то надеялся отдохнуть день-другой.

В кухню вбежала испуганная Кандакия.

— Господин доктор, там капитан Грау со стражниками, и требуют, чтоб впустили…

— Вот как, — Керавн потемнел лицом. — Значит, уже…

Что «уже», Раи не понимал, но когда доктор встал и пошел к выходу, привычно поплелся за ним.

Грау, стоявший за дверями в окружении стражников, веско объявил:

— Доктор Керавн! Консул Димна Борс Монграна желает вас видеть. Если вы не примете его приглашения, я…

— Вам не нужно применять силу, капитан. Я иду с вами. Только подождите немного. Раи! Принеси тюк… тот самый. Он в моем кабинете.

Вскоре процессия двинулась по улице, провожаемая воплями Кандакии:

— Позорище! Почтенного человека — под конвоем, словно уголовника какого!

Вследствие чего, несмотря на все еще ранний час, окна и двери стали распахиваться и любопытствующие жители Шерстобитной высовываться наружу.

Грау морщился, но молчал, потому что любопытством все пока и ограничивалось. Керавн не делал попыток заговорить ни с кем. За ним топал Раи, волоча тюк. Насчет парня Грау распоряжений не поступало, и по-хорошему следовало бы прогнать его в шею, но кто знает, может, он и пригодится.

Они направлялись в Серую башню, и, определив это, Раи несколько успокоился. Он-то боялся, что доктора ведут в тюрьму. А тут были они с доктором сто раз, и ничего не случалось. Впрочем, теперь его в башню не пустили. Даже в коридоре не позволили дожидаться. Сказали: надо тебе — так жди во дворе. А доктор ничего не сказал, только тюк у Раи забрал и прошел мимо по ступеням.

Чтобы оказаться в кабинете, где бывал неоднократно. И лицом к лицу с хозяином кабинета.

Доктору показалось, что Монграна постарел за эти полгода. А может, просто выглядел усталым и невыспавшимся. Но доктору было не до того, чтоб разглядывать консула.

— Итак, господин Монграна, вы уже были осведомлены о моем возвращении.

— Вчера. Мне сообщил патруль у городских ворот, а затем пришла весть с постоялого двора, где вы оставили лошадей. Но я решил дать вам время выспаться.

— Не могу сказать, чтоб я успел им воспользоваться. Однако ж, вот, — доктор водрузил на стол свою ношу, прямо поверх стопы документов.

— Это еще что? — Консул брезгливо посмотрел на истертый кожаный тюк.

— То, за чем вы меня отправляли. Останки Скерри-чародея.

— Вы надо мной издеваетесь, Керавн? У меня есть свой человек в доме Сафран, он приходил ночью и передал все, о чем наболтал охранник Тимо. Скажете, что это неправда?

— Не знаю, что передал ваш шпион и про что болтал Тимо, но если речь о том, что наследие чародея получил Латрон — правда безусловная.

— Так какого демона вы тычете мне в нос этот мешок? Мне нужен был живой чародей, неважно кто, а не мертвые кости! Думали этим отделаться? Так я даже рук марать не стану, просто выдам вас имперским властям как пособника колдуна и заведомого еретика!

— Поправьте меня, но прежде всего вы хотели завладеть силой. Для того и нужны были останки Скерри.

— Мне нужно защитить Димн! И чародей для этой цели. А вы позволили ему уйти!

— Латрон прекрасно помнит, что в Димне он вне закона.

— Да, он преступник! И с головой у него не все ладно. Но вы — единственный человек, которого он слушается. Если бы вы приказали, он бы вернулся.

— Вы преувеличиваете мою власть над ним. Я и раньше-то не мог удержать его на месте. А теперь и подавно. Но вы правы — если б настоял, он изменил свое решение. И все же я позволил ему уйти. На то есть несколько причин, и я их назову. — Он подвинул себе стул, и Монграна даже не заявил, что не разрешал доктору сесть. — Прежде всего, не научившийся обращаться со своей силой чародей опасен не только для врагов. В пределах городских стен он представляет собой потенциальное орудие разрушения. Я видел, как это проявляется. Латрону понадобится время, чтобы овладеть своими умениями и научиться сдерживать себя. По прошествии этого времени он обещал вернуться. Это во-первых. Во-вторых, именно вследствие вышесказанного он полезен за пределами Димна. Уничтожение Похитителей, установление мира в Степи — что способствует возрождению торговли и безопасности Димна — ко всему этому причастен Латрон.

Последовала пауза. Затем консул спросил:

— Он в самом деле обещал вернуться?

— Да. Если не верите, можете спросить Раи Сафрана и Тимо, они при сем присутствовали. — О том, что Латрон вряд ли сдержит свое обещание, доктор предпочел умолчать. — Но я перечислил только два пункта. Есть и третий, и возможно, вам он покажется главным. Вы грозили донести на меня имперским властям — так вот, они уже осведомлены о произошедшем, и гораздо лучше, чем вы можете представить.

Засим Керавн поведал собеседнику о Максене Гупте и его миссии, о своих догадках насчет шпиона в Димне и том, что Гупта косвенным образом это подтвердил.

Он угадал верно — этот рассказ захватил Монграну куда сильнее, чем разговоры о магии.

— Я, господин доктор, не юная храмовая послушница и давно догадывался, что соглядатай из столицы здесь есть. Обязан быть. Но чтоб они знали обо всем?

— Да, причем с самого начала. Как только вы принялись за охоту в архивах.

— Все-таки эти ублюдки из службы спокойствия не потеряли хватки.

— Да, но дело не в них…

— А в том, кто на меня донес. — Вид у консула был столь удрученный, что доктору стало его жалко, и это притом, что собеседник все еще мог засадить его в каземат.

— Поверьте, я не лгу. Я много размышлял над тем, кто это может быть. По правде говоря, наилучшей кандидатурой был бы я сам, но по некоторым причинам вынужден отмести эту версию. Вы говорите, что заслали своего человека к госпоже Сафран — она могла сделать то же самое по отношению к вам… В любом случае, ищите в своем окружении.

— Но, — в задумчивости произнес Монграна, — даже зная о моих замыслах, в столице не снарядили против Димна военную экспедицию и не прислали сюда следственную комиссию. Это значит либо меня не принимают всерьез, что обидно, либо… — он вскинул голову, — на действия против Димна просто не хватает сил. Ступайте, доктор, я должен обдумать, что делать дальше. Я сообщу, когда вы мне понадобитесь.

Оказавшись в привычной стихии, он, казалось, забыл о замыслах по части чародейства. Наверное, предположил доктор, вскоре о них вспомнит, но пока что Керавн получит несколько дней нормальной жизни.

Он ошибся. Спокойно жить ему не дали. И причиной был вовсе не консул. Первой нанесла удар госпожа Сафран. А виноват был, как обычно, Раи, причем здесь доктор его ничуть не винил. Парень не вернулся домой, и это вывело достойную патрицианку из себя. Нет, Элисса Сафран не пошла с претензиями к консулу и, конечно, к Керавну — последнее было уж совсем ниже ее достоинства. Ее почтительный младший сын вышел из повиновения. Следовало бы приписать сие влиянию доктора, но Раи до этого год находился при Керавне и был тише воды, ниже травы. Он стал таким только после проклятой экспедиции, а кто отправлял экспедицию? Монграна! Пусть Монграна за все и поплатится.

Правда, для начала платить пришлось госпоже Сафран. Она приложила массу усилий и потратила изрядное количество денег, чтобы дело об экспедиции, замятое прошлым летом, всплыло вновь. Недовольные в городском самоуправлении никуда не делись, а деньги, переданные им госпожой Сафран, недовольство усугубили. Наверное, Кайто Сафран, наследник дома, был бы против такой траты семейного капитала. Но его опять унесло в деловую поездку, а в его отсутствие мать могла распоряжаться деньгами как угодно.

Одним словом, не прошло и седмицы, как было созвано чрезвычайное заседание городского сената с целью сместить Борса Монграну с поста консула. Само собой, ему не вменялось в вину, что из-за него юный Раи сбился с пути. Раи даже не был вызван как свидетель. Обвинения против Монграны были куда более как серьезны. Да, в Димне давно пренебрегали законом о запрете магии. Но сам закон никто не отменил. Кроме того, возможные связи с врагами Димна, пособничество уголовным преступникам и, конечно же, нецелевое использование средств из городской казны.

Свидетелями были вызваны Керавн, Тимо, Грау, Фруэла, а также тюремщики, допустившие побег Латрона.

Как же они спелись, думал Монграна, слушая речи господ сенаторов. Главным запевалой в этом хоре выступал, как и в прошлый раз, молодой Дальриа, но его главный оппонент Тидеус теперь ему не возражал. И, похоже, Дальриа уже мало места казначея, он возмечтал о должности повыше.

Пока шла война и положение дел было шаткое, они предпочитали укрываться за спиной Монграны и несмотря вечное свое интриганство, не помышляли о консульском кресле. Теперь, когда со стороны пустошей и Степи городу ничто не грозит, зато доходы, поступающие в казну, увеличились, они вознамерились спихнуть с этого кресла того, кому всем обязаны. Консула избирали пожизненно, но в экстренных случаях сенаторы могли проголосовать за его отставку. К сожалению, подобные прецеденты после восстановления Димна пару раз происходили. Однако то, что Дальриа не один претендует на место, оставляло надежду на благоприятный исход.

Монграна был не совсем прав. Мотивы сенаторов не сводились к борьбе за власть. Слухи о колдовстве и чародействе из дома Сафран выплеснулись в город и начали быстро распространяться. Доктора Керавна давно считали колдуном, сейчас это мнение получило подтверждение, а Монграна, стало быть, ему покровительствовал и сам был причастен к некромантским делишкам.

Допрос начали с Фруэлы, но тот, существо серое, по делу ничего сказать не мог. Да, он вел переписку господина консула, но ничего такого, что касалось бы пунктов обвинения, через его руки не проходило. Нет, не припомнит. Нет-нет, ни о каком чародее, убитом в «Лапе дракона», речи не было. Да, конечно, некоторые письма господин консул писал собственноручно. И содержание их секретарю неизвестно.

— Вот! — Дальриа многозначительно поднял палец. — Но ведь это могла быть и личная переписка, верно? Связи с Похитителями? С гернийцами? Да они и читать-писать не умеют, так что в переписке этого быть не может зафиксировано.

Грау прямо заявил, что в колдовстве ничего не смыслит и знать о нем ничего не знает. Латрон? Он давно уже не служит в ополчении. И вообще он контуженый и вдобавок заикается, мало ли чего парень с больной головы наболтал, а кому-то примерещилось.

Зато тюремные стражники подтвердили, что господин консул посещал в тюрьме арестанта Апеллу по прозванию Латрон и вел с ним продолжительную беседу.

— Часто ли фактический правитель города посещает в темнице обычного убийцу происхождения самого подлого? Никогда, скажу я вам, никогда прежде такого не было! И добавлю, что условия заключения Латрона были довольно мягкими, к нему были допущены посетители, а именно сержант Габельган и рядовой Хлео, да-да, те самые, что проходили свидетелями по делу об убийстве в портовом кабаке. Вскоре после их визита последовал побег, причем стражники, дежурившие в ту ночь, не только не были уволены, но и вообще никак не наказаны — можете спросить у них самих. Следствие о побеге велось спустя рукава, но тем не менее показало, что беглеца видели в лавке некоего оружейника Будзига, с которым он и раньше водил компанию. А вышеозначенный Будзиг подозревается в незаконных торговых сделках с Похитителями. Таким образом, мы видим, что имеет место разветвленный заговор, а связь с Похитителями можно считать доказанной.

— Чего ж самого Будзига не вызвали? — спросил Тимо.

— Его нет сейчас в городе.

— Как удобно! — фыркнул Керавн, однако Дальриа пропустил мимо ушей это замечание.

— Свидетель Тимо, ты ведь знаком с этим Будзигом?

— Ну, знаком — закупался у него. Да, он родом из Степи, и сделки с Похитителями проворачивал. Ну а кто в мирное время их не проворачивал? И не только такие, как Будзиг, а из самых хороших домов.

— Кого именно ты имеешь в виду?

Тимо открыл рот, потом снова закрыл. Если б он назвал своих работодателей, то навек лишился бы места в доме Сафран. Да и в другие «приличные дома» устроиться было бы затруднительно.

— Ну, не знаю… всякие ходили слухи…

— А заговор не может существовать без финансирования, мы все это знаем, — продолжал Дальриа. — Откуда же берутся средства на оплату деятельности и подкуп как должностных, так и частных лиц? Из кармана того, кто все это затеял, скажете вы. А откуда берет он?

Дальриа не успел закончить свой пассаж насчет городской казны, потому что вскочил Грау и зарычал — никто-де не имеет права обвинять его, а также его подчиненных в том, что они подкуплены. На что ему было отвечено — стало быть, офицеры ополчения работают на врагов Димна бескорыстно, а это гораздо хуже. Обмен репликами вылился в безобразную перепалку, и свидетеля Грау выставили за дверь. А Монграна вынужден был смотреть, как выгоняют человека, который искренне был на его стороне.

Еще хуже получилось, когда вызвали Керавна.

Перед этим Дальриа в качестве обвинителя сменил Тидеус, а он насчет колдовских действий доктора высказывался и в прошлом году. Сейчас же, помимо разоблачений злостного чародейства, он прибег к более весомым доводам. Когда некто открыто занимается магией, а высшее должностное лицо в городе этому потакает, более того, побуждает, это опасно для всего Димна. Ибо каждому известно, как имперские власти и жречество относятся к магии. Да, Димн всегда был городом, где жилось свободнее, чем в столице. Так вы хотите утратить эту свободу? Хотите, чтобы в городе вновь стояли легионеры, а жрецы обыскивали ваши дома, а тех, кто заподозрен в некромантии, живыми закапывали в землю или жгли вместе с их черными книгами? А так будет, господа, так непременно будет, если мы сами раньше имперских властей не накажем тех, кто в этом повинен. Только тогда они оставят нас в покое.

И после этого выпускать Керавна с его редкостной деликатностью и умением прислушиваться к мнению собеседника? Надо отдать ему должное — теперь шантажировать собравшихся нарушением врачебных тайн он не пытался. Кое-чего отцы-сенаторы боятся сильнее разоблачения своих болячек. Но он пытался разбить противника подчистую, апеллируя к разуму сенаторов.

Керавн доказывал, что ни он, ни консул чародеями не являются, и сколько раз это можно повторять, оно ж и младенцу понятно! Всем понятно, кроме тех, у кого полностью размягчились мозги. А события, связанные с чародейством, произошли далеко от Димна, к Димну никак не относятся, и значит, не могут навлечь на себя гнев имперских властей. А имперским властям не до Димна сейчас, они заняты тем, что считают жизненно важным, а проблемы Димна в сферу жизненно важных интересов Новой Столицы не входят. Да и силы у них не прежние, были б в силах — давно бы раздавили, ведь в столице все известно, но не находят нужным. А если вы сместите сейчас консула, — покажете, что струсили, что слабее слабых… В общем, в своей аргументации, в целом верной, доктор умудрился оскорбить всех и напугать вдобавок.

Плохо дело, думал Монграна. Если б только Грау был посообразительнее, он бы уже поднимал ополчение в помощь консулу, но нет же, капитан не сделает этого без приказа. Если они проголосуют только за смещение, Монграна сможет настоять, что останется на своем посту до выборов следующего консула, и за это время Грау арестует наиболее злостных оппозиционеров. Но если они решатся с перепугу на немедленный арест? У него впереди речь в собственную защиту… может, добавить к ней сладкий кус — выдать им Керавна?

— Кто-нибудь может еще что-либо добавить по существу дела? — спросил Тидеус.

Прежде чем Монграна успел подняться, в зале прозвучало:

— Я!

Этот голос консул услышать никак не ожидал.

Раи Сафрана не вызывали, но он все равно пришел, и все заседание тихо сидел рядом с Керавном. Его пропустили и не обращали на него внимания, поскольку привыкли воспринимать как приложение к доктору, теперь еще и бесплатное.

— Ах да, юный Сафран. — Тидеус наморщил и без того морщинистый лоб. — Вы ведь сопровождали Керавна в его путешествии.

— Да, господин казначей. Я слишком молод, чтоб рассуждать о вещах, моему пониманию недоступных. Я просто расскажу о том, что видел собственными глазами.

И он рассказал.

Как орда страшных дикарей штурмовала мирные стены и как три человека встали против той орды, окруженные огненным вихрем.

Как сшиблись в чистом поле четыре враждующих воинства, как летели тучи стрел, как мечи высекали искры во тьме, и щиты ломались под богатырскими ударами. И как дракон, весь огонь и сталь, спустился с небес, и степь окрасилась кровью.

Все рассказал, как было, — как должно быть. Не зря же это копилось в нем, и вот — выплеснулось наружу.

И про чародея, который узнал в ужасном чудовище свою пропавшую мать и сумел остановить ее силой своего любящего сердца — тоже рассказал. Потому что не должна же пропадать даром такая замечательная история. И про то, как, узрев силу чародея, склонились перед ним и хитроумный михальский комес, и дикий вождь степняков, и гордый посланец империи. Лишь злобный Рисэй, причинивший столько несчастий Димну и его гражданам, не склонился — потому что уже лежал бездыханным.

Он говорил, и никто его не прерывал, никто не называл придурком, тупицей и недотепой. Слова лились вольно и свободно. Нет, он не обращался к разуму слушателей, он нажимал на иные рычаги, и они срабатывали.

— Да, господа сенаторы. Бедный юноша Апелла, которого мы знали под именем Латрона, теперь могущественный маг, и драконы повинуются его слову. Сам же Апелла, мой достойный собрат во ученичестве, повинуется слову наставника Керавна, и по зову его всегда придет на помощь Димну и защитит его от любых врагов, как защитил мирных михальских землепашцев от стрел Похитителей, и легионеров, что стали жертвами драконьего огня. Но это еще не все. — Раи замолчал, что порой красноречивее иных слов. — У всякой магической силы, да будет вам известно, есть источник. Апелла не был магом от рождения. Он стал таковым, когда мы, по велению господина консула, обрели останки усопшего чародея, сокрытые в Степи. Они есть источник мощи — те чудодейственные мощи, от них питается сила Латрона и управляется ими. И эти чудотворные останки мы с доктором Керавном доставили в Димн, и находятся они в Серой башне.

Он завершил свою речь в полной тишине. Потом кто-то из сенаторов закашлялся, и наваждение спало.

— То, что сказал юный Сафран, — правда? — Дальриа обращался к Керавну.

— Ну… в общем, да.

— И эти останки, коими можно управлять силой чародея, действительно находятся в вашем распоряжении? — На сей раз вопрос был адресован консулу.

— Разумеется, у меня, — сурово ответил Монграна.

— Так что же вы молчали?

— А вы спрашивали? — возгремел консул.

Неизвестно, выиграна ли война, но битва была выиграна. Хотя он еще не понимал как.

* * *

Следующий день консул потратил на закрепление у господ сенаторов сознания — «Собственный маг для города — это хорошо, но тот, кто управляет магом, — еще лучше». Если бы он узнал, что Рисэй мыслил так же, он бы обиделся. Но откуда ему знать? А свою победу он решил отметить скромным ужином в кругу тех, кто поддержал его. Приглашены были Грау, Фруэла и, разумеется, Керавн с Раи. Тимо приглашения не удостоился, и причиной тому было отнюдь не низкое его происхождение. Вон, Габельгана и Хлео консул капитану взять с собой разрешил, хотя их на совещании вовсе не было.

Домоправительница Афарот на сей раз даже мысленно не ворчала, что за столом господина позволено сидеть боги весть кому. Афарот смекнула, что если не жизни, то положению ее хозяина грозила серьезная опасность, и оставалось только радоваться, что она миновала.

Раи ради такого случая надо было принарядиться, и посему он решился посетить родительский дом. И маменька, хоть и кипела от ярости, не стала ему мешать! Еще бы — в прежние времена Раи в гости к консулу не приглашали, да что там — братца Кайто не приглашали, а он не последний в городе человек. Так что Раи был горд собою неимоверно, и особенно когда консул назвал его героем дня и предложил тост за его здоровье. Все-таки брата он превзошел, и для этого, оказывается, вовсе не надо быть чародеем. Достаточно сказать то, что нужно. И вовремя.

Угощение было отменным — теперь Димн не испытывал сложностей с поставками продовольствия, да и напитки везли сюда из разных пределов империи и из других стран. Афарот не поскупилась — пусть кушанья были не самыми утонченными, зато сытными, а кроме любимого хозяином сладкого белого вина были на столе и розовое с Лунных островов, и хмельное пиво, и медовуха. На вина поначалу и налегли, выпили и за Раи, и за благополучное возвращение экспедиции и за то, что консула когда-то посетила блестящая мысль насчет наследия Скерри… Потом все-таки отдали дань жареному поросенку, и говяжьим мозгам с пряностями, и омлету, и рыбе, варенной в пиве. И уж насытившись, перешли к умным о политике. Как и подобает взрослым солидным мужчинам — Раи не считается, он, пусть и явил образец красноречия, нынче помалкивал, отчасти по привычке, отчасти потому, что рот набивал.

— Значит, Похитителей нам теперь нечего опасаться?

— Ну, коль скоро Рисэй убит, наверное, да, — ответил Керавн.

— Вы бы хоть, доктор, от людей меня не позорили, — угрюмо прогудел Грау. — Будто бы этот вожденок степняцкий сумел сделать то, что мы не сумели.

— Будем справедливы: все-таки Хафра подоспел к финалу, главную роль в разгроме остатков воинства Рисэя сыграли комиты и легионеры. Возможно, обошлось бы и без магии…

— Я все же полагаю, что бесследно Похитители не исчезнут, это неизбежное зло. Они будут существовать, покуда существуют степные племена, которые их извергают…

Керавн не дал консулу закончить.

— …и пока существует торговля людьми.

Монграна не стал развивать эту тему.

— Сейчас они не способны причинить Димну существенный вред, и мы можем заняться решением иной задачи.

— Вы о… — Керавн хотел сказать «о самоопределении Димна», но на сей раз Монграна перебил его.

— Об агенте из столицы. — Он подлил себе вина. — Я уже говорил кое-кому из присутствующих, что подозревал слежку за собой еще в прошлом году. Мои вещи обшаривали, в бумагах рылись. Профессиональный шпион не позволил бы заметить этого, и я решил, что подкуплен кто-то из прислуги. Тогда я не стал предпринимать серьезных мер, просто стал осторожнее. Но ваш рассказ, доктор, побудил меня приступить к розыскам. В эту седмицу я не терял времени зря. И, знаете, я одновременно был прав и ошибался.

— Почему?

— Один из моих слуг на самом деле был подкуплен, но вовсе не службой спокойствия. Вы угадали, доктор, — он получал деньги от госпожи Сафран за то, что докладывал ей о том, что делается в доме. Однако я на этом не успокоился и продолжил свое расследование.

Раи поперхнулся вином.

— Вы что же… думаете…

— Ну что ты, мальчик. Я вовсе не подозреваю, что амбиции твоей матушки простираются так далеко. Она очень гордая женщина, верно? Она хочет повелевать, а не служить. А служба спокойствия — служба и есть. Тот, кто работает на нее, служит всю жизнь. Без надежды на благодарность и достойную оплату, постоянно рискуя собой и постоянно выполняя рутинные задания. Правда, иногда предоставляется возможность сделать карьеру в столице, верно, Фруэла?

— Господин консул…

— Они тебя на этом подловили? Ты давно служишь у меня, а раньше — у прежнего консула, так давно, что тебя никто не замечает… и никаких перспектив? Просто ужасно. — Губы Монграны сложились в усмешку, но глаза не смеялись.

Секретарь рванулся из-за стола, но Габельган и Хлео уже стояли за его спиной и, положив руки на плечи, припечатали к месту.

Монграна продолжал:

— Это мой промах — я не обращал на тебя внимания. Конечно, быть незаметным для агента — качество бесценное. И ты не работал грубо… не оставлял следов. Если б я не встревожился, мог бы продолжать и дальше. Но и ты не безупречен, Фруэла. Ты тоже допустил промах. Конечно, если бы меня в тот день сместили или арестовали, это бы уже не имело значения, но… На разбирательстве ты сказал, что в письмах, которые проходили через твои руки, не было упоминаний о гостинице «Лапа дракона». Их и правда там не было. Они были только в отчете из архива, который я показывал только доктору Керавну. Значит, ты прочел тот отчет.

— Вы все не так поняли! Это слухи, которые ходили по городу!

— Слухи исходили от Тимо. Он не знал названия гостиницы. А ты знал, Раи?

— Нет, господин консул. Я вообще не знал, что могила на месте гостиницы, пока доктор не сказал.

— Спасибо, Раи. Ты тоже помог мне. Когда ты так красиво обрисовал те выгоды, которые принесет Димну действующий маг, предположил, что если в зале есть агент, это его встревожит. Сегодня, когда я встречался с сенаторами, я взял секретаря с собой и не отпускал его до вечера. А люди Грау тем временем обыскали его дом. Ты не хранил у себя опасных бумаг, Фруэла, но последнее донесение ты просто не успел дописать. И его нашли. Оно, конечно, зашифровано, но я надеюсь, что ты нам содержание прояснишь.

— Прикажете препроводить мерзавца? — спросил Грау.

— Да, в каземат под Серой башней. — Габельган и Хлео сдернули секретаря со стула, скрутили ему руки за спиной. Тот был серо-бледен, но молчал — отчетливо представлял, что его ждет. — Допрос начнем с утра, арест оформим задним числом… Ступайте.

Стражники выволакивают Фруэлу из дома. Слуги, замирая от ужаса, подглядывают, но не решаются спросить, что произошло. Даже Афарот не входит в гостиную и ждет распоряжений хозяина.

Три человека остаются сидеть за столом среди оплывающих свечей.

С мелочами покончено, думает Монграна, теперь можно заняться главным.

А Латрона сегодня даже не вспомнили, думает Керавн. А уж ему-то нашлось бы что сказать об этом. И где он теперь?

«Шпион-секретарь — это неправильно, — думает Раи. — Это слишком просто. Но какую историю можно сделать из этого! Какую историю!»

Эпилог. Димн. Семнадцатый год независимости

Он закончил свой гимн и склонил голову. Тишина продлилась недолго. Вначале ее разорвали хлопки одного человека, затем последовали дружные рукоплескания и одобрительные возгласы, гулко отдававшиеся под сводами храма. Храм был посвящен Рассе, богине мудрости. Она, помимо прочего, и богиня войны, но об этом в Димне сейчас предпочитали не помнить. Лучше вспомнить, что Расса покровительствует также изящным искусствам. И, открывая ее новый храм, уместно сделать поэтическое приношение.

Это не значит, что граждане Димна скупы на дары богине, стоит взглянуть на храм — на колонны розового мрамора с красными, как кровь, прожилками, на мозаики по стенам, изображающие деяния Рассы, на золотистую смальту пола, чтоб убедиться в обратном. Граждане Димна могут себе это позволить.

Около двадцати лет назад супруга императора Шубарры задушила его, чтобы возвести на трон своего любовника. Легионы восстали против узурпатора. Возмутило их не убийство — дело, в общем, житейское, — сколько то, что им придется подчиняться бывшему постельничему. С тех пор претенденты сменяли друг друга на троне с завидной быстротой, и в этой чехарде империи было не до Димна. И сейчас в Старой и Новой Столицах сидит по императору, и каждый именует себя единственным настоящим. А Димн, держась в стороне от имперских свар, много выиграл. Борс Монграна не успел, впрочем, порадоваться тому, что мечта сбылась. Он скончался от удара вскоре после провозглашения независимости Димна, и доктор Керавн, сильно одряхлевший, не сумел ему помочь. После него консулом был избран Кайто Сафран, но и он пробыл на этом посту лишь пять лет, а потом ушел в отставку под тем предлогом, что обязанности консула мешают ему управлять торговым домом.

Сейчас консулом был Эвдор Пройн, взятый покойным Монграной на место покойного Фруэлы, а позже долгое время бывший сенатором. Именно он, занимавший почетную скамью в храме, зааплодировал первым.

Остальные продолжали хлопать, с восторгом взирая на человека, стоявшего на возвышении. К своим сорока годам он несколько располнел — впрочем, недостатки фигуры скрывал удачно задрапированный плащ, виски покрыла седина, но черные глаза были по-прежнему красивы, а черты благородны.

Раи Медоуст. Выдающийся поэт и сказитель, гордость Димна. Он с одинаковой легкостью слагал гимны и оды, любовные и хулительные песни. Еще больше горожане любили слушать его захватывающие рассказы о войнах прошлого, о морских сражениях и баталиях в Степи, кои поэт был очевидцем. А больше всего — о великом маге Апелле Сыне Дракона, вместе с которым Раи в юности пережил немало приключений. Эти истории были столь популярны, что Медоуст обещал когда-нибудь собрать их воедино и создать на их основе эпическую поэму.

Но сейчас был храмовый праздник Рассы, и поэт был обязан прежде всего почтить богиню.

Когда Раи Медоуст спустился с подиума, консул поманил его к себе и вручил перстень с опалом — дань таланту. При этом спросил:

— Надеюсь, вы не забыли о моем поручении, господин Сафран?

Он — один из немногих, кто зовет поэта по фамилии. Что поделать, Пройн — должностное лицо.

— Разумеется, господин консул.

— В таком случае жду вас завтра… или нет, послезавтра в час после вечерней стражи.

Поэт отходит, и его тут же окружают поклонники.

— Мэтр Раи! Ну когда же, когда будет поэма?

— Поэму о Сыне Дракона!

— Непременно, непременно, друзья мои. Если только богиня дарует мне вдохновение. А сейчас оставьте меня. Я слишком взволнован после выступления… Я должен пройтись… к морю.

Поклонники, перешептываясь, расступаются, и Раи покидает храм. Едва свернув за угол, чуть не падает в канаву, чудом удержавшись на ногах и поминая Привратника и всех демонов его. Очередная стройка, чтоб их. Димн расширяется и в сторону Мероссы, и по берегам моря. Старый загородный дом Сафранов, который ныне отошел к Раи, теперь оказался в черте города. Везде что-то строят, копают, даже в лагуну тянут насыпи. Богам неведомо, на что этот город станет похож через несколько поколений. Пока сюда текут деньги, их надо заставлять работать. Главным образом за счет рынков и порта. В пустошах снова промышляют Похитители, но теперь они предпочитают торговать с Димном, а не воевать, у некоторых главарей в городе свои официальные конторы. Но наш главный так мелко не плавает…

Раи пытается натянуть перстень, но тот не лезет — Пройн снял его со своей руки, а он человек тощий. Медоуст убирает перстень в кошелек, и раз уж кошелек достал, покупает с уличного лотка пирог с изюмом. Пока жует, решает и в самом деле прогуляться к морю — не в порт, там слишком шумно, а немного далее. Просто побродить по берегу.

По большому счету, ему надо бы домой, поработать над заказом, за который он только что получил задаток. Эвдору Пройну мало быть консулом, он хочет сделать свою власть наследственной, и с каким-нибудь звонким титулом. Не иначе его вдохновляет пример короля Михаля, который не так давно объявил себя императором. От этого императора Пройн и хочет получить титул, а не от очередного самозванца. А как убедить того дать титул бывшему секретаришке? С помощью денег, конечно, но нужно представить соответственную родословную. Вот Пройн и заказал Раи родословие, которое должно ясно доказывать происхождение нынешнего консула от именитого михальского дворянства. То, что Димн может оказаться в зависимости от Михаля, причем в худшей, чем от Союзной империи, Пройна не волнует. Честолюбие — страшная штука.

Но Раи не страшно. Ну, задержит он работу, и что? Что консул сделает — ему, Медоусту, гордости Димна, сотоварищу самого Сына Дракона? Об их дружбе, великой и трогательной, ходят легенды, и все знают, что поэт каждый день ходит на берег моря, надеясь увидеть корабль, на котором чародей возвращается в родной город с Лунных островов или из Нимра. Он непременно вернется — обнять друга, навестить могилу наставника и, конечно же, поклониться чудодейственным останкам Скерри в Серой башне.

Нет, Раи не боится гнева консула. Боится он одного — вдруг Латрон на самом деле вернется? Сапогом по ребрам — это очень больно, знаете ли, двадцать лет прошло, а все не забывается. Но пока что о Латроне ничего не слышно. Возможно, он как Скерри, постоянно меняет имена и внешность. А может, сгинул давно. А может, нашел ту Гору и учится там, позабыв о времени, ведь чародеи живут долго, для них двадцать лет — тьфу… Никто уж в этом городе не помнит, как он выглядел, и это безобразное прозвище — Латрон — давно забылось. «Сын Дракона» звучит гораздо лучше. А он может даже не понять, о ком речь! Короче, Раи надеется, что больше никогда Латрона не увидит.

А к морю он и правда постоянно ходит. Просто потому, что там лучше сочиняется. Есть в этом некое таинство… как это говорят… криптия? И когда смотришь в подернутую дымкой даль, слышишь, как набегающая и отступающая по гальке волна мягко, но настойчиво отбивает ритм, строки складываются сами собой.

Расса, скажи мне о том многоопытном маге, который

В дальние странствия отбыл, как дар получил чародейский…

Content

Наталья Резанова
Криптия

Восточная граница Союзной империи, шестнадцатый год правления императора Матанги. Гостиница «Лапа дракона»

Город Димн, сорок девятый год от Возрождения

Гостиница «Лапа дракона»

Димн

Гостиница «Лапа дракона»

Димн

Гостиница «Лапа дракона»

Димн

Гостиница «Лапа дракона»

Димн

Гостиница «Лапа дракона»

Дорога в пустоши

Гостиница «Лапа дракона»

Дорога в пустоши

Гостиница «Лапа дракона» (то, что от нее осталось)

Шенан. Конец шестнадцатого года правления императора Матанги

Бухта Лейра

Шенан. Четвертая седмица осады

Лейр и пустоши

Шенан. Допросы и осада

Пустоши

Шенан. Конец осады

Пустоши и Степь

Могила

Переговоры и расспросы. Долина Вассапа

Горелый Лог

Тайное и явное

Димн, милый Димн. Весна следующего года

Эпилог. Димн. Семнадцатый год независимости