Шепельский Евгений, Олег Говда

Архканцлер империи

Война. Том 2

По некоторым причинам (многочисленным) роман дописан в соавторстве с Олегом Говдой.

* * *

Глава 1

Я подмигнул Гицоргену и вышел.

Отправился за короной Санкструма.

Сегодня я стану императором.

Гицорген хрипло закашлялся, заклекотал мне в спину, и я не сразу понял, что клекот этот — смех. Не обидный, нет, истерический смех раздавленного морально человека.

— Господин архканцлер! — выкрикнул он почти истерично. — Господин архканцлер выиграл, а я теперь мертвец! Вы слышите? Я — живой мертвец!

Я скрипнул зубами, сбавил шаг и заглянул в кабинет. Мысль насчет шпиона Рендора окончательно оформилась. Он сам выболтал мне секреты, которые я теперь намеревался использовать против коалиции Рендора и Адоры.

Но не сразу. Сначала нужно завоевать расположение барона и вывести его из состояние психологического оглушения. Ни в коем разе не унижать, не давить. Все делается аккуратно, с ювелирной точностью… Э-э, дружелюбно. Кроме того, я действительно испытывал к нему симпатию.

— Берегите силы, Гицорген. Вас ждут в Рендоре… Она ждет.

Он сфокусировал на мне мутнеющий взгляд, чуть приподнялся на руках двух моих секретарей; кровь обильно стекала по руке, напитала белое кружево сорочки вишневым липким соком.

— Изволите издеваться, господин архканцлер? Теперь я мертвец. Порченное золото… Вы же не дурак, все понимаете. Вы все-е-е понимаете, господин архканцлер, Торнхелл или как вас там!

— Обстоятельства имеют свойства меняться. Порой — резко. Берегите силы, барон. Я обещаю вам славное будущее!

Он снова заклекотал, небесно-синие глаза потускнели, потом в них зажегся огонек. Гицорген заморгал, сказал с хрипами, мгновенно запекшимися губами:

— Будущее — мне? Опозоренному мертвецу?

— Славное будущее, — сказал я с нажимом. — В Рендоре. Не получится в Рендоре — поселю вас с женой тут, в Санкструме. И семья ваша, как вы и мечтали, ни в чем не будет нуждаться! Запомните, барон, и запомните крепко: обстоятельства имеют свойства меняться!

— Нет будущего опозоренному мертвецу…

Я улыбнулся, хотя в душе колыхнулось раздражение. Гицорген чертов перфекционист, как бы не сломался от своей неудачи. Если сломается — вывести его из депрессии сможет только умный психолог, а в Санкструме таковых нет, мне же работать мозгоправом просто нет ни времени, ни возможностей. Поэтому — вбиваю в его башку определенные мысли прямо тут, пока не потерял сознание.

— Ну что вы, барон! Вы — опытный профессионал. Все у вас получается идеально. Не ваша вина, что я… из других краев, и использовал против вас другие знания.

Он вскинул подбородок, осмысленно моргнул; эта мысль не приходила ему в голову.

— Торнхелл…

Я сказал быстро:

— Я ценю ваше мужество и вашу хитрость. И если бы вы знали столько, сколько знаю я, вы бы не проиграли.

— Но вы уже проиграли, — прошептал он, слабея. Видимо, полагал, что удар с трех сторон я не сумею остановить.

Я покачал головой.

— Я успел хорошо подготовиться, барон. Да-да, поверьте, я успел очень хорошо подготовиться к атаке. А вам нужно жить, барон. Ради нее и ваших детей. И жить деятельно! Вы будете главой большого семейства, я вижу это, я это знаю!

Он застыл, лицо вдруг осветилось внутренним светом: мои слова все-таки пробили брешь в его горестной защите. Потом голова бессильно упала на грудь. В кабинет, задев меня кованым ящичком, протиснулся один из лекарей Варлойна. Зацокал языком, впрочем, не очень-то взволнованно, был привычен к виду крови, все-таки, дуэли никто не запрещал, и в дворцовых парках их проводилось изрядное количество.

Я вышел. Шутейник нагнал, подал мне шпагу. Один из секретарей уже стоял в приемной с треклятым голубым жюстокором, который нужно напялить, дабы соблюсти протокол, дабы толпа у Храма Ашара смогла отличить монарха от прочих царедворцев. С проклятиями я влез в этот жуткий наряд, похожий на сарафан (в плечах тесно, зато снизу поддувает), распрямился. Шутейник быстро затянул перевязь со шпагой, бросил через грудь лазурную ленту с блестящими орденами.

— Краситься не будем? — осведомился на полном серьезе.

— Только попробуй, — ответствовал я.

Чему я научился, изучая земную историю, так это тому, что текущие обстоятельства — иногда благоприятные, иногда — не очень, действительно могут повернуться на сто восемьдесят градусов мгновенно.

Так я говорил Гицоргену. Так же случилось со мной и сейчас.

Распахнулись двери приемной, вбежал младший секретарь — один из студентов, взволнованный безмерно:

— Господин архканцлер, ваше сиятельство! Посланник Алой Степи прибыли и требуют аудиенции срочно, без-от-ла-га-те-льно!

Я переглянулся с Шутейником. Щека у него дернулась.

Сандер поменял свои планы? Или — вдруг тревожно кольнуло сердце — прибыла Атли? И если она прибыла — каково мне будет, когда меня зажмут две женщины? Ой не сладко мне придется, ой не сладко…

— Настроены агрессивно? — уточнил я.

— Злы, ваше сиятельство, — отозвался студент. — Взбудоражены. Требуют…

— Да-да, безотлагательно. Вели провести послов в апартаменты Силы Духа немедленно. Скажи: архканцлер сейчас подойдет.

— Оружие?..

Посланцы Сандера разгуливали по Варлойну с боевым оружием, и я не останавливал их. Пусть так и остается. В конце концов, не убивать же меня они приехали.

— Пусть при них будет.

Студент выскочил из приемной. Действовал он — и прочие студенты — не в пример ретивей секретарей из дворянских родов.

— Идете?

— Мне иного не остается. Со Степью надо держать ухо востро.

Он бросил на меня иронический взгляд:

— Это только до тех пор, пока они это ухо не отрубят…

Он был, черт возьми, прав.

* * *

Апартаменты Силы Духа, где я общался с Сакраном и Армадом, бил бутылки и расколошматил кресло-жабу, успели привести в порядок, и даже кресло на возвышение новое поставили — более строгое, обитое тисненной кожей. В нем сидел пожилой, схожий с Сандером степняк, весь в благородной, благообразной седине. Второй посланник — молодой и плечистый — разгуливал вокруг стола в нетерпении. Оба вооружены саблями, оба — в кольчугах, таскать которые нелегкое занятие, особенно в жару.

Старик при виде меня встал и отвесил легкий поклон, сошел с возвышения и поклонился еще раз. Взгляд у него был острый, пронзительный. Молодой поклонился скупо, звякнула кольчуга. От обоих пахло лошадьми, что значит — скакали весь день, недавно покинули седла.

Я вошел в клин света у окна. Времени у меня мало. Коронация и атака на Норатор на повестке дня, и все требует моего участия. А тут эта Степь… Надеюсь, прием не затянется.

— Господа?

— Мы — посланники Богса Ярого! — раздув ноздри, сообщил молодой. — Мы говорим его устами!

Я сказал, осторожно подбирая слова:

— Не имею чести знать Богса Ярого. Кто же он? Один из генералов Акмарилла Сандера?

При звуках этого имени пожилой скривился, а младший буквально подпрыгнул, бросил руку на саблю, облапил костяной эфес, даже костяшки побелели.

— Будь проклято имя тирана! Мы — те, кто вскоре восстанет! Мы — те, кто сбросит тиранию Сандера и насадит его отрезанную голову на копье!

Пожилой вкрадчивым жестом положил ладонь на плечо младшего, смирил его порыв, можно сказать, натянул удила. Стальные глаза из-под серебряных бровей взглянули на меня сурово.

— Мы говорим от имени Богса Ярого, господин архканцлер Торнхелл, будущий император. Вскоре несколько племен Алой Степи восстанут, и сбросят ярмо диктатуры Акмарилла Сандера навсегда. Богс Ярый — наш лидер, ведущий нас к свободе…

Он сделал паузу, уставился куда-то за мое плечо, в окно, из которого слышался цокот лошадиных копыт и ржание: мой коронационный поезд готовился к отбытию. В серых глазах блеснула молния.

Мои ноги вросли в пол. Вот дела так дела…

Младший сделал шаг вбок, от чего рука старшего слетела с плеча.

— Борьба будет кровавой! — бросил в пространство. — Семь племен восстанут еще до того, как мы вернемся в Степь, а вернемся мы быстро! Богс Ярый окружит и уничтожит Сандера в его ставке, а его кровожадную дочурку заставит сражаться на Арене Боли! И всех его приспешников… всех его родных… всех вождей племен, приближенных к нему… мы уничтожим. И семьи их уничтожим. Сотрем в костяную муку, развеем костяным пеплом!

К чему это они? Неужели Атли и ее папаша меня проверяют таким образом? Хм-м-м… Степняки ребята хитрые, умные и тертые, на все способны. Если я сейчас скажу что-то не то, это может склонить Сандера к пересмотру отношений с Санкструмом, скажем, в сторону увеличения дани. А может, и к прямому вторжению. Особенно после того, как он узнал, что никакого черного мора не существует.

— Заинтригован. Что вы от меня хотите?

Старший степняк огладил бороду, кивнул: я был деловым человеком и соображал быстро.

— Ты знаешь, сколько дани Сандер получает с малых приграничных королевств? — спросил вместо ответа, задумчиво. — Стал богат, захотел оседлости и развития, как у тебя в Санкструме… Очень опасный тип, ломающий наши традиции. Должен быть уничтожен, а племена вновь разобщены! Богс Ярый сделает это!

Он замолчал, тяжело дыша. Младший смотрел на меня с вызовом. А я подумал: ну вот, приплыли. Местный Чингисхан, с которым у меня установились неплохие взаимоотношения, будет вскоре уничтожен. Чингисхан ведь тоже объединял племена, правда, ему удалось удержать власть…

Младший окинул взглядом смелый наряд, в котором я разгуливал, щека с отвращением дернулась, словно дурного клоуна увидал. В другое время я бы пропустил это, но сегодня все чувства были обострены. Вдруг заметил одну странную штуку, вернее — несколько штук, которые заставили меня напрячься. У младшего посланника Степи были волосы платинового оттенка, шелковистые, как у женщины, зеленые кошачьи глаза, и такие скулы… Он так напоминал мне…

— Владыка Небес будет уничтожен! — произнес старший уже более размеренно. — Богс Ярый сокрушит Акмарилла Сандера и всех его приближенных.

— Несомненно, э-э… сокрушит, — поддакнул я. Ужас узнавания сменился облегчением, когда я понял, что мозг сыграл со мной злую шутку. Нет, это не могла быть…

— Скорпион в его сердце будет раздавлен! — бросил младший злобно. Очевидно, степной фразеологизм употребил, имел в виду — в сердце Сандера нет места гуманизму, там только мерзкое холоднокровное насекомое, покрытое хитином.

— Но может быть так, — проговорил старший, — что Сандер вырвется из окружения, и попытается спастись бегством…

Все встало на места. Вот, значит, в чем дело. Я спросил, еще раз окинув взглядом младшего:

— Вы хотите, чтобы я не давал ему приюта? В случае, если он рискнет завернуть именно ко мне?

— В случае, если он завернет именно к тебе, ты изловишь его и передашь нам! — проговорил младший, глядя на меня с дерзким вызовом. Рука теребила рукоять сабли, вроде как порывалась достать ее из ножен хотя бы на несколько сантиметров, однако это было бы уже чересчур в присутствии наследника трона: я мог бы кликнуть охрану и велеть спеленать посланцев Степи, и он это понимал, бравировал на грани, но не переступал невидимой черты.

— А если…

— Плеть нашего гнева падет на тебя, будущий император! — торжественно возгласил старший. Читал мои слова наперед. — Да, может быть и так, что Сандер явится с большой дружиной, но даже в этом случае ты обязан хитростью взять его в плен, если получится, а нет — убить и выдать нам его презренное тело!

— С нетронутым скорпионом в сердце, — задумчиво и слегка насмешливо проговорил я. Они не поняли иронии.

Я обошел стол, задумчиво барабаня пальцами по истертой полировке крышки. Мысли, наконец, выстроились в нужном направлении. Итак, что мы имеем, и что можем предположить, исходя из полученной от послов информации, оговорок и недоговорок: у Сандера есть оппозиция. Сил у нее не очень много, поэтому дело хотят решить одним ударом. Также они знают, что с Сандером у меня хорошие отношения, и я могу приютить его и его дочь на время, достаточное, чтобы сторонники Владыки Небес собрали войска для отпора повстанцам. Да, может быть так, что Сандера — хотя и нет почета в бегстве! — будут гнать в направлении Санкструма… Послы же действуют разумно и напористо: пытаются меня запугать и вынудить к определенным действиям, угрожая, в противном случае, карательным вторжением Степи. Прессуют они меня, а я даже не могу понять, разглядывая младшего, правда это, или Сандер сам подослал проверяющих? Потому что младший, черт его дери, похож на Атли Акмарилл Сандер! Да, выше, шире в плечах, но как же похож!

Неужели… брат? Неужели Сандер меня проверяет? Интересно кстати: посланцы степи знают, что я — будущий император, хотя когда Сандер уезжал, об этом не знал даже я сам. Шпионы Степи в Варлойне? Или просто узнали по дороге? Хм…

Но предположим даже — все правда, и Богс Ярый готовится убрать Сандера с политической карты Алой Степи. Где гарантия, что он сам не встанет на место Владыки Небес? Слабо мне верится в прекраснодушие вождей… В любом случае: займет Богс Ярый место Сандера или просто разобщит племена, их набеги на Санкструм продолжатся до тех пор, пока страна не окрепнет настолько, чтобы дать достойный и жесткий отпор. В то же время Сандер дал мне передышку…

В какое интересное положение меня загнали. Как бы я не поступил, я буду повинен в крови. Сдам Богса Ярого — буду виноват в казни его и его соратников. Не сдам — на моих руках будет кровь Сандера и Атли, не говоря уже о приближенных Владыки Небес. Чудеснейший расклад! То есть недеяние в моей ситуации — тоже поступок, и даже — преступление!

Но как политик — я ставлю на Сандера. По многим причинам. Он известная для меня величина. С ним можно договориться. И личный аспект. Атли близка мне… Она… не просто была моей любовницей: мы сражались бок о бок, а такое не забывается!

Значит — выбираю деяние. Быть — или не быть? Быть, черт возьми!

Я резко повернулся к степнякам. Улыбнулся скупо, лживо, но тепло — как и полагается заматеревшему политику-оппортунисту.

— Господа, вы мне нравитесь. Прибавлю по совести: я на вашей стороне! Я, разумеется, приложу все силы… к поимке Сандера, если он пересечет границы моей страны. И мне не хотелось бы, чтобы плеть гнева пала на Санкструм, так пострадавший от всевластия дворян и ужаса черного мора… Это — ответ на ваши слова.

— Бойся плети гнева! — размеренно повторил старший, вскинув брови, похожие на вату, и выразительно на меня посмотрел. Откуда-то знает, что я гибок и люблю договариваться, и не имею сейчас значительных сил, а это значит — в ставке Сандера есть человек, во-первых, работающий на Богса Ярого, а во-вторых, бывший с недавним посольством в Санкструме. Или — меня все-таки проверяют? Кто бы подсказал?

— Боюсь, — ответил я честно. — Сознаю и сочувствую, и потому — все сделаю для вашего блага, господа. Однако сил у меня маловато… Хотелось бы… э-э…

Молодой вскинул брови:

— Ищешь нашей помощи?

Разумеется, нет. Но мне желательно, чтобы вы оставили часть людей здесь, в Варлойне, дабы я мог… хм… неужели превращаюсь в холодного зверя?.. мог предать их пыткам и узнать всю подноготную визита посланников.

Я произнес как бы в глубоком сомнении в собственных силах:

— Я бы не отказался от десятка-второго лихих воинов.

— У нас нет для тебя людей! — резко ответил седой. — Ты — новый император, под твоей рукой — вся эта немалая страна, где, несомненно, найдется и более десятка опытных бойцов! А нас слишком мало… Да, слишком мало!

— Каждый человек сейчас на счету! — бросил молодой, сверля меня наглым и презрительным взглядом.

Я изобразил растерянность, затем — смирение с судьбой, сказал, едва заметно передернув плечами:

— Ну что ж… Быть по сему… Господа… Приглашаю вас на мою коронацию… Если еще что-то смогу для вас сделать…

— Нет времени, будущий император! — резко ответил младший. — Нас ждут великие дела! Помни о плети гнева! Всегда помни о плети нашего гнева! Она опускается быстро, жалит без разбора!

— Всегда буду помнить о плети, — ответил я.

Когда посланники ушли, я кликнул секретарей и быстро, осыпая кляксами бумагу, составил Сандеру эпистолу, в которой не только изложил ситуацию, но и кратко описал внешность посланцев. Доставить письмо в Степь — та еще задачка. Но отправить нужно сегодня, как можно быстрей, а посланцев Степи необходимо задержать под любым предлогом. Алые этим займутся немедленно. Благо, сейчас есть такая возможность: война.

Плеть гнева, надо же. Напугали ежика… Но плеть Алой Степи и правда — опасна. Очень опасна.

Ворвался Шутейник, раскрыл передо мной кисет с Эльфийским листом, вытряхнул на полировку серую пыль, похожую на золу.

— Мастер Волк!

— Что это?

— Эльфийский лист. Сегодня с утра… Вот и получаса не прошло… И не только у меня… У всех… Эльфийский лист превратился в эту пыль… Просто в пыль… Апчхи-и… Безвкусная, мертвая пыль… А посадки листа при Варлойне все пожухли и пропали за ночь! Мало того, вместо них… Знаете, что полезло из земли вместо них?

Ему не стоило говорить, что полезло из земли, я и так знал. Эльфийская тоска. Очевидно, все посадки листа в Санкструме в одночасье превратились в рассадники Эльфийской тоски. Превратились в проплешины смерти.

Ветерок из окна сорвал горсть пыли и осыпал ее на мой костюм.

Мертвый разум потерял терпение и начал действовать.

У этого мира осталось очень мало времени.

Глава 2

Шутейник еще смотрел, как я отряхиваю на пол серый прах Эльфийского листа, когда за дверями апартаментов Силы Духа раздались скандальные восклицания.

Мужской низкий голос рычал:

— Да пустите вы к архканцлеру, или я вас отправлю куда надо! Что значит — пароль старый?

Ответы Алых были тихи и неразличимы.

— Да идите вы! Пропустите к архканцлеру барона Рейла! Кот? Откуда тут кот? Я его знаю! И он меня хорошо знает. Это — знаменитый кот-убийца! Видите кота? И он вас видит! Учтите! А я свой. Своих он не кусает! Вот, я его глажу, а? Хороший котик, хороший! Пустите же, ну?

Мы с Шутейником переглянулись.

— Дядя? — произнесли одновременно.

Скрипнула дверь, Алый услужливо приоткрыл ее перед котом. Шурик втиснулся в щель, недовольно выгнул спину. Холка его была взъерошена — Бантруо Рейл, как видно, перестарался с ласками.

«Мучения. Сплошные мучения! И ведь не укусишь — свой», — вот что сказал взгляд кота.

Я кивнул Шутейнику.

— Пустите барона Рейла! — крикнул мой гаер.

Старый прохиндей ворвался в апартаменты. Был он краснее обычного, закутан в плащ, остатки волос выступали над плешью чертовыми рожками. Вместе с ним в апартаменты Силы Духа ворвался другой дух — винный.

Кот фыркнул и живой ртутью перетек к подножию трона, взметнулся на него и разлегся так, чтобы контролировать все происходящее в зале.

— Безобразие! — вскричал новоиспеченный барон. — Еле прорвался к вам, ваше… ваше почти величество! Паролей на вход понаделали…

Судя по звяканью под запахнутым плащом, пожилой хогг был вооружен и, кажется, обзавелся кольчугой.

— Дворец на военном положении, — ответил Шутейник с внезапной и жесткой серьезностью. — Пароли меняются каждые три часа. Внешние пароли — для ворот, внутренние — для самого Варлойна. Сразу после разоблачения господина Гицоргена выходы из Варлойна — лишь по специальному разрешению. Война началась.

Бантруо Рейл кивнул.

— Да-да, хорошо, что пароль от ворот мне сообщил ваш сенешаль, Блоджетт. Я проехал на эспланаду… Добрался к вам на бричке, с трудом нашел коня — в городе бардак и хаос!.. Так вот: в сам Варлойн меня не пустили — пароль, видите ли, уже сменился, меня, видите ли, не знают! — Он горделиво выпятил живот: — А между тем — я уже давно барон!

— Как вам удалось?.. — Я недосказал вопрос: дядюшка Рейл прошел к окну, распахнул витражную створку и вдохнул полной грудью.

— Ах это… У Рейла-младшего, — кивок на Шутейника, — ключ от входа в ротонду. Я сделал слепок. На вся-я-який случай. Ну… просто на всякий случай. Я обошел Варлойн, отпер дверку, и вошел запросто через низ. Ваши секретари в ротонде меня узнали и отправили сюда. — Он выкатил на меня блудливые, но вместе с тем — совершенно невинные очи.

Я схватился за голову. Вот из-за таких мелочей и рушатся империи, и проигрываются сражения!

— Шутейник!

— Дядя!

Дядя пожал плечами.

— Ключ я могу потом отдать. — Он сделал акцент на слове «потом», хитрец. — Видал, между прочим, господина Блоджетта, вашего главного сенешаля. И он имел вам сказать: «Не медлите, если не хотите прос… профукать империю». Вот так и сказал, да. И еще сказал: «Судьба Санкструма решится на ступенях Храма Ашара раньше, чем вы думаете. У них есть двойник. Они намерены провести отречение как можно быстрее. Пытаюсь их задержать. Приезжайте срочно!»

Я едва не схватился за голову повторно. История с ключом дядюшки Рейла теперь высветилась в позитивном, хм, ключе. Да, вот такие мелочи решают судьбы империи. Блоджетт как главный сенешаль обязан распоряжаться церемонией отречения. Он должен был тянуть время до моего прибытия в Норатор. Однако двойник спутал карты. Каким образом главный сенешаль противодействует моим врагам? Нужно торопиться!

— Уже знаем про двойника.

— О как! — Дядя ни грамма не удивился, туго заворочал головой, шея побагровела, на ней взбухли вены. — Актер? Актерчик?

Хогги умны, все же, необычайно. Я кивнул. Он кивнул мне в ответ.

В его одутловатом лице с носом-картошкой проявилась вдруг та же жесткая сосредоточенность, как и в первый раз, когда мы подробно говорили в подвале его первой, сожженной после редакции. Он принял решение и был готов идти за мной до конца. Вот за что я люблю хоггов — они способны на серьезные поступки.

— Вы едете? На бричке есть место для двоих.

— Я на лошади.

Рейл вскинул лохматые брови:

— Уже научились?

— По крайней мере, не падаю.

Втроем мы вышли из апартаментов Силы Духа. Кот увязался следом, но я шикнул на него, велел охранять отчий дом. Он не послушал, увязался за нами. Я подозвал вестового из Алых, отдал приказ насчет посланцев Степи. Не бог весть какая задумка, но она должна помочь задержать их на пути обратно.

Сердце стучало, наращивало скорость ударов. Руки дрожали. Время, время!

Череда коридоров с пыльными гобеленами и мутными окнами. Я не видел ничего, мир стянулся до размытого тоннеля, по которому я несся, как гонщик на футуристическом авто, набирая огромную скорость. Лавировать почти невозможно. Возможно — лишь держаться центра, чтобы не ударило о стенки, чтобы машину не завертело, не разметало железной щепой…

Алые звенели доспехами впереди и позади. Теперь только так. Только под строгой охраной.

Нагнал посланник от Лонго Месафира. Дейрдрины приближаются с тыла Варлойна. Передовые разъезды — в десяти милях. Пойманы и пытаны разведчики. Дэйрдринов около трех с половиной тысяч (Гицорген называл цифру в пять тысяч, видимо, прозрец решил, что обойдется при захвате Варлойна меньшим числом), ведет их пресловутый Таскер Ройдо.

Я мысленно отер пот со лба. Очень хорошо, что дэйрдринов оказалось меньше, нам будет полегче. Дворянская конница укрыта в парке подле Рабочего квартала Варлойна. Там семьсот человек. Что немаловажно — семьсот хорошо обученных, прекрасно вооруженных человек, семьсот дворян. Вооружены и рабочие — и мужчины, и женщины, пространство Рабочего квартала перекопано рвами, перекрыто баррикадами. Дэйрдрины там не прорвутся. Они пойдут через парк, между Рабочим кварталом и зоосадом. Вернее — постараются пойти. Но их встретит дворянская конница и пять сотен тяжело вооруженных пехотинцев Бернхотта.

— Так же схвачены почти все святые отшельники в парке! — сбивчиво доложил посланец.

— Почти? — Я, не сбавляя хода, широко шагал по коридорам Варлойна.

— Святой Мариокк, главный, наиболее почитаемый отшельник, исчез… Как будто растворился, вознесся в горние выси…

М-мать! Неужто я прав, и этот самый Мариокк — настоящий прозрец? Вот будет номер, если этот хрен прямиком из горних высей перебежит к дэйрдринам и оповестит их о засаде…

— Шутейник?

Мой хогг пожал плечами.

— Ладушки-воробушки! Сегодня утром, раненько, он был в своей халупе, мастер Волк! Ужом проскользнул, видимо, как все прохиндеи… Ничего, найдем!

Да уж… теперь точно — найдете!

Посланник откланялся.

Впереди наметилась человеческая тень. Выдвинулась, пересекла коридор, что-то сказала Алым.

Я замедлил ход, крикнул через спины гвардейцев:

— Кто вы?

Ответил уверенный мужской голос:

— Я Мосс, кардинал. Вы меня не знаете…

— Я мало знаю церковных иерархов. Они меня избегали.

— Я понимаю, господин будущий монарх…

Знает мои планы? Я велел Алым пропустить кардинала. Это был человек преклонных лет, если можно так сказать — невысокий, полнокровный, с умным строгим лицом. Брови совершенно седые.

Я снова двинулся, он шел рядом, едва поспевая. Шутейник и дядюшка Рейл следовали позади, вполголоса переругиваясь из-за лишнего ключа. Мой хогг требовал его вернуть, дядюшка Рейл нудно отнекивался, затем и вовсе заявил, что ключ, де, выпал из его кармана и валяется где-то в ротонде. Старый прохиндей.

Я взглянул на Мосса.

— Почему называете меня так?

Он усмехнулся.

— Я много думал над тем, что вы делаете, господин архканцлер, и понял: вы не станете отрекаться.

Голос Мосса показался мне знакомым. Не он ли говорил со мной в том кабаке, когда мне в глаза закапали сок белладонны? Чертовщина, почему мне везде мерещится прозрец?

— Вот как? Кто вы, господин Мосс? Я уже знаю, что — кардинал. Почему решили предать Омеди Бейдара?

Он помедлил с ответом, наконец сказал задумчиво.

— Мы избегали вас по глупости и страху. Мы полагали, что вы падете. Мы ошиблись. Теперь расплачиваемся. Ваш брат Литон… он ведь уничтожит наш вековой уклад… Наши богатства отойдут короне. Наша власть… Я один из духовников Варлойна. Моя работа — выслушивать исповеди придворных и отпускать их грехи. Теперь, как понимаю, этим займутся другие люди…

О, да он дворянский исповедник! Это же круче, чем шпион. Он знает о придворных практически все! И он теряет хлебное место.

Я глянул на него искоса.

— Вы смирились с этим?

Его гладко выбритое, румяное лицо сохраняло бесстрастность.

— Это не важно… Я слышал про вас другое. Вы хотите вскрывать могилы предков… под Храмом Ашара. Верно?

Откуда зна… А черт, дворянский исповедник! Он знает больше, чем тайный приказ Шутейника.

— Положим, это правда.

— Хочу предостеречь вас, господин архканцлер, ваше сиятельство. Один из предков Растаров, Семерион Растар, он… Вы слыхали про церковное заточение темных сущностей?

Какой умный… кардинал. Проверяет, крейн ли я. Если скажу нет — значит, себя выдам. Ведь местный, да еще дворянин, конечно, это знает. А если — никакого заточения нет, и Мосс просто слепил байку, дабы проверить — пришлый я или местный?

Я выбрал третий путь, буркнул чуть различимо:

— Ну?

— Прошу простить за очернение имперской фамилии, но Семерион Растар был убийца, упырь. Он убивал женщин, сдирал с них заживо кожу, и вообще всячески глумился… Смерть его последовала в результате заговора его же сына… Об этом есть в Законном Своде, кстати… Этот упырь был похоронен в опечатанном гробу. Он был исполнен зла, и церковь Ашара — негласно, конечно — хотя и с согласия Растаров — считает его воплощением демонической сущности. Он заточен в могиле навсегда в крипте Храма Ашара. Но какие силы могут вырваться наружу, если вскрыть его могилу, я боюсь себе представить! Дэйрдрины, я слышал, почитают его как одного из предтеч прозреца… Так вот, господин архканцлер, ваше сиятельство. Прошу не за себя, но лишь предостерегаю: избегайте вскрывать могилу Семериона Растара! Этим накличете на себя беду, на Санкструм, и необычайно вдохновите дэйрдринов и самого прозреца!

Он поклонился мне и отступил к стене, вжался в гобелен тусклой темно-синей рясой, почти растворился. Мы прошли мимо. Я подавил улыбку. Мосс — один из умнейших. Первая ласточка. Делает вид, что ему ничего не надо, что он радеет только о Санкструме, но на деле деликатно напоминает о себе, делает так, чтобы его личность отпечаталась в моей памяти. Чтобы я составил мнение о нем как о умном и лояльном моей власти человеке. Да я уже такое мнение составил! И таким образом, он намерен получить от меня клочок власти, в то время как прочие церковные высшие иерархи этой власти лишатся!

Ну не умница ли этот Мосс?

Тем не менее, могилу Семериона я прикажу не вскрывать.

Скандал между племянником и дядей достиг крещендо. Шутейник обозвал Бантруло Рейла хитрожопым ишаком, дядя наградил племянника титулом «унылой одинокой вши на всем известных и очень темных зарослях». Затем он нагнал меня и сказал голосом невинным:

— Младшее поколение совсем от рук отбилось. То ли дело в мои годы… Кстати, у вас в окрестностях Варлойна обитают лютые звери?

Я посмотрел на Шурика, который чинно шествовал у стены, стараясь поспевать в такт моим шагам.

— Смотря какие.

— Когда я гнал бричку к вам, мне показалось, в придорожных кустах мелькнул рыжий полосатый бок.

Я кивнул.

— Да, здесь могут водиться тигры. По крайней мере — один. Сбежал из зоосада вместе с котом-убийцей и вепрем. Кот — вот он, а тигра и вепря до сих пор не изловили.

— Стало быть… ох! Он же мог меня… ох!

— Тигра обязательно поймаем, — сказал я.

Дядюшка покачал головой, порылся в кармане плаща, достал свежий выпуск «Моей империи», сказал, мгновенно прекратив ломать комедию:

— Выпуск отпечатан, начали раздавать, едва солнце взошло. Хотел спросить у вас: вчера вы направили ко мне десять студентов, дабы они были у меня… как вы назвали эту ересь…

— Корреспондентами. Журналистами. — Я произнес оба слова на русском, так как им не было эквивалента в местном языке. Теперь же они — будут. Журналистика должна развиваться. Газеты будут вершить политику этого мира.

— Да-да, этими самыми…

— Я отправил их познакомиться с редакцией и с вами. Они должны были передать от меня послание.

— Десять человек! Передали, конечно! Но одной выпивки на такую ораву…

— Не беспокойтесь, я буду платить им из своего кармана.

— Хм.

— К тому же вскоре после моей коронации, — и победы над экспедиционными корпусами Адоры и Рендора — следовало бы мне добавить, — они разъедутся по стране. Они будут собирать для вас новости, как пчелы — нектар. Порхать с цветка на цветок, и нести нектар в ваш улей, а вы — вы будете распоряжаться этим нектаром по своему усмотрению.

— Хм!!! — произнес он с возросшим энтузиазмом. — Бесплатные сборщики новостей! Это… просто… просто чудесно!

Не такие уж и бесплатные. Все они у меня на содержании, и работают параллельно с Шутейником — они будут собирать новости для газеты и шпионить для меня, и параллельно изменять костный мир Санкструма. Студенты — самая активная, пассионарная, жадная для всего нового часть населения. Именно им менять будущее и строить новую державу.

Ничего, господа Сакран и Армад, скоро вы познаете беспощадную силу прессы! Магнат Херст, владея газетами, однажды начал войну между США и Испанией, в том числе — чтобы повысить свои тиражи. Его фраза, отправленная собственному корреспонденту на Кубу в ответ на телеграмму — «Здесь войны нет», стала примером абсолютного цинизма: «Вы обеспечьте иллюстрации, а войну я обеспечу». Но у меня другие цели: я хочу мира, а не войны. Мира и процветания стране, в которую меня занесло. И мои газеты всегда будут действовать на благо Санкструма.

Я взял газету, развернул. Новая форма: интервью. На сей раз — интервью с братом Литоном. Вопрос — ответ. Вопрос — ответ. Брат Литон спокойно разъяснял постулаты церковной реформы, особенно напирая — по моему настоянию! — на то, что народу больше не придется платить церкви десятину.

Ниже — указ о снижении подушного налога вдвое и сообщение, что к концу года подушный налог вовсе будет отменен. Шах и мат, господа Сакран и Армад. После такого закона народ пойдет за мной до конца.

Еще ниже — интервью с Аркубезом Мариоттом, знаменитым придворным астрологом, который провидит мое правление как эру любви и процветания.

Дядюшка Рейл сказал, понизив голос:

— Вы отдаете себе отчет, почти ваше величество, что этот ваш фантом дерзкий, астролог придворный, достиг необычайного политического могущества? Народ верит ему, и горожане и даже дворяне верят. Но что будет, если кто-то задумает использовать Аркубеза Мариотта… против вас? В своей газете?

Об этом я не подумал. А ведь и правда, если кто-то возьмет фантомного астролога и использует для своих целей? Придется мне вылепить вещественный образ Мариотта — разумеется, с помощью нанятого актера.

Нагнал один из моих секретарей. Побежал, вручил на серебряном блюде письмо. Знакомой формы, на знакомой бумаге.

Очередное любовное письмо от прозреца.

«Ты будешь корчиться в предсмертных муках», — ничего нового, банальные угрозы. В Варлойне есть некто, кто подкладывает в секретарскую почту эти письма. Естественно, это не сам прозрец, а его присный, крот. Насколько он близок прозрецу? Понятно, что просто исполняет задание, как робот — строчит эти письма, самого прозреца — вернее, его посланника с заданиями, видит от случая к случаю. А что он еще может, этот крот? Он может проявить инициативу и попытаться донести дэйрдринам о моих приготовлениях? Да, наверное, хотя еще вчера, подозревая нечто подобное, я велел окружить Варлойн скрытными заставами. Так просто не войдешь и не выйдешь, перемещение солдат происходило тоже скрытно, в темноте, вон, даже умнейший Гицорген купился… Ладно, нет смысла строить предположения. Дворянская конница мобильна, разъезды повсюду — если дэйрдрины получат новую информацию и решат ударить в другое место — Лонго Месафир упредит их удар.

Любопытно, не Мосс ли это? Но времени выяснять — нет. Выходы из дворца перекрыты до моего возвращения… в роли императора. Мосс не выйдет.

Сегодня я стану императором.

Или умру.

Третьего пути нет.

Глава 3

В укромном местечке дворца я набросил плащ Алого, надел шлем. Теперь я не отличим от обычных гвардейцев. Мне мало выехать из Варлойна, надо в Норатор еще доехать целехоньким, а это может быть сложно, хм, да, сложно. Там же, в этом укромном местечке, под одобрительные взгляды обоих хоггов, я выхлебал граммов двести горного виски. Одни земные политики пользуются накачкой психологов, другие — пьют транквилизаторы, ну а я, за неимением в Варлойне земных наработок, бодрюсь и успокаиваюсь известным с древности способом.

Кот семенил за нами до парадного выхода из основного корпуса дворца, в дверях, все же, остановился, и я, оглянувшись с крыльца, увидел, как он начал вылизывать себе черную подушечку лапы, не глядя на меня.

Ужасно они обидчивы, эти кошки. Еще те показушники.

Во дворе суета. Алые там и тут — пешие и конные. Отправляются к Норатору малыми партиями, сопровождая кареты. Шутейник постарался, разыскивая и нанимая кареты и возчиков. Таким образом, к Норатору сразу после разоблачения Гицоргена потянулись кареты в сопровождении Алых, и никто не может сказать точно — в какой именно карете — господин будущий император, поскольку в каждой едет одетый в голубой жюстокор человек. Соответственно и засаду на господина императора устраивать бессмысленно.

Между тем, он не отправится в карете. Он поедет верхом, и да не будет потом болеть от седла его задница.

Дядюшка убежал к своей бричке, Шутейник отправился к ближайшей карете. Влез в нее, тут же в карету забрался переодетый в голубой жюстокор Алый, хлопнула дверца — и карета под цокот копыт выехала в направлении Норатора. Подсадной император выставил обтянутое голубой тканью плечо в окошко кареты — на всеобщее, так сказать, обозрение. Перед каретой и позади скакало два десятка Алых.

Я — следующий.

Во дворе увидел представителей купеческой гильдии и гильдии держателей гостиниц и трактиров. Ждут меня, как и уговорено. Депутат от купцов — крепыш средних лет, рот жесткий, как стелька сапога легионера, вооружен коротким мечом. Депутат от трактирщиков — тот самый толстогубый владелец «Кружки пива», которого я пообещал сделать богатым человеком — тоже при оружии, за поясом виднеется «Моя империя» с сальными пятнами на месте, где опубликован указ о снижении подушного налога вдвое. У обоих возбужденно блестят глаза. Ощущают свою сопричастность к великим делам. Да и указ… ох, как же мощно их мотивирует.

— Мы готовы! Кварталы собраны и ждут!

— Мы готовы! Купцы не подведут, государь. За свободную торговлю!

Горожане всех сословий — вот та армия, вот тот внутренний резерв в войне с Рендором и Адорой, на который я могу сейчас всемерно опереться. Еще раньше я сформировал лояльное ядро из представителей купцов и трактирщиков, — первым пообещал освобождение от Морской Гильдии, другим — послабление налогов и уничтожение самоуправства Таленка, и теперь кластер приверженцев будущего государя Торнхелла-Растара в Нораторе огромен, и именно он разрушит те стратегические конфигурации, которые успели выстроить Сакран и Армад.

— Мы готовы, хозяин… — Строчки из «Варкрафта» вдруг пришли на ум. Я ведь выступаю в роли той самой указующей руки из игры… Переставляю живые фигурки. И многие из них сегодня… перестанут быть живыми.

Я пожал обоим руки. Жест этот уже пользуется огромной популярностью — с моей подачи, особенно — если представитель высшего сословия пожимает руку представителю сословия низшего…

— Выступаем немедленно. Следуйте за мной.

Мне подвели Ласточку — ту самую кобылу, которую кое-как удалось объездить. В седло удалось взгромоздиться с первой попытки. До сих пор не могу привыкнуть, что при верховой езде в Санкструме используют шпоры, репейки которых, в просторечии именуемые колесиками, язвят лошадиную кожу, понуждая животное двигаться быстрей. Не могу и не хочу, поэтому на моих сапогах шпор нет. Ласточка достаточно умна, чтобы я мог обходиться без шпор.

Я подвел Ласточку к карете, которую должен сопровождать, играя роль простого гвардейца. Сверкнув голубым жюстокором, внутрь забрался Алый. Карета старая и рассохшаяся, гроб на колесиках, место для возницы — на скрипучей крыше, где сколочено подобие сиденья с поручнями. Возница приподнял шляпу, задорно сверкнули серые глаза, битое оспой лицо осветила улыбка.

Амара.

Мы не обменялись и словом. Она щелкнула вожжами по лоснящимся спинная четверки лошадей, и карета укатила. Я опомнился, двинул Ласточку следом. Я уже вполне уверенно мог отправлять ее рысью и даже пару раз самостоятельно переводил в галоп. Я нагнал карету, поехал о бок с Амарой. Она молчала. Я молчал тоже. На дороге курилась пыль. Бричка дядюшки Рейла нагоняла карету с Шутейником.

Оловянные тучи плавились под горячим солнцем, лучи падали снопами на дорогу. Время засад, как видно, окончательно прошло, так как весь путь до Норатора мы проделали спокойно.

И молча.

Однако я слишком расслабился.

У маленькой пригородной церквушки (весьма популярное место, ибо от него начиналась дорога на Варлойн) наш путь был остановлен свадебной церемонией. Десяток карет, украшенных свежими весенними цветами, перегородили нам путь. На звоннице выводили радостную песню колокола. Амара остановила лошадей, закусив губу, бросила на меня тревожный взгляд. Я тоже насторожился, рука сама щупала под плащом рукоять шпаги.

Свадьба, угу, поверил! Как они вычислили, какую именно карету атаковать?

Но… из церковной арки как раз показалась свежеиспеченная невеста об руку с мужем. Невеста поразила меня фарфоровой коже и длинной, гордой шеей, на которой красовалось рубиновое ожерелье. До чего же она хороша! Неужели в убийц набирают теперь и таких вот красоток?

Я жадно смотрел на нее, она же не отрывала взгляда от избранника, выражая своим взглядом глубокую любовь и преданность ему. Мужчина был одет со вкусом, но без кричащей роскоши. Он был изрядно не молод, даже, я бы сказал, трачен годами, с наметившимся животом, однако лицо было волевое и жесткое, именно в такие лица женщины и влюбляются без памяти — а живот… Живот в таком случае мелочи. И даже то, что он дышал графине, выражаясь метафорически, в пупок, абсолютно не мешало ей смотреть на него замутненными от любви глазами, зелеными такими, огромными… И тут я узнал ее!

Госпожа Майяна, графиня из рода Солтеров, известная в свете как Красная Графиня, которой я на днях подписал развод. Она втюрилась в какого-то незнатного купца из Нортуберга!

О боги! У меня тут абдикация и яростная борьба за власть, сегодня в Нораторе будет минимум три очага яростных схваток, а она… И самое интересное — она знает, что сегодня случится в городе, но ей плевать.

Никогда не понимал этих женщин.

Ласточка заржала, и графиня, очнувшись от грез, вздрогнула и подняла на меня взгляд.

— О!

Узнала меня даже при том, что на лоб надвинут шлем.

— Графиня!

— Господин монарх!

— Будущий монарх, — поправил я с улыбкой. Нет, я не мог на нее почему-то злиться. Ох, женщины! Война или чума, или даже конец света — вам все равно, когда в вашем сердце живет любовь к мужчине. А уж когда мужчина пылает к женщине взаимной любовью — тогда пусть весь мир подождет! Даже в апокалипсис женщина ринется за мужчиной и потащит его в церковь или ЗАГС, она стены пробьет, черт возьми, выроет туннель до Австралии, только бы заполучить желанного мужчину.

— Благословите наш брак, господин император! — воскликнула она, одарив меня дерзкой улыбкой. Зеленые глаза искрились, горели, сияли, рассыпали сотни изумрудных искр.

— Будущий император!

— Все равно! Прошу вас!

Она была удивительная женщина. Искрящаяся и умная, неуемно страстная и одновременно целомудренная на вид, и я пожалел, что она не встретилась на моем пути раньше… намного раньше.

Я свесился с седла, и повел рукой перед этой чудесной парой:

— Да будет ваш брак счастливым! Да продлится он долгие счастливые годы! Дарую вам благословение свыше на вечные времена!

Амара фыркнула с крыши кареты — презрительно.

Майяна рассыпалась серебристым смехом, забралась в карету следом за мужем, и уехала к новой счастливой жизни. Думаю, он вывезет ее из охваченного войной Санкструма, окружит заботой и вниманием… Да, они будут счастливы.

Я расценил встречу с графиней как доброе знамение.

Конечно же — ошибся.

Это была просто маленькая разгрузка перед ужасающей бурей.

Глава 4

Ни одна древняя империя не выдержала давления временем, но способ обмануть давление времени всегда есть, и он прост. Изменить структуру управления империи, задвинув в пыльный ящик стола отжившую монархию (пусть монарх осуществляет представительские функции, торгует лицом и собирает овации, этого достаточно) и запустив буржуазную демократию. Это я и попытаюсь сделать. Но обстоятельства требуют логически выстраивать решения и думать на десять шагов вперед, как в шахматном поединке. Беда в том, что я веду одновременный сеанс игры на нескольких досках. Против меня играют прозрец, послы Сакран и Армад, Ренквист и бароны-сепаратисты. А еще бургомистр Таленк и многие дворяне из побежденных фракций. И лес, этот проклятый, безумный эльфийский лес не дает покоя…

Из-за поворота улицы вылетел вестовой из Алых, придержал коня, вычислил меня взглядом почти мгновенно, направил скакуна ко мне.

— Скорее, ваше сиятельство! Блоджетт и Ричентер не могут больше сдерживать… Они начали процедуру абдикации*! Еще чуть-чуть — и прольется кровь! Ричентер не может… — Гонец задыхался. — Толпа бушует! Нужно ваше присутствие! Еще пятнадцать — двадцать минут, и ваш двойник отречется от престола!

Счастье мое в том, что местные политические процедуры соблюдаются скрупулезно, поэтому я мог быть спокоен: если вестовой сказал, что у меня в запасе есть пятнадцать минут — значит, ничего страшного за это время не случится. Кардинал и прочие официальные лица пробубнят разные, положенные по случаю мантры, потрясут регалиями, и так далее и тому подобное. Спасибо им за это. Я успею, значит, прибыть вовремя — вон, уже виднеется над крышами двузубый силуэт Храма Ашара.

Я махнул рукой, мы двинулись, Храм Ашара рос на глазах. Я уже слышал, как глухо шумит площадь, мне был знаком этот гул, похожий на рокот далекого прибоя…

— Реки крови! Реки крови! — вдруг раздалось впереди, и прямо на нас, едва не угодив под четверку лошадей кареты, выскочил какой-то человек в неброской одежде горожанина. Он размахивал руками, пучил глаза, в общем, удачно изображал тронутого, но я его узнал — это был актер, Красин Болар, тот самый, что сопровождал меня к Храму Ашара, когда я намеревался взять мандат, и тот, что прибыл на прием с начальником муниципальной стражи Крожаком Дорри, играя кровавого злодея.

Провокация?

Я махнул Алым, и Болара схватили под микитки и забросили в карету к моему двойнику.

— Допросить!

Выезжаем на новую улицу… по которой струятся реки крови! Теплой, дымящейся, свежей крови!

Я придержал Ласточку, немилосердно натянув удила, так что лошадь недовольно фыркнула и заплясала на месте, мир начал раскачиваться, я едва не выпал из седла. Тш-ш, тш-ш, смирись, смирись!

Она смирилась.

Шутейник ждал меня посреди улицы, узнал, махнул рукой. Из-за поворота выглядывал угол дядюшкиной брички. Сам Бантруо Рейл озадаченно вспенивал кровь сапогами, будто надеялся отыскать на дне кровавой реки золото или еще что-нибудь ценное.

Странная реакция.

От вида кровавой реки меня начало мутить. Амара вполголоса материлась.

Шутейник подбежал, захохотал безумно.

— Это же краситель! Кто-то извел немало золота, чтобы наколотить несколько бочек покрашенной в кровь водицы!

Бантруо Рейл приблизился, сказал размеренно:

— Обычный краситель из коня Марены. А может даже и кармин, из кермеса, то бишь дубовых червецов, привозной, ибо у нас его нет. — Он криво улыбнулся. — Я прямо и не знаю, сколько золота на это извели, господин почти император, но извели — немало! Видите? — Он махнул рукой за спину. — Спускают по Скотской, которая Радостная… И течет все прямиком на храмовую площадь, в толпу, под ноги… Может и с других улиц спустили… Не ведаю. — Владелец газеты выругался злобно, понимал уровень провокации.

Мой гаер вдруг нагнулся, попробовал краситель на палец.

— А ведь водица-то соленая. Кто-то соли в нее подсыпал. От крови спервоначалу и не отличишь. Понимаете, мастер Волк? Аккурат к вашей коронации… реки крови… это вот все…

Он разразился неистовой бранью.

Я понимал уровень идеи.

Кровь под ноги, и вопли провокаторов в уши… Кто придумал, интересно? Неужели Сакран и Армад подсуетились? Сложновато теперь будет поднять горожан против экспедиционных корпусов Адоры и Рендора… Или, возможно, это Ренквист? Хочет отомстить мне лично вот таким изощренным образом? Либо же это клир Санкструма? Знают, что брат Литон прочтет речь о реформации, и не хочет, и боится…

Пару бы пулеметов сюда… и разодрать свинцом толпу врагов, чтобы они превратились в кровавые остывающие кляксы…

Злобные мысли всколыхнулись и пропали. То грезы, а впереди — страшная реальность. Тут рубят мечами и топорами, а копья оставляют в теле огромные дыры. Но моя миссия — любыми путями постараться избежать безрассудной жестокости… Любыми путями — избежать!

Я кликнул вестового, велел снарядить по несколько человек в разных направлениях и ловить провокаторов вокруг прихрамовых улиц и в толпе у Храма, ибо вычислить тех, кто орет «Реки крови! Реки крови!» проще простого. Беда, что эти провокаторы могут зарядить толпу.

Но что делать с этой подкрашенной водицей? Народ ведь ее видит? И делает выводы… Буквально через час я уже буду императором, и поведу толпу вооруженных горожан к пристаням. Но реки крови могут сломить дух любого, воспитанного в суевериях человека…

Я подозвал депутата от гильдии трактирщиков.

— Нужно вино!

Он поднял рыжие валики бровей.

— Бутылка?

— Сотня бочек. Есть еще то, которое у меня купили?

Он подумал, с опаской глядя под ноги.

— Сотня наберется, это ежели ко всем моим знакомцам из трактиров разных обратиться.

— Покупаю все красное вино, какое у вас есть! Все! Не менее сотни бочек! Полчаса вам на доставку! Счет — лично мне в руки!

Я кратко описал ему ситуацию. Он самолично попробовал краситель на вкус и сморщился. Затем — понял и умчался. Трактирщики, вообще, не дураки ребята.

— Шутейник!

— Да, мастер Волк?

— Срочно извлекай из толпы своих студиозусов.

— Сделаю. Зачем?

— Новое задание — пусть перебивают выкрики толпы такими словами: «Вино жизни! Вино жизни!». Понял? Быстрее! Вперед!

Амара взглянула на меня с крыши. Покачала головой. Цыкнула.

«Держись, милый господин!» — сказал ее взгляд.

«Держусь!» — так же молча ответил я.

Лошади не пугались красной воды. Мы двинулись по кровавым лужам, разбрызгивая живые рубиновые капли.

Впереди, как и в прошлый раз, выросла громада Храма Ашара. Двузубая звонница, и огромный, тускло красный фасад с тройным рядом белоснежных мраморных скульптур на фасаде.

Солнце разбрасывало пригоршни света, и в его сиянии мы выехали на площадь. Балконы окрестных домов забиты людьми, толпа перед нами плотная, литая, глухо шумит, слышны выкрики провокаторов. Вижу с высоты седла бесконечную череду вытянутых арок и колонн по краям площади, над ними — балконы в несколько этажей. На каждом балконе — люди.

Вот оно, место истины. Вот она, моя судьба.

Еще триста метров, и я стану императором Санкструма.

Глава 5

Мы направили лошадей в толпу. Толпа шумела. С утра еще моя газета наделала шума известием о снижении подушного налога, необыкновенно воодушевив народ.

Сердце рвалось из груди не только у меня, я чувствовал как могучими толчками бьется сердце Ласточки.

Согласно традиции, коронация и отречение монарха происходят на площадке у входа в Храм.

Колокола вели тревожную песню.

Время, кажется, истекает…

Я осмелел, послал лошадь перед каретой быстрым шагом. На крыльце Храма Ашара царила суета. Там собралось не менее двухсот человек, накидки Алых яркими пятнами виднелись с одной стороны. Это, понятное дело, очаг сопротивления Блоджетта. Посредине крыльца, нависая над последней ступенью лестницы, спинкой к огромным дверям, ведущим в Храм, — Каменный трон, добытый по случаю из крипты Храма Ашара. Трон был серый, массивный, составленный, как я узнавал ранее, из надгробных плит древних королей — тех, что правили этими землями еще когда Санкструмом и не пахло. Таким образом, народу демонстрируется преемственность поколений, мол, старое перетекает в новое, но традиции все равно чтут, и все такое прочее. Не слишком приятно короноваться на эдаком троне, понимая, что сидишь на могильных камнях, но традиция есть традиция, и в данном случае я ей последую.

На троне восседает намазанный белилами сукин сын — мой двойник. Голубой жюстокор прилагается. Я подогнал Ласточку ближе. Двойник сидел под конвоем крепких парней из числа приверженцев Омеди Бейдара. Сам кардинал суетился неподалеку, размахивая курильницей и что-то выкликая. Ага, уже читает литургию. Всякое посвящение в монархи, а равно и отречение сопровождается литургией, это незыблемый протокол Санкструма, имеющий очень много сходного с протоколами земного Средневековья. Я увидел неподалеку Блоджетта. Он и Алые стояли за тройной цепочкой гвардейцев Храма, которые перекрыли путь к Каменному трону. Гвардейцы Храма, напомню, персональные телохранители высшего клира Санкструма, прибывшие прямиком из Адоры. Их немного, но они крайне опытные и умелые бойцы. Таким образом, справа собрались мои приверженцы, а слева — приверженцы Сакрана и Армада, то есть клевреты Варвеста, конечно. Дворяне и сановники, занимающие нейтральную позицию, толпились внизу лестницы. Я увидел там Таленка, еще кого-то из знакомцев, и даже, на удивление, закрытый раззолоченный паланкин с Баккаралом Баем и, вроде бы, носилки, на которых возлежал перемотанный бинтами бык — Трастилл Маорай. Капитан Крожак Дорри неподалеку, а рядом с ним, вроде бы, мадам Гелена, владелица достопамятного борделя…

В руках Блоджетта порфира — золотистая мантия, подбитая драгоценным мехом. Одна из драгоценных регалий, которую возлагают на монарха во время коронации. Ага, отвоевал ее, выходит, не отдал прихвостням Сакрана и Армада. Корона, видимо, тоже у Блоджетта. Но для отречения корона не нужна. После литургии мой двойник сам громогласно отречется от престола при всем честном народе, повинуясь вопросам кардинала, и этого будет достаточно.

Бейдар вел песнь, размахивая кадилом. Несколько кардиналов подле Каменного трона вторили ему. Церемониал явно близился к завершению. Сакран и Армад черными пятнами выделялись в толпе позади Каменного трона. Подъехав ближе, я увидел, что белила на лице моего двойника расчерчены дорожками пота. Губы его тряслись. Подкрашенные глаза бессмысленно вращались. Понимает, что после абдикации его ждет Дирок и скорая смерть от какой-нибудь случайности. Ну, скажем, подавится вишневой косточкой — с кем не бывает, правда?

А где брат Литон? Ага, во-он в толпе у подножия лестницы, справа. Там серые рясы монахов — приверженцев Новой церкви. И в толпе на площади их много, стоит только окинуть внимательным взглядом… И у всех — оружие. Мощная сила. Там же в толпе — некоторые мои дворяне из Великих, которые сегодня составят костяк сопротивления экспедиционному корпусу Рендора на речных причалах. Затаенно блестит оружие. Ждет своего часа. Ждет моего сигнала.

На лестнице тоже толпятся сановники, вижу послов малых королевств, и это радует — они не заняли ни правую, ни левую сторону, они просто смотрят и выжидают.

Вблизи Каменный трон напоминал, скорее, пыточный агрегат. К такому привязывают ремнями, чтобы пациент не дергался, пока ему будут вгонять иголки под ногти. Высокая спинка, украшенная руническим письмом, нависает над головой моего двойника. В углубления рун втерли свежую золотистую краску, и теперь письмена сияют под лучами яркого солнца.

Литон, Шутейник, Блоджетт, Амара. Остальные мои приверженцы на местах более важных, там, где сегодня разгорятся самые опасные схватки новой войны.

Шум толпы перерос в рокот. Я слышал выкрики про кровь и вино.

Я спешился, ловко удержав равновесие и едва не потеряв шлем. К счастью, крашеная вода не успела натечь до подножия, а то совсем бы весело было… Алые тут же начали собираться вокруг меня. Литым кулаком из тридцати человек мы двинулись к подножию Храма. В толпе клевретов Варвеста началось шевеление, Сакран и Армад как два грифа склонили шеи, переглянулись. В их понимании я был уже мертв, им ничего не стоило опасаться кроме, может быть, каких-то потуг моих друзей не допустить отречения актера.

Кардинал закончил литургию, едва я в сопровождении Шутейника, Бантруо Рейла и Амары ступил на первую ступеньку лестницы. Бейдар развернулся к площади, поднял руку в провисающем рукаве малиновой сутаны и показал на моего двойника:

— Отрекаешься ли ты от престола Санкструма на веки вечные в пользу истинного монарха — Варвеста Растара? Ответствуй трижды! — Голос его был необыкновенно зычным, чего я никак не ожидал — ведь кардинал сухонький и пожилой, кажется, если будет так надрываться, душа запросто расстанется с телом. — Отрекаешься?

Мой двойник, как зомби, послушно раскрыл рот…

— Нет! — воскликнул я громогласно. — Нет! Нет! Истинный монарх — тут! И он никогда не отречется от своего народа! Вы слышите? Никогда!

Глаза Бейдара расширились, он мазнул по мне взглядом, затем присмотрелся, узнал — о, несомненно узнал, ибо лицо перекроила гримаса ужаса — и что-то выкрикнул. Из толпы клевретов Варвеста ринулись вниз по лестнице гвардейцы Храма числом не менее пятидесяти человек. Алые сомкнули ряды и вынули оружие.

Ступенька вверх…

Алые и гвардейцы сшиблись, зазвенели мечи, раздались крики. Под ноги мне плеснуло настоящей кровью.

Амара извлекла шпагу, сипло прошипев, как простуженная кошка.

Мы напирали.

Ступенька вверх…

Крови под ногами стало больше.

Амара вскинула шпагу, ударив поверх плеча Алого в лицо гвардейца. Что-то вскрикнул Шутейник. Дядюшка Рейл с необычайно сосредоточенным лицом шел бок о бок с ним, куда только делся блудливо-жульнический взгляд.

Ступенька вверх…

Я поймал взгляды Сакрана и Армада. Они узнали меня, начали пятиться, одновременно что-то выкрикивая. Отрадой мне было видеть, как разом побелели их лица.

Ступенька вверх…

Амара размахивала шпагой. Рыжие горцы напирали, с флангов подтянулись еще Алые числом около пятидесяти, охватив гвардейцев Храма дугой.

Ступенька вверх…

Мы начали перешагивать трупы. Храмовники не озаботились тем, чтобы надеть тяжелые доспехи. Сакран и Армад были настолько уверены в успехе, в моей смерти и легком отречении двойника, что не думали о масштабных схватках.

А я думал.

Захлебывались колокола. Звенело оружие. Злобно скрежетали мечи храмовников, ударяясь о кирасы Алых. Я шел безоружным. Сердце, на удивление, билось уже спокойнее. Кажется, я перешел ту грань, когда нужно непременно бояться. Я просто знал, что сегодня взойду на трон, уничтожив любые преграды, и это знание наполняло меня спокойной уверенностью и силой.

— Назад! Назад! — истошно вопил Омеди Бейдар, будто потеряв всякое понимание происходящего. Мой двойник вскочил, кинулся в сторону Блоджетта, упал и затерялся среди столпотворения. К этому времени цепочка храмовников, отделявшая Блоджетта с приверженцами от клевретов Варвеста, поредела, и дворяне из Великих, оттеснив Блоджетта назад, дабы главный сенешаль не пострадал, начали пробиваться к Трону. Им помогало несколько Алых. Прекрасно.

Предпоследняя… последняя ступенька!

К этому времени Алые и Великие раздробили храмовников на малые группы и принялись уничтожать. Бейдар был пленен и стоял, покачиваясь, с опустошенным взглядом. Сакран и Армад сбежали внутрь Храма с малым числом стражи и заперли двери, и, вообще, число приверженцев Варвеста изрядно убавилось; сановники и дворяне рассасывались, пытались затеряться в толпе, стекая по краю лестницы бурным весенним потоком. Я предполагал это и заранее велел этому не препятствовать, однако мои люди еще с раннего утра успели переписать фамилии всех, кто сегодня открыл свои лица. Предателей я просто отстраню от власти.

Я встал около трона, развернулся спиной к побоищу и сорвал шлем.

— Вы узнали меня? Узнали, граждане Санкструма? Вы узнали меня, граждане Норатора? — Пришлось надсаживаться, орать, ибо опыта зычных выкриков у меня, конечно, не было.

— Государь! — выкрикнул в толпе звонкий девчачий голосок. И тут же вся толпа — а собралось перед храмом, навскидку, тысяч пять людей и хоггов — выкрикнула в едином порыве: — Государь!

Молчали лишь в стане приверженцев Варвеста. Ко мне прорвался Блоджетт, набросил на мои плечи порфиру. Глаза старого лиса сверкали.

— Корона на месте, — прошептал, склонившись. — Я уже приказал вставить в нее истинную Суть Ашара.

Драгоценный камень, который вытащили из короны, заменив подделкой.

— Я прибыл получить законную корону Санкструма, согласно завещанию моего отца, Эквериса Растара! — выкрикнул я вновь громогласно. — Я — законный монарх этой империи!

— Государь! Государь! — закричала толпа. Я видел блестящие глаза, раскрасневшиеся лица. Тысячи глаз и тысячи лиц, которые смотрели на меня как на мессию, который поведет их к лучшей жизни.

Что я чувствовал в этот момент? Странное сочетание злости и азарта. Довести игру до конца. Победить. Сказать самому себе — я сумел. Я сделал. Одновременно с этим было понимание: я лишь в начале пути. Лучшая жизнь? Да, конечно, но работы предстоит безумно много. Бережной, аккуратной работы возрождения страны к лучшей жизни. Любыми путями избежать безрассудной жестокости…

— А теперь я коронуюсь, согласно обычаю, на Каменном троне! — крикнул я зычно. — И согласно обычаю, меня коронует высший клирик империи — кардинал Омеди Бейдар!

Кардинал, мигом постаревший лет на двадцать, обернулся ко мне. Лицо его напоминало посмертный гипсовый слепок, навсегда застывший в гримасе агонии и боли.

— Коронуешься? — проскрежетал он, одышливо сипя. — О, нет, жалкий бастард. Нет! Нет, клянусь Светом Ашара! Хочешь — отруби мне голову. Хочешь — подвергай самым диким пыткам, но я никогда и ни за что не стану тебя короновать! Слушайте все! — прокаркал он визгливо, но громко. — Я отказываюсь короновать этого человека. Он… жалкий… Он навсегда останется бастардом без короны!

Глава 6

Если он думал, что ошеломит меня, то крепко ошибся. Главный клирик Санкструма сам угодил в мою ловушку.

Но я дал ему последний шанс.

— Политические условия меняются, ваше преосвященство. Если хотите остаться в игре, вам придется меня короновать.

Его лицо исказилось еще сильнее — вот уж воистину, обнажилась суть его души.

— Нет! Ни за что и никогда! Убей меня здесь, на ступенях Храма! Ты слышишь? Убей!

Умный. Знает, что я намерен реформировать Церковь Ашара, а его самого отодвинуть от верховной власти в Санкструме, и всеми силами противится этому. Готов умереть, но помешать. Никто и никогда не покушался в Санкструме на власть церковников так, как я…

— Знаете ли вы, Бейдар, что отрицание верховных законов Свода — чревато казнью? А по закону верховный кардинал Санкструма обязан короновать будущего монарха в случае, если состояние его здоровья позволяет это сделать?

— Убей и не думай! — снова воскликнул он патетически. — Я приму любые муки, но ни за что не буду тебя короновать! И если ты думаешь, что принудишь кого-либо из моих приближенных тебя короновать…

Ну да, убей, замучай и немедленно произведи в герои. Знаем, читали.

— Так вы отказываетесь? — спросил я любезно. — Будьте добры, кардинал, огласите отказ народу. Так, чтобы слышали все.

Он купился снова и выкрикнул отказ с такой силой, что на тонкой птичьей шее набрякли сизые жилы. Я удовлетворенно потер руки. Надо еще немного потянуть время, пусть владельцы трактиров подвезут вино и перебьют провокацию с поддельной кровью. Но долго тянуть нельзя — вот-вот в старом морском порту, куда я завлек экспедиционный корпус Адоры, грянут мои пушки. Вот-вот — если не уже — к речным пристаням явятся барки с солдатами Рендора…

— Сложилась забавная ситуация, — проговорил я. — Я ведь не просто наследник, жалкий бастард, но и архканцлер, не забывайте.

— Верховного кардинала ты назначить не можешь! Верховного кардинала может назначить лишь понтифик, а он — в Адоре!

— Угу, — кивнул я. — Но я внимательно читал Законный Свод. При чрезвычайном стечении обстоятельств архканцлер может даровать любому священнику сан епископа… Давняя привилегия от курии Адоры… И любой епископ по моему выбору может короновать нового императора. А сейчас как раз чрезвычайное стечение обстоятельств: верховный управляющий Церковью Ашара при свидетелях отказался исполнять свои прямые обязанности. Кардинал отказался короновать будущего монарха, вопреки Законному Своду — отказался! А значит — он сам расписался в своей недееспособности. Архканцлер… — Я издал тяжелый и притворный вздох. — Как ни прискорбно… Назначает нового верховного владыку Церкви.

Он отступил на шаг, уперся в строй Алых, которые нас окружали, скрючив пальцы рук, как птичьи лапы. Нас слушала огромная толпа дворян, Алых, сановников, и даже послов малых королевств, которые решились взойти на крыльцо. Крови и трупов никто не боялся. В этом мире к подобному привыкают с юности. В общем, нас сейчас окружало не менее четырехсот свидетелей — достаточное количество, чтобы не допустить по стране глупых слухов и не выставить кардинала жертвой афер. Он сам отказался. А значит…

Я кивнул Шутейнику, тот подал мне заранее подготовленные бумаги.

— Вот выписка из Свода, подлинность ее заверена двумя печатями — архканцлера и Большой имперской. Итак, верно ли говорится в Законном Своде? Есть у меня такое право?

— Верно! Будь ты проклят! Проклят!

Я взял в руки другую бумагу — указ о посвящении брата Литона в епископы с правами верховного управления Церковью Ашара в Санкструме. Он прочел его из моих рук, покраснел, лицо перекосило еще сильнее.

— Господин Литон, изверженный из священников и монахов лично вами, ваше преосвященство, назначается епископом и верховным владыкой Церкви Ашара при Санкструме.

— Когда ты сдохнешь, тело твое не похоронят в крипте Храма, тебя бросят собакам! Ты… подлый святотатец, приказавший вскрывать гробницы!

Я правда велел, ибо в крипте саркофаги прикрыты железными плитами, а сами монархи и сановники захоронены в полных доспехах, но мои люди не приступали к расхищению гробниц до коронации. Откуда он узнал? Где дыра в безопасности?

— Сомневаюсь в этом.

— Прикажи казнить меня! Прикажи…

Вот же завелся, вредный старикашка. Я кивнул, и Алые взяли кардинала под стражу. Блоджетт кашлянул удовлетворенно, подал знак. Двое Великих принесли на подушках корону с Сутью Ашара — овальным, розово-бледным бриллиантом, располагавшимся посредине лба, если корону надеть, и Большую имперскую печать. Мне полагалось взять ее в руки при коронации.

— Знаки вашей инсигнии[1], государь! — прошептал благоговейно Блоджетт.

Кардинал судорожно дергал всем телом, как будто у него начался эпилептический припадок, лицо покраснело.

— Тщеславный деспот! Жалкий крейн! Пусть смеются твои окаянные приспешники, мой час еще настанет! И очень скоро! Скорее, чем ты думаешь!

Ужасный пафос. Он полагал, что экспедиционные корпуса Адоры и Рендора сомнут меня начисто. Нечеловеческая решимость раздавить меня как кусок мяса и отдать страну Варвесту читалась во взоре. Он запихал бы меня сейчас в Железную деву и лично прикрутил колесико, вдавливающее острые шипы в тело.

Я расправил указ, посвящавший брата Литона в епископы с широчайшими полномочиями. Мне важно соблюсти религиозные и прочие аспекты ритуалов коронации, чтобы сполна удовлетворить ожидания как дворян, так и обычных людей. Средневековая психология, чтоб ее… Без этих аспектов по стране пойдут нехорошие слухи, что в конечном итоге сильно мне повредит и сыграет на руку Варвесту. Поэтому действуем последовательно. Назначаем брата Литона епископом — и лишь затем проводим коронацию.

— Проклятый…

Я подмигнул Бейдару:

— Организационный комитет принял решение исключить вас из числа топ-менеджеров. Без золотого парашюта[2].

Я подписал указ прилюдно, печать архканцлера там уже была проставлена, но я приложил и Большую имперскую, смочив ее чернилами с подушечки, которую подал сноровистый Блоджетт.

Вот так. Только вперед!

Трупы начали спешно растаскивать, на кровяные пятна бросали заранее приготовленные ковры из тех, что в свернутом виде хранились позади тронной залы. Таким образом, коврами застелили всю лестницу и площадку. Даже под трон, благоговейно приподнятый дворянами, подстелили траченный молью, но все еще яркий, похожий на цветочную лужайку ковер. Это была идея Бантруо Рейла, которую он высказал на мозговом штурме недавно.

— Такие мероприятия, господин архканцлер, частенько заканчиваются кровью, — так он сказал. — Особенно ежели есть люди, которым не по нутру, что вы взойдете на престол… не споткнувшись. Ну а короноваться на крови — дурная затея и бестолковая, прошу прощения. Очень дурная. Очень бестолковая.

Шум толпы нарастал, колокола, однако, вдруг резко перестали звонить, как видно, люди Сакрана и Армада велели звонарям умолкнуть. И правда, чего звонить, если коронуют не их креатуру.

Брат Литон, одетый в простую, опоясанную веревкой штопаную рясу, пробился ко мне, и я поразился его виду: осунувшееся лицо с болезненным румянцем, глаза — куски голубого льда — сверкают как у туберкулезника, яро, сардонические складки у рта углубились. Лицо теперь не лицо, а плачущая маска. Видно, что не спал толком несколько суток — готовился… Еще больше похудел. Черт, наверное, я выгляжу не лучше… Все эти дни перед коронацией, когда нужно было незаметно совершить тысячи дел, дались нелегко.

— Великий день, государь! — произнес Литон неожиданно звучно. Голос его возбужденно вибрировал. Я слабо кивнул, протянул указ Алому, который исполнял роль герольда. Тот шагнул на край лестницы, выкрикнул несколько раз: «Тишина! Тишина!» и, когда тишина более-менее установилась, зачитал указ о назначении Литона епископом и верховным главой Церкви Ашара при Санкструме. Таким образом, я совершил переворот в церковных делах. Сейчас был высочайший момент: я действительно обладал абсолютной властью, некогда наивно обещанной мне Белеком, и, как архканцлер, я мог совершать любые перестановки как в церковной корпорации, так и в правительстве. Указ де-факто отстранял Омеди Бейдара от власти. В его роскошную резиденцию уже посланы Алые, сегодня же туда въедет брат Литон, который клятвенно пообещал сотворить из дворца больницу для бедных.

Толпа шумела возбужденно-радостно, людское море колыхалось; я видел, как вооруженные монахи в серых рясах — сподвижники Литона — скопились у лестницы, оттеснив сановников и дворян, чьи грязные души были задрапированы под роскошными одеждами. Часть монахов пойдет со мной к речным пристаням, прочих уже сегодня Литон направит во все церкви в Нораторе и окрестностях. Затем — постепенно — его сподвижники заменят весь управляющий персонал Церкви Ашара в Санкструме. Состоится полная перезагрузка церковной власти. Брат Литон — убежденный боец, а главное — умеющий убеждать гуманист, он сможет реформировать церковь без особой крови.

У меня та же задача: победить в войне и реформировать страну без особой жестокости.

— Развратники! Нечестивцы! Преступники!

Кардинал Бейдар, совершенно утратив рассудок, начал выкликать какие-то гнусности. По моему приказу сбрендившего старика оттащили к левому краю площадки, подальше от трона.

Вдруг из толпы раздались крики:

— Вино! Вино! — и я облегченно вздохнул. Теперь можно приступать к коронации. Не хотелось бы, чтобы она началась и закончилась на минорной ноте.

Как и в тот раз, когда я шел получать мандат архканцлера, время застыло, лица размазались, и мне потребовалось в буквальном смысле протереть глаза, чтобы найти взглядом Амару. Она стояла неподалеку, так и не спрятав шпагу — охраняла меня. А рядом с ней чинно, похожий на статую, сидел… О боги мои!

— Кот?

Амара усмехнулась.

— Ехал под моим плащом, Торнхелл. Удивительное создание. Пришел сам, и я не смогла ему отказать. Очень настойчивый мужчина.

Настойчивый мужчина встопорщил усы и принялся вылизывать переднюю лапу, замаранную кровью.

— Не думала, что у тебя выйдет, Торнхелл, — сказала Амара.

— Я сам не был уверен.

— И все же… — Ты смог, сказали ее глаза. Ты победил. Ты лучший мужчина. Все еще мой мужчина.

Я поднял голову и заглянул в пропасть неба. Сердце на мгновение сбилось с ритма.

— Мать честная, мы это сделали! — воскликнул Шутейник и расхохотался, совершенно позабыв о приличиях.

О нет, Шутейник, мой друг, выигран только первый раунд… Играл я внаглую и победил, но впереди еще не менее одиннадцати раундов, если только я не придумаю, как пораньше прихлопнуть Варвеста нокаутом.

Я оглянулся, ловя взгляды мрачные и восторженные, лиц не видел — только множество глаз навеки запечатлелись в моей душе. «Сдохни!», «Живи!», «Дай нам нормальной жизни!», «Дай!», «Дай!», «Дай!» — мне кажется, я считывал страстные пожелания через эти глаза.

Власть — это бремя, а не радость… Если ты, конечно, человек, а не конченая скотина.

— Ну, вроде все окончилось неплохо. Драчка скоро будет. Я — собирать своих, — деловито буркнул Бантруо Рейл и сбежал по ступенькам, собирая лысиной солнечные лучи. Обещанное ополчение хоггов для боя на речных пристанях тоже было здесь, на южном краю площади. Я подумал, что времени у меня совсем немного. Коронацию необходимо провести быстро, а затем — новоиспеченный монарх будет участвовать в сражении, это максимально сплотит горожан и поднимет мой авторитет в стране вообще, а уж о том, что я лично отразил угрозу в порту, всему Санкструму красочно расскажет моя газета.

Обе звонницы Храма Ашара внезапно огласились похоронным набатом — дерзким, дребезжащим, заунывным.

Черт, вот это скверно. Нельзя омрачать коронацию, местные крайне суеверны, опять же поползут слухи…

— Ломайте двери! — мгновенно сориентировался Блоджетт. — Ломайте двери как можно быстрей! О Ашар, мечами бесполезно, есть у кого топоры?

Алые кинулись к дверям, топоры врезались в вязкое черное дерево.

Сакран и Армад те еще штучки. Они используют любую возможность бросить на меня тень и… оттянуть время коронации.

— Никакой литургии, пока звучит похоронный звон, — произнес брат Литон убежденно.

А ты думал, все пройдет так легко, Торнхелл-самозванец?

Я бросился к дверям, вырвал у Алого топор и ударом вогнал его в наметившуюся щель. Еще три топора вместе с моим рубили вязкое мореное дерево, усеянное тускло блестящими заклепками. Мы действовали фанатично, и разрубили двери на куски, но за ними притвор оказался завален разной церковной утварью и лавками. Алые принялись разбирать баррикаду. Широкий проем позволял действовать сразу четырем гвардейцам; они выгружали утварь и лавки, передавали тем Алым, что стояли позади. В скором времени позади Каменного трона образовался настоящий завал. Я стоял сбоку, следил за работой и скрежетал зубами.

Внезапно один из Алых содрогнулся, вскрикнул и упал на руки собратьев. Лицо залито кровью. Железная толстая стрела угодила в скулу, добралась до мозга.

Мгновенная смерть.

— Они стреляют из арбалетов! — раздался вскрик.

— Щиты! Несите щиты!

В каретах, с которыми прибыли мои двойники, было свалено тяжелое вооружение и доспехи для боев на пристанях. Кареты отогнали к северному краю площади. Еще десять минут ожидания… Наконец принесли щиты, под их прикрытием остатки баррикады разобрали быстро. Я слышал, как стрелы бьют в щиты с мерзким жестяным звуком. Гвардейцы Храма с упорством роботов пытались помешать, оттягивали время коронации, а тем временем к старому морскому порту и речным пристаням спешили корабли захватчиков…

Я сжимал кулаки, взгляд помрачился, я не думал, что меня может накрыть такой волной ярости. Когда остатки баррикады разобрали, поднял топор и попытался ринуться вслед за отрядом, но меня властно ухватили за руку.

— Тш-ш-ш-ш-ш… Торнхелл… Стой на месте, — прошептал голос Амары.

— Стойте, стойте, мастер Волк, — произнес с другой стороны Шутейник. — Это не ваша битва. Вы теперь это… как же это… себе не принадлежите. Санкструм теперь ваш хозяин.

Из притвора неслись дикие крики, лязг оружия, звон и стоны. Алые вливались в Храм Ашара сплошным потоком. Убийство их собрата озлобило их без меры. А я мельком — сквозь оседающее облако ярости, подумал — ведь теперь нужно платить его семье компенсацию, а это лишние расходы для дырявой казны…

Становлюсь настоящим бесстыдным политиком.

Спустя еще десять минут все было кончено. Остатки храмовников были уничтожены, а запуганные звонари принялись выводить веселые мелодии. Вот только Сакран и Армад бежали из Храма через тайный ход в крипте…

Бесноватого кардинала и его сподвижников увели в Храм, дабы своими воплями они не мешали коронации…

Не мешкая, я прошел к Каменному трону и плюхнулся на него (воссел — это было бы слишком громко сказано). Ноги дрожали.

Амара стояла справа, Шутейник — слева. А у ног моих наглейшим образом уселся опасный кот — безусловно разумная сволочь. Присутствие этих трех существ придавало мне спокойствия, если только можно было хоть немного успокоиться в текущих обстоятельствах.

Начался коронационный обряд. Брат Литон читал литургию быстро и профессионально, помахивая отобранным у Бейдара кадилом. Окуривал меня дымами, задавал вопросы. Я отвечал. Набат болезненно отдавался в ушах. Под меховой мантией было жарко.

И вот свершилось. Литон подал мне корону. Я принял ее и надел на голову без особого пафоса. Она была маловата, и я подумал мельком, что слесарю стоило бы расковать и слегка увеличить обод.

Толпа, глухо шумевшая доселе, резко смолкла.

— Восславим же нового императора Торнхелла-Растара! — вскричал Литон. — Восславим же новую династию! Помощь страждущим и великая справедливость — вот новое лицо императорской власти Санкструма!

Вдали раздались глухие разрывы.

Мои пушки в старом порту ударили по высадившемся отрядам Варвеста. Я заманил экспедиционный корпус в ловушку, дал ему высадиться в месте, как они полагали, вполне безопасном, и сейчас восемь пушек под руководством Фалька Брауби били в солдат Адоры прямой наводкой.

Итак, под первые звуки канонады я стал императором Санкструма.

Глава 7

С особенной силой ударили колокола, толпа взвыла. Начались овации. Я взмахнул Большой печатью и поднялся с трона. Сцепить бы еще руки в замок и потрясти ими над головой, или показать «виктори», но народ не поймет. А вот поклониться толпе — следует, это по коронационному уставу. Это я и сделал, отчаянно потея под меховой мантией и надеясь, что корона не слетит с головы. Она удержалась, что было, несомненно, великим знаком благоволения небес. Толпа снова взволновалась. От нее накатывал почти видимый энергетический прилив. Он делал тело невесомым, и мне казалось, что овации запросто сдуют меня со ступеней храма. Я подумал, что для политиков подобные чествования сродни тяжелым препаратам, с которых — стоит лишь привыкнуть — черта с два слезешь.

Теперь краткий церемониал присяги, которую принесут свежему монарху те из дворян, что присутствуют на коронации. Тем, кто откажется стать на колено и принести клятву… Нет, головы таковым не рубят, но они покажут свое лицо и перейдут в конфронтацию с правящим домом, что может привести… к серьезным последствиям.

Я напряженно ждал. Один за другим присутствующие дворяне начали опускаться на правое колено. Первыми это сделали, разумеется, Великие, за ними — Умеренные, сгрудившиеся вокруг носилок с Трастилом Маораем. Простые колебались, переглядывались. Наконец, кто-то — видимо, нынешний глава, заменивший Таренкса Аджи, отдал приказ, и они, словно заводные куклы, опустились на правое колено все сразу, одновременно. Я выслушал слова хоровой клятвы, милостиво кивнул, а ноги сами рвались побыстрее сбежать, ибо грохот в старом порту продолжался. Пушки били теперь вразнобой — как видно, зарядные команды, которые натаскивал Брауби, были разной степени расторопности. Нет, черт — это корабли экспедиционного корпуса принялись месить ядрами прибрежные улицы Норатора!!! Стреляют в ответ, пытаются накрыть мои огневые точки!

Спокойно, Торнхелл. Ты все предусмотрел. Спокойно! Ты предусмотрел даже то, что солнце продырявило облако и кинуло явственно видимые лучи прямо на Каменный трон, хотя это, конечно, чистая случайность, но в такие мгновения все кажется промыслом небес.

Кот вскочил и заходил у ног. Шум толпы его не пугал совершенно, а вот мое состояние он считывал на лету.

Дворяне произносили выспренные слова клятвы. Шептал, глядя на меня с лютой злобой единственным глазом, даже перемотанный грязными бинтами бык — Трастилл Маорай.

Хоровая клятва завершилась, дворяне встали. Прекрасно! Теперь они связаны клятвой с новым главой Санкструма, пойти против которого — бесчестье. Даже если ситуация качнется в пользу Варвеста, они будут держаться моей стороны. Во всяком случае, большинство будет это делать, ибо слова чести здесь — не пустой звук.

Именно сейчас, с этой минуты, я мог считать явный конфликт с фракциями дворян временно исчерпанным. Следующий этап начнется, когда я сделаю дворян податным сословием, ибо налоги… да, налоги должны платить все, но богатые — в особенности.

— Славься император! Славься император! — надсаживаясь, вскричал брат Литон.

Толпа ответила шумным одобрением.

Обычно после этого должны были бы начаться трехдневные торжества, но обстановка, скажем так, не располагала.

Я откашлялся, поднял руку, призывая к тишине, и громко, без запинки, произнес заготовленные вчера слова — о вторжении Варвеста, о необходимости защиты рубежей, о том, что сейчас господин император направляется оборонять речные пристани, куда идут суда с войсками Рендора. Толпа внимала, гудела, я дирижировал ею настолько умело, словно всегда этим занимался, хотя — уверяю — именно сейчас это было несложно.

Закончил я так:

— Но прошу вас еще о внимании, граждане Норатора. Сейчас я уйду, но брат Литон — новый епископ Церкви Ашара, останется с вами, и прочтет мудрые слова о новой политике церкви! О бедности и смирении! О том, как ныне будет управляться наша великая церковь, о том, как ныне изменится для вас, простых людей Санкструма, жизнь!

Затем я совершил Знак Ашара, который репетировал перед зеркалом несколько дней.

Литон кивнул благодарно. На бледных его щеках пылал туберкулезный румянец.

Я положил руку на хилое плечо клирика.

— Брат Литон!

Толпа расшумелась. Я подумал: известие о том, что народу больше не придется платить церкви десятину, вознесет Литона высоко. Уменьшение налогов и поборов — вот те шаги, которые всегда — всегда! — давали политикам огромную популярность, а брат Литон ныне — такой же политик, как и я.

Все, мавр свое дело сделал. Передохнуть бы, да некогда. Я сделал шаг назад, отступая в тень портика.

Голос Алого раздался над ухом:

— Кардинал желает говорить с вами!

Вот как? Неужто пошел на попятный и хочет сообщить мне что-то важное?

Зря надеялся.

Как Роберт де Ниро в роли Крестного отца — он решил сделать мне очередное «Предложение, от которого невозможно отказаться».

Я прошел внутрь Храма, зажав корону под мышкой. Кот наладился следом, но я цыкнул, и он послушно остановился на пороге, принюхиваясь тревожно. Это на Земле кошкам дозволено входить в храмы многих конфессий, а как здесь — не ведаю, не хватало еще прилюдно осквернить главное святилище. Вот этого мне точно не простят и уж точно запомнят в день коронации.

Переступая мертвецов, я поймал себя на мысли: а ведь привык, здорово привык уже к покойникам. Нет больше ни страха, ни отвращения, ни даже сочувствия — если не знал покойника при жизни. Нет — и все. Огрубел ты, братец, впрочем, это вот огрубение на пользу, потому что без толстой шкуры в местных реалиях можно быстро кончится от стресса.

Кардинал был у алтаря, кто-то из обслуги принес ему низкий позолоченный стульчик и он сутулился на нем, сунув острые носы своих сапог в световое пятно на мраморном полу. Я увидел, как подергивается склоненная голова. Бедный злой человек.

— Итак, ты короновался, — глухо сказал он, по-прежнему глядя в пол. Младшие кардиналы шушукались у входа в крипту, который охраняли пятеро Алых.

Канонада в старом морском порту продолжалась.

— Я взял свое и исполнил волю отца.

Он рывком поднял голову, на лице обозначилась злоба.

— Ты ввергаешь страну в пучину гражданской войны! Одумайся, наследник!

— Император.

— Ты не мой император, знай об этом!

— Мне все равно.

— Никогда… Никогда не поздно отречься от престола! Десятки тысяч жертв, десятки! Ты подумал? Ты хорошо подумал? Отрекись: и ты получишь много денег и грамоту, которая тебя обезопасит!

— Этого не будет. И я улажу дело с войной, кардинал.

Он содрогнулся, слушая, как глухо шумит, внимая пронзительным речам Литона, толпа.

— Я даю слово: ты будешь отлучен от церкви, если не одумаешься! Ашар никогда не примет тебя в свои объятия! Из Адоры придет высочайшее… Понтифик лично отлучит тебя, и тогда… о, тогда тебе останется лишь каяться!

Угу, отлучат, как Генриха Наварского дважды отлучили папской волей… Бедняга несколько раз перебегал из протестантизма в католичество и обратно, трижды став вероотступником ради власти, в конце концов покорился Римскому Папе и окончательно принял католичество. Ничего, история его простила и народ тоже. Зато он короновался и стал королем Франции Генрихом IV … Париж стоит мессы, о да.

Я задумчиво отряхнул конскую шерсть с внутренней стороны бедер.

— Мне все равно.

— Воистину: ты безбожный крейн! Мы знаем о тебе! Ты очень странный! Но ты не удержишься, пойми это! Лучше сам, добровольно, отрекись от власти, иначе…

— Это все, что вы хотели сообщить мне, кардинал? Я рад, что вы знаете все. Но я знаю о себе немного больше.

Он дышал тяжело, снова не пытаясь сдерживать свои эмоции.

— Ты добрый. Ты не станешь… не сможешь меня казнить, даже если очень захочешь! А я… я приложу все силы, чтобы низвергнуть тебя!

Черт подери, они действительно полагают, что доброта — это слабость, а сила проявляется в том, сколько человек ты можешь предать казни, не дрогнув? Смешные… Причинять добро — куда сложнее, чем зло, но дураки и самовлюбленные тупицы этого не понимают. Добро в мире зла — редкий и очень ценный товар.

Я покачал головой:

— Вас пока не за что казнить, кардинал.

— И ты не казнишь меня и впредь, а значит — я буду чинить тебе препятствия!

— Из Дирока это сложно будет сделать.

— Даже из Дирока я призову своих сторонников! Я уже пустил слух, и вместе с послами мои люди понесли известия в монастыри!

— Какое совпадение. Люди Литона тоже идут в монастыри. Он хорошо подготовился, этот маленький монах.

Омеди Бейдар передернулся всем телом, привстал, затем бессильно опал на стул.

— Посмотрим, чья возьмет. Варвест грядет!

Фанатик. Но фанатик в худшем смысле. Такие никогда не смирятся с потерей власти. Власть для них своего рода алкоголь, которым никогда невозможно напиться, а потеря власти — страшная абстиненция, к которой невозможно привыкнуть. Проще говоря: таких, как этот кардинал, всю жизнь будет «ломать». Придется подержать его в Дироке, пока все не утихнет, затем заставить отречься от сана и сослать в дальний монастырь под надзор добрых братьев Литона.

Елизавета I и Генрих VIII, ее папаша, не даром отделили церковь от влияния Папы Римского, создав англиканство. Таким образом, они убрали рычаг влияния, и стали совершенно свободными политическими игроками. То же самое сегодня сделал и я.

Впрочем, дело еще не окончено…

Я развернулся, чтобы уйти, но кардинал, вскочив, рывком сорвал с меня порфиру.

— Варвест грядет, и я его короную!

Какой настырный маленький сукин сын.

— Из Дирока это вряд ли возможно сделать. Повторюсь: вы уволены, кардинал.

* * *

У выхода из Храма меня перехватил вельможа полный, высокий, одетый с изысканностью и богатством. Щеки у него были пунцовые, а взгляд — патриотический, восторженный. Он оттер — нагло! — плечом Блоджетта, вскричал проникновенно:

— Орм Брингаст! Имперский префект провинции Гарь! Я опоздал, только что прибыл… Говорили, что будет отречение, но состоялась коронация — о, счастливый итог!

От него пахло водкой и лошадьми.

Я живо вспомнил монахов-толкачей, которые везли вяленую рыбу этому самому Брингасту. В мешках с рыбой было спрятано «чудо». Брингаст курировал продажи «чуда» по всей провинции.

Очередной монстр, замаскированный под человека, живущий ради власти и денег. Очередная благостная морда. Я почувствовал внезапный прилив ярости.

— Как вы кстати, господин Брингаст. Ни один префект кроме вас не явился на коронацию. И даже на отречение. Так что вы, в не котором роде, уникум.

По его глазам я видел, что числит меня дурачком, что прибыл он отведать главное блюдо — отречение, и теперь — как и следует ловкому политику — мгновенно сориентировался, поменял окраску, прорвался ко мне.

— Спешу припасть к руке и засвидетельствовать свое почтение, и принести клятву нерушимой моей верности…

Я махнул рукой Алым:

— Арестуйте префекта и препроводите в Дирок.

Его глаза расширились, изумление тот час перешло в ярость, неверие, злобу, и эта гамма чувств была неподдельна и выразительна.

Разберусь с ним после.

— Но… ваше величество…

— В Дирок, Брингаст, в Дирок! Это будет для вас… чудом!

— Трагический рок больше не будет преследовать эту страну! — возвестил Шутейник и расхохотался.

Пушки продолжали грохотать.

Глава 8

Было уже около полудня, когда я прибыл к речному порту. На этот раз передвигался в карете, с комфортом. Со мной была Амара и Шутейник, и, конечно, кот. Его заперли в карете, чем он жутко был недоволен, он даже попытался просунуть морду сквозь крестовину окна, но просунул только пасть и что-то грозно мявкнул, показав блестящие клыки.

Ничего, котик. Это дело не для тебя.

— Эх, — проронил мой гаер. — Как в старые времена! Помните, ваше величество, как мы драпали в нощи, а?

— Угу, — сказал я.

Мы стояли на верхнем ярусе порта, на обзорной площадке между пакгаузами, внизу в дымке виднелись деревянные причалы, заполненные лодками, барками, ладьями и прочими гребными и парусными судами. Все должно выглядеть так, будто мы не ждем атаки. Однако в лодках, барках и ладьях уложены мешки с торфом и тюки с соломой. При попытке высадится войска Рендора окажутся в огненном аду. Мы сожжем пристани, но их легко будет восстановить — они ведь из дерева. С плавсредствами будет сложнее. Их стоимость я компенсирую владельцам из казны (при этой мысли желудок мой ощутил длинный голодный спазм).

К пристаням примыкает похожая на огромную кляксу площадь с Таможенным двором — некогда вотчиной Трастилла Маорая, которому отдали в откупы налоговые сборы с речного порта. Это двухэтажное здание красного кирпича. От площади порт поднимался ярусами деревянных и каменных пакгаузов, где купцы хранили грузы. Широкая мощеная улица, называвшаяся Торговой, начиналась от Таможенного двора и разделяла эти ярусы на две почти равные половины. Кроме улицы, на ярусы ведет масса деревянных лестниц; по одной такой мы поднимались с Шутейником, когда впервые проникли в Норатор с контрабандистами…

На речной площади и судах около сотни человек таскают туда-сюда тюки и просто прохаживаются. Это массовка для создания видимости активной работы порта. Но это же — и мои пиротехники, которым надлежит поджечь суда, едва барки приблизятся.

Ричентер обогнал меня на десять минут, успел осмотреться.

— Их до сих пор нет. Мы обложили Торговую как надо. Они не смогут подняться. Будем скатывать на них горящие бочки, обстреливать… Лестницы тоже под надзором. Нет, ваше величество, здесь они не пройдут, а если пройдут — мы встретим их наверху и перережем как котят, потери их к тому времени будут слишком велики. — Он всучил мне подзорную трубу и показал в сторону от Аталарды. — Идиоты! Они жгут мельницы в Чересполье. Выдают себя. Раз, два… три… четыре… пять дымов! По числу мельниц… Мне доложили: дымят уже давно.

Я провел немало времени за картами окрестностей Норатора. Чересполье — поселок километрах в пяти ниже по течению Аталарды. Враги уже близко. Отсюда поселок не виден — его заслоняют гряды холмов, а вот султаны черных дымов видны хорошо…

— Зачем им жечь мельницы? — спросила Амара недоуменно.

Ричентер покачал головой.

— Не знаю. Так делают, когда планируют взять город в осаду. Мельницы поставляют муку. Мука — это хлеб. Нет хлеба — наступает голод. Но осада?

Я пожал плечами:

— Гицорген сказал, что атака будет быстрой.

Да, блицкриг.

Что же происходит?

Внезапное накатило ощущение близкой беды.

У меня две сотни Алых, около трехсот — ополчение хоггов (оно еще в пути), еще две сотни городской стражи и около тысячи — неравнодушных горожан. Должны подойти еще две с гаком тысячи горожан, решающий пункт моей стратегии, сейчас они следуют сюда от храмовой площади. Итого — четыре тысячи. Но это — против профессиональных солдат Рендора. Не маловато ли? Маловато… Одна надежда — нам удастся сжечь барки… Но, предположим, сжечь барки не выйдет и Рендор высадится — мне и тогда нет смысла волноваться. Все будет так, как сказал Ричентер: врага встретят на господствующей высоте и уничтожат.

Тогда почему, черт возьми, я чую приближение беды?

Я взглянул на излучину Аталарды, откуда должны появиться барки. Солнце ушло, поднялся ветер, и речная вода напоминала темное и прогорклое растительное масло. Оно тяжело, вязко колыхалось, навевая мысли о тошноте…

Примерно в километре от порта, у излучины, виднелась обширная отмель и немалых размеров луг, который подтапливало по весне. Сейчас, однако, вода уже сошла и луг покрыла сочная трава. Селяне Чересполья как раз выпасали на ней коровье стадо в полсотни голов. За лугом с одной стороны — холмистый перелесок, а с другой — приморские дюны. За которыми… кладбище кораблей и старый порт, где мои люди продолжают сражение. Промежуток Норатора между портом и дюнами не имеет защитной стены и заполнен домами, между которыми легко просочится врагу.

Черт, я недосмотрел, только теперь вижу эту слабину. Если Рендор, скажем, высадится и решит обойти речной порт таким образом… Вдобавок он может ударить в спину защитникам старого порта!

В старом порту все еще гремели пушки. Гремели настырно, упорно, неотвратимо.

— Их все еще нет… — повторил Ричентер с нажимом.

Я переглянулся с Амарой. «Это дурной знак, милый господин», — сказал ее взгляд.

— Ричентер! Нарочного! — скомандовал я.

— Что?

— Срочно! Как можно быстрее! Максимально быстро! Приказ: перевезти сюда четыре пушки, порох и ядра!

— Но…

— Как можно быстрее! Пусть Фальк Брауби явится вместе с ними! Скорей же, черт вас дери!

Я поймал взгляды Амары и Шутейника. Моя тревога передалась им в полной мере.

Еще десять минут томительного ожидания. На душе моей скребли кошки. Ну а кот принялся завывать из кареты дьявольским басом. Он тоже чуял неладное, высовывал нос из окошка и с сопением втягивал воздух, гулко чихал, но продолжал принюхиваться.

Двое пастухов волновались, смотрели на дымы и переговаривались. Подпасок рядом с ними что-то экспрессивно говорил, размахивая руками.

Канонада в старом порту постепенно утихала. Как там дела? Удалось ли Кроттербоуну одержать победу, или войска Адоры ударят мне в тыл в самый неожиданный миг?

— Мастер Волк, что-то тут не то… — проронил Шутейник. Его нос-картошка ловил струи речного воздуха точно так же, как делал это мой кот. — Чую кровь и копоть… Очень много крови. Очень много копоти. Смерть…

Прибыло городское ополчение и хогги Бантруо Рейла. Дядюшка прорвался к нам и доложил, отдуваясь:

— Ну… Имею триста тридцать соплеменников. Все зубастые как надо! Оружие свое, доспехи тоже. Мы им покажем! — Он деловито добыл из кармана куртки маленькую подзорную трубу и оглядел излучину. — И что? И где? И почему?

— Мы не знаем.

Пастухи, надавав подзатыльников подпаску, принялись гуртовать стадо, как видно, решили идти на Чересполье, затем, посовещавшись, отправили подпаска в деревню одного. Он бегом кинулся к холмистым перелескам, исчез за деревьями и буквально пулей вылетел обратно, размахивая руками и что-то голося: я видел через подзорную трубу, как искажено его лицо.

За ближайшими деревьями в перелеске что-то блеснуло. Я нервно протер окуляр, и когда снова поднес его к глазу, из перелеска быстрым маршем вышло уже не менее тридцати человек. Солдаты Рендора начали изливаться селевым потоком. Они быстро сбегали вниз по холму и принялись заполнять луг. Они были закованы в вороненые доспехи и потому похожи на боевых роботов — одинаковых, точно сегодня сошли с конвейера. В руках длинные копья и алебарды. Самое то для городских боев, по крайней мере — именно такими копьями и алебардами хорошо доставать врага на расстоянии и сбивать всадников, хорошо давить массой, выставив этим самые алебарды и копья…

Напуганные коровы принялись улепетывать к дюнам, пастухи и подпасок ринулись за ними. Солдаты Рендора не обращали внимания ни на что. Они заполняли поле, выстраиваясь массивным прямоугольником.

Ричентер выбранился.

— Выстраиваются в терцию[3]! Обман! Они высадились в Чересполесье и быстрым маршем прошли к Норатору! Они ударят между портом и дюнами и выйдут к старому морскому порту! Но кто донес? Откуда узнали, что мы их ждем?

— Эге-гей, — крикнул дядюшка Рейл. — Да вы только взгляните!

— Ладушки-воробушки! — вскрикнул Шутейник.

Излучину заполнили гребные барки. Их было много, более сотни. Быстро работая веслами, они начали приближаться к речному порту. Никаких знаков и флагов на их мачтах. Просто черные гребные барки, заполненные черными людьми.

— Они не знали, — произнес я тихо. — Они заранее планировали ударить с двух сторон. Так надежнее…

— Что будем делать, мастер Волк? — спросил Шутейник тихо-тихо.

Я промолчал.

Кажется, это конец.

Или нет?

Глава 9

Бывают моменты, когда кажется, что все кончено, и ты проиграл. К несчастью, именно такие моменты тянутся целую вечность. Не знаю, почему так происходит, но все застывает, и ты остаешься один на один с болью, ужасом и осознанием жестокого проигрыша, и это осознание все длится и длится…

Затем время возвращает привычный свой бег, и ты начинаешь ускоренно соображать…

— Бантруо Рейл! Хогги! За мной! Выстраивайте их и бегом… Мы пойдем вниз, к улицам! Ричентер — на вас порт! Подпустить ближе, поджечь все, что может гореть, уничтожить врага! Брауби с пушками, как прибудет — ко мне! — Я уставился на Шутейника. — Какие главные улицы там, внизу?

— Две, мастер Волк, — ответил он без запинки — знал Норатор как свои пять пальцев. — Господская, она же Веселых Шлюх улица, это, конечно, неофициально, и Маленькая, она же Вшивая. На первой, стало быть, дешевые бордели, ну а вторая — там прачки живут…

Нужны баррикады. И срочно. К баррикадам — пушки. И хорошо бы — луки и арбалеты. Но этого пока нет. Терция Рендора, подойдя к Норатору, разобьется на два атакующих рукава — уверен, что на два, не более, глупо дробить силы, и начнет движение вверх, к центру Норатора, к Храму Ашара. Возможно так же, никто к Храму не пойдет, а просто часть терции попробует ударить в спины защитникам речного порта, а другая часть — в спины защитникам порта морского. Моя задача — не допустить прорыва, пока в обоих местах идут бои, задержать противника как можно дольше, задержать, пока не прибудет подмога.

— Ричентер! Двадцать нарочных — к Вшивой, двадцать — к Шлюхам! Перекрыть обе улицы баррикадами! Выгоняйте людей, выбрасывайте на улицы кровати, матрасы, корзины, сундуки — все выбрасывайте! Именем нового императора — все выносите!!! Быстрее! Быстрее!

Нет, мало времени, не успеем сделать нужного размера баррикады, нужно придумать стимул для самих горожан, чтобы они сами выстроили нам баррикады, но какой? Не так-то просто уговорить людей расстаться со своим трудами нажитым имуществом… А объяснять — долго. Пока наобъясняемся, терция Рендора так ударит, что мало не покажется. Значит… Так, стоп. Есть идея!

— Ричентер! Алые должны говорить следующее: империя компенсирует все до последнего гроша! Пусть об этом кричат громко! Пусть вопят об этом! Именем нового императора! Все, что будет выброшено на улицы — империя компенсирует в двойном размере! Вместо одного сундука империя купит два сундука, вместо кровати — две кровати! И так далее!

— Жаль, я не на Вшивой живу, — проронил Бантруо Рейл, — я бы свой старый матрас выкинул, все равно Растары мне купят новый… Два. И шелковый прекрасный халат! Два. И две великолепные трубки! И сундук с приданым для каждой из моих дочерей. И можно два новых дома, а старый по кирпичику на баррикады! И жену… тоже… новую! И печатню! Две новые жены — и две новые печатни. Вот заживу…

— Дядюшка! — негодующе вскричал Шутейник.

Бантруо Рейл пожал плечами.

— Это просто мечты, дружок. Где я — а где Вшивая… Эх!

— Стройте сразу три линии баррикад, — произнес я, — мы вряд ли задержим их на одной… Свет Ашара… Мы должны продержаться, покуда не прибудут пушки…

— Торнхелл! — Амара зашла с боку, ее глаза блестели. — Ты… мудро придумал! Это может сработать! Но — нужно перекрыть и соседние переулки. Когда Рендор ткнется носом в Шлюх и Вшивых и получит по зубам, они попытаются их обойти по переулкам. Нужны так же засады на крышах! Мы будем бросать в них сверху черепицу и все, что можно бросить! Вели собрать всех, у кого есть луки и арбалеты. Да, их мало, но нам каждый сгодится! Я еду вниз с нарочными… У Веселых Шлюх я кое-кого знаю. Много кого.

Она, не стесняясь, притиснулась ко мне и поцеловала — крепко, хм, напоследок. Никто не знал, увидимся ли еще сегодня… Чертов день коронации мог преподнести любые сюрпризы.

Моя проводница исчезла вместе с Алыми.

Со мной двести человек городской стражи, триста хоггов и сотня горожан, у которых имеются арбалеты. Жаль, маловато, но лучше, чем ничего. Больше брать нет смысла — драки на баррикадах не требуют так уж много людей.

Барки приближались к пристаням. У пирсов суетились мои люди. Появились первые дымы с набитых горючими смесями кораблей. Прекрасно. Порт, я уверен, удастся отстоять, если я сумею отстоять припортовые улицы.

Я ринулся к карете. Итак, на лейтенанте Алых — порт, который нужно удержать любой ценой. На мне — припортовые улицы. Если… Нет, глупо загадывать наперед. Я влез в карету, едва не придавив Шурика. Гаер-глумотвор забрался следом. Бантруо Рейл и его хогги движутся пешком, так что мы их обгоним. То же самое — ополчение и стража. Однако со мной будет Амара и полсотни Алых. Надеюсь, мы выдержим первый удар. А если нет? Что же еще придумать… Да, точно! Я выпрыгнул из кареты, махнул лейтенанту Алых, который уже весь отдался предстоящему бою за порт.

— Ричентер! Бочки с торфом, маслом — что у вас есть? Что-то, что вы планировали скатывать вниз на атакующих?

— Есть и то и другое неподалеку.

— Лучше масло. Быстрее! Десять бочек — в мою карету, на карету, под карету — куда угодно. Быстрее, быстрее!

Мы загрузили в карету десяток тяжелых бочонков с горючим маслом. Это потребовало — так мне показалось — бездны времени. Когда закончили, суда в порту уже пылали компотным пламенем, а черные барки сбились в кучу неподалеку от пирсов. Кое-где пламя перекинулось на барки, и там суетились, пытаясь потушить пожар. Хорошо! Пирсы сгорят, высадка будет, как минимум, затруднена до самого вечера.

Я снова запрыгнул в карету.

Возница гикнул, и мы помчались вниз, к улицам с одухотворенными названиями. Я и Шутейник придерживали бочонки, а кот смотрел на нас расширенными, испуганными глазами.

Пять минут дикой скачки, и мы на месте. Дома в этом квартале были двух- и трехэтажные, бедные, обшарпанные, почти нищие, с подслеповатыми окнами, забранными решетками на первых этажах. Тут гнездилась безысходная, отчаянная бедность…

Я направил Шутейника к Веселым Шлюхам, сам же остался на Вшивой. Первую линию баррикад уже начали возводить буквально в двадцати метрах от последних домов Норатора. Вшивая имела значительный наклон, что было нам в плюс, ибо атаковать снизу вверх всегда тяжелее. Была она широка, метров семь, что мне не понравилось. Конец улицы заслонял выступ дома. Сложенный из красного кирпича, он напоминал мне нос пьяницы. Из-за этого самого выступа должна появиться колонна солдат Рендора.

Из окон вылетали, разбивались о камни мостовой сундуки, тяжко хлопали матрасы, распарывая свои бока так, что вылезали почерневшие соломенные внутренности, или грязные, слежавшиеся перья; бабахали, разваливаясь на куски, кровати. Метались в вышине спугнутые голуби и воробьи… Алые и горожане громоздили обломки друг на друга, сооружая баррикаду с должной скоростью. Отлично! В скорости наше спасение.

Я выгрузил пять бочонков, и отправил карету к Веселым Шлюхам. Кот остался внутри, сопроводил меня испуганным взглядом.

Держись, Шурик, ты сам виноват, что влез в это дело…

Я обследовал баррикаду второй линии, слыша крики — «Император! Император с нами!», и с облегчением убедился, что ее возводят перед переулком, который выводил на Веселых Шлюх. Надеюсь, на Шлюхах баррикаду расположили таким же образом, иначе враг, просочившись по переулку, может ударить в спину. Я кинулся проверять и посредине улички нос к носу столкнулся с Шутейником.

— А?

— Ладушки-воробушки! Все путем! — выкрикнул мой гаер.

— Амару не видел?

— Нет! Но в борделях — шевеление! Сдается мне, она гонит шлюх на крыши. Будет нам подмога! — Он наладился идти, но вдруг оглядел меня с ног до головы и прищелкнул пальцами: — Мастер Волк!

— Что?

— Корону снимите и порфиру сбросьте, иначе узнают вас. Полезут злобно… За пленение императора всегда — почет да премия!

Ох-х, а я ведь автоматически водрузил ее на голову, когда сел в карету. Я сдернул корону и сунул под мышку.

— Удачи.

— Победы, мастер Волк!

— Кот в карете. Присмотри.

— Сделаю!

С этим мы и разошлись. Я отдал корону и порфиру вестовому из Алых. Руки дрожали, сердце екало. Алые заканчивали обливать баррикаду первой линии маслом.

Где же враг?

Где Бантруо Рейл?

Где пушки?

Я все время оглядывался, ища взглядом подкреплений.

Подкрепления не шли.

Вторую линию мы возводили в тридцати метрах от первой. Для нее я припас два бочонка масла. Мы, несомненно, будем отступать, пока не прибудет подмога в лице Фалька Брауби. Третья линия располагалась там, где Вшивая брала изрядный уклон, в сорока метрах от второй. Именно там состоится финальное сражение. Именно оттуда я буду вести огонь по врагу, если… если прибудут пушки. Эту баррикаду следует укрепить как можно сильней.

Конечно, мы не успели. Я почувствовал, как вздрагивает мостовая под слитным шагом сотен людей. Из-за угла, наставив длинные пики, появились солдаты Рендора. Все они были закованы в вороненые доспехи, снабженные глухими шлемами с решетчатым забралом. У бедер шпаги, за спинами щиты. Прекрасно вооруженные убийцы… Однако хорошо, что нет луков. Очень хорошо.

Я был на третьей баррикаде, когда они появились, и расстояние до первой линии преодолел, наверное, меньше чем за минуту, при том, что мне пришлось еще перелезать вторую баррикаду. Обнаружив препятствия, солдаты Рендора застыли. Я услышал пронзительные голоса: весть передавали по цепочке к командирам, вероятно, они были позади, впереди же стояли, максимум, сержанты.

Я достиг первой баррикады, которая уже достигала мне середины груди. Сердце дико колотилось. Во всяких я бывал переделках, но впервые в такой, когда решалось — быть или не быть целой Империи.

Защитниками первой линии были двадцать Алых. Один, спешно, пригнувшись, высекал кресалом огонь.

— Отводить людей? — спросил кто-то. И повторил с почтением: — Отводить людей, господин император, ваше величество?

Я — ваше величество. Прекрасный карьерный рост. Выше — только небо. Нынче я имею крупные шансы туда отправиться.

Покачал головой.

— Нет. Подпустим вплотную, зажжем и сбежим. Если уйдем сразу — у них будут подозрения. Пусть атакуют.

Армия Рендора стояла молча. Лиц за решетчатыми забралами не разглядеть. Роботы, просто бездушные роботы. Рендор направил на завоевание Норатора армейскую элиту… Это значит: профессионализм и железная дисциплина.

Где Бантруо Рейл? Где стража? Где горожане с арбалетами?

— Хо-о-о-о! — пришло по цепочке солдат Рендора. Наставив пики, армия двинулась на нашу баррикаду. Я подозревал, что аналогично — то есть, слаженно — действует сейчас и рукав, втянувшийся в устье улицы Веселых Шлюх.

— Хо-о-о-о! — слитно выкликнули сотни глоток. — Хо-о-о-о! Хо-о-о-о!

Это было страшно. Чеканно печатая шаг, на нас двигалась орда совершенно одинаковых черных нелюдей. Ужас ослепил сознание помимо воли. Я выругался, схватил у Алого зажженный факел, подставил под огонь кисть левой руки. Пронзительная боль отрезвила. Я поймал взгляд Алого. Он кивнул понимающе и с уважением. «Держись, император, — сказали его глаза. — Держись, прорвемся».

— Хо-о-о-о! Хо-о-о-о!

Вопли, разумеется, имели устрашающий эффект. Когда пикинеры Рендора приблизились настолько, что могли бить пиками в защитников баррикады, мы подожгли ее сразу в десяти местах и кинулись убегать.

За спиной разразился кромешный ад. Масло горело замечательно.

Я позволил себе оглянуться, лишь когда перелез на вторую линию.

Части баррикады, подточенные трескучим пламенем, начали скатываться на обе стороны, задевая пикинеров. Сквозь копотный дым я видел, как длинная черная змея скорчилась, начала отползать… Но это, конечно, длилось недолго. Вместо пик из задних рядов были доставлены алебарды с крючьями, которыми так удобно стягивать конных рыцарей. Солдаты Рендора этими крючьями быстро расшвыряли в стороны горящие ошметки. Это потребовало у них около десяти минут, ибо политые маслом матрасы пылали, все-таки, жарко. При этом пикинеры потеряли двоих, кажется, те задохнулись в дыму. Но приказ кукловодов был, конечно, ясен — вперед и только вперед, не считаясь с потерями.

И снова чеканный шаг по дымной мостовой. Снова пики в нашу сторону. Первая шеренга придвинулась почти к самой баррикаде, когда сверху, с крыш, примыкавших к улице Веселых Шлюх, начали падать обломки мебели, куски черепицы и даже цветочные горшки. Между этими предметами иногда посвистывали стрелы. Я услышал замысловатую и шепелявую ругань Амары и на сердце мгновенно стало тепло. Она выгнала на крыши барышень свободного нрава и нескольких лучников, и умело командовала ими.

Солдаты Рендора замедлили шаг. Задние ряды, подняв копья, быстро вытащили щиты из-за спин и прикрыли ими головы. Передние шеренги понесли потери — ибо упавший с высоты десяти метров цветочный горшок, пусть даже упавший на шлем, способен вызвать значительную контузию. Шеренги сбились, атака временно остановилась: удары Амары позволили нам выиграть еще несколько минут.

Но замешательство длилось недолго. Подняв щиты над головами, перехватив пики правыми руками, пикинеры придвинулись к второй баррикаде. Слепые решетчатые забрала смотрели, казалось, только на меня, стальные наконечники пик хищно поблескивали.

Мы подожгли вторую линию, которая горела менее ярко — все же на нее пошло всего два бочонка с маслом. Затем перебежали к третьей, массивной баррикаде, которая возвышалась над улицей, уже достигая вторых этажей.

Нам спустили веревки, и втянули наверх, на шаткую конструкцию, состоящую из самого разного барахла. Оттуда я смотрел, как солдаты Рендора разбирают вторую баррикаду. Сердце ухало и, кажется, стонало.

Солдаты Рендора и правда напоминали роботов — все они были одного, немалого, роста, что наводило на мысль о гвардии. О, для переворота отправили лучших из лучших! Как там Ричентер, в порту? Если там будет задействована вот такая вот гвардия — тяжко ему придется. А как Шутейник?

Я поискал взглядом Амару и не нашел ее на крыше.

Мне сунули в руку шпагу.

— Господин император!

Я только сейчас сообразил, что стою без оружия.

— Господин император, возможно, вам лучше уйти?

— Нет. Оставьте. Я…

Пулемет бы мне сейчас… Я даже от автоматического пистолета бы не отказался! Да черт возьми, ситуацию решили бы и с десяток примитивных кремневых пистолей!

Баррикаду разобрали, не считаясь с увечьями от пламени. И снова закованные в железо ноги ударили по копотной мостовой. Всего Рендор потерял человек двадцать — сюда я считал и обгоревших, и тех, кто получил по башке от девчонок Амары. А вот стрелы, кажется, не сумели найти ни одной щели в черных доспехах.

Я смотрел, как они надвигаются черной приливной волной, и скрежетал зубами. Все мои уловки впустую, если не прибудут пушки.

Но когда они достигли подножия третьей баррикады, на головы и щиты с крыш посыпался настоящий град увесистых камней.

За спиной раздался голос Бантруо Рейла:

— Подзадержались. Велел ребятам наломать камней. Слава Таленку — мостовые так щербаты, что камни сами выходят из пазов!

Глава 10

Мы получили крохотную передышку, пока хогги забрасывали врага камнями с баррикады и крыш. Гвардейцы Рендора терпеливо пережидали каменный дождь, сдвинув щиты. Несколько солдат, все же, было контужено, но их умело оттащили в тыл колонны.

Я сумел продышаться и — теперь уже как следует — разглядел атакующих. Пикинеры стояли в первых пяти рядах, очевидно, их пустили вперед на случай атаки конницы — если бы таковая была в моем распоряжении. Дальше шли умелые латники с мечами, топорами, и всем полагающимся добром, нужным для драк на городских уличках. Понятно, что враг думал пройти прямо к площади перед Храмом либо же на соединение с армией Адоры в порту, и не рассчитывал на серьезное сопротивление, однако ж вот незадача — на пути случился новоиспеченный император, который водрузил баррикады…

Я не знал, что происходит на речных пристанях. Подозревал, что там творится рукотворный ад. Бедняга Ричентер, надеюсь, сумеет сдержать врага, а может, даже уничтожит его. Пристани сгорят — но это не страшно, они деревянные, и будут отстроены буквально за пару недель… Внутри снова екнуло: пристани будут отстроены за счет короны, а это — дополнительные траты. Эх! А как там дела у Шутейника?

Бантруо Рейл вдруг сказал бархатным кошачьим тенором:

— А ведь есть у нас шансы, ваше это… это, как его… величество… Приглядитесь — домик слева горит!

Я бросил взгляд вдоль улицы, запруженной солдатами Рендора. Эти безумные роботы расшвыряли горящие остатки баррикад, и умудрились попасть чем-то горящим в пустой дверной проем (дверь была пущена на постройку баррикады). Горение внутри дома не прекратилось — напротив, усилилось. Из проема и ближайшего окна лениво — пока лениво! — выползали клубы грязно-белого дыма. За обитателей дома я не переживал — они уйдут по крышам, ибо здесь дома расположены близехонько друг от друга. А вот латникам Рендора в полных доспехах скакать по крышам будет невозможно, да они и не будут этого делать, ибо есть приказ — двигаться вперед, а воинская дисциплина у них, кажется, стальная. Любое самовольство карается смертью. Значит — они будут двигаться вперед по улице, как и приказано.

— Сдержим их здесь, — сказал господин Рейл сухо, — устроим им душегубку. Непременно нужно задержать. Но как? Пострадаем ведь изрядно, все как есть на нет изойдем… это… величество… ваше.

Изощренно он сказал, что мы не выстоим на баррикаде и нас порубят на куски. Редактор газеты, что с него взять. Я кликнул нарочного из Алых и услал к старому порту, поторопить с пушками. Поторопить еще раз.

Солдаты Рендора молча пережидали каменный град. Затем, локоть к локтю, двинулись на баррикаду. По сути, наша третья баррикада представляла собой гору разного барахла, полого опускавшуюся по обе стороны улицы. Передвигаться по ней следовало с великой осторожностью, ибо ноги то и дело проваливались в зазоры между обломками мебели. При желании и известной сноровке эту вершину можно было покорить. У солдат Рендора было два пути — постепенно растащить баррикаду, либо же ринуться на нее в слепой атаке. Подгоняемые пожаром, они выбрали второй вариант.

Локоть к локтю, лязгая, черные роботы двинулись на баррикады.

Повторюсь. Баррикада — шаткое и страшное сооружение, где невозможно ходить и бегать, а только осторожно ползать, иначе рискуешь провалиться в щель и сломать ногу. Именно поэтому драться на баррикаде не слишком-то легко, ты почти полностью лишен свободы маневра.

Я оглянулся. В тридцати метрах за баррикадой улица заканчивалась площадью, от которой разбегались сразу пять улиц. На площади толпились остатки моего войска, его было много — но ведь черные гвардейцы Рендора пройдут сквозь него как нож сквозь масло. Да, можно запрудить улицы новыми баррикадами, но наступления неприятеля это уже не остановит. Выбравшись из дымной ловушки, они растаскают малые баррикады крючьями и вырежут всех защитников. Если мы не сдержим Рендор здесь, на баррикаде, до прибытия пушек — дальше нам их не удержать. Обученные солдаты разобьются на несколько ручьев, сокрушат остальные баррикады и проникнут в город.

Тут бы мне крикнуть что-то бравурно-пафосное, какой-нибудь идиотизм типа лозунга Испанского легиона «Да здравствует смерть, и да погибнет разум!», или, того пуще, озвучить инфантильно-милитаристский слоган из Хайнлайна — «Вперед, обезьяны, или вы хотите жить вечно?»[4]

Не крикнул. Взмахнул шпагой, указывая на гвардейцев противника. Формально я — главнокомандующий, и Алые, городские стражники и хогги так меня и воспринимали.

— Держимся, держимся сколько сможем! — вот что я выкрикнул. Воздух горчил от дыма.

Снизу ответил многоголосый клич:

— Хо-о-о-о! Хо-о-о-о! Хо-о-о-о!

Гвардейцы Рендора начали подниматься, даже не поменяв пикинеров на мечников. Наверное, лезть с пиками на баррикады, не прикрываясь щитами, было не самой лучшей идеей, но солдаты Рендора даже не подумали перегруппироваться. Будь у нас сотня арбалетов или тяжелых луков, мы бы здорово их задержали, но увы… это чертово «увы»!

Баррикада содрогнулась, затрещала, огромный розовый диван с продавленной серединой, на котором, безусловно, еще недавно занимались любовными утехами Веселые Шлюхи и их клиенты, сполз прямо под ноги гвардейцам. Они лезли прямо на нас, выпятив черные спины, как войско клыкастых скарабеев.

Как там Шутейник?

Где Амара?

Где пушки?

Дядюшка Рейл с уханьем добыл из-за спины какую-то тряпку, конец которой провисал под тяжестью чего-то тяжелого. Приглядевшись, я опознал в тряпке подштанники в синий горох. В подштанниках скрывался камень. Дядюшка Рейл держал в руке импровизированный кистень, иначе называемый «гасилом». И тут же я увидел, как хогги начали протискиваться между Алых, в руках их были наскоро сделанные гасила — кто использовал канат с камнем на конце, кто — цепь, кто — свернутую рубашку или другую часть туалета, а кто — как дядюшка Рейл — подштанники, в которых скрывался обвязанный веревками булыжник. Я бросил на Рейла удивленный взгляд: не ожидал от старого хогга такого разума и прыти! Они не просто велел наломать камней, он еще и приготовился к драке на улицах и баррикадах!

— Гасить свечки… умею! — внушительно заметил газетный редактор и, по совместительству, мой министр печати. Его круглое лицо лоснилось от пота. — Дворянин я или нет, твою мать?

Над краем баррикады, как поганые всходы, блеснули стальные наконечники пик. Алые упали на колени, пытаясь подрубить эти всходы. Кто-то получил пикой в лицо и страшно заорал. Другой замешкался, привстал, и тут же пика ударила его в бедро, другая пронзила плечо, третья с жестяным звуком пробила панцирь; затем Алого вздернули на этих пиках, будто перевернутую марионетку, и начали использовать как таран, отбрасывая защитников. Алый был еще жив и корчился и орал, потеряв от адской боли человеческий облик.

Началось… Я попытался ринуться в гущу схватки, но двое горцев Шантрама, незаметно приставленных сержантом, словно невзначай подхватили меня под руки, ну, как ребенка, в самом деле. Я не знал, ругаться мне или оставить все как есть, но, поразмыслив мгновение, решил пока все оставить. Время для глупого героизма еще не пришло.

Над баррикадой возделся лес пик, а вместе с ним, медленно, будто прорастая, начали подниматься черные головы солдат Рендора. Пики били в Алых, Алые рубили их, хватали, тыкали остриями мечей и шпаг в сочленения доспехов, в смотровые щели. Наконец пришло время хоггов: удары импровизированных кистеней замедлили атакующую волну, а затем — я не поверил глазам — заставили ее податься назад. Хогги истово колотили гасилами по шлемам гвардейцев, при этом — в силу малого роста и верткости — были куда более сложными мишенями, хотя на баррикаде, состоящей из мебели и разного хлама, вертеться и уклоняться от оружия было затруднительно. Многоголосый ор и дикий лязг от ударов стоял над улицей и поднимался к круглому улыбчивому полуденному солнцу. Хогги сбили первую волну, потеряв около двадцати человек (я называю их «людьми», и пусть так и будет впредь). Сколько потеряли гвардейцы Рендора — я не знал. Улицу, занятую вражеской колонной, медленно заволакивал дым, он колыхался полупрозрачными волнами и густел. И это было прекрасно. Я надеялся, что эти сволочи вскорости начнут задыхаться.

Как там дела у Шутейника, а?

Где Амара?

Где пушки?

Вместе с дымом из окна и дверного проема начали вырываться багровые сполохи. Хорошо, отлично! Я услышал, как гвардейцы Рендора начали кашлять.

— Хо-о-о-о! — разнеслось над головами черных. Затем кто-то басом проорал несколько слов команды, состоявшей, в основном, из матерных слов. Внизу послышался лязг, пики поднялись над вражеской шеренгой синхронно, и начали быстро отдаляться, взбаламучивая дымное море. Гвардейцы Рендора все-таки решили перегруппироваться.

С переднего края пробился дядюшка Рейл. Острие пики навсегда изуродовало его лицо, прочертив глубокую рытвину по левой щеке от самого подбородка до скулы. Посредине рытвины зияла дырка, куда при мне старый хогг задумчиво просунул кончик языка. Затем он сплюнул кровавой струей, присел на торчащий краешек стола, и сказал досадливо:

— Это ерунда. Жрать меньше буду. А вот они, — он кивнул себе за спину, — сейчас снова полезут, это… ваше того… величество.

Какой-то хогг сноровисто перевязал ему щеку, и, едва он успел сделать над головой кокетливые рожки узла, как закованные в черную сталь мастодонты полезли снова. Теперь это были прикрытые щитами мечники, и нам пришлось туго. Черные не ослабляли натиск, они тупо перли на нас, и в этом их упорстве крылось какое-то безумие. Баррикада шаталась, проседала, скрипела как старуха. Хогги начали падать один за другим, поскольку против щита гасило — не лучший вариант оружия. Алые рубились яростно, но черные перли и перли, и доспехи их были намного крепче. Наконец, оба моих телохранителя вступили в бой, а за ними и я рискнул попытать счастья. Я был уже учен и знал, что в такой схватке нет места благородству. Ты помогаешь товарищу добивать противника, если есть возможность. Если надо — бьешь в спину, в бок — бьешь куда угодно, чтобы только прикончить врага. Но в спину бить не пришлось. Передо мной возник гвардеец, яростно рубившийся с Алым. На его мече замерзли кровавые капли. Я рискнул дотянуться шпагой до черного решетчатого забрала, ударил, всадил клинок изо всех сил, как и полагается дураку. Тут же сбоку ко мне двинулся другой гвардеец, и я отступил, выпустив рукоять, лишь бы меня не накололи на меч. Вот болван так болван! Алый, которому я помог, вынужден был вступить в схватку, защищая идиота императора, и его тут же убили, ибо к гвардейцу подоспела помощь.

Я сделал еще шаг назад по шаткому, затем оступился, голубое небо опрокинулось, и я начал падать.

— Милый господин!

Ладонь Амары остановила мое падение.

— Нужно уходить, здесь все кончено! — прошептала она на ухо. — Ты меня слышишь? Командуй отступление, здесь все кончено! Да командуй же, не спи!

Она прикусила мочку моего уха.

— Отступаем! — крикнул я изо всех сил.

И мы начали пятиться, уходя, отползая вместе с остатками хоггов и Алых.

Спустя три минуты баррикада была целиком в руках врагов, и они, уподобившись муравьям, принялись растаскивать ее, дабы освободить место задыхающейся колонне. Дым взвивал над баррикадой белые султаны. Судя по всему, пожар на улице Вшивой набирал обороты. Эх, еще бы минут десять… Жестоко звучит, но я бы предпочел, чтобы колонна гвардейцев задохнулась в дыму.

Мы отступили к площади и начали перегруппировываться. Из сотни защитников баррикады полегло больше половины. Количества убитых со стороны Рендора я, конечно, не знал.

— Драться или драпать? — тяжело дыша, осведомился дядюшка Рейл. Этот прощелыга уцелел, и я был этому рад, правда, самодельный моргенштерн он потерял, и жаль, что потерял — этот самый моргенштерн, смастряченный из подштанников в крапинку, я бы велел повесить в Варлойне как символ смекалки и умения.

— Шутейник… жив? — спросил я, тяжело дыша. Алый, которого обрек на глупую смерть, стоял перед глазами.

Дядюшка поднял палец, призывая к тишине, к чему-то прислушался. Со стороны Веселых Шлюх доносился грохот. Хогги чуют друг друга, так что внутренне я сжался, когда дядюшка поморщился, однако морщился он от боли в раненной щеке.

— Жив-живехонек, — промолвил где-то даже с сожалением. — А чего ему сделается, это, величество, ваше… Этот жучила скользкий, как угорь, и через любую дырку вылезет и долги мне не отдает!

Я усмехнулся: точно такими же словами Шутейник аттестовал дядюшку тогда, когда сожгли печатню «Моей империи» и я полагал Бантруо Рейла умершим.

— Нас на Веселых Шлюхах больше, мы еще держим баррикаду, но уже край… — промолвил старый хогг. — Уже скоро… Так что же — драться? — Он показал рукой. — Вон переулок, что на Шлюх выводит, если Шутейник не выдержит, ударят нам рендорцы в бок.

Баррикаду стремительно разметывали по бревнышку, и это было правильно — счет жизни солдатам Рендора шел на минуты.

Вдруг послышался шум, и на площадь вкатили четыре здоровенные, запряженные каждая двумя битюгами подводы. Передней правил Фальк Брауби — распатланный, красномордый, в серой монашеской хламиде, сплошь усыпанной подпалинами, на второй место возницы занимал боцман Ритос — я едва узнал его, так он был перепачкан какой-то копотью, но, к счастью, крови не было. Брауби, привстав, окинул площадь орлиным взором, меня не узнал, но приметил Амару и двинул подводу к ней.

— Госпожа подруга! — взревел во весь голос, как бык, которого ведут холостить. Увидел меня и ахнул: — И величество здесь. Прошу прощения, не успел принести клятву верности! Дела, дела!

За спиной его на черном ремне по-прежнему был закреплен боевой тяжелый молот.

На каждой подводе на деревянном ложементе вытянулись черные орудия смерти.

Пушки.

От Брауби воняло пороховой гарью, и этот запах показался мне настолько же чудесным, насколько чудесно пахнет, скажем, океан поутру или свежескошенная трава.

Это был запах жизни.

Подкатили еще подводы, заполненные порохом и ядрами и орудийными командами, собранными — я только сейчас заметил — из старых ветеранов порта. Ритос узнал меня, поклонился бегло, тут же соскочил на брусчатку и матерно велел распрягать и отводить лошадей.

— А, кореха, вашество! Дам в рыло, тля внебаночная!

— Пушки в ту сторону, — крикнул я, надсаживаясь. Брауби метнул беглый взгляд в глубину Вшивой, кивнул и начал распоряжаться. Я вспомнил, что две пушки нужно перебросить к Веселым Шлюхам, и оповестил об этом ученого дворянина. Брауби помотал львиной гривой:

— Не нужно!

— Почему?

— Снял все восемь, тля, — он ругался уже как заправский моряк, — в старом порту все кончено.

Я удивленно уставился на него, и он расхохотался:

— Мы их сделали, тля! Дали построиться и вжарили по колоннам! А две пушчонки саданули по харчевне, что возле скелета горка стоит и «Гоп-ля-ля!» называется. Я ночью велел снести туда пороха остатки да селитру с серой, которую смешать не успели, и десять пудов гвоздей там рассыпал… Грубовато получилось… красновато… Они пытались огрызаться с моря, но Кроттербоун вывел корабли из нового порта и взял их транспорты на абордаж. Свет Ашара, я не думал, что все получится так просто! Они пытались вырваться из старого порта, но все улицы перегорожены баррикадами… А пушки косили их с возвышений…

Подводы с пушками поставили в полутора метрах друг от друга. Взлетели банники. Порох и пыжи начали передавать из рук в руки. Ритос, натасканный Брауби, умело распоряжался, кроя расчеты добрым матным словом. К тому времени, как пушки снарядились, Вшивую заткал плотный дым. Пожар распространялся.

Мы замерли в ожидании. На площади скопилось около тысячи человек. Слишком мало, чтобы противостоять нескольким сотням профессиональных латников. Но у меня были пушки.

Со стороны Вшивой раздался грохот шагов. Из дымной стены спешно, наставив пики, выступила боевая колонна гвардейцев Рендора. Впереди ее шествовал страшный, огромный, не менее двух метров ростом рыцарь, закованный в черненные доспехи с серебряной насечкой. Дворянин, безусловно. На плече его возлежал двуручный меч. Он увидел пушки — и замешкался, кажется, уже был знаком с их силой, хотя я подозревал, что Адора не поделилась с Рендором этим оружием. После секундного замешательства рыцарь что-то выкрикнул, и колонна перешла на бег. Разумная мера — ибо еще немного, и солдаты Рендора начнут задыхаться в дыму. А еще рыцарь решил попытаться преодолеть сорок метров до площади прежде, чем грянут пушки.

Глупец.

— Вторая-четвертая, — быстро скомандовал Брауби. — Пипай!

— Погодьте! — вскричал Ритос. Быстро скомандовал, и подводу с четвертой пушкой немного передвинули, так, чтобы жерло орудия смотрело на рыцаря. — Пипаем!

— Амара, открой рот и закрой уши, — велел я, и сделал то же самое.

К казеннику поднесли запал. Пипнуло! Черное дымящееся ядро ударило страшного рыцаря в место, несовместимое с дворянским достоинством, и бросило прямо на пики гвардейцев. Второе ядро пропахало в шеренге небольшую борозду. Я взволнованно сжал кулаки. Черт, слишком малый урон, слишком малый!

А что ты хотел? Это ведь цельные ядра, а не картечь!

Однако Брауби удовлетворенно цыкнул.

— Я к Шлюхам, — крикнул он. — Ритос, за главного. Все помнишь, баклан?

— А то! — гаркнул боцман. — Первая-третья, давай! Назад, все назад, тля!

А вот теперь подействовало, колонна сбилась с шага, передние — те, кому посчастливилось уцелеть после удара ядер, остановились, на них налетели задние, и спустя двадцать секунд на Вшивой, в тридцати метрах от нас, образовалась свалка. Ритос гикнул и заорал что-то расчетам. Те немедленно выкатили три телеги с огненным припасом, и, разгоняя их руками, направили вниз по улице в сторону гвардейцев. Откуда-то выхватив горящий масляный фонарь, Ритос помчался рядом с телегами. Первая врезалась в толпу солдат, и он, размахнувшись, метнул в нее фонарь. Я увидел, как выплеснулось сверкающей дугой масло, как мгновенно огонь превратил эту дугу в огненную плеть, и как плеть эта хлестнула по мешкам с порохом…

— Амара! — успел крикнуть я. Грянуло раз. Другой. Третий. Передо мной вспухла огненная гора, из которой прилетел какой-то скверный предмет, врезавшийся в мою несчастную голову.

Тьма пришла.

Глава 11

Ночь была полна чудес. В ней с трескучим звуком взрывались фейерверки и, под вопли тысяч глоток, надсадно стучали барабаны. Кажется, это был карнавал, поскольку земля подрагивала от слитного топота.

Веселый, наверное, праздник.

Однако я ничего не видел: мрак ночи был слишком плотен, только отблески фейерверков в небесах покалывали мои глаза разноцветными искрами, но я почему-то не мог пошевелиться, не мог даже поднять головы. Неужели так много выпил? Это я-то? Всегда привыкший держать себя в руках? Странно.

На мою грудь обрушился тяжелый мешок и стеснил дыхание. Я не мог его столкнуть, руки не слушались. Тяжесть мешка становилась все сильнее, и наконец продавила меня в окончательное небытие.

Душная темнота преисподней. Нет даже воплей Стражей. Голоса пришли извне:

— Это он?

— Да.

— Жив?

— Вероятно. Сердце бьется. Оглушен.

— Чудесно! Ах, как чудесно. Забираем!

Голос, который кудахтал эти «чудесно», был мне смутно знаком.

С груди моей сняли тяжкий мешок. Меня выдернули из тьмы на мгновение, свет резанул по глазам, мелькнули стоп-кадром развалины домов и улица, засыпанная трупами. Затем свет снова погас и я… умер.

* * *

Переставляя ноги с монотонным лязгом, за мной по пустынной улице гнался человек в черных доспехах. Я пытался убежать от него, но каждый мой шаг давался с огромным трудом, я словно увязал в густой грязи, хотя отчетливо видел под собой обычную брусчатку.

Человек приближался.

Закатное красное солнце бросало мне под ноги его заостренную тень.

Я затравленно оглядывался.

Помощи не было.

Странные мертвые дома со слепыми окнами…

А впереди — тупик. Глухая кирпичная стена, через которую не перелезть, не перепрыгнуть.

Я оперся в нее спиной, пребольно ударившись затылком, вытянул перед собой дрожащие руки. Черный рыцарь остановился напротив. Он его доспехов шел жар, будто внутри были раскаленные угли. В руке его был меч — неправдоподобно огромный, с широким, будто лопасть современного ветряка, клинком.

— Ты — причина войны, — сказал он с усталым вздохом. — Ты должен умереть, и тогда мир придет в Санкструм.

Он с лязгом откинул забрало и я увидел черную пустоту там, где полагается быть хоть какому-нибудь лицу.

Я закричал в ужасе и снова рухнул в ничто.

* * *

Совершенно здоровый Гицорген смотрел на меня с лукавой улыбкой.

— Содрогание женских ягодиц под платьем лишает меня воли и рассудка, — сообщил он с обычным своим смешком. — Знаете, господин император, когда дама идет перед вами и вы улавливаете содрогание ее ягодиц сквозь ворох платьев, это так… так… вдохновляет. И кажется, что ты готов пройти за нею многие мили, лишь бы… Кстати, знаете, что я обнаружил? Женщины с тонкими лодыжками, и вообще субтильные женщины, не так страстны в постели, как… э-э… крупные… Как будто субтильным не хватает живого огня, и как бы ты не старался, ты не способен своим кресалом высечь из ее чресл пламя, а лишь жалкие искры… Вот госпожа Амара, предположим, весьма… э-э… крупная и страстная женщина, ведь верно?

Его лицо начало таять в белой дымке. Голос начал отдаляться.

— Впрочем, может, мне не те попадались, — услышал я напоследок.

Затылок мой нестерпимо болел.

* * *

Женщина появилась внезапно. Я шел с парковки, опустив голову, поскольку денек выдался еще тот, и виски сдавливало болью, так что даже таблетки не помогали, а тут — она. Вылетела из-за угла в подворотню, стукнула меня в грудь, да так, что я едва не упал.

— Что за дела?

Ей было лет семьдесят, а может, и больше, тусклый свет фонаря, проникавший в подворотню, не позволял сказать вернее. Странная одежда — что-то типа черного платья до самых лодыжек, покрой — совершенно не современный.

Ее пальцы сжали мое плечо. Сильно, по-мужски.

— Посмотри мне в глаза! В глаза, крейн!

Я посмотрел. Чисто автоматически, правда.

Ее глаза были задернуты белой пленкой. И все же они… видели. Они впились в меня, въелись в мозг, запустили щупальца в мои мысли.

Вдоль позвоночника пробежали мурашки. Только гипноза мне не хватало!

— Эй!

— Т-с-с! Молчи, крейн! Я почти достала его… молчи… я почти вытянула его из твоего разума!

— Не понял? — я попытался убрать ее руку с плеча, но ее пальцы словно вросли в меня.

— Тс-с-с! Ты слишком шумишь! Он придет на звук! Тс-с-с!

— Не понимаю… Да перестань ты! — Снова попробовал сбросить руку. Снова не смог.

— Молчи!

— Да с какой радости?

— Молчи и выслуш… — не окончив фразы, она испуганно оглянулась. В огромном мусорном контейнере за спиной послышался шорох. Крысы? Кошки? Бродячие собаки? Или бомжи? Контейнер давно лишился крышек, был набит под завязку разным сором — из него перло, как из дырявого мешка. Мотки стружки, ножки стула, выглядывал край старинного кинескопа… Рваная подушка, голубовато-серая, мешки отбитой плитки — последствия ремонта. А вон — на земле рядом, сломанный будильник с продавленным циферблатом. Я хожу мимо этого контейнера уже десять лет. Под ним — зловонная лужа. Сейчас лето, сезон овощей и фруктов. Тяжелый запах витал в подворотне. Пачка маргарина валялась, оплывшая от жары, подъеденная крысами.

Женщина прислушивалась больше минуты. Мое плечо по прежнему сжимали, словно в тисках. Но вот она повернулась ко мне, по-видимому, сочтя тревогу ложной.

Бельма сверкнули красным огнем. Я поежился.

Ладно, с мнением психов нужно считаться — я об этом читал. Иначе — они звереют, ну а дальнейшие последствия трудно себе представить. Сейчас аккуратно ее дослушаю, а затем попробую улизнуть. Ну, не применять же насилие к старушке, верно?

— Молчу и слушаю.

— Человек, создавший из тебя крейна, все еще в твоей памяти, хотя он и озаботился тем, чтобы замаскироваться как нужно. Но я смогу прозреть его облик… Я смогу узреть слепок его души…

Крейн? Что за…

Со стороны контейнера вновь донесся шорох. Шурх-шурх, так копошатся крысы. А потом… С покоробленного края соскользнула скользкая, похожая на огромную пиявку тень. Она привстала — я не поверил глазам! — и поползла в нашу сторону, конвульсивно содрогаясь, как и полагается пиявке. Только размером она была с хобот матерого мамонта. И цветом — как самая черная, самая тухлая ночь, которая гасила своей поганью любой лучик света.

Глаза женщины расширились, она все поняла и сбросила руку с моего плеча. Ее ладонь пихнула меня в грудь, и я начал падать — неторопливо, как в замедленной съемке. И одновременно тень вытянулась вертикально, вытянулась — и обрела форму гигантского человека — непроницаемо черного, расплывчатого. Правая рука удлинилась, превратившись в острое черное жало. Тень вонзила его в спину незнакомке. Грудная клетка лопнула, разошлась под чудовищным ударом; призрачный клинок вспорол ее снизу вверх, — мелькнуло тускло-красное сердце, — а потом исчез из раны, чтобы… ударить меня. Нанести мгновенный укол в сердце.

Перед тем, как я рухнул у каменной стены, в сознание, затуманенное болью, пришла мысль: а ведь там, в мире Земли, я умер не своей смертью.

Меня убили.

* * *

В серой пустоте вокруг меня кружили странные эфирные создания — бледные, в полупрозрачных, вроде бы слюдяных отрепьях, которые казались просто ошметками отмершей кожи. Сквозь отрепья просвечивали черным кости рук и ног, и узкие грудные клетки, в которых черными комками бились сердца. Созданий было около десятка, за каждым волочились космы прозрачных слюдяных волос.

Одно подлетело вплотную, и я содрогнулся: на меня взирала уродливая старуха, чья кожа просвечивала до самого черепа. Запавшие черные глаза смотрели яростно, слюдяные волосы шевелились, переплетались, как скопище змей.

— Жив! Это ненадолго… Чужое тело. Лишняя душа! Крейн! Крейн! — прокричала она в лицо. Беззубая пасть ее разевалась так широко, что я мог видеть сквозь глотку черный ком сердца.

— Крейн! Крейн! — завопил весь хор Стражей.

— Чужое тело заняла твоя душа! — вскрикнула старуха и ткнула мне в лицо ладонь, на которой трепыхался розовый комок с неровными краями — словно кусок сладкой ваты оторвали. — Вот его истинная душа! Мы ее держим! Держим! Держим!

— Пока держим! Пока держим! — завопил старушечий хор.

— Пока держим! — возопила старуха. — А твоя душа лишняя! Пусть уходит к нам! Отдай ее! Отдай! Исторгни из чужого тела!

Она протянула ко мне другую руку и без видимого сопротивления погрузила ее в мою грудь. Сердце немедленно затрепыхалось, как пойманная бабочка. Боль пронзила меня с головы до ног. Видение стало расплываться. Я понял, что сейчас душу мою исторгнут из тела Торнхелла…

— Прочь! — Голос Великой Матери прозвучал набатом. — Прочь! Прочь!

Старуха зашипела, рука ее вырвалась из моего тела.

— Наш-ш-ш-ш! — прошипела Страж.

— Уже нет, — ответствовал голос из пустоты. — Прочь! Прочь!

Все заволокла дымка. И лишь голова моя продолжала пульсировать тяжкой болью.

* * *

Шутейник вертел на пальце императорский венец.

— Золото — очень тяжелый металл, — изрек он голосом прозреца. Затем перехватил венец в руку и, как следует размахнувшись, запустил им в открытое окно. — Вот так, не правда ли, сразу стало легче?

Он был прав. Голову мою немедленно перестал сдавливать болезненный, тяжелый обруч.

* * *

— Господин император! — вкрадчиво позвали меня. — Господин император!

Знакомый голос.

Таленк. Бургомистр Норатора.

Кажется, это не сон.

Я открыл глаза и уставился на высокий потолок, покрытый золотыми финтифлюшками. В затылке моем и висках все еще гнездилась боль, но сейчас ее можно было стерпеть. Во сне — а я помнил все свои видения! — терпеть ее было гораздо трудней.

— Ну вот, — сказал Таленк с ласковой улыбкой. Он стоял возле кровати, на удивление — без своей шапки из красного соболя, лысый, как коленка. — Вы очнулись. Какая великая радость! Как ваше самочувствие, господин император? Вы более суток пробыли в беспамятстве! Вас оглушило, судя по всему, чем-то тяжелым… Открытой раны нет, однако шишка вышла преизрядной! Нынче пятый час вечера…

Я повел головой, предметы казались словно вылепленными из ваты.

— Где я?

— В моем имении в границах Норатора. Я почел за честь доставить вас сюда после битвы. Вы знаете, что мы победили? Страшная была битва, страшная. Кровь, кишки… Просто ужасный беспорядок теперь на улицах Вшивой и Веселых Шлюх, завалы… Вас, кстати, ищут.

Я привстал, оперся на локоть. Голова гудела, впрочем, не сильно. Ватный ореол вокруг предметов медленно таял. Это хорошо, значит, я действительно прихожу в себя. Я поискал Ловца снов и не нашел. Вот оно что, утратил в бою. Стражи, поэтому, смогли до меня дотянуться.

— Меня чем-то оглушило.

— О да! После взрыва посыпались обломки. Я взял на себя смелость разыскать вас в пылу битвы!

Лысина прибавляла Таленку возраста, вдобавок она была бледной, как куриное яйцо, по сравнению с уже загоревшим лицом. Все-таки ему здорово за пятьдесят, решил я.

— И нашли, как вижу.

— Счастливая случайность! Просто неимоверно счастливая случайность, что мои помощники и я… вас отыскали в пылу схватки, вытащили, перевязали…

«Отмыли, почистили…» — чуть не прибавил я. На языке ощущался какой-то мерзкий травяной привкус. Меня чем-то отпаивали. Или… опаивали? Таленк — враг, это надо понимать четко.

— Я привел тысячу городской стражи, мы ударили на врага и решили исход боя, — сообщил он с застенчивой улыбкой. — Рендор разгромлен, взяты огромные трофеи.

Вот как!

Внезапное известие. Правда — внезапное. Господин Таленк повел себя парадоксально и совсем не так, как я ожидал. Я-то думал, он затаится, как змей подколодный, а в худшем случае — исподтишка ударит в спину. А он…

Он ведь психопат, как и большинство, гм, местных политиков. А что такое психопат? Это человек, у которого с рождения атрофирована совесть и сочувствие, именуемое учеными очкариками «эмпатией», зато полно яростного желания доминировать и прибрать к рукам как можно больше материальных благ. В любом мире психопаты безмозглые становятся преступниками, разными там Петями Кровавые Сопли, психопаты побашковитей — лезут во власть.

— Удивлен… вашей самоотверженностью.

Он прижал руки к груди (под золочеными красным камзолом наверняка билось горячее сердце патриота). Кисти рук были лишены щегольских перчаток. Безволосые, не мужские, андрогинные пальцы.

— А разве мог я поступить иначе? Вместе со всеми дворянами… э-э, уцелевшими, я принес клятву верности вам, господин император, у подножия Храма Ашара. И таким образом навечно… э-э… стал вашим верным вассалом. Э-э-э… И таким образом, когда я услышал, что на улицах Норатора развернулось кровавое действо, я собрал городскую стражу и помог вам… Господин адмирал Кроттербоун ударил по армии Рендора с тыла, заведя своих солдат через Старый порт, ну а я помог сдержать их в устьях улиц после взрыва… Они ведь перли и перли, простите за вульгарное слово, господин император, ваше величество! Их поджимал огонь, и они разделились на два отряда. Одни пытались выйти так же, как и вошли — но там их перехватил досточтимый адмирал, другие перли на нас… Очень жаркая была схватка, ужасно жаркая! Э-э… лютая!

— Что с портом?

— Э-э… всецелая победа! Войска Адоры и Рендора разгромлены в обоих портах. Наша сторона победоносна!

— Потери?

— Невелики.

— Утраты?

— Насколько мне известно, нет утрат значительных, все… э-э… сколь-нибудь дорогие вашему сердцу… э-э… люди и не только люди — уцелели, господин император! Ну а вас… я решился перевезти в свое скромное жилище, ибо вокруг еще кипела схватка, и вы могли пострадать.

Это очень хорошо, что нет значительных утрат. Я присел на кровати. Странно, но меня почти не тошнило. Я был обнажен.

Таленк понизил голос:

— Есть нехорошая новость. Господин кардинал Омеди Бейдар бежал и скрывается ныне неизвестно где.

Возможно, там же, где скрываются Сакран с Армадом. Я поморщился.

Спальня великолепно обставлена. Основным ее украшением была чрезмерная позолота. Шторы багрового бархата отдернуты, я увидел сквозь напольное окно в частых переплетах (сплошные широкие стекла тут отливать не умели) огромную крону дерева, всю пронизанную золотистым солнечным светом, настолько сочным, ярким, что душа — с которой я едва не расстался — тут же расправила крылья.

Как же хорошо… просто жить! Просто очнуться живым!

— А что… с армией прозреца?

— Не появилась, господин император. Дворяне ее зря прождали. Не доходя до Варлойна двадцати миль, дэйрдрины вдруг повернули обратно. Странно, не правда ли?

Странно? Да не то слово! Прозрец резко поменял планы, будто получив какую-то новую информацию. Но какую? Возможно, узнал о том, что я успешно короновался и противостою захватчикам? Хм-м… Только вот — как узнал? Магически? Нет, магия тут работает через пень-колоду, и фокусы по дальнозрению и общению на расстоянии не работают, либо работают ужасно криво. Например, Ревинзер отслеживал мой путь через магические вещи, однако он просто чувствовал мое присутствие в определенном месте, но не имел способа считать информацию о том, чем я на этом месте занимаюсь.

Впрочем, если использовать бритву Оккама и отсечь лишнее, господин император придет к простейшему выводу: у прозреца в Нораторе свои люди, а у своих людей — почтовые голуби — наидревнейший способ мобильной связи.

Никаких секретов. Никакой магии.

Я выбрался из кровати и нетвердой походкой подошел к окну. За окном простирался ухоженный парк, а еще в окне отражалась лысина бургомистра и его внимательные глаза, похожие на крысиные бусинки. Дэйрдрины стригутся наголо, хм. А если предводителю их не нужно стричься, если природа уже избавила его от этой повинности?

Таленк и есть таинственный прозрец? Тем более, голос у прозреца был хоть и искаженный, но знакомый… Хм.

В суставах все еще ощущалась слабость.

Я погонял во рту мерзкий травяной привкус.

— Выказываю вам высочайшую благодарность, Таленк.

Бургомистр закудахтал, все так же прижимая к груди тщедушные андрогинные ручки.

— Что вы, господин император, разве мог я поступить иначе? Долг чести, долг присяги позвал меня… Да если бы вы сообщили мне о ваших планах… э-э… раньше! Я бы собрал много больше тысячи!

Угу. Он переметнулся на мою сторону в последний момент по какой-то причине, а вот по какой — я пока не мог сообразить. Неужели просто решил, что я — хитроумный крейн — смогу осилить две огромные державы? Ну-у, ни за что не поверю.

— Так вы говорите, меня ищут?

— Ищут, государь. Я не сообщал о вашем местонахождении покуда, дабы никто не нарушал ваш покой. А вы были плохи, очень плохи после этого удара по голове!

Господи, какой бред он несет. Нет чтобы сказать прямо: я пленник, и меня не выпустят, пока Таленк не убедится, что я смогу совместить его и свои интересы. И он это подразумевает сейчас. Возможно так же, меня продержали в небытии, пока Таленк не снесся с некими своими кураторами и не получил от них определенные инструкции. Но это я усложняю, усложняю…

— Я испытываю к вам искреннюю благодарность и симпатию, — продолжал петь бургомистр. — Особенно после освобождения порта от власти Морской гильдии…

Вот ведь сволочь. Он знает, что я крейн, и что у меня свой этический кодекс, который гуманнее этического кодекса Санкструма. Он меня фактически спас и я ему обязан, и он подразумевает, что я ему обязан. Ну а у Таленка, как у всякого психопата, кодекса вообще нет. В знак благодарности я должен буду навсегда оставить этой гниде максимально широкое коррупционное поле — Норатор.

Он меня переиграл.

Снова.

Глава 12

Я глубоко вздохнул и запрокинул голову. В шее скрипнуло, по темени легонько простучали барабаны. Но в целом я был, все-таки, в порядке, если не считать досады от выигрыша Таленка, от понимания, что Норатор уплывает из моих рук. По крайней мере, на ногах уже стою прочно, хоть и шатает немного, как перебравшего матроса.

Наконец заметил: золотые финтифлюшки изображают мужчин и женщин, предающихся блуду в самых замысловатых позах.

— Ваша одежда вот, на кресле, — любезно проговорил бургомистр. — Извольте одеться, и — отобедаем. Отужинаем даже, ибо время, время… А затем…

Одежда была аккуратно сложена на кресле, обитом малиновым бархатом. Я не обнаружил ни нагрудника, ни имперского жюстокора, вообще ничего из своей старой одежды. Зеленый, шитый золотой нитью камзол, короткие штаны такого же цвета, белая сорочка, шелковые подштанники, чулки, башмаки с золоченными пряжками — одежда дворянская, но, разумеется, чужая. В ней я не буду выглядеть императором, а это значит… хм… Значит, Таленк, несмотря на его слова, еще окончательно не решил, что со мной делать, так ведь? Если я поведу игру неправильно, меня… могут под белы ручки доставить куда угодно: к Сакрану и Армаду, например. Или в объятия прозреца.

— Одежда ваша старая была измарана кровью, — быстро пояснил бургомистр, снова прижав руки к груди. — Мы пытались отстирать, но увы, увы… слишком много чужой крови на вас было…

Замечание насчет чужой крови прозвучало двусмысленно и с оттенком насмешки. Или мне просто так показалось. Интересно, а не думает ли Таленк, что это я устроил взрыв в бальном зале? Черт возьми, ведь порох-то я задействовал в схватке с десантом Адоры и Рендора! И бабахнуло неслабо… Почти так же, как в Варлойне бабахнуло… Недосмотр… Срочно нужно исправить положение, срочно! Иначе полезут слухи среди уцелевших дворян… Снова придется задействовать газету.

Я начал быстро одеваться. Таленк не смотрел, отошел к окну и разглядывал свой парк.

— Давайте раскроем карты, — подчинившись импульсу, сказал я. — Я не являюсь пленником?

— Нет, — без малейшего ерничанья, и даже, вроде бы, изумленно ответил хозяин Норатора. — Нет, ни в коем случае. Как можно? Это я ваш пленник, если можно так сказать. Или стану им, если не посмею вам угодить…

— Вы мне уже угодили.

— О, такая малость…

— Насколько понимаю… насколько помню, меня выволокли из-под трупов и камней?

Бургомистр изобразил слабую улыбку и кивнул.

— Еще немного, и вы, господин император, ваше величество, могли бы задохнуться…

Он не лгал. Я отчетливо помнил тяжесть трупа, сдавившую мне грудь.

— Вы спасли мне жизнь, Таленк, и я это запомню. Вы спасли больше, чем жизнь императора — вы спасли всю империю. Ваше вмешательство, очевидно, переломило ход боя.

— О, какие пустяки… Однако же положение вашей армии и правда было… шатким, господин император, ваше величество!

— Значит, я вам обязан.

Его круглое лицо осветилось: кажется, именно этих слов он и ждал.

— Я не смею просить о награде!

— Тем не менее, вы будете достойно вознаграждены.

— Великая милость императора…

Угу. Переиграл меня на раз, чертов интриган и, возможно, истинный прозрец. Но почему он меня спас? Но при этом — лишил меня любой привязки к магии, убрав старую одежду и Ловца снов, по которому Амара могла бы меня отыскать. Что за игру он ведет?

— Я могу уйти в любой момент?

Таленк стоял ко мне в профиль, и я увидел, как дернулся в улыбке край его узкогубого рта.

— Не понимаю этих вопросов, господин император! Правда, не понимаю. Вы вольны уйти хоть сейчас! Моя карета отвезет вас прямиком в Варлойн, или куда вы захотите! Однако я умоляю вас со мной отобедать! Этим вы окажете мне величайшую милость!

Я застегнул пряжки на туфлях и откинулся на мягкую спинку кресла. Голова немного кружилась, но это, конечно, пройдет.

— Отобедаю, разумеется. И даже отужинаю… Ладно, Таленк, давайте говорить откровенно: что помешало вам сдать меня Адоре и Рендору? Их благодарность, подозреваю, стоит намного больше, чем моя. Положение мое шатко, и атака Адоры и Рендора лишь пролог к большой войне. Я могу проиграть, и, возможно, проиграю, а значит, все мои соратники будут репрессированы. Так почему вы открыто помогли мне в бою? Теперь вы враг Сакрана и Армада, а это… очень серьезные противники. И вы знаете, и я знаю, что они не умеют прощать. Так в чем же причина вашего…

Во время моей речи он стоял лицом ко мне и кивал, и выражение у него было такое, словно я изрекал какие-то глупые, тысячу раз обговоренные банальности.

— Причина есть всегда, господин император. Я покажу вам ее.

— Не понимаю.

— Вы все поймете без слов, когда увидите колодец в моем саду. Нет, я открыт перед вами, я не пытаюсь закрутить дерзкую интригу, поверьте!

— Все еще не понимаю.

— Давайте сначала поедим. Хотите — уходите сейчас, я вас не держу. Я и правда не держу вас. Тем не менее… я, раз уж мы говорим открыто, действительно… э-э… хотел бы обратиться к вам с разъяснением моей позиции… но несколько позже. Но сначала — обед! — И он указал взглядом на дверь.

И почему у меня возникло ощущение, что Таленк дергает свежеиспеченного господина императора за ниточки?

* * *

Обед был сервирован в покоях, которые размерами не уступали бальному залу Варлойна. Мы сели на краю огромного стола, напротив друг друга. Лакеи в зеленых ливреях начали вносить блюда, от серебряных крышек которых отражалась позолота стен и потолка.

— За этим столом я, иногда, э-э… устраиваю процесс интеракции, сиречь заседание выездного совета магистрата, — поведал бургомистр с прежней полуулыбкой. — Тут рассаживаются ратманы[5], и начинается обсуждение жизни города и законов. Хотите как-нибудь взглянуть, как выглядит ад? Приглашаю вас на заседание. Это мой тяжкий безотрывный труд на благо… Ах, это оладьи с вишневым сиропом! Попробуйте, это очень вкусно! Я совершенно не ем мяса и рыбы, господин император, но ем яйца и пью молоко. Вино потребляю редко и сегодня его нет на столе, но стоит вам захотеть… ваша просьба равна для меня приказу!

— Благодарю, я буду есть то же, что и вы.

Вот как. А я уже недоумевал, почему на столе нет ни мясных, ни рыбных блюд. Ну что ж, придется есть оладьи, похожие на огромные куски ноздреватого поджаренного хлеба, и отварные яйца, мелкие, будто украденные у голубей — таковы яйца местных кур, не прошедших селекционный отбор.

Бургомистр отрезал ножом кусочек оладьи и, наколов на вилку, аккуратно отправил в рот. Голос его гулко отдавался в совершенно пустом зале. Даже лакеи покинули нас.

— Управлять ратманами и городскими ритмами сложно, ваше величество. Не так сложно, как империей, но… Ассимиляция с дерьмом, прошу прощения. Каким бы ни был святым человек, пришедший в политику, он в ней обязательно замажется и станет смердеть душой невыносимо…

У молока был странный сладковатый привкус.

— Процент здравомыслящих и честных людей у власти всегда невелик, а прочие… у некоторых в голове хлебушек, а у других просто мякина, и это не считая обыкновенных безумцев и алчных подлецов… И со всеми приходится работать и договариваться… И это тяжело, да, тяжело… Очень тяжело… э-э… дирижировать оркестром из алчных и безумных ратманов. Вы и сами, наверное, с этим уже столкнулись… Соратники и подданные не всегда образец чистоты и святости, пусть они даже высшие наследственные дворяне… Пейте-пейте, это прекрасное ослиное молоко! Оно, говорят, сходно по лечебным качествам с молоком человека…

Я поперхнулся и с трудом удержал рвотный позыв. А Таленк смотрел куда-то мимо меня и ласково улыбался, хитрый тролль!

— Блаженный эликсир вечной молодости, — промолвил он как бы между прочим, отпивая из своего кубка. — У меня в имении десять ослиц, каковые снабжают меня молоком бесперебойно. Мне уже шестьдесят, а я, как видите, весьма молодо выгляжу…

Я промычал нечто, срочно пытаясь зажевать оладьем мерзкий привкус.

— Чего вы хотите, бургомистр? Давайте без околичностей. Я ведь вижу, вы чего-то хотите. И я даже догадываюсь — чего.

Таленк улыбнулся и сказал с внезапным участием:

— Оладьи замешаны на коровьей простокваше. Да, чего я хочу? Норатор. Мой талант к созиданию пустил корни в этом городе. Я стараюсь для города изо всех сил и хочу, чтобы так продолжалось до тех пор, пока я буду оставаться на посту бургомистра, а оставаться на этом посту я планирую, пока силы духовные и физические меня не покинут. Вы же знаете… ах да, возможно, еще не успели узнать, что столица Санкструма по старой хартии вольностей управляется выборным бургомистром. Господа ратманы выбирают бургомистра каждые четыре года, и пусть этим бургомистром буду я. Вам может показаться, что я ревностно цепляюсь за власть… Что ж, так и есть. Власть над городом — моя жизнь, моя энергия, моя страсть, и я хочу, чтобы эта власть длилась как можно дольше. Ни вы, ни новый архканцлер согласно хартии не может отставить меня от власти, но палки в колеса вставить вы можете. Вы можете даже обвинить меня в предательстве и казнить… чтобы попытаться поставить на пост своего человека, хотя я и город будем сопротивляться, и многим дворянам и купцам, чьи интересы я представляю это не понравится… В общем, вы можете создать мне массу э-э… проблем.

Я скрипнул зубами. Ловушка. И при этом я ему обязан. И он знает, что я обязан. Черт! Игорные дома, рынки, экономика огромного города — теневая и явная, и все это я должен буду отдать в его загребущие руки, да еще во время войны!

Таленк проговорил как бы про себя, едва слышно, голосом-вздохом:

— Однажды я поддался другой страсти… в юности… и сотворил с юной девой нечто непотребное… Нет-нет, ничего такого… Она осталась жива и даже после родила. Не от меня, разумеется. Ее с трудом выдали замуж, ведь она уже не была непорочна… вы понимаете, э-э, о чем я… Ее отец и братья поймали меня после и… э-э… Сорок лет я — скопец. Я не могу физически любить женщину. Несколько позднее я сделал с ними — с ее отцом и братьями — много всякого… Ее я не тронул, но они… Один из братьев еще недавно гостил в подвале вот этого дома. Но как-то я понял, что его страдания больше не приносят мне горького удовлетворения, что они как бездонная черная яма — чем больше в нее кидаешь, тем больше она хочет. И я ее прикрыл. — Таленк сделал паузу и сказал с расстановкой. — Я физический и душевный урод, господин император, и прекрасно это знаю. Но механизм моего разума точен. Я живу для себя и своих… оставшихся мне удовольствий, главное из которых — власть. И я, повторяю, хочу, чтобы это удовольствие длилось как можно дольше. И желательно: без особых для меня треволнений.

Настала тишина, только постукивала от ветра плохо закрепленная рама стрельчатого, в пол, окна, за которым виднелся все тот же сад, роскошный сад маньяка.

Я смотрел на столешницу, украшенную перламутровыми узорами, изображавшими нагие любовные пары. Они сношались, порой, в таких позах, какие я даже в молодости не рисковал пробовать, поскольку подозревал, что они нарушают законы физики и могут закончиться сломанными конечностями или шеей.

— Как видите, я совершенно открыт, — глухо произнес Таленк. — И я отдаю себя на вашу милость.

Ой ли? А если я сейчас сыграю в сурового императора и заартачусь, не разделю ли подвал с трупом одного из братьев, а? Хотя после Ренквиста меня мало чем можно напугать, Таленку это удалось. Передо мной сидел опасный и опытный маньяк, готовый проделать со мной много скверных вещей, если я не сумею с ним правильно договориться. Все эти слова о том, что я свободен и могу катиться на все четыре стороны были, конечно, той еще брехней, и Таленк понимал, что я понимаю, что он брешет, как попова собака.

А еще мне очень хотелось спросить, не он ли прозрец? Но я сдержался, не спросил. Сказал вместо этого:

— Я отдам вам Норатор, но с условиями.

Лицо Таленка осветила улыбка:

— Я весь внимание, господин император!

— Никто не смеет больше устраивать торговые монополии, ни морские, ни сухопутные. Это раз. На всех таможенных воротах будут стоять мои люди. Это два. Брат Литон и его монахи сочтут доходы от всех игорных заведений, каковые заведения будут оплачивать процент в казну Варлойна. Это три. Дирок будет снесен. Это четыре. И пять. Ваша стража может понадобиться мне для войны.

— Это все?

— Все. Вы использовали мое спасение для политической интриги, однако первично то, что вы спасли меня и Санкструм. Я воздам вам почести как спасителю императора. Воздам официально, в газете. Награжу орденом. После такого благоволения я не смогу, даже если очень захочу, ставить вам палки в колеса — меня сочтут неблагодарной скотиной.

— Это, безусловно, так. Грязной неблагодарной скотиной вас сочтут.

— Но при этом — учтите, бургомистр — вы утратите возможность всякого политического маневра. Адора и Рендор окончательно сочтут вас врагом.

— Я это знаю, господин император.

— Ваше слово, Таленк?

Бургомистр допил ослиное молоко, от чего внутри меня приключился очередной рвотный рефлекс, и с удовлетворенным вздохом отставил кубок.

— Мне нравится то, что я услышал, господин император, ваше величество. Очень нравится. Раньше вы были неискушенны в вопросам местной политики, но ныне…

— Я вдобавок совершенно не умею фехтовать, — сказал я. — И ныне.

— И совершенно лишены таланта к магии, хотя и очень восприимчивы к ее проявлениям! — Вот зараза, он в открытую говорит, что я крейн! Проверял, пока я валялся без сознания, очевидно. — Однако же именно вы, и только вы можете справиться с напастью, я так чувствую и так вижу.

С напастью? С какой напастью?

Таленк отодвинул кресло с высокой спинкой и встал.

— Прошу, господин император, пройдемте в сад. Там вам станет окончательно ясно, почему я… стал вашим вернейшим союзником.

* * *

В саду среди кустарников замерли статуи нагих мужчин и женщин, переплетшихся телами в разных, зачастую невозможных, будто у них кости и суставы отсутствовали, позах. Я уже привык к этому и не удивлялся. Сад был обнесен высокой стеной, сложенной из тесаного черного камня. Нас не сопровождали лакеи либо охрана. Таленк повел меня по мощеной дорожке куда-то в глубину. Из-за высокой стены я не видел соседних построек, и предположил, что Таленк живет где-то в пригороде Норатора, на отшибе. Большая часть неба была в темных тучах, но закатное солнце — багровое, злое, растопило их вокруг себя.

— Вот моя личная делянка, где выращивался эльфийский лист, — сказал он, когда мы вышли на обширную поляну. — Видите, во что превратились кусты? — Он вдруг насторожился. — Вы слышите этот странный звук? Вроде бы скребет кто-то? Нет?

Я ничего не слышал. Кусты были мертвы. Они серыми плетями лежали на хорошо прополотой земле. Таленк переступил невысокую оградку и сковырнул землю носком щегольского сапога. Белый жгут эльфийской тоски напоминал огромного земляного червя.

— Это не все, господин император… — он поманил меня пальцем, забыв совершенно про субординацию. — Идемте.

Мы прошли еще с сотню шагов. У стены виднелся колодец, сложенный из такого же черного, припавшего зеленым мхом камня. Деревянная стойка с дощатым ведром. Сам колодец прикрыт железной крышкой.

— Обычный колодец, верно? — спросил Таленк.

Я пожал плечами.

— Загляните… Стойте, умоляю! — он прислушался. — Да что это за скрежет? Хм… Теперь смотрите. Прошу прощения за дерзкое поведение!

Я сдвинул железную крышку. Вместо воды на дне обнаружился белесый комок эльфийской тоски, отдельные побеги были толщиной в руку взрослого мужчины, они вспучивались, вздувались, переплетались кольцами… Эльфийская тоска заплела стены колодца до середины, упорно лезла наружу к свету.

— Она забрала воду, — произнес Таленк сухо. — Она заберет жизнь всего Санкструма… А позднее — и других стран. Нет смысла предавать вас в руки Адоры и Рендора ради дешевой интриги, если тоска уничтожит всю жизнь в этом мире. Но есть смысл вас спасти. Вы, господин крейн, другой… Не знаю, как выразить словами точнее вашу инакость. И если кто-то и может спасти наши э-э… жизни, так это только вы, вы, господин Аран Торнхелл, архканцлер и император!

Из-за ближайших кустов раздался щелчок, и толстая арбалетная стрела ударила бургомистра меж лопаток. Его качнуло вперед, и он упал лицом вниз, прямо мне под ноги. Затем из кустов в моем направлении устремились два дэйрдрина, а на стену, уже не таясь, лезли новые боевики прозреца.

Глава 13

Дэйрдрины уже не таились. Обмотанные тряпками крючья, впиваясь в плоскую верхушку стены, скрипели на разные голоса. Сектанты облепили стену густо, как жуки ветку… Феерическое зрелище: сонм одетых в черное людей, чьи головы обриты, чьи лица раскрашены белилами, а глазницы зачернены, так, что кажется — будто это мертвецы повылезали из могил. На жителей средневековья подобный облик наверняка действовал… хлестко! Лишал воли, рассудка, пугал до полусмерти.

Между тем дэйрдрины были обычными людьми.

Ну, не совсем обычными, если учитывать их психическое состояние, тем не менее, они не были связаны с мистическими силами.

Как же Таленк, этот многомудрый политик, пропустил… допустил вторжение на свою территорию?

Мысль пронеслась и исчезла. А за ней немедленно пришла другая: значит, бургомистр Норатора не прозрец, разве что в секте дэйрдринов случился раскол, переворот, и какой-нибудь приближенный послушник решил устранить главаря, чтобы самому наложить лапу на власть над тупыми зомбированными идиотами.

В меня не стреляли.

Хотят взять живым господина императора?

Я схватил колодезное ведро и кинулся в направлении делянки с Эльфийским листом. Стальная цепь на рассохшемся деревянном барабане начала разматываться, поминая Торнхелла визгливым сопрано. Я тянул ее и бежал, а пара дэйрдринов бежала следом за мной вдоль цепи — один справа, другой слева от нее. Одеты они были в одинаковые черные трико, увешанные кожаными ремнями, к которым крепились короткие мечи, арбалеты и колчаны со стрелами. Доспехов не видно, и это прекрасно.

Все-таки, мой поход по Санкструму многому меня научил, да и уроки Амары не пропали даром. Я, как Филлеас Фогг из достопамятного австралийского мультфильма, использовал то, что под рукою. Камней и оружия нет — но имеется колодезная цепь!

Дэйрдрины мчались за мной без торжествующих криков. В мертвом молчании, как настоящие живые мертвецы. Нет, те, хотя бы, иногда стонут, а эти… Оба одинакового роста и примерно схожей комплекции, с развитыми плечами и выпуклой грудью, что значит — тренированные мерзавцы, может быть, в прошлом — дворяне, рыцари, или наемники, нечто вроде ландскнехтов. Секте все равно кто ты — она перемалывает любые души…

Когда барабан вытравил всю цепь и она натянулась, я резко остановился и сделал шаг вперед, так что цепь слегка провисла. В запале погони дэйрдрин справа переступил цепь, и я немедленно натянул ее и вздернул, ударив негодяя в промежность. Он подскочил и что-то вскрикнул, затем повалился на бок. Я дернул цепь, шагнул вперед и ударил по ногам дэйрдрина слева. Получилось и с ним, он не видел цепи в раже погони. Упал. Я запустил в него ведром и кинулся к делянке.

Есть ли у вас план, мистер Фикс?

Нет.

Действую спонтанно, надеюсь сбежать и выжить.

В затылок мой болезненными толчками била кровь.

Вот и делянка. Я перепрыгнул оградку. Поможет ли господину императору эльфийский мертворазум?

Эй! Эльфы! Ау! Я прибыл в филиал Леса Костей, я требую помощи!

Тишина.

Со стороны колодца вдруг раздались смертные вопли и лязг железа. Я сообразил, что стража Таленка шла за нами тайно, и теперь схлестнулась с атакующими. Кто кого, а? Кого — больше? У кого выучка круче?

Дэйрдрин выскочил на тропинку перед делянкой. Наверное, тот, которого я повалил вторым, потому что первый до сих пор корчится от боли в паху. Из носа свищет кровь, особенно алая на фоне мучного лица. Вокруг рта кровавый ореол, будто только что жрал сырое мясо. Глаза на лице-черепе безумно сверкают.

Эльфы! Где вы?

Молчание.

Боевик рванул меч из ножен, опомнился — императора велели взять живым, наверняка и портрет всем показывали — просто кинулся на меня с голыми руками. Я начал отступать, ожидая, что вот-вот выскользнет из земли петля тоски и поможет.

Не помогла.

Пришлось встретить дэйрдрина ударом кулака. С боксом он был не знаком, но разгорячен болью настолько, что мой удар в челюсть не слишком его впечатлил. Он рыкнул и попытался меня облапить. Был он несколько ниже, но шире в плечах, и сил в его руках было больше.

Войти в клинч — значит потерять драгоценные секунды.

Я удачно пнул его в коленку и, когда он рефлекторно согнулся, хлопнул его по ушам «телефончиком». Он взвыл, повалился на землю и принялся кататься, пятная черное трико серой пылью. Из ушей лилась кровь. Хана барабанным перепонкам. Если выживет — если его не прирежет стража Таленка — быть ему тугоухим.

На другой стороне полянки из кустов выломился пузатый человек в зеленой ливрее.

— Господин император! Сюда! В дом! Быстрее, их слишком много! О Ашар! Быстрее!

И почему я не удивлен? Челядь Таленка следила за нами неотступно, на случай, если господин император вдруг взбрыкнет, да прихватит бургомистра за его тощую шейку.

Щелк!

Откуда-то сбоку, из-за моего плеча саданули из арбалета, и пузатый человек удивленно застыл, получив стрелу в левый глаз. Стальное оперение поймало красный отблеск солнца, когда он начал заваливаться на бок.

О боги мои! Я помчался в его направлении. Где-то там был дом, не видимый за деревьями. Там было мое спасение.

За спиной раздался топот, по меньшей мере, трех человек.

Было что-то пугающее в этих безумных терминаторах. Их прошили, запрограммировали на мою поимку, и они выполняли программу скрупулезно и точно. При этом прозрец отобрал на дело прекрасно обученных атлетов.

Пузан лежал у начала тропинки, полускрытой кустарником. Я выскочил на нее, пробежал до поворота и ничком кинулся в кусты. Затем быстро-быстро пополз вбок, в глубину чащи. Удивительно, но Таленк предпочитал заросли фигурно подстриженным кустикам. За спиной промчались, прогрохотали шаги дэйрдринов. Я полз вперед, пока не стукнулся лбом в эротическое изваяние: мужчина и женщина предавались сладострастию, сплетясь телами, как две змеи.

Да, я благоразумно сбежал с поля боя, но дело было еще не кончено. Новая задача — пробраться в дом и забаррикадироваться там — если получится, потому как есть у меня подозрение, что дэйрдрины будут стараться захватить меня до последнего своего человека, не считаясь с потерями.

Я пополз вперед, ориентируясь на звуки схватки и свое чувство направления. Сердце мое отчаянно колотилось. Господин император собрал на свою одежду репьи, паутину и еще какую-то дрянь.

Подъездная аллея перед домом Таленка была полна народу. Около трех десятков дэйрдринов наседали на десяток стражников бургомистра. Из дома — собственно, это был замок, не дом, три этажа и две башенки — спешили еще полтора десятка стражников.

Я смотрел на картину несколько сбоку, затаившись в кустах. Схватка была кровавой, и люди Таленка определенно проигрывали. У них были алебарды, но у дэйрдринов имелись арбалеты, которыми они расстреливали стражу. Крики боли, вопли, лязг… Подмога не сыграла, поскольку дэйрдрины все прибывали. Стражники начали отступать. Высокие двустворчатые двери приоткрылись…

Я вспомнил ошметки деревни, которую сожгли дэйрдрины.

Дорога пошла вверх, с холма открылся вид на сожженную деревню, лежащую на пологом склоне. Дома напоминали частокол черных гнилых зубов в пасти великана. В центре высилась постройка с закопченными, некогда белыми стенами, увенчанная высокой башней, ныне похожей на головешку. Очевидно, храм Ашара. Далеко впереди виднелась лента реки и почерневшие остатки моста.

Если дэйрдрины захватят замок Таленка — а что его захватывать, он не укреплен и окна даже на первом этаже не защищены решетками — они просто его сожгут. Погибнут все, до кого они смогут дотянуться. И стражники, и прислуга, и кухарки. И все это — из-за господина императора… И только из-за него.

Клянусь, неведомый прозрец, я тебя поймаю! И мало тебе не покажется! Каждая капля крови, которую ты пролил, отольется тебе в страданиях!

Тут на меня навалились сзади, облапили и бросили на лиственный перегной. Я попытался вырваться, но противник держал крепко, как медведь. Пришлось боднуть его в лицо многострадальным затылком. Ух-х, как же больно! Как же больно, мать вашу! Но моя жертва не прошла даром — объятия немного ослабли, и мне удалось вывернуться. Тут же ударил сектанта в лицо, но слабо, без размаха. Бой мой осложнялся тем, что я не мог позволить себе показаться из кустов — в этом случае, меня бы тут же сграбастали.

Дэйрдрин рыкнул, что-то прошипел. Я ударил снова, навалился на него, пытаясь увлечь поглубже в кусты. Он бешено извивался. Я вспомнил дурацкие видео о рестлинге и ударил локтем в лицо, вложив в удар вес всего тела. Подействовало! Дэйрдрин крякнул и обмяк. Для верности я ударил его по лицу еще несколько раз. Жестоко, но…

Дэйрдрины все прибывали. На аллее их уже скопилось около полусотни, они напоминали черных муравьев с белыми головами… В парке раздавались вопли и звон железа.

Боги, небо, Ашар, и весь этот беспредел происходит в моей империи! В стране, верховным владыкой которой я стал!

Затем я пополз в обратном направлении, чувствуя себя загнанным лисом. Замок Таленка, очевидно, не будет серьезным убежищем… Парк заполнен боевиками прозреца. Куда мне податься? Вскарабкаться на дерево? Кроны слишком жидкие, вычислят меня. Закопаться в лиственный перегной? Еще одна уловка индейцев, которая редко срабатывает. Эти фанатики, очевидно, прошерстят весь парк и найдут даже то, что невозможно отыскать. Что же делать? А если воспользоваться веревкой с крюком — вдруг хоть одна свешивается со стены? — перелезть и удрать? Пока меня ищут возле замка, я вернусь к месту вторжения, и…

Маленький шанс, но все же шанс.

Двигаясь то ползком, то полуприседом, я добрался до делянки с эльфийским листом и двинулся дальше. Глупый у меня был план. Круг смыкался. Я слышал шаги, негромкие голоса… все ближе и ближе. Парк заполнился дэйрдринами под завязку. Даже просто подойти к стене не представлялось возможным. Господина императора обложили и смыкали круг поисков…

Что же делать?

Конец мне, похоже…

Я выбрался к колодцу и выглянул сквозь прогал в кустарниках. Пять трупов в зеленом — стража Таленка. Шестой труп — сам Таленк. Так и лежит со стрелой меж лопаток. Ни одного мертвого дэйрдрина. Стена голая, без веревок, разве что изумрудный плющ там и тут, но за него не уцепишься, а подпрыгнуть на полтора метра, чтобы уцепиться за край стены я не смогу.

За спиной послышались голоса.

Все ближе и ближе.

Конец.

Повинуясь безотчетному импульсу, я кинулся к колодцу и, сдвинув крышку еще больше, перевалился через край, рухнул в бездну…

Эльфийская тоска упруго спружинила, я скорчился на дне бассейна среди белесых толстых побегов…

— Язва-голод! — услышал. — Он ведь должен быть здесь! Дориана придушил и пополз сюда! Явный след!

— Язва-голод, найдем! — ответил другой голос. — В колодце глядели?

— Уже…

— Глядите снова!

Над головой зашаркали шаги. Я уставился в неровный круг неба, частично загороженный железной крышкой.

Вот и все, господин архканцлер и двухсуточный император, конец тебе… На фоне неба образовались две черные тени с белыми пятнами лиц…

Эльфийская тоска раздалась, и я провалился в ее утробу, в могилу, воняющую сырой землей и плесенью. С тихим шелестом червезмеи сомкнулись над моей головой.

— Медленно действуешь… — сказал мертвый голос внутри моей головы.

— Как могу, — ответил я. — Как могу! Я уже почти…

Побег тоски вдруг сомкнулся вокруг моей шеи и начал давить.

— Медленно действуешь… — снова сказал мертвый голос без всякого выражения. — Медленно и глупо. Привези в наш лес эльфа…

Речь мертвого разума вдруг расслоилась на тысячу голосов — как тогда, в Лесу Костей.

— Привези…

— В наш…

— Лес…

— ЭЛЬФА!!!

Последний вскрик прозвучал ужасным болезненным набатом.

Я не мог дышать. Не мог промолвить и слова.

— Ты приведешь к нам эльфа как можно быстрей… можно быстрей… можно быстрей! — взвыл мертворазум.

— Нет времени!

— Нет времени!

— Нет!

— У нас!

— ВРЕМЕНИ! — в безумной тоске выли голоса.

Я хрипел и даже мысленно не мог произнести ни слова. Шейные позвонки хрустели. Червезмеи шевелились во тьме, я ощущал их мерзкие ледяные касания… ощущал плечами, руками, бедрами… Меня одновременно тошнило от омерзения, морозило и бросало в жар.

Сколько там живет повешенный, которому петля сдавила магистральные артерии?

— Хочешь стать одним из нас-с? — вкрадчиво спросил многоголосый хор, очевидно, сдерживающий ярость. — Хочешь?

Петля еще туже перевила шею. Я умирал.

— Хочешь?

— Стать?

— НАМИ???

— Нет, нет, нет, не хочу-у-у! — взвыл, кажется, в голос, собрав остатки сил. Вспомнился вдруг страшнейший рассказ Харлана Эллисона «У меня нет рта, а я хочу кричать», где люди — их души — являются вечной виртуальной игрушкой сбрендившего искусственного разума, не способные даже покончить с собой. Если роевое сознание эльфов втянет меня в себя, это будет сродни такой вечной ловушке…

— Нет, пожалуйста, нет! Не-е-ет!

— Как скажешь, — произнес голос с сухой насмешкой и петля соскользнула с моей шеи. — У тебя очень мало времени. Запомни. В следующий раз ты станешь… нами…

— Станешь нами… — воскликнул многоголосый хор.

— Станешь нами!

— Станешь нами!

— Нами…

— Нами…

Червезмеи вытолкнули меня из могилы, хрипя, я распластался на их телах, снова увидев свет дня. Я дышал и не мог насытиться, и даже мерзкий могильный привкус воздуха не умалял наслаждения от дыхания.

Кажется, я пробыл в утробе эльфийского разума дольше, чем несколько минут, потому что световой круг изрядно потемнел. А еще я учуял запах гари. Замок Таленка, очевидно, горел.

— Не можем найти! — услышал голос наверху. Голос трепетал, дрожал, пресмыкался. — Язва-голод, он… провалился сквозь землю!

О, как же верно думал дэйрдрин!

— Это очень скверно, господа, — промолвил знакомый голос.

Голос посла Армада.

— Очень скверно, — промолвил посол Сакран.

Неразлучная парочка…

— Прозрец будет недоволен. И мы будем недовольны, — сказал Армад.

— Ищите лучше, — сказал Сакран. — Ищите среди трупов. Зря подожгли замок… Возможно, он в подполе. Он, конечно, сгорит, но мы об этом вряд ли узнаем.

— Нам нужно видеть труп, — вкрадчиво сказал Армад.

— Желательно, — сказал Сакран. — Если он выбрался через тайный ход…

— У тайного хода караул! — ответил трепещущий голос дэйрдрина. — Мы учли все! Каждое дерево в парке осмотрено! Осмотрены все кусты. Все трупы! Язва-голод! Он просто исчез! Но мы думаем… я считаю… он где-то среди мертвых стражников… есть несколько с разваленными, порубленными лицами…

— Что ж… ладно, — проговорил задумчиво Армад. — Мы разочарованы, но — ладно. Ступайте, и поищите еще. Мы же немедленно удалимся. Если вы найдете его — вы знаете, куда направить депешу…

Я услышал быстрый перестук шагов и решил, что все удалились. Но — нет. Раздалось покашливание, и голос Армада промолвил:

— Ветра благоприятны, и Варвест прибудет в Санкструм, как я полагаю, уже через пять дней. Все готово для коронации. Господин Омеди Бейдар ждет в нетерпении и трепещет от жажды мести…

— Два императора определенно разделят страну пополам, — задумчиво сказал Сакран. — В случае — если господин Торнхелл жив…

А господин Торнхелл определенно был жив, но не мог и слова произнести, а если бы и хотел — то не смог, ибо его душила ярость.

Двоецарствие! Ах вы сволочи! И я ничего пока не могу сделать!

Глава 14

Я буквально скорчился на дне колодца, на пружинящих побегах червезмей, меня душила ярость. Никогда не подумал бы, что способен на приступ такой черной злобы… Если бы сейчас Сакран с Армадом оказались в моей власти, я приказал бы посадить обоих на кол — да, вот так жестоко, и плевать, что с послами так не поступают, что это нарушение всех норм и конвенций.

Я прикусил себе палец, чтобы не заорать. А господа послы, не смущаясь соседством трупов, все еще вели неспешную беседу.

— Страна и без того расколота речами мерзавца Литона, — проговорил Армад и усмехнулся с таким едким звуком, что, плюхнись сейчас на камень дорожки его слюна — определенно проела бы дымящуюся дыру. — Сейчас мои люди приналягут. «Попрание искона! Оскорбление древней веры! Всем сплотится вокруг господина Варвеста — надежды и хранителя устоев!» Не правда ли, звучит? А затем: всецелая строгость! Полный запрет одежды из бархата и шелка. Цветные дорогие одежды запретить! Мех горностая только нам, священникам… Да, мы наведем в Санкструме порядок!

— Однако господин прозрец дал маху, — проговорил Армад хмуро. — И мне не нравится, совершенно не нравится, что не отыскали труп пащенка. Нет, я чувствую, он вывернулся и еще доставит нам неприятности.

— Пустое, — отозвался Сакран. — После того, как мы коронуем Варвеста, у него весьма сузится поле для маневра.

Еще бы не сузилось… Но в каком городе вы его коронуете? Ну же, скажите мне, дорогие послы, скажите, и я отправлю туда десантную бригаду с собой во главе!

Однако послы отошли от колодца, речь их стала невнятной. Черт возьми, вот незадача… Голоса перемещались вокруг колодца, затем вновь приблизились, я услышал:

— …ратманы выберут его!

— Да, это, безусловно, лучшая кандидатура для бургомистра сиятельного Норатора! Он в том положении, когда вынужден слушаться нас беспрекословно, ибо… Ну что, не нашли?

— Язва-голод, нет, лишь порубленные трупы!

— Прискорбная ошибка господина прозреца… ну что ж… Ах, какие мы глупцы! Вот что, переверните эти два трупа… Ведь вы их не осматривали, мне кажется?

Раздался близкий шум. Сакран вздохнул раздраженно:

— Увы, и среди этих Торнхелла нет. Что ж… будем искать… ну, и коли вы тут все так… подмели, соберите все трупы и бросьте в общий костер. Да-да, и бургомистра Таленка тоже… Он совершил прискорбную… хм… ошибку, за что расстался с жизнью…

Голоса послов отдалились, пропали. Я слышал шебуршение вокруг, затем утихло и оно. Наползал запах дыма, горьковато-сладкого, тошнотного. Я понял, что замок Таленка весело горит — со всей позолотой, роскошью и мертвой челядью. И с самим Таленком. Интересно, займется ли парк? Сейчас не сухая и не жаркая погода, деревья и трава полны соками. Думаю, большого пожара не будет и я не задохнусь тут в дыму… Тем не менее…

Я попробовал взобраться по стенкам колодца, но устье его было слишком широко, чтобы ползти, упираясь в его стенки, как виртуозно делают в кино. Ну а камни гладко отесаны, за них не уцепишься, чтобы вскарабкаться по стенке, цепляясь за неровности.

Эй, эльфийский разум, помоги, а? Подними меня на стеблях, что тебе стоит?

Разум молчал.

Прекрасно. Я в ловушке. Причем помру, скорее всего, от жажды… В колодце. От жажды. Ай, какая же ирония судьбы!

Впрочем, на пепелище наверняка кто-то явится… Главное вовремя позвать на помощь и надеяться, что это будут не мародеры.

Я постарался устроиться на стеблях Тоски с наибольшим комфортом, хотя поясница и локоть отзывались после падения болью. Лег на спину, умостился, как тот кот, лапы под головой, так, чтобы не слишком нажимать ладонями на травмированный затылок. Небо стремительно темнело. Горько-сладкий дым, от которого меня еще в прошлом месяце вывернуло бы наизнанку, уже не волновал. Я значительно огрубел и обвыкся. Дэйрдрины сновали по саду, я слышал их выкрики, но уже не обращал внимания. Главное, они не заглядывают в колодец и не заваливают его трупами. Я в сравнительной безопасности.

Значит, имеем две проблемы. Еще две. Коронацию Варвеста в неизвестном месте и выборы нового бургомистра Норатора, к которым господа послы будут иметь самое активное касательство. Не знаю, смогу ли разобраться с коронацией, а вот выборы бургомистра… Ратманы, очевидно, будут обработаны людьми послов и выберут кандидатуру Сакрана и Армада, а уж она начнет вставлять мне палки в колеса. Значит, мне надо обработать ратманов и продвинуть свою кандидатуру. Угрозы, посулы, взятки — все сгодится. Все, кроме прямого террора — он редко работает так, как надо.

Срочно нужно расширять шпионскую сеть в Нораторе. Столица — сердце любой империи, и я не имею права ее потерять. И при этом не имею права взять ее силой — горожане не поймут. Нужно лавировать. И понимать, что смерть Таленка подарила мне уникальный шанс установить всецелый контроль над его вотчиной. Минус один силовой игрок на политической карте Санкструма. Плюс в мою пользу. Пока маленький. Большой плюс получу, когда посажу в кресло бургомистра своего человека.

Я куковал на дне колодца уже часа полтора. Безоблачное небо стало цвета темного индиго, на котором нашиты тысячи ярких разноцветных блесток — звезд. Мне недосуг было искать знакомые созвездия. Замок по-прежнему горел, но дым не скапливался в колодце, просто время от времени ветер заносил ошметок, который пах болью и смертью.

Но эта боль уже меня не трогала.

— Двигай молча, ишак вислозадый!

— Э-э-э, милмой, хлебальник то притри. Я тебе сказал: рано премся, упыри-упивцы тут рыщут!

— Псом занюхай, душнило тухлое! Пока медлить будем, другие-то все и приберут! Не вякай под ноги, топай молча!

Вкрадчивый шум нескольких пар ног. Судя по речам — бродяги-мародеры. Пришли на пепелище, ищут чем поживиться. Позвать этих дегенератов? Но мне платить нечем, разве что форменной одеждой, да и не продадут они ее — больно приметна… Пока я размышлял, бродяги вскрикнули на два голоса — испуганно:

— Демон! Демон!

Раздался частый перестук шагов. Бродяги испугались какой-то тени, плакала моя свобода!

— Муа-а-ар?

На фоне индигового неба обрисовался черный силуэт с острыми настороженными ушами. А вот и демон. Очень… знакомый!

— Кот?

— Муа-а-ар! — воскликнул Шурик радостно и силуэт его пропал.

— Эй, эй! — позвал я.

— Торнхелл? Черт, как тебя угораздило?

Амара…

— Его императорское величество изволят здесь прохлаждаться… Живы? В цепях ли?

А это Шутейник. Самые близкие, родные мои…

— Нет никаких цепей! И даже кольца в носу нет.

— Ждите, господин этот… без кольца в носу… сейчас вытащим!

Я прождал еще десять минут, причем судя по шорохам кот бродил вокруг колодца — охранял.

— Торнхелл? — позвала Амара. Я слышал, как в саду разносятся грубые голоса.

— Тут!

— Держи!

К ногам упала кожаная веревка, судя по запаху, это вожжи, снятые с каретной упряжки. Я схватился за нее, обмотал вокруг запястья, а затем объединенные усилия Амары и Шутейника вернули мне свободу. Я обнял обоих, прижал к себе крепко, они не отставали — и эти объятия вознесли меня к небесам, они, черт возьми, были прекраснее, чем ощущения от короны. К черту все прочие радости, когда тебя обнимает любимая женщина и лучший друг.

Алые создали вокруг нас кольцо. Их было более сотни.

— Как вообще идут дела?

— Много новостей, Торнхелл, и не сказать, что хороших. — Она протянула мне флягу и я наверное с минуту пил воду, разбавленную вином. — Без твоего присутствия кругом разброд и шатание.

Это точно. Теперь я прикован к трону до самой смерти. Или отречения. Или… проигрыша в войне. Присутствие деятельного императора необходимо империи, он — тот винтик, без которого система пойдет в разнос. Экверис Растар тому примером. Он вроде бы и был, но на деле — не был, он не делал ничего для управления страной, и она начала разваливаться.

— Что конкретно, Амара?

— Сначала уйдем отсюда. Эй, стой, отдай вожжи, иначе я не смогу править каретой!

— Как вы меня нашли?

— Кот. — Она наклонилась и потрепала Шурика за мясистую холку. — Когда он очнулся…

— Очнулся?

— Был страшный взрыв, карету разметало, кота отбросило в развалины… Не спрашивай. Мы думали он мертв, но у кошек девять жизней.

— Муа-а-ар!

— Но когда он очухался и смог уже ходить, он начал звать меня и Шутейника, подбегал, орал…

— Му-а-а-ар!

— …бил лапой. Даже покусывал за ноги. Я поняла, что он куда-то зовет, и, знаешь, Торнхелл, даже догадалась куда. Я далеко не дура… Я осушила слезы и собрала отряд, к счастью, Алые меня послушали… Кот бежал впереди — а ему нелегко пришлось, он ведь едва оправился! — а мы трусили за ним… Три часа потребовалось, чтобы тебя отыскать. Он присаживался, отдыхал, дышал тяжело очень… Я поила его водой. Я знала, что он идет за тобой и что ты — жив.

Я наклонился и в свою очередь почесал коту нос. Он задрал голову, зажмурился, уркнул довольно.

— Алые тебя послушали… Что, во дворце так плохо?

— Разброд и шатание. Варлойн шумит, по нему ползут слухи… Фракции Умеренных и Простых снова подняли головы. Трастилл Маорай мутит воду. Говорят, в Варлойне видели и Таренкса Аджи — то ли в виде призрака, то ли настоящего живого негодяя… Блоджетт слег. Твоя гибель на него сильно подействовала. Ты же понимаешь, что гибель императора открывает дорогу Варвесту… Эти сутки все мы были как во сне… Можно сказать, готовились к смерти… В Нораторе видели Сакрана и Армада в обществе послов малых королевств, а ты понимаешь, что это значит. Мы ждали, что Сакран и Армад официально явятся в Варлойн от имени Варвеста… Норатор тоже шумит, а Варлойн требует твоего присутствия, Торнхелл. Хочешь или нет, милый господин, но больше ты не принадлежишь себе! И уже больше никогда не будешь принадлежать. Ты принадлежишь Санкструму… ну и мне… немного. Все еще… пока.

* * *

Замок Таленка находился на дальних пригородах Норатора.

Карета плавно покачивалась на рессорах, я видел в окно, как алеют во тьме остатки замка мертвого бургомистра. Кот прижался к ногам, урчал как движок мопеда, и это его счастливое урчание наполняло меня радостью. Амара правила лошадьми. Шутейник сидел напротив и следил, как я пью и ем.

— Господин император…

— Брось ты, Шутейник. Называй меня Волком. Если еще раз назовешь императором — обижусь. В Варлойне напишу указ, который позволяет тебе и дядюшке Рейлу так меня называть. Вот и живите теперь с этим. Что со Степью? Отчет.

Людей Богса Ярого, сообразуясь с моим приказом, сначала задержали на одной заставе подле Норатора, затем на другой — подготовленной, противочумной. Было сопротивление, конфликт, но пятьдесят Алых против двадцати степняков — понятный расклад. Степняков задержали на полутора суток, тем временем два моих посланника с одинаковыми сообщениями разными путями усвистали в Степь к Сандеру.

Послание я накатал следующее:

«От императора Арана Торнхелла-Растара Владыке Степи Акмариллу Сандеру, написано собственноручно. Приветствия!

Люди Богса Ярого готовят вскорости восстание и ваше убийство. Его посланцы прибыли ко мне. Требования: не давать вам убежища, если вы избегнете смерти. В вашем окружении предатель. Имени не знаю. Надеюсь, господину Сандеру удастся разрешить эту ситуацию».

Отдельным столбцом шли описания двух посланцев Богса Ярого.

Я думал написать что-то Атли, но не решился. Я был с нею еще до того, как Амара разделила со мной ложе. Но теперь написать что-то Атли значило предать Амару. С другой стороны, Атли ведь имеет на меня виды, а быть зажатым между двух ревнивых женщин-собственниц ни один здравомыслящий мужчина не захочет. Рано или поздно между Амарой и Атли может случится прямое столкновение, даже если Амара станет Великой Матерью, но на то я и император, чтобы придумать, как его избежать…

— Вы говорили про селитру, мастер Волк? Из нее ведь порох делают?

— Говорил.

— Я кое-что узнал… Самородная селитра есть у подножия наших гор на солончаках, и еще — в пещерах, где живут летучие мыши.

Я выругался. Сокровище под ногами!

— Откуда… как узнал?

Шутейник потупился.

— Так уж пришлось покопаться… Пользы ведь от селитры до недавнего времени не было никакой, понимаете… Да ее еще и добыть надо, а толк — продажа алхимикам, там денег смех один. Но вот что я узнал — недавно поступил на селитру немалый заказ… Около двух месяцев наши ее со стен пещер выскребали и из солончаков вытаскивали…

— Около двух месяцев?

Он воздел на меня желтые премудрые очи.

— Странно, мастер Волк, верно?

— Не то слово…

— Я точной даты не знаю, но заказали примерно тогда, когда вы отправились в Норатор за мандатом. Месторождения бедные, однако ж удалось прилежным старанием собрать несколько тысяч фунтов… А самое интересное, господин имп… Волк, что курирует продажи лично Баккарал Бай, дюк всех дюков. Платят за селитру золотом. Грузить будут нагло, у нас под носом, в Счастливом, на некие шаланды. — Он со значением произнес эти два слова. — А дальше в море… Смекаете, чем пахнет?

Я смекал. У Адоры недостаток селитры для производства черного пороха, и она внаглую еще до начала войны решила закупить ее у хоггов Санкструма, предложив золотую цену. А в рамках войны такое количество селитры может оказаться решающим аргументом одной из стран…

Я ударил кулаком о ладонь.

— Отобрать!

Шутейник кивнул, почесав нос-картошку.

— Так-то оно так, но ведь грузить будут на некие шаланды, а они вовсе не адоранские кораблики… Работать будут посредники, узнавал я: купцы одного из малых королевств. Им, ясно, ничто не мешает опосля выгрузить в море селитру на корабли Адоры, но… Война меж тем не объявлена, а стало быть — отобрать груз у Бая мы не сможем, а сможем — так нас обзовут пиратами сухопутными, или еще чем похлеще, да и община хоггов зашумит, поднимется… Они же за вас, мастер Волк, потому что вы по чести судите, понимаете? Все это знают уже — вы человек чести, и все тут! И вдруг — вы вторгаетесь в честную сделку, рушите ее… Что о вас скажут? Нет, мастер Волк, вы как хотите, а надо что-то придумать, чтобы и груз получить, и на х… на хорошем счету у общины остаться.

Вот же незадача. Я не могу получить груз, но и не могу отправить его в руки Адоры… Что же придумать-то в этом случае, а?

— Когда состоится отправка груза, Шутейник?

Он глянул в окно, отпил из фляги приличный глоток.

— Послезавтра на рассвете. Вы же придумаете что-то, мастер Волк? Придумаете же, а?

Я велел прибыть в Варлойн тайно, заехав со стороны Рабочего квартала.

Когда мы спрыгнули на землю (Рабочий квартал пьяно шумел в ночи), Амара тихонько сказал мне:

— Главная новость, Торнхелл, у меня вот такая: мать Игрем вчера разбил удар. Она не мертва, но без сознания, и неизвестно, что с нею будет.

Великая Мать была в моем сне. Но это был не сон, а некая странная реальность, по которой неведомым способом странствовала моя душа. В этой странной реальности Великую Мать попыталось убить не менее странное враждебное существо. И что теперь? Кто сможет остановить мертвый эльфийский разум? Разве что тысяча тонн глифосата[6]…

Глава 15

Возвращение короля было обставлено без помпы. Тихим оно получилось. Тихим и незаметным. Серыми крысами, пешком, пробирались мы по тропкам парка к ротонде. Кот шел у моих ног и иногда, словно невзначай, терся боком, словно проверял, тут ли я, на месте, не развоплотился ли в призрака ненароком?

Парк сонно шумел листвой…

Прошли мимо обиталища беглого отшельника Мариокка (святого, разумеется). В кромешной тьме возле его хижины мне померещилось движение.

— Свои, мастер Волк, — уловив поворот моей головы, проговорил Шутейник чуть слышно. — Засада. На случай, ежели этот оболтус вернется, а мы его ка-а-ак схватим, да ка-а-ак вытопим черный яд из его жил…

Меня передернуло. Насчет Мариокка я санкционировал пытки. Не могу играть в гуманиста, если речь идет о дэйрдринах. Если отшельник не виноват… что ж… стыдно будет, виноват… значит, пытки были обоснованы, тем более, он сам дал повод к подозрениям, когда исчез. Смерть Таленка от рук дэйрдринов меня озадачила. Все-таки я имел на его счет немалые подозрения, но жизнь в очередной раз внесла в них свои коррективы. Да, он — не прозрец, и жаль, что не прозрец. В конце концов он был врагом, который почти все время находился, так сказать, на виду. Самоуверенность его погубила. Кто-то в его окружении имел близкие контакты с дэйрдринами, и донес им о появлении императора…

Варлойн был тих. Лишь несколько огней на башнях. Амара назвала Алым пароль, отперла дверь в ротонду. Мы вошли гуськом, причем кот-убийца прошмыгнул первым.

Ну вот мы и в джунглях Варлойна, в самой сердцевинке, где живет главный хищник — император…

— Блоджетт здесь, на втором этаже, в одной из спален, — сообщила Амара.

— Очень плох?

— Нервное потрясение. Просто лежит, почти не ест, говорит короткими фразами. А Великая Мать совершенно без сознания…

А вот у Матери Игрем, похоже, инсульт. Неизвестно, насколько сильный и сможет ли она когда-то подняться… Хорошо, часть ее обязанностей по координации с ведьмами сможет выполнять Амара, но сумеет ли она осуществить то, что планировала Великая Мать в отношении Леса Костей? Я быстро спросил об этом Амару: рябая проводница покачала головой:

— Я ничего не знаю об этом, Торнхелл… Увы. Многое, что делала Мать, скрыто от меня.

Хреново. Очень хреново. Ладно, будем есть слона… по мере поступления. В конце концов, может быть, с помощью совокупных усилий ведьм мне удастся сдержать рост мертвого леса. Возможно.

Однако в глубине души я понимал, что ничего такого не удастся, но самообман позволял, по крайней мере, чуть-чуть снизить общий уровень стресса и не кукунуться окончательно.

— Поднимайтесь в кабинет, — велел я Амаре и Шутейнику. — Будем работать.

Протестов не последовало. Кое-чему они научились у меня за это время.

— Ужин? — спросила Амара.

Я вспомнил оладьи и ослиное молоко в столовой у Таленка (вегетарианца) и передернулся.

— Вино. Мясо. Сыр. И всего побольше. Ужин работе не помешает.

Я поднялся к Блоджетту (кот не отставал). Старый сенешаль в голубоватом свете ночника казался ожившим трупом, поскольку лежал неподвижно, выпустив узловатые руки из-под одеяла, однако изредка моргал, при этом выражение глаз у него было совершенно пустое. Щеки запали, на них пучками пробилась белесая щетина.

Столько сил он приложил, чтобы меня убить, а затем — наоборот, чтобы оберечь и сделать императором. И вот император мертв, и его мир рухнул. Ему не за чем больше жить, ибо интересы империи он ставит выше своих нужд и нужд своих близких…

Я кашлянул, и, когда его пустой взгляд зафиксировался на мне, присел на край кровати.

— Господин Блоджетт, император явился. Все в порядке, меня слегка ранило и я провел более суток в месте… впрочем, завтра вы все узнаете. Как бы мне не хотелось, какие бы гуманные побуждения не рождались в моей душе, я, к сожалению, не могу допустить, чтобы вы болели в нынешний, бесконечно трудный для империи час. Ваш ум и опыт совершенно мне категорически необходимы. — Вот именно так криво я и сказал и с радостью увидел, как разгорается в блеклых стариковских глазах огонек жизни. Он вдруг судорожно ухватил меня за руку ледяными пальцами, ощупал, как и кот — все еще не верил, что император явился.

— Сынок… ваше императорское… — В его отношении ко мне сквозила плохо скрытая отцовская любовь, и это было хорошо: такие люди вряд ли осмелятся предать, если я слишком переусердствую с реформами.

Императоры в мире Земли лечили наложением рук: простейший эффект плацебо, который иногда действовал, излечивая даже чумных. Я поступил примерно так же, да еще надавил на чувство долга старика… И чудо свершилось: он начал оживать, на щеках проступил румянец, тело, которое мозг деятельно готовил к смерти, снова наполнилось силами. Духовная накачка часто бывает сильнее обычных, химическим образом синтезированных пилюль. Она легко поднимает даже смертельно больного, нужно только найти правильные слова.

— Сейчас — вам нужно спать. Завтра — жду вас завтра в имперских покоях. Завтра! Однако помните: никому не говорите, что император явился! Никому! Зачем? Это необходимо. Завтра все узнаете! Завтра!

— Муа-а-а-р-р! — сказал кот и зевнул, обнажив страшные клыки. Затем плюхнулся на коврик у кровати и сделал вид, что спит. Блоджетт приподнялся, увидел кота, слабая усмешка скользнула по губам. Кота давно не боялся, а этот серый засранец словно подыгрывал мне, внушая всем своим немалым телом покой и негу.

— Спите, — произнес я. — Спите спокойно, сенешаль. Император вернулся и все будет хорошо. — С этими словами я задул ночник.

* * *

Втроем, рассевшись у стола архканцлера, мы уничтожали поздний ужин и обсуждали насущные дела.

— Отчет по военным действиям — позже. Кто остался на развалинах дома Таленка, Амара?

— Тридцать Алых. Таленк дворянин, значит, будет назначено всестороннее расследование, которое фракции будут обсуждать очень долго… Завтра, когда рассветет, приедут имперские дознаватели и несколько дворян.

— И осмотрят пепелище со сгоревшими трупами… Таленк мертв, дэйрдрины его прикончили. Завтра весь город закипит…

Шутейник охнул.

— Мастер Волк, это получается, что Норатор…

— Временно остался без управления, да. Но с этим я начну разбираться прямо сейчас. Кстати, скажи мне, друг мой, сколько хоггов среди ратманов?

Шутейник нахмурился. Только сейчас, при тусклом свете масляных ламп, я увидел, что щеки его покрыты едва зажившими царапинами, а левое плечо камзола раздуто, высовывается из воротника серая перевязочная тряпица. Нелегко ему пришлось в боях…

— Да вроде шесть-семь, а всего их, ратманов, стало быть, пять десятков. А зачем вам, мастер?

— Позже. Это — позже.

Мысли кипели, сталкивались, бурлили. Таленк мертв, и нужно преподнести его смерть в выгодном для империи ключе. Значит: мне нужно формировать общественное мнение через прессу. Как? Нет, не лгать. Скорее, наглядно донести правду о смерти бургомистра. Дополнить существующую реальность несколькими штришками.

— Амара, дэйрдрины ведь забирают своих покойников?

— Да, милый господин, но…

— Шутейник! Нужны два бесхозных и свежих мужских трупа. Срочно. Очень срочно. Трупам обрить головы. Возьми у Блоджетта cosmetichky, — от волнения я произнес это слово по-русски. — Сундучок с косметикой возьми! Срочно! Обрядите трупы в черные трико, обмажьте их лица белилами, глаза зачерните… Создайте к утру двух покойных дэйрдринов и подбросьте их в сад бургомистра. Затем позаботься, чтобы дворяне увидели эти трупы… После, когда уйдут дознаватели, не снимай оцепление: пусть смотрят на трупы городские зеваки, пусть весть разнесется по всему Норатору. Пусти в дело пятерых студентов — пусть судачат в кабаках: «Дэйрдрины подло убили бургомистра!»

— Ох, мастер Волк…

— Это не все. Амара, чернила! Перья! Шутейник, буди своего дядюшку, если понадобится — вырви ему последние волосы вокруг лысины. Газета должна выйти ранним утром. Любой ценой — ранним утром!

Скрипнула дверь на лестницу, Шурик просунул морду, заморгал глазищами. Подошел к Амаре, требовательно мявкнул. Моя подруга усмехнулась, отрезала кусок жареного мяса (жесткое, зараза), подбросила в воздух… Кот с любопытством проследил его полет, потом укоризненно взглянул на Амару и, так мне показалось, пожал плечами. «Ну не собака я!» — сказал его взгляд. Вперевалку подошел к куску мяса, осторожно потрогал лапой, шумно обнюхал и, наконец, соизволил проглотить, после чего запрыгнул на шкаф подле Законного свода, свернулся клубком, так, чтобы видеть рабочий стол.

— Никак не получается научить его хватать мясо на лету… Дурачок, — сказала Амара ласково.

— Умный, — сказал я. — Не хочет играть на публику и работать потешником, гнет свою линию. Но к делу! — Я отодвинул тарелки и кубки, освободил место для чернил и бумаги. — Газета должна выйти ранним утром! — повторил.

Выводить строки гусиным пером нужно осторожно — чуть сильнее нажал, и оточенный конец начинает загибаться, сажая на бумагу кляксы. Впрочем, я уже здорово приноровился. Нужно, конечно, заказать у кузнецов серебряные или золотые перышки, но это позже. Я справляюсь с письмом и с помощью гусиного пера.

Передовица была краткой. Она гласила:

«Великое счастье! Господину хоггу Бантруо Рейлу, издателю „Моей империи“, известному повсюду своими добрыми делами на пользу сирот и убогих, дарован будет титул „Спаситель Отчизны!“ Беспримерный его подвиг на улицах Норатора обернулся еще большим подвигом, когда… Но об этом, о прекрасные граждане столицы, вы узнаете из следующего выпуска газеты! Пока же вознесем хвалу Бантруо Рейлу, Спасителю Отчизны, благодетелю сирот и убогих!»

Брови Шутейника вскарабкались на лоб в величайшем удивлении; собрался в уродливую складку шрам, полученный в кабаке.

— Дядюшка… э-э… спаситель отчизны? Моя дядюшка? Э-э… Ну… Это… Дядюшка — спаситель? Который это… творил дела на пользу убогих сирот? Э-э… Мастер Волк? — Не сошел ли господин император с ума, вот что спросил его совиный взгляд.

— Так нужно, — сказал я значительно. — Я все поясню позже.

Следующий текст располагался под передовицей и гласил:

«Отвратительное и вероломное преступление!

Вчера вечером особняк нашего скромного градоначальника бургомистра Таленка был атакован дэйрдринами. Бургомистр защищался до последнего, и пал героем под градом ударов, пытаясь закрыть своей грудью двух поварих и немощного старика-домоправителя, а так же бездомного слепого щенка, которого недавно, в великой милости своей, подобрал на улицах вверенного ему в попечение Норатора, однако перед смертью успел прошептать имя своего преемника единственному спасшемуся, страшно обгоревшему лакею… Умер же он с именем императора Торнхелла-Растара на устах, горячим приверженцем которого являлся! Преступление это не останется безнаказанным! Позор дэйрдринам, этим гнусным демонам! Скоро на них, как говорит наш великий астролог Аркубез Мариотт, падет великий гнев Ашара!

P.S. Памятник бургомистру будет установлен в кратчайшие сроки»

— Щенка? Памятник? — хором спросили Амара и Шутейник. «Император точно сошел с ума!» — сказали их взгляды.

— Он же… упырь, мастер Волк, — сказал Шутейник с горячей убежденностью. — Он мразь, гад, подонок… Клейма на нем негде ставить.

— Он больше чем гад, Торнхелл… — тихо сказала Амара, и тень болезненных воспоминаний скользнула по ее лицу. Битые оспой полноватые щеки застыли, будто хотела сказать что-то о прошлом, когда пыталась заработать на жизнь своим телом.

Черт, как же им пояснить, что в большой политике герои и подонки зачастую назначаются победившей стороной для далекоидущих политических целей. Что герои и подонки выступают актерами в политической игре. Что герои и подонки меняются местами в зависимости от текущей политической коньюнктуры. Господи, а… То, что кажется для меня элементарным, людям средневековья необходимо разжевать, и мало того — нужно приложить усилия, чтобы они поняли и приняли эти элементарные принципы игры.

Я кое-что пояснил. Рассказал о подслушанном разговоре Сакрана и Армада. Пояснил на пальцах, как намерен их переиграть и зачем в моей игре нужен положительный образ Таленка.

— Нужен будет актер на роль лакея, — сказал. — Нужно будет выяснить имена всех погибших челядинцев Таленка, найти такого, у кого почти нет родственников. Именно его роль сыграет лакей.

Амара и Шутейник молчали в ошеломлении.

— Теперь что касается селитры. Шутейник?

— Обоз приближается. Стало быть завтра к вечеру груз уже будет в Счастливом.

— Охрана?

— Обоз ведет более ста человек. Ну и наши хогги, конечно, не промах. Их около двадцати.

— Можно ли перекупить контракт?

Гаер покачал вихрастой головой.

— Никак неможно, мастер Волк. Честные контракты это то, на чем мы, хогги, стоим и стоять будем. А тут еще и Баккарал… Он ведь на вас зуб имеет… Долги имперского дома заплатить его заставили… Убытки!

— С какой радости он сам курирует сделку?

— Золота, мастер Волк, много не бывает, а там и правда сумма… за сто тысяч…

— Каким образом… подумай, крепко подумай, Шутейник, обоз можно конфисковать, не вызвав гнева общины?

— Ох… Никак, ну вот просто — никак! Разве что под предлогом начавшейся войны… Да и то… Община посмотрит очень, очень косо, мастер Волк. Очень косо!

— А если отобрать селитру у послов? Какая страна участвует в сделке?

— Нортуберг. Плохо будет. Врагов наживем. Хотя и друзей у нас нет, вообще-то… А так уж точно не будет.

И коалицию малых государств мне сколотить не удастся… Все-таки, нужна официальная война… А затем… Я кое-что придумаю. Грубая работа, но единственно возможный вариант решить вопрос с селитрой так, чтобы обвести вокруг пальца и Баккарала Бая, и Нортуберг и Адору.

К имеющимся текстам я спешно приписал объявление:

«Господин главный сенешаль Блоджетт смиренно ожидает послов Сакрана и Армада этим днем в Варлойне в любое удобное для них время в апартаментах Силы Духа…»

Шутейник пробежал его глазами, изумился:

— Это что же… сдача?

— Нет, — сказал я. — Манипуляция. Элемент большой политической игры. То же касается и дядюшки… Немного терпения, немного упорства, и операционный бизнес Таленка перейдет к нам.

— Но… дядюшка? — в священном трепете проронил мой гаер. — Он же… ну…

— Великолепен!

— Ох!

— О да!

— Дядюшка будет немало озадачен.

— И обрадован.

— Но дядюшку на роль нового бургомистра!

— И пусть только попробует отказаться! Клянусь: немедленно последует опала!

* * *

Во тьме я касался ее тела, гладил плечи и бедра. Она до боли сжимала меня в объятиях, замыкала в кольцо, располагая ноги на моей спине и вжимая в себя с такой страстностью, словно стремилась поглотить.

И вот тишина. Только дыхание слышно, да стук сердца в ушах… Я коснулся ее лица… провел пальцами по щекам в милых — теперь уже милых для меня рытвинах…

— Амара…

— Милый господин?

— Мне кажется… мне кажется, Амара, я хочу провести рядом с тобой всю жизнь.

Она не ответила. По движениям ее я понял: она отвернулась. Немного погодя услышал приглушенные всхлипы. Она горько рыдала, уткнувшись в подушку.

Глава 16

Утром я обнаружил Блоджетта за конторкой в архканцлерской приемной. Главный сенешаль был бледен, как смерть, но глаза его светились той лихорадочной энергией действия, что способна поднять с постели даже полумертвого.

— Государь!

Не люблю я это обращение. Но что делать? Привыкну.

— Рад видеть вас в здравии, Блоджетт. Дел сегодня вам — до середины дня. Или даже меньше. Потом — отдыхать. Отдыхать, ясно?

Он потупился, скрывая гримасу неудовольствия, но промолчал, а я не настаивал, вдруг сообразив, что приказы архканцлера — это одно, он не более чем временщик, а вот приказы венчанного монарха — совсем даже другое. Повиновение слову государя — этому дворяне учатся с малолетства. С молоком матери впитывают пиетет перед монархией, так сказать. Что не мешает им предавать и строить интриги, конечно.

— Слушаюсь, государь… — проронил сенешаль спустя, наверное, секунд тридцать.

— Ну и прекрасно. Вам требуется отдых. Никто не лишает вас работы, более того, сенешаль, вы нужны мне как воздух, и именно поэтому я настаиваю на вашем отдыхе… недолгом! Недолгом, понимаете? Завтра чтобы были на своем месте!

Его глаза вспыхнули.

— Государь!

Фух. Так, сделали психологическую накачку для близкого соратника, пойдем дальше.

— Ответьте мне, Блоджетт, где бы вы короновали монарха?

— Государь?

— Представьте, что у вас есть еще один претендент на корону в Санкструме.

Его сухой бледный кулак ударил по сливовому лаку конторки с немалой силой.

— Так вот что они задумали! О Ашар!

— Угу. Омеди Бейдар бежал. Он коронует Варвеста и создаст новый епископальный совет, таким образом, думаю, он попробует использовать некоторые монастыри, еще не захваченные нами, как опорные базы вторжения. Мы должны этому помешать.

— Часть высшего духовенства уже покинула пределы Норатора…

— Это мне известно. Тем лучше. Власть нужно отдать молодежи, тем, у кого в сердце горит бескорыстная вера в Ашара. — Я специально подчеркнул слово «бескорыстная».

Он приподнял сивые брови в немом вопросе и я, сжалившись, пояснил.

— Брат Литон по моему совету сегодня посвятит в епископы двадцать лучших своих учеников из числа монахов. Возраст каждого — менее тридцати лет. Все они немедленно будут направлены в епархии империи, где начнут работать, имея широчайшие полномочия, на благо нового императора… На благо всего Санкструма!

Блоджетт слушал, кивал, в глазах разгоралось понимание.

— Новая метла… — проронил он. — Совсем… новая.

— Да, совсем. То же будет касаться и префектов провинций. Ими станут лучшие молодые дворяне… Из Великих. — Я сделал акцент на этом слове, памятуя, к какой фракции принадлежит Блоджетт. Пока я вынужден всецело опираться именно на эту фракцию. Затем, после войны, я отстраню часть Великих от власти в провинциях, проведу новую реформу зонирования страны, введу во власть безродных студентов, которым дарую дворянство.

Блоджетт снова закивал, теперь — с огромным энтузиазмом.

— Да, да, так будет верней всего! Но хватит ли у них сил навязать волю монарха мятежным баронам?

— Мятежники сами перейдут под руку империи, увидев наши победы, — произнес я. Громкие слова, тем не менее — правдивые.

Блоджетт пожевал губами, сказал раздумчиво:

— А что до коронации… Это должно быть проделано при достаточном количестве свидетелей… Короновать можно и в сельской церквушке, это не возбраняется законом, однако эффект будет мал. Нужно… большое скопление народа, свидетелей, дворян… И при этом место должно быть в достаточной степени защищено от войск вашего императорского величества… Большой собор в Китране подошел бы.

Китрана. Место сосредоточения дэйрдринов. Я это подозревал. Этого ответа я боялся.

— Пока у нас нет сил, чтобы туда вторгнуться…

— Увы, государь. И это значит…

Я скрипнул зубами (опасное движение, если учитывать качество здешних стоматологов).

— Что в Санкструме скоро будет двоевластие.

* * *

Вернулся в кабинет ротонды. Мысли проносились в голове, как мыши, вспугнутые котом. Двоевластие. Это значит, скоро мы с Варвестом затеем игру в перетягивание провинций под свою августейшую руку. Игра в чертовы континентальные шахматы. Нет, конечно, Варвест может снова попытаться вторгнуться в Норатор, но, сдается мне, Адора и Рендор хотят теперь разыграть иную карту. Коронация Варвеста — и попытка ползучей экспансии под знаменами истинного монарха. Таким образом, Санкструм и я окажемся втянуты в долгую, изматывающую войну, когда провинции переходят из рук в руки, войска маневрируют, и фортуна вместе с дворянами провинций в любой момент могут показать тыл.

Все это может быть похоже на гражданскую войну в Англии ХII века, когда страна двадцать лет занималась только войной. Генрих I помер, и королем избрали его внучка — Стефана, который, между прочим, жил во Франции. Он быстренько переплыл Ла-Манш и нацепил на себя английскую корону, поданную ему могущественным епископом Генрихом Блуаским. Однако родная доченька Генриха Матильда решила оспорить эту коронацию и… все завертелось. На двадцать лет Англия погрузилась в пучину междоусобиц и феодальной анархии, где господа благородные дворяне метались из стана в стан, принося и тут же нарушая нерушимые клятвы верности. Вот только у меня нет двадцати лет. Санкструм истощен. У Адоры и Рендора есть ресурсы. У меня — нет. Либо я решу конфликт относительно быстро, либо останется подобрать себе эпитафию позвучнее.

Тем не менее, в стране несомненно будет двоевластие, а значит — война. Но, возможно, это и к лучшему. Я постараюсь обыграть противника на шахматной доске Санкструма, сыграю с ним в очень быстрые шахматы. А пока Варвеста будут короновать в Китране, я соберу войска, и…

Я пошевелил плечами, потер болящий затылок. Положение… В желудке, несмотря на съеденный завтрак, образовался ледяной клубок.

Мда, друзья мои, если так нервничать, надолго меня не хватит… Где же бравый капитан шантрамских горцев с бочонками лекарства от смятения души?

Бантруо Рейл ворвался без стука, беспардонно шлепнул на стол августейшей особы какой-то листок.

— Нет, видели? А? Нет, вы видели? Их снова раздают бесплатно в Нораторе! — Он подчеркнул слово «бесплатно», как будто в раздаче бесплатных газет крылась ужасная экономическая ересь.

Я протянул руку за листком, примерно зная, что увижу.

Так и есть — карикатура. Я (ну и рожу мне сообразили, только рогов не хватает к тем клыкам, что торчат из перекошенного рта), сидя в какой-то утлой лодчонке, на открытом сундуке с золотыми блестящими монетами, спешно отгребаю от города, в котором легко, благодаря двузубому силуэту Храма Ашара, опознается родимый Норатор.

«Император мертв? Нет, император сбежал! Говорят, после боев на улицах нашего прекрасного Норатора его видели отплывающим в просто рыбацкой шаланде в сторону Адоры. С ним был тяжелый сундук, который помогали погрузить в лодку четверо дюжих мужчин. Догадайтесь, что в нем? Говорят, этот самозваный император Торнхелл бормотал, отплывая: „Ненавижу Санкструм и его тупых жителей, а особливо ненавижу горожан Норатора, ибо…“»

Так, это пропустим, бла-бла-бла, так, а вот окончание интересное:

«И таким образом, надлежит приветствовать нового, венчанного истинным нашим кардиналом Омеди Бейдаром монарха — его императорское величество Варвеста Растара, который на днях ступит в Норатор во всем своем блеске и величии!»

Снова шкодное знакомое перо самозваного журналиста-пасквилянта. Поговорить бы с ним… по душам… Тайный листок этот неизвестно где печатают, ибо печатня Умеренных давно под моим контролем. Значит, в окрестностях Норатора работает какая-то монастырская печатня либо листок шлепают в редакции газет-конкурентов. Сегодня же направлю в редакции посты Алых и нескольких дознавателей из монахов брата Литона. То же самое проделаю с монастырями. Это не террор и не наступление на свободу слова, это разумная мера обороны против вражеской пропаганды на период военных действий.

В город придется въехать завтра публично. Поторговать лицом, показать что монарх жив-живехонек и намерен бороться. Поручу подготовку Блоджетту. Бедняга, не удастся тебе сегодня отдохнуть. И мне, пожалуй, тоже. Мне нужно без промедления начать медийную и всякую прочую подготовку к восхождению дядюшки Рейла на трон Норатора, обратить свое исчезновение и плен у Таленка — в победу над депутатами-ратманами.

— Разберемся завтра же со всем этим, — сказал я тихо. — Шутейник ничего не говорил о вашей грядущей судьбе?

Кровь отлила от полных щек дядюшки, он даже отшагнул к выходу. Вот же черт, как тут боятся таких слов из уст монарха!

— Н-нет… — проговорил старый хогг и по глазам его я понял, что он слегка испуган.

Я наставил палец на Рейла-старшего и выговорил четко:

— Вы теперь герой Норатора. Да что там Норатора, всего Санкструма герой! Богатырь!

— Я?

Я потер гудящий затылок.

— Это ведь вы подобрали раненного императора и лечили его самоотверженно.

— Я?

— Делились последней крошкой хлеба.

— Я?

— Прятали у себя, пока убийцы, подосланные Сакраном и Армадом, рыскали по всем улицам Норатора…

— Я?

— Наградой за это будет вам пост нораторского бургомистра.

Тут дядюшка Рейл впечатался спиной в дверь, даже распластался на ней, словно вознамерился выдавиться через замочную скважину и задать стрекача.

— Господин император… Ваше… э-э-э… всемогущество… Вы, надеюсь, шутите? Потому что если не шутите… Я, знаете, суетно живу, я не готов к таким крайностям… Непочтительным образом выражаюсь, простите…

— Я не потребую крайностей. Мы просто возьмем власть в городе в свои руки.

Он замотал плешивой головой, так что вечно всклокоченные, похожие на рожки остатки волос заколыхались.

— Но в соответствии с древними законами… Ратманы выбирают бургомистра, а они меня…

— Выберут. Об этом я позабочусь. Вы ведь уже дворянин, согласно указу некоего архканцлера Торнхелла. Вы — знатная особа. Устроим вам, господин Рейл, позитивный засвет завтра же днем, нет, не спрашивайте, что это, это из прежней моей жизни… Я лишу вас, таким образом, забот материальных, но потребую взамен забот политических. Вы будете решать объемные проблемы, в частности, проблему городских укреплений… Я приспособлю ваши таланты к текущим нуждам Норатора, и спать вам придется мало и совсем не с женщинами. Я думал о подходящей кандидатуре взамен почившего Таленка, и понял — вы подойдете. Вы бесстрашны и у вас дивергентный[7] склад ума.

Он сразу насторожился, отлип от дверей.

— Надеюсь, это не о том, что я люблю сразу двух дам в постели?

Я давно заметил, что когда вкрапляешь в речь всяческие малоизвестные термины — на тебя смотрят с почтением и опаской. Сработало и сейчас.

Я пояснил ему насчет ума и он сразу же приосанился, затем бросил на меня почтительный взгляд.

— Вводите меня в соблазн великий, а хогг я не добродетельный, да и вообще не по уму мне… Это же какие… какие дела большие на мне будут!

— Будут, — сказал я, пробарабанив пальцами по столу. — Вместе со мной вы вошли в большую политику. Пути назад — нет. Путь вперед — есть. К победе. Или на плаху.

Дядюшка прошелся по кабинету, покосился на каминную полку, где обычно дрых Шурик, потер ладонью шершавый переплет Законного свода.

— Воровать буду, — сказал обреченно, покосившись на меня через плечо.

— Будете, — сказал я. — Но немного. За воровство малое… пусть даже средне-малое ничего не сделаю. За большое — казню. Вот так просто. Сразу. Не пожалею. Вы меня знаете.

Он стоял по-прежнему вполоборота, скосив взгляд на пол. Думал.

— Не припомню более подлого времени для Санкструма, чем оно было при последних годах правления Растара, — произнес едва слышно. — Особенно Норатору тяжко пришлось… Родился я в этом городе… И вот теперь… Вы предлагаете мне его… Вот так прямо… прямо мне в руки. И все же — почему? Умный я? Ну, пусть умный. Вон, — он широко повел рукой, — в Варлойне полно умных подлецов, а уж я точно не святой. Так почему?

— Вы способны к сочувствию, — сказал я искренне. — Вы способны жертвовать собой и я это видел, сражаясь с вами бок о бок. Вы способны к разумному созиданию. Вы создали газету. И я не думаю, что только желание наживы двигало вами. Вы хотели посредством газеты немного изменить мир к лучшему, может быть, даже не вполне сознавая это.

— Я?

Я привстал и хлопнул ладонью по столу — зря, ибо удар звонкой оплеухой отдался в затылке.

— Да прекратите ломать комедию, дядюшка. Вы, вы. Все время — вы. О вас красивом речь. Выбора я вам не оставляю. На этой неделе я сделаю вас бургомистром Норатора!

Я замолчал. Дядюшка Рейл думал. Наконец встряхнулся, спросил тихо:

— Грядет ли конец судеб? — очевидно, имея в виду наш проигрыш в войне.

— Нет, конечно, грядет прекрасное начало!

— Мы все-таки победим?

— Да.

— И вы… Вы все-таки полагаете, у меня есть совесть?

— Безусловно.

— И с судами городскими мне позволите разобраться? Там знаете какая шельмовщина… Чуть кого прирежет сынок богачей — так его тут же родичи и выкупают… И все-все так… На деньгах крутится… Тут нужна будет ваша поддержка, господин император. Судьи это такая…

— Каста неприкасаемых.

Он кивнул и встрепенулся.

— О да! Но это ведь значит, я смогу продвигать свои законы!

— Да, в рамках городского самоуправления, дядюшка Рейл, вы сможете продвигать свои разумные законы.

Он покачал головой: кажется, постепенно перспективы работы на посту бургомистра начали рисоваться перед его мысленным взором.

— Знаете, господин император, что я заметил… а живу я уже порядочно… Большинство законов действуют так: невиновных карают, виновным ничего не бывает… И я много думал… как бы сломить эту систему? А вдруг у меня получится, а?

Я внутренне усмехнулся. Великое правило — «Закон что дышло…»

— Значит, вам и карты в руки. Подумайте над справедливыми законами, именно за тем я вас и превращаю в бургомистра. Власть на любом уровне должна работать под страхом возмездия закона. — Я поднял палец. — Но не забывайте, что над вами, господин Рейл, стоит император, который надзирает и неусыпно бдит…

Он кивнул, вполне разумея угрозу.

— А как же узнать ту грань, за которую, совершая благие деяния я могу выйти… Хм… Нет-нет, не беспокойтесь, я понимаю суть дела!

— Ну, — сказал я задумчиво. — Например можно, имея уже ассигнованную сумму, не чинить дороги… Или, наоборот, затеять ремонт дома либо дороги совершенно целеньких. А еще можно отписать деньги под народные гуляния, и провести их с десятью нанятыми студентами, а на бумаге отразить, что гулял весь город. А еще можно принять закон о частных кладбищах, и сдавать земли под могилки на годок, скажем… Нет денег — покойничка выкапывают и выбрасывают, а ведь согласно вере в Ашара — это позор и ужас.

Он слушал, расширив глаза.

— И такое… у вас… Там, я имею в виду… там вот, откуда вы… прибыли… там такое бывает?

Я кивнул с горькой улыбкой.

— Очень редко, но бывает, и не у нас, а у них, одним словом, где-то далеко. А в основном там, откуда я прибыл, городами правят прекрасные, глубоко честные и опытные люди. — Я усмехнулся, и старый хогг понял иронию. — Поверьте мне, господин Рейл, я вижу все и знаю все, и если замечу что-либо подобное за вами… Я вас действительно казню.

Он подумал, заходил у Законного Свода, бросив за спину покрасневшие кисти рук.

— А Баккарал Бай, прошу заметить, главный ратман. Это что же… я стану его главнее?

— Его ведь многие из вас не любят, — сказал я, имея в виду хоггов.

— Не любят? Слабо очень сказано! Он упырь. Зажрался! Во всех смыслах зажрался он и я его ненавижу! Но… он будет против меня, а слово его на совете ратманов весит очень много!

— После завтрашнего триумфа он не посмеет дать свой голос против.

— Уверены, господин император?

Я пожал плечами.

— Напомнить, как я получил мандат в храме, куда нельзя было проникнуть?

Мы поговорили еще минут десять, и дядюшка Рейл, наконец, смирился.

— Выходит, быть мне бургомистром, — сказал странным голосом — вроде и с надежной, а вроде бы и надеясь отвертеться.

— Быть, — сказал я. — И вот вам первое задание. Мне срочно нужно двадцать мешков выварной соли. Достать их нужно так, чтобы Баккарал ничего не знал и ничего не заподозрил. Сумеете?

— Двадцать мешков выварной соли? Ох…

— Срочно.

— Это дело не легкое…

— Срочно. Заплачу золотом, как полагается. Лучше — на сегодня, но понимаю, что так скоро не собрать. Можно на завтра. Срочно.

— Ох, господин император. Ставите условия страшные… Но, как понимаю, без этого дела не быть мне бургомистром? Так хоть скажите, зачем вам столько соли? Стрелять ею во врагом будете?

Я пояснил. Он взглянул на меня уважительно.

«Вот же аферист, господин император-то, а!» — сказал его взгляд.

Я перевел дух. Как же тяжело работать с хорошими людьми, пусть это даже не люди, а хогги!

Глава 17

Дядюшка ушел в великих раздумьях, пошевеливая лопатками, между которыми — так мне казалось — пробивались ошметки давным-давно опаленных крыльев.

Дела мои тяжкие…

Пока Сакран и Армад не прибыли, я дал инструкции Блоджетту и быстро пообедал, совершенно не чувствуя вкуса еды. В затылок стреляло. В голове крутились слова главного сенешаля: «Часть высшего духовенства уже покинула пределы Норатора…»

Ну да, ну да. Все-таки наивный вы человек, господин Блоджетт. Почти вся активная часть духовенства во главе с Омеди Бейдаром движется уже в Китрану, и плевать им, что там придется иметь дело с прозрецом — прожженным, согласно догматам веры в Ашара, еретиком, которого надлежит немедленно изловить и истребить. Они заключили бы договор даже с дьяволом, присутствуй таковой в местной религии, лишь бы вернуть всю меру своей власти. Но дьявола нет, есть его земной наместник — прозрец. Значит, договор будет заключен с ним…

План медленно созревал, покачиваясь на волнах сознания еще бесформенной картинкой. Но картинка медленно проявлялась…

Я сказал сенешалю, что у нас нет сил, чтобы вторгнуться в Китрану. Да, формально — был прав. Но, однако же, силы эти ведет за собой бравый капитан шантрамских горцев. И силы эти, прошу заметить, немалые, плюс это не банальное ополчение, это настоящие рубаки, способные драться без жалости. А значит… значит… Нельзя терять ни секунды!

Я кликнул секретаря, велел позвать Шутейника. Изложил ему все, что придумал к этому часу. Совиные глаза хогга расширились:

— Немыслимо!

— Но выполнимо.

— Самоубийственно!

— Но выполнимо.

— Проще сразу забраться в намыленную петлю.

— Но выполнимо.

Он выругался.

— Выполнимо, мастер Волк! Но шансы…

— Хорошие.

— Но Норатор…

— Останется под началом дядюшки. Я видел его в бою. Он цепкий и совершенно бесстрашный сукин сын.

Шутейник подумал немного, возведя желтые очи к облупленному потолку (да, не слишком то хорошо содержался главный кабинет архканцлера!).

— Вот что он сукин сын — тут я вполне согласен. А что до остального… Нет, подумать только, дядюшка — бургомистр!

— Еще не бургомистр. Завтра собрание ратманов. Завтра мы въедем в город во всем блеске и величии… А затем да, он станет бургомистром.

— Завтра?

— Завтра.

— И его выберут…

— Выберут с той же легкостью, с какой мы вошли в Храм Ашара.

Мой гаер ухмыльнулся.

— Вы, мастер Волк, обладаете какой-то штукой… прямо не знаю как назвать… Когда обстоятельства… ну, не вполне хорошие обстоятельства… каким-то хитрым вывертом оборачиваете себе на пользу. Прямо магия какая-то!

Есть такое, дорогой мой друг. Но это не магия, а лишь знание психологии, и в особенности — психологии толпы, которая по своему развитию приближается к разуму десятилетнего ребенка.

— Играем на парадоксах, — промолвил я. — От меня ждут, что я окопаюсь в Нораторе, и буду его укреплять и ждать осады. Я же поступлю иначе. Быстрый переход и быстрый безжалостный удар. Я все ставлю на карту.

— Однако… если мы уйдем… — сказал гаер задумчиво. — Значит город останется под дядюшкой… И почти без защиты!

Все-таки не верил он в дядюшку так, как верил я.

— Успокойся, Шутейник. Мы добудем селитру, Брауби немедленно изготовит порох. Угли и сера у него есть. Пушки мы оставим у дядюшки на попечение Брауби. Итак, в руках нового бургомистра будут: часть Алых крыльев, пушки, хогговское ополчение, городская стража Таленка и дворянское ополчение. Всего около четырех тысяч, к которым в любой момент может присоединиться ополчение горожан. Другими словами — солдат для защиты городских улиц будет предостаточно. Твой дядя не глуп и он быстрейшим образом укрепит город. На реке и на море будут крейсировать суда Кроттербоуна с матросами и частью людей Аниры Най. Все будет хорошо.

В глазах хогга все еще плескалось недоверие.

— Вы ведь слышали: Ренквист зашевелился. А если он…

— Город выстоит. Город выстоит и против сил Ренквиста, и против сил Адоры и Рендора, если они нас все же переиграют. Но повторяю: не переиграют. Их усилия сейчас направлены на Китрану, и на Норатор они пока не смотрят. Скажу больше, теперь они хотят обойтись малой кровью и ожидают, что после коронации Варвеста трон подо мной — или под моими соратниками, ведь я пока для них мертв — зашатается так сильно, что из Норатора все побегут под руку Варвеста, и меня — если я, повторюсь, все же окажусь в живых, а я окажусь, безусловно, — в конце концов получится взять почти голыми руками.

— Ладушки-воробушки! Не верю, что такое может случится!

— Может, Шутейник, если я запущу ситуацию и позволю событиям развиваться именно так, как хотят Сакран и Армад.

— А чего же они хотят в точности, мастер Волк?

— Двоевластие. Вялотекущая гражданская война на истощение. Постепенно мое положение — включая сборы налогов с провинций — станет настолько скверным, что от меня отвернутся даже самые преданные соратники. Поэтому сейчас наша задача: не допустить двоевластия и затянутой гражданской войны. Мы должны настичь Варвеста и прихлопнуть. А с ним, желательно, прихлопнуть и прозреца. Таким образом, Адора и Рендор потеряют возможность продвигать своего кандидата на трон, и их война из освободительной немедленно станет завоевательной, что очень не понравится многим дворянам Санкструма, которые доселе колеблются, чью сторону занять… Вот тут-то я и развернусь.

В глазах Шутейника сверкнуло понимание.

— Вот, значит, как вы мыслите! А я и не подумал… Значит, мы должны…

— Да. Послезавтра вы выдвигаемся, чтобы напасть на Китрану.

— Ох!

— Я устроил послам Адоры и Рендора небольшую ловушку. Она убедит их в том, что мы никуда не уйдем из Норатора. Но об этом позже. Пока что садись, пиши депеши. Отправим разными путями двух нарочных к Бришеру. Один всяко достигнет цели.

— Ладно. Ой, то есть: слушаюсь. Но дядюшка — бургомистр… Подумать только!

* * *

В апартаменты Силы Духа я пробрался тайком, прикрыв тело плащом, а лицо — шляпой. Глаз во дворце множество, но пока никто не должен знать, что император — живехонек. Особенно не должны об этом знать господа Сакран и Армад. Пока шел по притихшим коридорам, видел унылых придворных, что напоминали теней. Ощущение: будто в Варлойн пришла чума, настолько все депрессивно. Ну, ничего, скоро над дворцом воссияет солнце: император вернулся!

Щелкнула задвижка, двери распахнулись изнутри руками Блоджетта. Мой бывший секретарь уже разложил на пыльном столе груду бумаг и перьев, расставил несколько чернильниц, даже шандалы с оплывшими свечами водрузил — дескать, велась в апартаментах в отсутствие императора уж-жасно напряженная работа.

Постамент с троном занавешен тяжелыми кулисами малинового бархата. Такие же занавеси — на окнах. Я зашел за одну и усмехнулся: при всем желании из зала меня не увидят.

Немного погодя в двери условным стуком постучался Шутейник. С ним был Лонго Месафир, глава фракции Великих, и четверо из Адженды. Чуть погодя пришло еще несколько владетельных дворян. На носилках доставили также Трастилла Маорая, с ним явилось несколько его приближенных. Из порта привезли Аниру Най. Пришел кардинал Мосс, тот, что предостерегал меня вскрывать могилу Семериона Растара. Всех владетельных особ я расположил за кулисами. Они могли слышать все, что происходит в зале. Всем им было приказано хранить строжайшее молчание. Меня они, разумеется, не могли видеть: я все так же скрывал свое лицо под шляпой.

Еще двадцать минут томительного ожидания. Простенки, обшитые блестящими дубовыми панелями, поблескивали, ловя отсветы свечных огней. Картины пыток святых на потолке, кажется, шевелились от нагревшегося, спертого воздуха. И вот наконец… Мы с Шутейником едва успел шмыгнуть за штору у окна.

Секретари распахнули двери, и в апартаменты Силы Духа вошли послы Сакран и Армад. Их сопровождала пятерка стражей Храма — тех самых, что уцелели, когда Алые Крылья штурмовали храм перед моей коронацией. Вот же наглецы, а! Гвардейцев Храма почти всех разоружили по моему приказу, но часть из них осталась при послах, которых я пока что не мог тронуть.

— Господа п-послы! — поклонился Блоджетт (он один остался в зале на виду).

Послы ответили краткими кивками и принялись напряженно осматриваться, стоя у торца стола. Армад — приземистый и багровошеий, и Сакран — тощий до той степени, что казался недоедающим. Одежды по-прежнему скромные, лишь посольские знаки сияют яростно, жалят взгляд, отражаясь от свечей на столах. В прошлый раз бумажный свиток держал Сакран, теперь эта честь перешла к Армаду.

Осматриваются… особо смотрят на задернутый кулисой помост. Что-то чуют… Я в который раз поразился их мощному, какому-то звериному чутью.

Блоджетт смотрел на них с противоположного конца стола, щеки его покрылись румянцем. Черт, старик, выдержи, я верю в тебя!

— По поручению наших монархов, пришедших к взаимному согласию и принявших как должное споспешествовать взаимному благу наших государств, — сказал распевно Сакран, — мы, представители блистательной Адоры и сияющего Рендора, явились к самозваному императору Сакнструма!

— Император мертв, г-господа, — склонив голову, ответил Блоджетт в точности так, как я его инструктировал.

Послы синхронно кивнули.

— Слухи дошли до нас, господин старший сенешаль, — промолвил Армад. — Император мертв, а значит, Варлойн должен приветствовать нового императора — Варвеста!

— Но м-мы еще не успели объявить траур по Торнхеллу-Растару! — произнес старый сенешаль с надрывом. Он прекрасно выучил роль и играл как будто всегда был прирожденным актером. Хотя… что я говорю? Политики — лучшие актеры во все времена.

— Вы объявите траур, господин Блоджетт, — сказал Армад, помахивая свитком.

— Вы объявите траур, — подхватил Сакран, — и примите нового императора — Варвеста Растара. Мы — полномочные его представители и, как его представители, мы требуем передачи управления Санкструмом в наши руки.

— Так будет до тех пор, пока Варвест не явится в Варлойн во всем своем блеске и величии! — добавил Армад.

Мне послышалось, что Блоджетт издал горлом звук, похожий на скрип старого и несмазанного тележного колеса.

— Однако еще не успел остыть труп прежнего императора… — проговорил он, сбиваясь, и я видел сквозь щель (Шутейник, присев на корточки, глядел в зал тоже) что он не на шутку возмущен, зол, и даже свиреп.

— Нас это не волнует, старик! — отрезал Сакран.

— Нам плевать на это! — добавил Армад. — Мы пришли взять власть именем законного монарха и мы возьмем ее. Или…

— Или что? — спросил мой сенешаль.

Армад взмахнул свитком.

— Ты, как главный сенешаль Варлойна, прекрасно знаешь — что. Здесь — объявление войны Санкструму нашими странами: Адорой и Рендором. Война освободительная и святая. Против остатков приверженцев ложного монарха, окопавшихся в Варлойне и Нораторе и не желающих отдать трону законному наследнику!

— Святая война! — добавил Сакран с какой-то насмешливой ноткой. Гнусные у них обоих были интонации. Я бы сказал, классические политические, лживые интонации у них были.

Блоджетт пошатнулся… сделал шаг назад, к помосту. Высокий его залысый лоб покрылся бисеринами пота. Он даже не играл, он взаправду был возмущен.

— Но мы еще не справили тризну по Торнхеллу! — вытянув по-птичьи шею, вскаркнул он.

Послы переглянулись, обменявшись улыбками. Сейчас они ощущали себя хозяевами положения. Да что там хозяевами положения — властелинами мира они себя ощущали!

— Твой Торнхелл — жалкий самозванец, и тебе это известно, старик! Это всем известно! — вскричал Сакран. — Труп его так и не был найден, и, скорее всего, не будет найден уже никогда. А впрочем… даже если он еще жив — это ему не поможет. Варвест грядет!

Наступила пауза. Блоджетт напряженно дышал. Я посмотрел в окно. Вдали на эспланаде началось шевеление. Мелькали алые накидки горцев Шантрама. Хех, так и надо. Так и надо.

— А что будет… будет… — прошептал он. Затем набрал воздуха в грудь и сказал зычно: — Что будет со всеми приверженцами Торнхелла? Что будет с дворянами всех наших фракций? Тех, кто стоял ранее за Торнхелла или же просто занимал позиции нейтральные? Я хочу… гарантий!

Послы переглянулись. Как бы хорошо они не владели собой, я буквально видел, как их взгляды наполняются едва сдерживаемым триумфом.

— Вам некуда бежать, — промолвил размеренно Сакран. — Но господин Варвест милостив. Всех помилуют…

— Да, — елейно добавил Армад. — Репрессий почти не будет. — И в голосе его звучала такая ложь, что все — включая и тех, кто был скрыт за кулисой — поняли: люди Варвеста вырежут всех приверженцев Торнхелла, а так же нейтральных дворян, до кого смогут дотянуться их руки.

— С нами явилось во дворец триста человек, — проговорил Сакран не менее елейно. — Это и солдаты, и священники, и некоторые дворяне, которые заменят на всех главных постах твоих людей, старик.

Блоджетт отступил еще на шаг к кулисе.

— Я… — прошептал он побелевшими губами. — Я н-не могу… я б-буду сопротивляться! И вся фракция Великих, и вся фракция Умеренных будет! Вы не подавите нас, вы не сможете… вы не должны!

Тут Армад потерял терпение. Шея его побагровела еще больше и он, обойдя стол, шариком подкатился к Блоджетту.

— Дурной старик! Брось эти глупости, дурной старикашка! Сила с нами. А с тобой — лишь запах свежей могилы! Что, ты отказываешься нам подчиниться, старый дурак? Ну, говори!

— Я приносил присягу Торнхеллу… — прошептал мой сенешаль, делая еще один шаг к кулисе. — И все дворяне Санкструма приносили… Почти все… Все кто уцелел.

— Дурачок, — сказал Сакран ласково. — Все вы так или иначе — мертвецы. Но мы даем слово: если ты напишешь сейчас официальное, со всеми нужными печатями, признание нас как временных правителей — мы сохраним жизнь тебе и твоей семье.

— А п… п… прочие? — прошептал Блоджетт. — Все кто стоял за Торнхелла… все кто был к нему приближен? Даже господа Умеренные симпатизировали в последнее время…

— Мы не обещаем тяжких репрессий, — пропыхтел Армад, словно не услышал слов Сакрана про мертвецов. — Ну же, старик, пиши признание и прими нас как временных правителей Санкструма! Варвест вскоре коронуется в Китране, он уже туда направляется, и вскоре вступит в Норатор, и нам нужно подготовить блистательный прием!

Блоджетт поднялся на ступеньку помоста, уперся спиной в кулису.

— Я… не… могу… — прошептал, умоляюще выставив руки перед Армадом. — Я приносил присягу… И останусь ей верен.

— Дурак! — взвизгнул Армад, и, привстав на цыпочки, хлестнул свернутой в бумажку трубкой по щеке Блоджетта. — Ну вот тебе, на, на! — он сунул бумагу в руки старшего сенешаля. — Вот тебе объявление войны нашими странами, получи его. Теперь пути назад нет! Но это ненадолго. Сейчас мы возьмем власть, старый ты дурачок, наши люди уже расходятся по дворцу! Ха-ха-ха! Это самая быстрая война в истории, старик. Через полчаса ты подпишешь капитуляцию, иначе…

— Угу, — сказал я, вместе с Шутейником выбираясь из-за шторы. По щелчку моих пальцев Блоджетт потянул кулису, открывая ошалевшим послам не менее ошалевшие лица первых лиц Санкструма. — Вы, господа хорошие, немножко заигрались. Ай-ай-ай… Значит, чтобы не случилось, вот эти лица, — я показал на людей на помосте, — будут подвергнуты репрессиям и казнены, да? Ай-ай-ай… А вы, стало быть, явились в Варлойн и в присутствии венчанного монарха попытались захватить власть, да еще объявили Санкструму войну… Ай-ай-ай. Нет, господа, война — это ладно, но вот попытавшись вероломно захватить власть, вы вывели себя за рамки посольской неприкосновенности, и я могу с чистой совестью отдать приказ о вашем аресте.

В жизни бывают минуты, ради которых стоит жить. Эти минуты нынче и наступили. Я смотрел на окаменевшие лица послов и наслаждался законным триумфом. У них в буквальном смысле отобрало речь. Их в буквальном смысле охватил паралич. Они действительно окаменели.

— Все ваши люди арестованы, — проговорил я с улыбкой. — И вы арестованы тоже. При свидетелях, при огромном скоплении высших лиц империи вы признались, что пытались захватить власть в Варлойне. Отныне — добро пожаловать за решетку, где вы будете пребывать, пока я не раздавлю Варвеста как гниду. Пусть он придет, я встречу его в Варлойне и Нораторе как должно. Ведь у меня теперь есть войска… и пушки!

Сказав так, я усмехнулся. Среди собравшихся на помосте наверняка найдутся те, кто передаст мои слова оставшимся в Нораторе соратникам послов. Итак, Адора и Рендор будут думать, что я остаюсь укрепляться в Нораторе, тогда как я… должен буду нанести стремительный смертельный удар.

Я вздохнул полной грудью.

Что ж, прекрасный день.

Минус два серьезных противника. Отлично. Мне есть чем гордится, честное слово.

Глава 18

О, какое прекрасное яркое утро! Под порывами свежего ветра раскачиваются макушки деревьев, но солнце — не красное, прошу заметить! — уже взобралось на небосклон и смотрит оттуда, ласково прищурясь. Мы со средней скоростью движемся в открытой повозке по дороге на Норатор. На козлах Шутейник, ну а в повозке мы с дядюшкой Рейлом. Сегодня я ему устрою отличное паблисити, которое горожане долго помнить будут. Перед нами двое конных Алых, позади — еще пятьдесят и Амара. Это на случай непредвиденных действий врагов. Я уже учен и стараюсь не ездить без большого эскорта. Сейчас я наряжен как император — голубой жюстокор с орденской лентой через грудь, однако под этим отвратительным нарядом — прочная кольчуга, опускающаяся ниже ягодиц, да и шпага у бедра — вовсе не бутафорская. Да, я уже учен, и опасаюсь стрелы из толпы. И Бантруо Рейл — одетый расфуфырено (красные штаны, желтые ботинки, малиновый жилет и синяя длинная куртка — тоже облачился в кольчугу, каковая добавила его бокам, хм, солидности. Теперь Бантруо Рейл — один из моих важнейших союзников, и я должен заботится о его жизни.

Я повторяю в уме строки передовицы, которую вчера поздно вечером распространили в городе:

«ИМПЕРАТОР ЖИВ!

Завтра в десять утра состоится торжественный въезд в Норатор нашего благословенного Арана Торнхелла-Растара, венчанного монарха, которого мы считали убитым в результате подлого вторжения захватнических войск Адоры и Рендора! С ним будет великий герой Санкструма — хогг Бантруо Рейл, владелец славной нашей газеты „Моя империя“! Это он подобрал раненного в бою императора и лечил его самоотверженно, делился последней крошкой хлеба и прятал у себя в доме, пока убийцы, подосланные Сакраном и Армадом рыскали по улицам Норатора, как стая бродячих собак. Но теперь убийцы пойманы, а Сакран и Армад — арестованы, и император может вступить в город во всем своем блеске и величии, рука об руку со своим спасителем — героем Норатора Бантруо Рейлом!»

О войне я сообщу стране завтра. Важно не перегрузить информационную повестку, ведь город до поздней ночи будет обсуждать назначение дядюшки бургомистром.

Шутейник правил двойкой лошадей, то и дело озабоченно оглядываясь через плечо. Ему категорически не нравилась затея въезда господина императора в город в открытой повозке. Насчет дядюшки он особо не переживал, и я подозревал, что Шутейник до сих пор должен ему круглую сумму и, если стрела настигнет Рейла-старшего, не станет особенно убиваться.

Распугивая собак и кошек, согнав с низких карнизов стайку голубей, наша кавалькада вступила в пределы Норатора. Город, разумеется, шумел. Пестрая толпа раздавалась перед нами.

Под праздничный перезвон колоколов всех церквей и храмов Норатора, мы двигались по улицам города.

— Ох, — сказал дядюшка и начал — в соответствии с моими указаниями — усердно размахивать рукой, на каковое приветствие толпа ответила восторженным гулом.

— Крепитесь, — сказал я и тоже замахал.

На самом деле, это, конечно, было классическим театральным представлением, каковым является любое появление политика на публике — четким, рассчитанным на определенный эффект представлением.

Никаких трибун для торжеств. Наша открытая повозка — уже трибуна. Мы едем, иногда останавливаемся и принимаем овации почтенной публики.

— Ох…

В глубине повозки сидел перемотанный бинтами актер, которому было велено изображать последнего уцелевшего лакея бургомистра.

Нас великолепно принимали, нас обдавали овациями и возгласами. Мы двигались к ратуше медленно, но верно. Я не чувствовал уже особого волнения — после всего, что случилось, я, можно сказать, пообтерся, привык. Однако меня согревала и переполняла энтузиазмом мысль, что сегодня я получу Норатор, получу безраздельно, со всеми потрохами, что смогу теперь действовать с развязанными руками, не опасаясь удара в спину, понимая, что над городом поставлен твердый и правильный начальник, который и в мое отсутствие сможет его отстоять.

Повозку подбрасывало на битой дороге. Каждый толчок отдавался болью в моей голове.

— Ох.

— Дядюшка?

— Да?

— Когда станете бургомистром, первым делом вы почините все нораторские дороги!

— Ох-ох-ох!

Однако я видел, как разгораются азартным блеском его глаза. Да, город скоро окажется под его управлением, и тогда уж дядюшка развернется!

А вот и ратушная площадь с магистратом, который так же зовется городской управой. Здание двухэтажное, сравнительно скромное, с обязательной башней. По сторонам виднеются кареты, в которых прибыли на заседание ратманы. Мы ехали все медленнее, увязая в рокочущем потоке людей и хоггов. Щеки дядюшки раскраснелись, я тоже ощущал жар — похоже, обычная психосоматическая реакция, хоть я и не волнуюсь явно, подсознание все равно кипит и плещет.

Мы подъехали к ступенькам магистрата. Я оглянулся. Океан голов затопил площадь перед ратушей. Народ шел за нами, ожидая — как это водится у народа — от политиков чуда. Ну и славно, сегодня чудо будет явлено, дядюшка станет новым бургомистром. О боги, как же все это просто!

На другой стороне я видел красную и мрачную колоннаду Университета Больших Наук, где прямо сейчас Фальк Брауби, взявший Университет под свою горячую волосатую лапу, отливал пушки, ладил пистоли и экспериментировал с составом пороха.

Снова нахлынул какой-то туман, реальность вытянулась в коридор с размытыми стенами… Я беру столицу Санкструма под свой контроль. Вот прямо сейчас… пространство и время исказились, даже звуки толпы стали доносится как сквозь вату.

Алые спешились, образовали вокруг нас коридор до самых ступенек магистрата. Мы с дядюшкой сошли с повозки. Шутейник спрыгнул и встал рядом. Я почувствовал пожатие крепких пальцев. Амара. Тоже рядом. Вот так. Теперь мне совершенно нечего опасаться — плечом к плечу с Амарой и Шутейником я могу сокрушить всех, кто встанет на моем пути.

— Ох.

— Спокойно, дядюшка. Пошли!

Ну что, дорогой Бантруо Рейл, ты, конечно, прохиндей, но прохиндей честный, пусть это и прозвучит парадоксом. А вот теперь — добро пожаловать в мир достаточно крупной политики, где плавают алчные приспособленцы, бесчеловечные интриганы, где вовсю цветет мир эгоистов, которые блюдут только свои интересы, где ницшеанский Сверхчеловек бы сразу скукожился, сдулся, не смог бы выжить, забился бы под стол и заскулил, потому что слишком мелок он и слаб для алчных акул, заседающих в магистрате.

Перед нами услужливо распахнули двери и мы вошли в тускло освещенный холл. Широкая лестница из мрамора с протертыми выемками ступенек… Двое Алых впереди. Шестеро — позади. Повторюсь, теперь я уже научен и не бравирую опасностью. А вот и зал заседаний в глубине еще одного холла. Зал не выглядел подобием зала Коронного совета, здесь шаткие деревянные трибуны для ратманов располагались с трех сторон вытянутого помещения. Посредине же оставалось свободное пространство с кафедрой, откуда могли выступать ратманы. Кафедра смотрела в торец помещения, где среди трибун возвышалось место с пустующим мягким креслом. О, ну это понятно — кресло еще недавно продавливал тощий зад Таленка. Теперь там будет покоится и измышлять справедливые указы увесистая задница Бантруо Рейла.

За трибунами у стен и широких окон оставалось много свободного пространства, которое было заполнено охраной ратманов и почетными жителями города. Навскидку, в зале собралось человек триста.

Рядом с креслом бургомистра восседал сам Баккарал Бай, дюк всех дюков. Все трибуны были заняты. Девяносто девять ратманов и большое количество их секретарей уперлись взглядами сначала в меня, затем — в дядюшку. Затем в Шутейника, Амару, и в перемотанного бинтами актера, который изображал последнего уцелевшего лакея Таленка.

Я не стал медлить и выступил вперед, взошел на кафедру.

— Господа!

— Господин император! — вскричал кто-то с места. — Какое счастье, вы живы!

— Господин император! Господин император! — закричали ратманы хором. Один Баккарал Бай молчал, сверлил меня враждебным взглядом круглых буркал, и, когда все вскочили поклониться, лишь слегка нагнул свою голову-глыбу. Рядом с ним восседал тощий человек в серых одеждах, с ярким, золоченым медальоном на выпуклой цыплячьей груди. Я видел его в Варлойне, когда он пытался «переводить» мне речи дюка дюков. Он тоже лишь слегка привстал, явно не хотел злить своего патрона. Ну-ну.

Я стукнул по трибуне ладонью, и этот знак призыва к вниманию тут же установил в зале скрипучую, пыхтящую, напряженную тишину.

— Господа ратманы, я счастлив, что вы, лучшие люди и хогги Норатора, соль и плоть города, искренне приветствуете мое возвращение. Даже господин Баккарал соизволил поклониться, что, верно, не слишком легко при его комплекции. — В зале раздались сдержанные смешки. — И я не менее рад тому, что в этот тревожный час вы собрались тут радеть о благе нашего города. Ведь пастырь ваш, бургомистр Таленк, мой близкий и славный друг, был подло убит руками дэйрдринов… — раздалось слитное гудение, не слишком, должен сказать, печальное. «Прикончили скотину, туда ему и дорога, дали бы мне его кости, я бы на них еще и попрыгал!» — вот что я прочел в глазах многих депутатов. — Как понимаю, сейчас вы оживленно ведете прения — кому же выпадет счастливый жребий стать новым бургомистром? — Я обвел выжидательным взглядом зал. Все молчали.

— Ы-ы-ыххх! — родил вдруг Баккарал.

— Господин император совершенно прав, да здравствует наш премудрый император! — перевел человек-крыса.

— Отрадно, отрадно, — проговорил я. Амара хмыкнула за моим правым плечом, Шутейник — за левым, и только дядюшка позади всех моих соратников что-то промямлил, все-таки смущался он в высшем этом обществе упырей, ужасно смущался. — Однако же я, вознесенный на крыльях вашего восторга, тем не менее опечален тем фактом, что вы не вышли поприветствовать прибытие императора и его нового друга и героя всего Санкструма — Бантруо Рейла!

Собрание сдержанно зашумело.

— Ы-ы-ых! — одышливо молвил Баккарал Бай. Все-таки у него были глаза спрута — огромные серые, с круглыми пульсирующими зрачками. Очень скверный у него был взгляд, прямо-таки хищный.

— Господин Баккарал с поклоном говорит: господа ратманы приносят свои извинения, но они вынуждены были с раннего утра собраться в ратуше, чтобы выбрать нового бургомистра, дабы город не остался без пастыря и начальника! — пропел человек-крыса, глядя на меня предерзко.

Я соизволил милостиво кивнуть, вроде как принял и понял.

— Да-да, господа, нелегкий ваш выбор…

— Ы-ы-ыхххх!

— Господин Баккарал Бай, дюк всех дюков, говорит: выбор ужасно труден, однако почти сделан. Так как господин Бай давно уже возведен в дворянское сословие, господа ратманы склоняются к тому, чтобы отдать пост бургомистра под его руку!

— Ох, — сказал дядюшка.

Ну, это было понятно, это я предполагал. Хорош бы я был, если бы позволил этому упырю стать во главе столицы!

Я улыбнулся собранию ласково, как несмышленышам.

— Нет-нет, господа ратманы и вы, дорогой мой Баккарал Бай, вы зря старались и тратили свои силы. Положитесь на императора. Он прибыл сюда, чтобы разрешить все ваши споры и противоречия. Всемерно заботясь о вашем благе, он привез нового бургомистра — господина Бантруо Рейла! — С этими словами я сделал нетерпеливый жест рукой, и дядюшка, пыхтя, взобрался ко мне на кафедру.

Ратманы зашумели, многие вскочили с мест, переглядываясь.

— Что? Как? Почему? — понеслись крики. Даже Баккарал Бай привстал со своего места. Пунцовые его щеки оплыли, глаза выпучились и сверлили меня с неукротимой яростью.

— Вы забываетесь, господин император, ваше величество! Пых-фых… — соизволил он заговорить лично. — Норатору даровано право самоуправления! И лишь благородные ратманы… пых-пых… могут выбирать нового бургомистра! Так было и так будет всегда!

Дядюшка Рейл поджал уши, затем встрепенулся, выпятил грудь и уставился на Баккарала с ненавистью. Губы его шевельнулись, он неслышно произнес ругательство.

— Ну что вы, что вы, — сказал я, мирно поведя рукой перед собой. — Ну конечно же, выбирает почтенное собрание, и только оно. Так было и так будет всегда. Вы и сейчас выберете нового бургомистра сами.

— Мы выберем Баккарала Бая! — вскричал человек-крыса, всплеснув руками несколько раз, словно пытался нагнать энтузиазма на толпу депутатов.

— Однако вот лакей из имения Таленка, — произнес я, и актер вышел перед кафедрой. Он был замотан бинтами как мумия, только глаза блестели. Для полноты картины он очень уверенно хромал, а левую руку держал скрюченной. — Он слышал последние слова бургомистра, который просил — о Ашар, не велел, лишь смиренно просил — передать город под руку его доброго друга, хогга Бантруо Рейла!

Ратманы зашумели. Актер-лакей глухим голосом подтвердил мои слова.

— Последняя воля покойного, последняя воля покойного! — загнусил он, пока я легким шлепком по трибуне (условный знак) не призвал его к молчанию.

— Следует уважать, господа, последнюю волю! — произнес я веско.

— Ы-ы-ыххх!

— Мы безусловно уважаем волю Таленка, однако же голосование будет проведено так, как этого требуют правила, и выберем мы того, кого захотим!

— Ну разумеется, господа, — снова сказал я ласково. — Вы выберете того, кого захотите. И это ваше неотъемлемое право. Однако же — выборы состоятся сразу после моей краткой речи, с которой я обращусь к собравшемуся на площади народу… Всего лишь после моей краткой речи…

— Что такое? — вскочил Баккарал, чуя ловушку. Он уже слишком хорошо меня изучил. — Пых-фых…

— Не сметь прерывать императора! — вдруг вскричала Амара, выступая вперед. — Императору пытаются нанести оскорбление? Заткнуть ему рот? Ты пытаешь оскорбить императора, дюк всех дюков? — Легким шагом она прошла к торцовым трибунам и уперлась взглядом в Баккарала. — Так ли это? Говори!

Дюк всех дюков, настоящая Годзилла, как только не проваливался под ним пол, бессильно опал в изумрудное, сделанное явно на заказ массивное кресло.

— Ы-ы-ых!

— Господин Бай, дюк всех дюков, не смеет оскорблять императора! — пропел человек-крыса. — Господин Бай смиренно ожидает речи господина императора. Голосование за нового бургомистра состоится сразу после речи!

Мысленно я потер руки. Что ж, за дело. Схватив ошалевшего Бантруо Рейла за руку, я свел его по лестнице к выходу. Вдвоем мы вышли на высокое крыльцо магистрата. Народ терпеливо ждал.

— Друзья мои, горожане прекрасного Норатора, — вскричал я, слыша, как над головой захлопали рамы окон: ратманы и их прихвостни выглядывали из зала заседаний. — Я — Аран Торнхелл-Растар. — Крики, овации. Я милостиво кивал, а дядюшка Рейл кивал вслед за мной, как болванчик. — Я участвовал в сече, когда на Норатор ополчились орды Адоры и Рендора, был ранен, погребен под трупами. И кто самоотверженно спас меня? Кто выволок из-под груды тел? Кто охранял меня от убийц, пока я приходил в себя? Вот он, скромный герой — всем известный в городе редактор и владелец газеты «Моя империя» — господин Бантруо Рейл! — Я, как рефери, схватил руку дядюшки и победно вздернул ее в воздух. Толпа разразилась криками. Тут за стенами Университета что-то бумкнуло, я увидел грибовидное облачко дыма, но народ, поразительно быстро привыкший к взрывам в том числе за стенами Университета, даже не повел головами. Все смотрели на нас. — Я долго думал, как его вознаградить, но собрание ратманов все уже решило за меня. Сегодня, прямо сейчас, от магистрата пришла благая весть, и я спешу поделиться ею с вами: господин Бантруо Рейл, дворянин и герой, подавляющим числом голосов избран новым бургомистром славного Норатора!

Миг тишины. Затем — крики и овации. Ни грамма улюлюканья, о нет, лишь восторженные вопли. Над моей головой послышались вскрики господ депутатов. Кое-кто, наиболее умный, понял, в какую ловушку я их загнал. Если сейчас толпе сообщат, что выбран не дядюшка, а Баккарал Бай, толпа, разогретая мной, просто разнесет магистрат по кирпичику.

— Новый бургомистр обещает свободу торговли, счастье для всех, и, наконец, новые мостовые!

О боги, какой же поднялся тарарам! Когда мы возвращались в зал, мне казалось, что ощутимая волна криков несет нас над полом, я действительно не ощущал своих ног.

Внутри царила тишина. На нас смотрели, как… черт его знает, как описать те взгляды, которыми одарили нас ратманы. В тишине Амара велела начинать голосование.

И что вы думаете? Бантруо Рейл стал новым бургомистром Норатора. За него отдали голоса девяносто восемь ратманов. Лишь дюк всех дюков был против.

Наконец-то я получил в свое законное распоряжение и Норатор.

Прекрасное представление, мне даже самому понравилось.

* * *

Дядюшка остался с ратманами, я же, Шутейник и Амара спустились снова вниз, к повозке. Оставалось еще одно дело.

Селитра.

Вчера вечером в Счастливом совершенно внезапно — и по высочайшему указу императора — организовали таможенный пост, каковой пост удачно перехватил караван из хогговских гор с грузом селитры и не дал погрузить его на корабли Нортуберга, имевшие контракты на поставку селитры в Адору. Одновременно с постом — совершенно внезапно! — в залив при поселке вошли корабли, некогда принадлежащие Морской Гильдии — а ныне приписанные к флоту адмирала Кроттербоуна. Они блокировали суда Нортуберга. Создалась патовая ситуация.

Я ждал. Скрипнула дверь. Туша дюка всех дюков протиснулась, выдавилась из двери на крыльцо. Я подождал, пока дюк всех дюков, колыхая свои необъятные телеса, спустится вниз и, отойдя чуть в сторону, дал знак начать разговор.

Голова-глыба наклонилась, мотки золотых цепей оловянно брякнули друг о друга.

— Приветствую еще раз, — сказал я спокойно.

Со стороны дюка всех дюков раздалось раздраженное сопение.

— Пых-пых… Император… Твои люди отобрали груз, который хогги добыли в горах Тервида. Моя община будет недовольна, если груз не будет перегружен на корабли Нортуберга…

— Груз? — Я приподнял брови как бы в великом удивлении. — Где? Когда? Оплачен ли был этот груз?

— Оплачен, император. Пых-х… пых-х… Груз с гор Тервида, добытый потом и кровью моих соратников…

Ах ты скотина, кровопийца ты чертов, да ты сам пьешь кровь и пот своих соратников, мразь, клещ-переросток!

Я изобразил величайшее внимание.

— Возможно, случилась накладка! Я спешно расставляю кругом таможенные посты, которые были похерены моим отцом, отданы в откупы и не приносили казне ни малейшей прибыли. Так что же за груз?

— Пых-фых… Двадцать мешков селитры, император. Груз сейчас под Норатором, в Счастливом. Если ты не отдашь груз, весть о великой несправедливости разойдется по всем домам хоггов…

— Ай-ай… — покачал я головой. — Думаю, что нужно во всем разобраться на месте. Где, говорите, этот груз? Счастливое? Ведь это недалеко отсюда. Что ж, нужно поехать и во всем разобраться!

— Хых… я поеду с тобой, император.

— Пожалуйста, господин Баккарал, буду только рад!

Отлично. На это я тоже рассчитывал. Благо из Норатора не так далеко ехать к этому поселку контрабандистов, как из Варлойна. Да, дело можно решить, полагаясь на соратников, но пока я хочу держать все узловые проблемы под личным контролем, а порох — одна из важнейших проблем сейчас. Лишь большей части порохового запаса Адору, приобрести порох для Санкструма.

Мы выдвинулись к поселку. Я по-прежнему в повозке, рядом Амара, Шутейник же остался помогать дядюшке обживаться. За нами грохочущий кортеж Алых, а позади — рыдван самого Баккарала, и двадцать человек его охраны.

Не буду описывать все перипетии в Счастливом, пожалуй, это уже не нужно. Скажу только, что я лично осмотрел груз на свежем таможенном посте, покачал головой, даже развязал один из мешков и долго изучал снежно-белые кристаллы. Затем кивнул, сказал, что случилась досадная промашка, и велел при мне погрузить мешки на борт купеческого судна из Нортуберга. Баккарал, следивший за мной налитыми глазами спрута, пыхтел, чуял ловушку, но не мог понять, в чем она заключается. А все было просто. Вчера вечером груз в виде селитры был высыпан из проштемпелеванных мешков в наши мешки. Ну, а что же было насыпано в мешки господина Баккарала?

Соль. Чистая поваренная соль была в этих мешках.

Пусть теперь неведомый крейн попробует сделать из нее порох.

Глава 19

Прильни ко мне устами,

И стань моей.

Когда меня не станет,

Ты слез по мне не лей.

— А еще? А еще? Дядя Шутейник?

Мы движемся к Китране на соединение с войском капитана Бришера. Я в седле, Шутейник — в открытом возке. С нами — в возке — парнишка и девчонка, родные брат и сестра из молодежной банды, той самой, что помогла нам с Амарой отбиться от убийц в развалинах храма Ашара. Когда Шутейник заряжает песенку про любовь, парнишка морщится, зато радуется девчонка, ну а когда мой гаер распевает про кровавые поединки — тут все строго наоборот, парень оживает, а девчонка куксится. Они предводители банды, погодки, некогда тощие, казавшиеся привидениями, теперь они выглядят куда лучше и старше. Сперва я принял их совсем за детей, но оказалось, что всему виной грязь и худоба. Парнишке — семнадцать, девчонке — восемнадцать. Оба они повидали такого, о чем лучше промолчать. Оба настрадались. Но при этом хотят мне помочь освободить от дэйрдринов Санкструм. Я взял их, ибо мне нужны люди, знающие окрестности Китраны.

Девушку зовут Дария, парнишку — Горчак. У них общая фамилия, которую они не назовут под страхом пытки, потому что… она напоминает им о родителях, которых пожрал молох гнусной секты. Они брат и сестра, но — без фамилии. Позднее, когда мы вернемся с победой (а как может быть иначе?) я дарую им дворянство и новую фамилию.

Мой меч — моя честь

Моя слава и боль,

Коль задел мою честь,

Сталь отведать изволь.

— Пф-ф! — сестра.

— У-х-х! — брат.

Шутейник давно не практиковался в импровизации, и рад радехонек, что у него есть благодарные слушатели, он просто-таки переполнен энтузиазмом и отбивает такт ладонями. Но не слишком рады этому я и возница из Алых на козлах возка. К счастью, с нами нет Амары, покамест она осталась надзирать за делами Варлойна и помочь мне кое в чем важном… Будь она рядом, не миновать бы перепалки. С нами же в возке — Шурик, которому пошили проклепанные кожаные доспехи на манер тех, в которые облачали кошек в Средние века на Земле. Кот нужен нам, ибо…

— Повтори-ка еще раз, — проговорил я, свесившись с седла. — Кошки признаны дэйрдринами…

Дария нагнулась и почесала за ухом Шурика, который валялся себе на полу возка на мягком коврике. Кот уже привык к ней и не выказывал раздражения. Вот к Горчаку он относился иначе: при попытке его почесать разражался горловым воем, от которого кровь — и это не шутка! — стыла в жилах.

— Опасными и греховными тварями, от которых нужно избавляться, господин Торнхелл!

Почерк безумного барона Ренквиста… Еще позавчера, разговаривая с братом и сестрой, я подумал вот что: а не являются ли дэйрдрины его проектом, но таким, который в какой-то момент откололся от хозяина? Возможно, у проекта был слишком амбициозный исполнитель, не пожелавший делиться с бароном? Он откололся и начал проводить свою политику? Барон ведь четко и определенно знал человека, которому принадлежат сектанты… Эх, поймать бы Ренквиста, да поговорить с ним по душам. Уверен, он бы все выложил, лишь бы сберечь свою жизнь. Может быть, он и загадочного крейна знает, того самого, что противостоит мне сейчас с той стороны? Но сам барон не крейн, нет — он ведь даже не чихнул, когда брат Горишка применил ко мне заклятие, ничего он не почувствовал, а значит, он — рожден в этом мире.

— А возле Китраны рабы насыпали огромный Курган, и там у этого гада прозреца главное капище! — прибавил Горчак.

И это я уже слышал. Ничего, проверим, что там за курган, если потребуется — разметаем по бревнышку, до песчинки сроем.

Долог мой путь,

Но краток мой век

Утлый мой челн,

Уткнулся во брег.

Истина ложна,

Любовь невозможна.

Быстр и безумен

Времени бег.

Тут родственнички подвисли, как компьютеры с малым количеством оперативки, поскольку Шутейник выдал стишок с темами, пока неподвластными и попросту непонятными молодому разуму. Понимание все ускоряющегося бега времени и кратковременности бытия и всех бытийных штучек вроде «вечной любви» приходит лишь после сорока, а до этого… Люби, сражайся, радуйся жизни, ведь впереди у тебя — вечность!

Шутейник смерил обоих понимающим взглядом и, расхохотавшись, тут же выдал по куплету о вечной любви и прекрасных сражениях. Кот неодобрительно поджал уши. Да, котик, каждому возрасту свои песни.

Я ухмыльнулся и уехал к передовому отряду Алых.

Я не даром изводил себя верховой ездой (отвратительное, ужасное занятие, к которому питают удовольствие только английские аристократы и, почему-то, женщины всего мира) и испытывал в боях. Теперь я закален, и сердце почти не екает. Я знаю, что в бою я не дрогну, что вид крови не вызовет потерю сознания, что и посреди схватки я могу оставаться бодрым и деятельным, что мой разум не будет мутиться от ужаса. Вернее, конечно, мне будет страшно, однако я смогу командовать. А с умением держаться в седле — я буду мобилен. Таким образом, на взятие Китраны я отправился в седле. За нами отряд в двадцать Алых без парадных мундиров, в темных плащах, ни дать ни взять — разбойники с большой дороги. И больше никого. Все прочие нужны для того, чтобы удержать Варлойн и Норатор. Ну и потом: чем меньше отряд, который движется к границам Китраны, тем выше шансы, что нас не заметят.

Вместе с Амарой и Блоджеттом на царстве остался мой двойник, тот самый, который чуть не врезал дуба от страха на ступенях Храма Ашара. Был он труслив, но не очень глуп, и не прочь подзаработать. Его — накрашенного, разумеется, будут наблюдать сегодня на улицах Норатора горожане. Он объявит со ступеней Храма о том, что Адора и Рендор вступили с Санкструм в войну. Ну и далее, пока я не вернусь, он будет играть императора, но на расстоянии, не подпуская к себе никого близко, чтобы не опознали, пусть шпионы и недруги думают, что я курсирую между Варлойном и Норатором, спешно готовя дворец и столицу к осадам. Бернхотт по моему приказу начал сооружать вокруг Варлойна защитный периметр, то же самое делает с Норатором дядюшка. Понадобятся эти укрепления или нет — время покажет. В любом случае, они убедят врагов, что император в окрестностях столицы.

А Сакран и Армад, столь самоубийственно попытавшиеся захватить Варлойн, оставлены мною на попечение Великой Матери. Надеюсь, она заглянет каждому в голову и вытащит оттуда… много интересного. Мне ни капли не жалко этих упырей.

Итак, я иду на соединение с войсками Бришера. Со мной большая карта Китраны с окрестностями и карта Санкструма с главной провинцией Норатора (провинции тут называются по крупным городам) и граничащей с нею провинцией Китраны. Область, захваченная дэйрдринами, расползалась от Китраны, как гнусная клякса, выпустившая массу черных щупалец. От столицы до Китраны — двести миль. Расстояние весьма небольшое при наличии запасных лошадей, а они у нас есть. Двое суток пути. Однако следует понимать, что до границы провинции — всего сотня миль, а значит, вскоре мы окажемся уже рядом с владениями дэйрдринов… Нам нужно взять немного севернее, к Оверри, чтобы проехать вдоль границы провинции, там должны нас поджидать войска Бришера если… если оба гонца, или хотя бы один достиг цели.

Я иду на Китрану и я возьму ее. В конце концов, знаменитый пират Морган взял Панаму всего, кажется, с восьмью сотнями пиратов, чем я хуже? Тем более, дело у меня благое, а дэйрдрины рассеянны по Санкструму, ибо прозрец начал активно плести козни против нового императора.

— Еще про любовь, дядя Шутейник!

— Ладушки-воробушки!

— И про сражения!

— Ладно!

* * *

На ночь остановились в перелеске, разбили палатки. Я уже отвык спать на жестком (эх, эти перины Варлойна, и горячее тело Амары рядом…), так что проворочался без сна. Вдобавок душили кошмары. Несмотря на нового ловца снов, Стражи верещали практически над ухом, и это было ужасно. Мне казалось — еще немного, и мою душу подцепят крючковатые старушечьи пальцы, и выдернут — с яростной болью! — в небытие.

Вместо Амары под боком спал кот, уж этот-то сукин сын выспался преотлично и, отлучившись под самое утро — приволок нам на завтрак какую-то живность, вернее уже дохлость, ибо клыки у Шурика были смертельные.

— Муа-р-р-р!

— Дикий кролик, — сходу определил гаер. — Главное, что не ласка и не сурок. Мясо отличное.

— Какой чудесный кот! Он добытчик! — воскликнула Дария и потрепала Шурика по холке. Замечу, что морда кота была в кровище по самые глаза, «чудесный кот» больше напоминал сейчас вампира, и девушка нашего времени вполне могла бы хлопнуться в обморок. Но у людей Средневековья совершенно иная психика. Кот принес мясо. Мясо — это пища. Пища — жизнь. Все просто. Кот — чудесный. Он не только для поглаживаний годится.

— Бросим кролика в общий котел, — сказал я. Кот не возражал. Он наверняка уже отобедал другим кроликом.

Снова в путь. Чем ближе граница Китраны, тем осторожнее ехали. Придорожные деревни оскудели, обзавелись общим частоколом. Впрочем, в села мы не заезжали, а встречные путники старались держаться от нас подальше. Все больше запустелых, поросших тернием и кустами полей — как наказание за то, что люди отвернулись от Ашара. Вот и развалины часовни… Ее не просто уничтожили, ее разнесли по кирпичику, оставив только фундамент и горы битого кирпича, с такой ненавистью работали разрушители. А вот и сожженная деревушка… Давно ее сожгли, сквозь пепел и обгорелые развалины проросли молодые деревца. На обочинах — остовы телег, чьи-то крупные кости — явно лошадиные и коровьи… Верстовых столбов вообще не видно, очевидно, проходя мимо, дэйрдрины просто их выкорчевывали, отмечая таким образом продвижение своих владений.

К вечеру картина сожженных деревень стала обыденной. Мы ехали по местности, которая была давно и основательно мертва.

Господи, но зачем? Зачем эта вакханалия уничтожения?

Страх. Неведомый кукловод дэйрдринов таким образом внушает страх тем, кто не присоединился к его империи.

— Жгут, — глухо промолвил Горчак. — Пугают. Многие переходят к дэйрдринам, чтобы спасти свою жизнь… Потому что иначе — смерть в огне лютая… Вот оно как, господин император… Вот какие дела у нас творятся…

Еще одна ночевка уже на границе провинций. Глухая балка с родником… Вечер, темно, луна — злая ночная хозяйка… Слышу крики ночных птиц, но я уже научен и они не пугают меня. Это просто птицы. Монстров в этом мире нет.

Я напился воды из родника, умылся и взглянул на свои руки: дрожат. Всмотрелся в отражение воды: лицо вытянулось, волчьи черты заострились, глаза запали, будто под полной луной вот-вот превращусь в оборотня. Чем ближе к цели — тем мне страшнее и… яростнее себя чувствую. Интересно, как ощущал себя Морган? Впрочем, повторюсь: у людей прошлого другая психика. Морган шел отжать золото или сдохнуть, и его не волновали пустые рефлексии. Ну а меня страшит возможность проигрыша, каковой будет означать гибель Санкструма — сперва от руки Варвеста, а затем — от эльфийской тоски.

— Муа-р-р? — спросил кот, неслышно оказавшийся рядом. В полутьме его глаза поблескивали зеленым.

— Страшно, Шурик, — проговорил я. — Просто страшно не справится…

— Спра-у-у-уи-ся, — отозвался кот, раззявив пасть в ленивом зевке.

Фыркали лошади, гвардейцы Шантрама негромко переговаривались. Охранение было выставлено во всех направлениях. Костер, разведенный в балке среди кустов, я не смог бы разглядеть и в десяти метрах.

— Там дальше — уже Китрана, — сообщил мой гаер, расстелив карту на коленях перед костром. Карта уже была в подпалинах — Шутейник, читая ее вчера, умудрился поймать на бумагу несколько угольков.

Да, Китрана рядом. Мы сейчас на границе трех провинций: Норатора, Китраны и Оверри, и границы обозначены очень условно, в основном, они проходят по деревушкам и их землям, или по землям аристократов. В Оверри должен ожидать нас Бришер, если все будет хорошо. Действовать мы должны максимально быстро и жестко, иначе…

Бегом вернулся один из часовых.

— Господин! Там в долине что-то происходит! Огни!

Мы взбежали на гребень балки. Внизу расстилался пустырь, за которым — вдали — перемигивались редкие огоньки деревушки. От нее, извиваясь змеей, к пустырю двигалась цепочка огней. Я услышал знакомые звуки: страшную, сковывающую разум и волю мелодию дэйрдринов. Арфа, барабан, кажется, флейта…

— Ночное моление? — прошептал я. Ладони взмокли. Кольчуга, которую теперь не снимал даже ночью, вдруг стала жать под мышками.

— Нет, государь, — услышал голос Дарии. Она всматривалась во тьму пристально, умело расположившись среди кустов между Шутейником и мною. — Это другое…

— Почему так считаешь?

— Музыка… будь она неладна… другая… Ох, Ашар!

Я вздрогнул. Сколько же хлебнули эти дети, сколько страхов и ужасов натерпелись в этой клоаке, если даже такты этой чертовой, сносящей разум мелодии так легко различают?

— Ночное всесожжение! — дрогнувшим голосом сказал Горчак. Он оказался рядом с сестрой, смотрел в сторону пустыря тоже пристально, с гримасой боли и отвращения.

— Всесожжение?

— Это, господин император, когда помирает какой-то видный дэйрдрин… Его сжигают в поле, и приносят в жертву еще пятерых… которых выбирают… выбирают…

Шутейник привстал с корточек и хлопнул себя по коленям.

— Точно, мастер Волк! Когда умирает квартальный, районный или какой другой надзиратель, дэйрдрины устраивают ему огненную купель, как же я запамятовал. А к купели прилагается еще пяток невинных душ, которых сжигают живыми. И выбирают из простых горожан или селян, как бы те не сопротив…

— Нет, не надо, не надо! — воскликнула Дария, и, сбившись комочком, зашлась в рыданиях.

Горчак кусал губы, свет луны перечеркнул его лицо пополам, и я заметил, что на глазах парня набухли крупные, страшные слезы.

— Они не всегда выбирают! — воскликнул он, положив руку на плечо сестры. — Многие идут на костер сами, ведь это такая честь — умереть за… умереть за… — Его лицо исказилось тоже. Миг — и брат и сестра истерично, всхлипывая, рыдали, обняв друг друга. Я видел, как исказилось миловидное личико Дарии, как неудержимым потоком катились по ее щекам слезы.

Я переглянулся с Шутейником. Обоим без слов стало ясно, что случилось с родителями этих несчастных. Скорее всего, рассудок их настолько помрачила секта, что на костер они взошли сами… И таким образом Дария и Горчак навсегда потеряли родителей, хотя, если рассуждать прямо — утратили они их раньше, а именно тогда, когда семена мерзкого учения проросли в головах матери и отца…

— Значит, там, внизу, сейчас сожгут пятерых невинных? — уточнил я, глядя на гаера и упорно избегая смотреть на рыдающую Дарию и Горчака. Ну и что делать? Выдать себя? Или, рискуя высшей целью, позволить дэйрдринам сжечь людей? А если среди тех, кто предназначен к сожжению — дети?

Дилемма…

Шутейник с хрустом переломил ветку куста.

— Угу, мастер Волк. Вот, я уже вижу — они несут с собой вязанки хвороста вдобавок к тому, что уже заготовили ранее посреди поля… — Он прищурил желтые совиные глаза, всмотрелся в полумрак как следует. — Дэйрдринов около двадцати, все пешие. С ними покойник и пяток пленников… — Внезапно его лицо исказилось. — Мастер Волк! Мастер Волк! Мы… нам нужно на них напасть! Ладушки-воробушки, обязательно нужно!

Я уставился на гаера непонимающе.

— Что? Почему? С какой стати?

Шутейник тяжело дышал, кровь прилила к шраму на лбу.

— Там, среди пленников… Я уверен абсолютно! Там, среди пленников — капитан Бришер!

Глава 20

После этого известия и я подвис, как брат с сестрой от стишат моего гаера. Не потому, что испугался, а потому, что понял: Бришера нужно в любом случае выручить, но если это случится, инкогнито наше будет нарушено… Прозрец и люди Варвеста так или иначе узнают о нашем присутствии, или, по крайней мере, заподозрят чье-то присутствие в своих владения задолго до того момента, как я захочу себя обозначить.

— Мастер Волк! Мастер Волк! — голос Шутейника доносился как сквозь густой туман. А я все колебался. Что-то говорила Дария, ей горячо вторил брат.

А я колебался.

Отвратительная музыка приближалась. Процессия двигалась чуть наискосок относительно места нашего наблюдения. Свет факелов осветил вязанки хвороста на пустыре, набросанные, очевидно, еще до того, как дэйрдрины выбрали себе жертв. Я протер глаза: связанных жертв везли на трех тачках, нет, на двух, потому что на третьей виднелось запеленатое тело покойника, видного чина этой сволочной секты. И — да-да! — теперь и я увидел огненную бороду капитана Бришера. Капитан горцев был жив, дергался в путах, а спеленали его как следует, перевязав не просто веревками, а колодезными цепями. Даже на изрядном расстоянии я видел, какой бешеной яростью сверкают его глаза.

Надо решаться… Ждать нет смысла, дэйрдрины достигли точки назначения и принялись сбрасывать хворост и дрова в общую огромную кучу.

Не ждать! Капитан не просто нужный мне человек и предводитель горцев, он — мой друг, а друзей… друзей не бросают. Даже если наше вмешательство грозит крахом всех планов по срыву коронации Варвеста.

Решение пришло внезапно. Я ведь все равно вез кота с определенной целью, так почему бы не форсировать некоторые моменты моего плана?

— Шутейник, остаешься за главного. Горчак, Дария — остаетесь с Шутейником, на месте! — Я метнул взгляд на сержанта Алых. — Остальные — за мной. Убить всех, кроме пленников. Нет, стойте! Оставьте одного дэйрдрина в живых! Это — обязательно! Шутейник, на два слова!

Я сообщил своему гаеру план, он покосился на Шурика, хмыкнул, покачал головой.

— Ладушки-воробушки! Это ежели кот согласится.

— Согласится, друг мой, обязательно согласится!

Я выгреб из костра тлеющие уголья, растоптал сапогом и, схватив горсть горячей золы, растер по лицу. Прозрецу не стоит знать, что за всем стоит бывший архканцлер и нынешний император. Зачернив лицо, я скрою свои приметы. Хотя свои меня все равно узнают.

Придерживая шпагу, я кинулся к лошадям, взлетел в седло Бабочки если и не с молодецкой удалью и грацией джигита, то, по крайней мере, с приемлемым умением. Не перевалился на другую сторону, хотя и охнул, когда отбитая скачкой задница ударилась о седло, бросил ноги в стремена. Сердце вело себе не в пример тише, не рвалось бешеным зайцем из груди, как в те разы, когда я участвовал в схватках.

Мягко понукая, направил лошадь вверх по склону, в прогал между кустарниками; пока это делал, мимо нас глухо прогрохотали копыта лошадей Алых. Справа и слева мелькнули серые и черные лошадиные тени и черные же тени всадников.

Омерзительная мелодия прервалась на визгливой ноте. С пустыря донеслись встревоженные крики.

Когда я поднялся на склон, Алые уже россыпью неслись вниз, а когда я, слегка пришпорив Бабочку, понесся по полю, Алые уже налетели и рубили дэйрдринов в капусту; лишь блестели молниями палаши.

Я двинул Бабочку в гущу схватки, выхватил шпагу (дрянное оружие для конника) и чуть не упал, так как правая нога выскользнула из стремени. Рядом со мной неотрывно двигались две тени: сержант Алых приставил охрану. Дэйрдрины сопротивлялись, звенело оружие. Что-то яростно ревел Бришер. Извиваясь, он умудрился выпасть из тачки и, на моих глазах, лежа на боку, согнув связанные ноги, распрямил их, сделав подсечку одному дэйрдрину. Тот упал, и Бришер, неимоверным усилием извернувшись, приподняв голову, ударил дэйрдрина лбом в высветленное белилами лицо. Удар был страшен, брызнула кровь. А Бришер бил и бил дэйрдрина своим лбом, не уступавшим в твердости каменной дубине, бил, хотя даже после первого удара по конвульсивным движениям сектанта, видно было: Бришер первым же ударом загнал носовую кость дэйрдрина прямо в его помраченный мозг.

Я не успел поучаствовать в схватке: Алые были столь профессиональны, что за две минуты уничтожили почти всех. Двое сектантов попытались спастись бегством, но их догнали, зарубили в спины. Одного — совсем молодого, тонкошеего пацана — пленили, хотя Бришер, рыча, порывался перегрызть ему глотку. Пацан сидел у тачек, стучал зубами. По выбеленным щекам, к которым прилипли комья земли и травы, текли обильные слезы.

Алые подхватили разбросанные факелы, осветили место побоища, начали освобождать жертв заклания. Это были подростки, и я скрипнул зубами. Ничего, прозрец, потерпи — тебе недолго осталось существовать на этом свете, если ты, конечно, человек, а не демон. Хотя — какие демоны в этом мире? Все зло творят люди…

Капитан узнал меня, прозрачно-серые его глаза (оба подбиты, левый сильнее заплыл) сверкнули:

— Аргх! Арх…

— Тихо! — взревел я. — Да, мы посланцы великого демона-кота! Мы — те, кто грядет на смену греховным дэйрдринам! Демон-кот с нами! Он пришел взять ваши души за грехи человекоубийства.

Я скорчил Бришеру выразительную гримасу. Он не понял, изумленно сощурился.

— Кгхм!

— Схватить этого страшного рыжего! — велел я, прежде чем Бришер успел снова поименовать меня архканцлером. — Он мне не нравится! Схватить этого рыжего, во имя демона-кота, и отвести в наш огромный десятитысячный лагерь! — я неотрывно глядел на пацана. — Сам его допрошу. Немедленно исполнять! — гаркнул я Алым. Бришера освободили от цепей и, схватив под руки (весил он хорошо за сто двадцать) с помощью двух конников сопроводили в лагерь. Капитан наемников был столь изумлен, что не проронил ни слова, только в мою сторону оглянулся беспомощно, как ребенок. Из носа его свисала огромная кровавая сопля.

Ничего, капитан, потерпи, все мы терпим ради общего дела. А нос мы тебе в лагере утрем.

По склону уже бежал Шутейник. Рядом с ним вразвалочку семенил Шурик в кожаных проклепанных доспехах. Гаер увидал Бришера, поприветствовал кратким жестом. Бришер, совершенно сбитый с толку, ошеломленный, смятый, взревел что-то непотребное.

— Господин владыка, демон-кот прибыл! — С этими словами Шутейник бухнулся ниц перед Шуриком. — О великий демон-кот, вот твои жертвы! — воскликнул он, без перерыва кланяясь и показывая рукой на трупы дэйрдринов.

Кот изумленно посмотрел на меня.

— Муа-а-р-р?

Гаер вымазал кошачью морду кровью убитого, но еще не освежеванного кролика. В неверном свете факелов и луны кот казался огромным, да, собственно, таким он и был, в три раза крупнее обычного домашнего кота; окровавленная морда, длинные клыки и огромные глаза добавляли ужаса, а проклепанные кожаные доспехи — объема. Парнишка-дэйрдрин смотрел на кота и сотрясался мелкой дрожью, я боялся, как бы его прямо тут, на месте, не схватил инфаркт.

Я навис над пленником.

— Эй ты! Я — чистец, посланник демона-кота, которого ты здесь зришь! Трепещи, ибо немногим дано увидеть демона-кота, и остаться при этом в живых.

— Му-а-а-ар? — кот был ошеломлен не менее дэйрдрина.

— О великий кот! — вел свое Шутейник. Я боялся, как бы он, в припадке веселого энтузиазма, не сбацал в честь кота стихотворный экспромт.

— Демон-кот безжалостен и грозен. Немногие из тех, кто зрел его лик, уцелели! Трепещи же! — взревел я, подавая Шутейнику знаки.

Пацан трепетал. Я молился про себя, чтобы кот не уселся и не начал намывать свою ряху. Но пока происходящее занимало Шурика больше, нежели вопросы собственной гигиены. Он приблизился к дэйрдрину, обнюхал его и негодующе фыркнул.

Я рывком вздернул дэйрдрина на дрожащие, неверные ноги.

— Ступай прочь, негодяй, ступай к своим! Неси им страшную весть: за их грехи и кровь, за преступления против людей и кошек небеса и ад послали на дэйрдринов неисчислимое войско демона-кота! Пощады не будет! Если хотят уцелеть, пусть выдадут мне голову прозреца, на котором лежат неисчислимые грехи за погубленные души! Запомни это! Я — чистец — говорю устами демона-кота! Всякий из дэйрдринов, кто отмоет со своего лица демонскую маску и уйдет из ордена, будет прощен, но прощен и награжден будет тот, кто принесет мне голову прозреца! А всех тех, кто не сдастся на милость чистеца — ждет страшная гибель!

С этими словами я развернул парнишку к деревне и отвесил ему под… в общем, приложился сапогом к его заднице.

— Беги, несчастный! — взревел ему в спину. — Беги!

И он побежал. Подтянув свой балахон, опрометью ринулся к деревне. Упал, вскочил, снова упал, прокатился по комковатой траве, вскочил и бежал так быстро, как только мог.

Я поглядел на Шутейника. Он привстал с земли и расхохотался.

— И вы думаете, мастер Волк, сработает эта… эта комедия?

Я пожал плечами.

— Любая секта, построенная на мистицизме, глубоко иррациональна. Участники ее настолько… — я помедлил, не в силах подобрать слова, эквивалентного земному «зомбированию», — настолько размягчились мозгом, что принимают любую мистическую чепуху, которую им льют в уши создатели секты, за чистую монету. И я подумал: почему бы не использовать это оружие против прозреца? Он-то не дурак, но большинство дэйрдринов после… размягчения мозга поверят в демона-кота с такой же легкостью, с какой поверили в постулаты самого прозреца, который по какой-то причине возненавидел всех кошек… А теперь убираемся отсюда, Шутейник, нам нужно отойти в глубину Оверри миль на пять-семь, ибо… ну, нет у нас огромного и многочисленного военного лагеря!

Говоря так, я ошибался. Бришер привел с собой армию горцев Шантрама.

И еще в одном я ошибся: мне стоило захватить еще одного дэйрдрина для допроса.

* * *

— Проклятие! Проклятие! Проклятие!

— Капитан Бришер, я поясню…

— Проклятие, господин архканцлер!

— Уже император.

— Кгхм! Поздравляю! Но все равно: проклятие! Проклятие семь тысяч раз!

Мы отошли от места лагеря примерно на десять километров, и остановились в ложбине, где решено было скоротать ночь. Снова разожгли костры, поставили котлы, кое-как обогрели и накормили ошеломленных пленников. Их взяли с собой: неизвестно, что дэйрдрины сотворили бы с обреченными на заклание людьми. Возможно, приговоренные к смерти были бы преданы казни в любом случае. Ну а труп главного дэйрдрина я велел забрать — его бы бросить собакам, как делали с трупами преступников в средние века, но я забрал его для усиления интриги. На самом деле, мы просто закопали квартального надзирателя под кустами.

— Все это была игра, чтобы дэйрдрины поверили, — в который раз повторил я, с искренним участливым теплом глядя на капитана. Капитан, однако, кипел гневом, да таким, что мне казалось — еще чуть-чуть, и из его ушей повалит раскаленный пар.

— Отвратное непотребство! Я не знаю новых ругательств, чтобы выразить как! Я! Я как! — внутри него все кипело. — Как я! Всех! Убью! Не приму унижения! И доблесть моя не иссякла! — Он снова приник к фляге со спиртным, буль-буль-буль. Я позавидовал его жажде. Сам я начал ограничивать потребление спиртного, ибо шибко не хотелось мне спиться.

С трудом мне удалось его успокоить. После начал расспросы. Капитан привел отряд в четыре тысячи горцев. Все с оружием, все на лошадях, все горят жаждой деятельности. Один из моих посланников добрался все-таки до Бришера, перехватил, и капитан срочно свернул в сторону Китраны. Расположился он лагерем благоразумно: не рядом с границей, а в десяти милях, на землях своего знакомца, барона Гроста, человека проверенного и заслуживающего всяческого доверия. Вдобавок он присутствовал на моей коронации и приносил клятву верности. Далее Бришер решил разведать обстановку, и, как полагается людям бесстрашным, с одним телохранителем отправился в Китрану, в саму провинцию и в город. Переоделись они крестьянами. В городе их не разоблачили, благо, кое-какая экономическая деятельность сохранилась и при дэйрдринах: крестьяне и ремесленники занимались торговлей. А вот когда они, закончив свои шпионские дела, пробирались к Оверри, тут-то их и разоблачили, заподозрили шпионов и отвезли в районную управу. Подвергли пыткам. Помощник Бришера умер, капитан был крепче, не проронил ни звука, тогда-то его и велели сжечь.

— Порядочная дыра эта ваша Китрана, тьфу, тьфу. Да и мерзкая притом. Да! Вы не представляете, господин император, какая мерзкая и гнусная это дыра! Страхом пропитан каждый камушек, кгхм! Каждый камушек! Я думал, меня там кондрашка хватит, так там страшно и гнусно, да, страшно и гнусно! А ведь я думал, я не боюсь никого и ничего, кроме собственной жены… кгхм, м-да. Но нет! Оказалось: есть вещи пострашнее жены, м-да. Это липкий страх от взглядов… Когда каждый может оказаться доносчиком… Да, доносчиком!

— Вы видели Курган с капищем, капитан?

Он набычился, затем вздернул на меня заплывшие глаза.

— Видел ли я? О, видел! И там не капище, а цельный скверный храм, выстроенный из камней разрушенных церквей Ашара! Да, Ашара! Дорога к скверному храму именуется Путем Страданий. Вдоль нее на кольях трупы и головы грешников… И живые люди в колодках, стоящие на коленях… Я рискнул посетить сам скверный храм, да простит меня Ашар, ведь я был там с целью разведать обстановку! Вход в него охраняют два гиганта — два страшных человека, каждый — на полторы головы меня выше. Глаза пусты и безумны. И еще там есть Палач. Тот, что обслуживает Путь страданий… Он массивен как бочка, и глаза его тоже пусты и безумны! — слова лились из капитана сплошным потоком, то, что он видел, несомненно, оставило страшные шрамы на его душе. — У него огромный кривой клинок, явно адоранской работы… Это даже не человек, гнусный демон, обиженный природой и Ашаром урод с огромным свисающим носом и отрубленными ушами… он глух, господин император, глух и лишен жалости… И он убивает, как… Будто в нем сидит кровавый демон. Убивает с довольным утробным урчанием, как огромный медведь…

— Что вы видели в храме, капитан?

Бришер на секунду зажмурил глаза. Кровь отлила от его красных щек, полные губы, скрытые в зарослях подпаленной бороды, скривились горестно.

— Ф-ф-фуххх… Я видел вымазанный свежей кровью алтарь, видел как Палач четвертовал на нем женщину… Видел… кровавый обряд…

— Который вел… прозрец?

Капитан быстро кивнул.

— Да, тот, кто именовал себя прозрецом.

— Видели его лицо?

— Лишь подбородок. Вымазанный белилами подбородок. Он был в капюшоне. Да, на нем была малиновая ряса с капюшоном. Он провел по мне взглядом, да, взглядом, и мне даже показалось, что узнал, а ведь я был тоже замаскирован, и бороду скрыл, а на голову повязал тряпицу. И мне стало не по себе. Мне стало очень не по себе, господин император. А ведь я не боюсь никого, кроме жены!

Воцарилось молчание. Капитан тяжело дышал. Затем снова надолго приник к фляге.

— Я с радостью сровняю это место с землей, господин император. Кгхм! Если мне не дадут людей — я возьму в руки кайло и лопату и сам, своими руками, сровняю Курган с землей, пусть даже на это потребуется десять лет! И своими же руками я хочу отрубить голову прозрецу, а еще больше — его Палачу. Да, Палачу! И я клянусь в том, что употребляю все силы, дабы извести их обоих, даже если мне потребуется на это сотня лет! Да, сотня лет!

Он допил остатки виски, а последними каплями смазал себе затылок.

— Я ведь забыл сообщить вам главную новость, господин император. Этот гнусный подонок Варвест завтра прибудет в Китрану морем, а коронуют его, стало быть, послезавтра.

Я вздохнул. Ну, что-то подобное я и предполагал.

Итак, у меня два дня на то, чтобы попытаться сорвать коронацию.

Глава 21

— Обычный послушник, послушник первой ступени, — сказала Дария, похожая сейчас на взъерошенную птицу, — ходит в серой робе. Послушник второй ступени ходит в робе салатовой. В темных робах — черных, красных — ходят боевики и члены высших ступеней Черного Конклава. Они на высших ступенях посвящения. Лица все дэйрдрины мажут белилами только когда происходит великий праздник или тризна.

— Или война, — добавил Горчак уныло. — Резня. Когда они совершают набеги на соседние земли…

Сестра кивнула, рассеянно опустив руку под стол. Там зашебуршилось, громогласно заурчало. Шурик почему-то проникся к Дарии интересом и с удовольствием принимал от нее ласку. Атли он, кстати, невзлюбил, просто терпел. Амару любил. Шутейника терпел, но недолюбливал. Невозможно понять этих кошек, как и женщин, собственно. Ведь во всякой женщине — о да, это банальность — есть что-то от породы кошачьих.

За окном рассвет. После краткой передышки в лощине, мы быстрым маршем двинулись к землям барона Горста, благополучно достигли их и соединились с войсками Бришера. Капитан собрал в горах Шантрама всех, способных держать оружие. Четыре тысячи конников — огромная сила, и я почувствовал себя куда увереннее. Все должно получиться. Все обязательно получится. Капитан ловко расположил войска во владениях барона. Ах да, к этому войску барон, озабоченный сохранением собственных земель от сектантов, придал еще триста пятьдесят человек, из них пятьдесят конников. Немалая подмога!

Нам нужен быстрый удар и такая же победа. К Китране идти более суток, можно быстрее, но тогда устанут и люди, и лошади, а прибыть мы должны относительно свежими. Значит, утром выдвигаемся, и прибываем на следующем рассвете — аккурат к коронации чертового Варвеста, который, надеюсь, заблевал от морской болезни всю палубу адоранского корабля.

Мы сидели вокруг стола в большой зале баронского замка. Мы — это я, его императорское величество (в совершенно разобранном состоянии), Шутейник, мой ближайший друг, Бришер — еще один друг, ради которого я готов пожертвовать своей жизнью, его командиры числом в восемь человек — все зверского вида, рыжие, патлатые и обильно бородатые, Дария, Горчак и барон Горст с двумя приближенными. Барон был похож на Бришера габаритами, но совершенно лыс, он сжимал и разжимал огромные кулаки, то и дело прикладывался к кубку, подливал себе какого-то дрянного вина, пятная кроваво-красными пятнами огромную карту Китраны и окрестностей, разложенную на столе.

Все кроме меня — бодры и веселы, привычны не спать сутками. Нет, так-то и прежний владелец моего тела был привычен к такому, но тело вместе с душой землянина частично унаследовало и его психосоматику. Во всяком случае, я так предполагал. Нужно работать над собой и внушать, что, мол, я такой же как местные, ко всему привычный, хотя в зеркало еще в Варлойне видел: похудел, усох, четче обозначились жилы на руках. Стал настоящим поджарым волком. Какой месяц я уже работаю на форсаже? И насколько меня еще хватит?

— Значит, — сказал я, отпив из своего кубка шантрамского виски, — люди в серых робах особой опасности не представляют?

Боги, как же похоже на владения Ренквиста, где тоже была в ходу цветовая сегрегация одежды. Очень похоже. Только Ренквист умнее и не столь кровожаден. Впрочем, возможно, дэйрдрины — один из его проектов по дестабилизации Санкструма, я уже говорил это и повторю — возможно прозрец просто обособился от Ренквиста, решив не делиться куском пирога, возжаждав личной, ничем не ограниченной власти.

Дария и Горчак одновременно замотали головами.

— Они… — воскликнул Горчак, и беспомощно посмотрел на сестру, став похож на гусенка с тощей шеей, что высматривает мать. — Они эти…

— Безумцы! — сказала Дария. — В головах мякина. Они… ярые… есть другое слово, я помню, я читала…

— Фанатики, — мягко подсказал Шутейник.

Горчак хлопнул по столу:

— Точно! Спасибо, дядя Шутейник. Фанатики! Если им дадут оружие, и прикажут убивать — они будут убивать. Они… у них с головами… от публичных молений… Перекрут в башке у них у каждого, и все тут. И назад не воротишь… Я уверен: не воротишь! Мы сами были на этих молениях, когда наши… наши…

— Наши родители надели серые робы, — докончила сестра. — В голове помрачение случается на этих молениях. Все раскачиваются, воют под ужасную музыку… И этот вой даже спустя много времени отдается в ушах. И с каждым молением все трудней, трудней сдерживаться и не отдаться всеобщему безумию… О Ашар! — она прикрыла глаза ладонями и зарыдала.

Это звучало приговором. Я должен был вернуть большую часть заблудших душ к свету. Но как? Сомнительно, что у меня что-то получится. Максимум — я рассею дэйрдринов по Санкструму. Они чересчур зомбированное… стадо. Затем моим людям придется тут и там фиксировать и гасить очаги этой мерзости. Впрочем, это лучше, чем долго воевать с этими фанатиками. Вряд ли они проникнутся мыслями о мире после моих воззваний. Большую их часть придется… истребить.

Барон Горст плеснул в кубок из кувшина, кровавая клякса упала точно посреди очертаний Китраны и заискрилась; в ней, будто в микрокосме, отразились бесчисленными звездами огни светильников, подвешенных на стенах зала. Я уставился на эту каплю. Вселенная наша изрядно кровава, а я еще добавляю крови… Впрочем, нет, откуда эти глупые мысли? Я как хирург — я делаю операцию, отсекая от организма страны часть больного органа с благой целью. Глупо рефлексировать и бояться крови в случае, когда только через кровь ты можешь спасти страну. А в случае с дэйрдринами и Варвестом для меня оставался лишь единственный путь к победе: применение насилия.

— Тем не менее, это банальное и тупое ополчение, — прогрохотал Бришер. — Не опасны. Да и оружия у них нет, как понял. Ведь нет? Выдать могут, разве что… Черноробники хуже. Но мы справимся. Черноробников будем убивать. — Он с хрустом сжал кулак. — Да, убивать. Убивать всех, всех до единого! — Он энергично поскреб в патлатой бороде и поднял взгляд. — Итого: серых роб около пяти тысяч. Черных — три-четыре. Малиновых — тысяча. Все прекрасно! Да, все прекрасно! Против нас — не более пяти тысяч обученных солдат. Фанатики? Да, фанатики. Но мы воюем за правое дело, а они — от помрачения ума. — Он гулко постучал пальцем сначала себе по лбу, затем — по очертаниям городских стен. — Я был в Китране и знаю все слабые места. Вот тут, тут и тут — стены низкие и совершенно не охраняются, к тому же ремонт их не производился уже много лет. Мои люди уже связали лестницы. Город будет взят пятью сотнями человек, они же откроют ворота, куда ворвется конница. И это будет конец подлого прозреца! — Он резко опустил руку под стол, и по энергичным звукам, похожим на те, какие издает рубанок, соскребающий верхний слой дерева, я понял, что кот под столом перешел к капитану и подставил лоб под его корявые пальцы. Бришер был еще одним человеком, которого Шурик безоговорочно признал своим. Повторю: кошек, как и женщин, понять невозможно. Только принять, да.

План Бришера мы уже обговаривали, пока двигались к владениям Горста. Все звучало хорошо и просто, хотя именно таким образом, слету, и берутся самые серьезные твердыни, а уж Китрана твердыней не была никак. Просто гнездо разбойника, возомнившего себя новым мессией.

— Не стоит недооценивать прозреца, — заметил Горст, меряя взглядом заляпанную карту. — По слухам, под его началом до двадцати тысяч человек…

— Слухи, все слухи! — отрубил Бришер. — Он, конечно, нагоняет мрака, страха и тому подобной бурды, да, бурды! А как же — пусть все боятся. На деле там не более десяти тысяч, из них пять — шелупонь, ко дну котелка прилипшая. И мы ее ложками, ложками! — Он шумно отхлебнул из кубка и взглянул на меня. — Вы полагаете, господин император, что слухи о… о коте?.. кгхм…

— Разойдутся. Уже расходятся. На слабые головы дэйрдринов это подействует. Да, времени, чтобы слухи пустили плотные корни, маловато, но зато, когда мы вторгнемся, слухи о демоне-коте будут… у всех на слуху.

Капитан хмыкнул, обнажив в ухмылке зубы (правый верхний резец ему выбили дэйрдрины, впрочем, Бришера это совсем не заботило) покосился на узкое окно, за которым уже теплился рассвет, затем расхохотался.

— Да уж, огромный кот-демон, да уж! Если бы не увидел — не поверил бы! А ведь он и правда — чистый демон! Как он тогда на берегу с теми убивцами, а?

Чистый демон ткнулся мне в ноги, и теперь уже я начал чесать его щеки, лоб и мохнатые огромные ухи. План Бришера звучал достаточно просто, но где-то в нем крылась какая-то слабина, которую я пока не мог понять… Вернее говоря, я ощущал ее интуитивно, но не мог оформить словами. Наверное, меня посетило озарение, что просто так ничего не получится, что придется очень постараться, постараться до кровавого пота и таких же кровавых слез, чтобы взять Китрану, пленить Варвеста и прозреца.

— Значит, господин император, — гулко и зычно произнес барон Горст, — презренный Варвест намерен короноваться в Китране?

— В Китране, барон. Туда морем или же посуху прибыли уже, — во всяком случае, я уверен, что прибыли, — все те дворяне, что не принесли мне клятву верности, а также низложенный кардинал Омеди Бейдар со своими приближенными. Это главный злодей, который готов на все, чтобы сохранить свою власть и свое влияние в клире Ашара. Кстати, Бришер, учтите: кроме дэйрдринов там могут быть мятежные войска дворян!

Капитан прогрохотал что-то урапобедительное и так цыкнул зубным прогалом, что кот под столом зашипел.

Горст обменялся странными взглядами со своими людьми. Я встревожился. Если барон против церковной реформации, у меня могут быть большие проблемы…

— Говорите прямо, барон! Прошу вас!

Горст вновь переглянулся со своими людьми, с трудом поворачивая тугую шею, ухватился за стол, точно тот давал ему точку опоры в зыбком тумане.

— Вот что, господин император, ваше величество… Я не против реформации, я даже всецело за — хотя бы потому, что платить церкви десятину из доходов своих людей, и в первую очередь крестьян, мне вовсе даже не улыбается, а люди мне нужны сытые и здоровые… Люблю сытых и здоровых, и чтобы улыбались, а не нюнились… Но… Но… — Он в очевидном затруднении приоткрыл рот. На помощь ему пришел вассал — человек пожилой и осанистый, с резким, будто рубленым топором лицом и орлиными глазами.

— Я барон Тивок, господин император. Тут вот какое дело… все что вы говорите, и все что говорит капитан Бришер — прекрасно и вполне выполнимо, и мы будем участвовать завтра в деле, и обязательно победим! Единственно, что нас гложет, это… как бы вам сказать… По нашим сведениям, господин император, в Китране в прошлом месяце уничтожили последний храм Ашара!

— Да, — проговорил Горст, — в Китране не осталось ни одного храма Ашара, господин император. Его разнесли по камушку, а камни те использовали, чтобы домостить Путь Страданий и пространство перед Поганым Храмом… Так что где будет короноваться прихвостень Варвест — решительно непонятно!

— Ладушки-воробушки! — воскликнул Шутейник.

Я выразился куда более витиевато. Получается, Варвесту негде короноваться? Зачем же тогда он плывет в Китрану?

— А храмы в окрестностях? — осведомился Бришер, раздувая ноздри.

— Все храмы во владениях дэйрдринов снесены. Все до последней часовеньки, — поведал Тивок. — За моление Ашару — смерть. Скажите, дети?

— Смерть, — подтвердили хором Дария и Горчак. — Сначала пытки, потом публичная казнь…

Я ловил недоуменные взгляды Бришера и Шутейника. Дело принимало странный оборот. И что, останавливать операцию? Черт возьми, гнойник дэйрдринов все равно необходимо раздавить! Так или иначе: отворачивать поздно, я как паровоз, набравший полный ход.

— Возможно, Варвеста повезут куда-то за пределы владений прозреца, — сказал я задумчиво. — Ведь короновать, действительно, можно в любой часовне… Нет, мы не будем ничего отменять. Сегодня мы выдвинемся в нужном направлении и завтра на рассвете возьмем Китрану!

У входа в зал случилось шевеление. Служка, семеня по зеркально натертым плитам, подбежал к Горсту и что-то прошептал. Редкие брови барона взметнулись в удивлении.

— Баклер от брай… Только что прибыл… С ним много кибиток. Просят пустить именем императора… вашим именем!

Отлично. Брай — еще одно мое тайное оружие. Значит, сход баклеров решился мне помочь. А уж то, что они найдут меня где угодно, это я прекрасно знал.

— Пустите его, барон. Это наши союзники.

Я выбрался из-за стола, прошел к выходу.

В зал ступил осанистый человек — огромный, носатый, сивый, с бородой веником. К полам длинной кожаной куртки привязаны разноцветные ленточки — тоненькие, и почему-то показавшиеся мне живыми змейками. Баклер был с меня ростом, но весил при этом добрых сто пятьдесят килограммов. Остановился подле меня, отвесил короткий поклон. Глаза блеснули: узнал. И я узнал его.

Это был тот самый баклер, с которым свела меня судьба в самом начале пути. Тот, чей сын умер страшной смертью, подхватив бешенство от лисицы.

— Господин император, наш сход постановил во всем помогать вам, — сказал баклер с легким гортанным акцентом. — Если…

— Если?

— Если господин император и дальше позволит нам свободно перемещаться по Санкструму. У нас нет оседлости и нет родины, родина наша — весь мир. Но мы ценим то, что император делает для нас и наших свобод и мы знаем, что господин император держит свое слово. — Он перевел дух, губы немо шевелились, я понял, что старательно репетировал эту речь, которую, скорее всего, ему подсказала… Амара. — Никто из людей от власти не делал еще такого для нас. Мы решили — помогать. Со мной двести человек. Двести опытных и сильных мужчин. И сотня женщин — опытных и умелых врачевателей. Мы готовы к войне, император.

Я схватил его ладонь, стиснул в рукопожатии — искреннем. Он даже немного отшатнулся, не ожидал такого. Затем осторожно пожал мою ладонь, но все равно не рассчитал силы, и у меня сложилось впечатление, что ладонь на два мига побывала в камнедробилке.

— Если все получится, большой войны не будет. Я хочу взять Китрану и убить прозреца, и, по возможности, помешать короновать Варвеста и пленить его.

— Мы возьмем Китрану с господином императором. Одно условие: император передаст нам всех пленных дэйрдринов в малиновых робах.

Верхушка секты. Бонзы.

— Вы убьете их?

Седовласая голова цыганского барона произвела величавый, даже несколько торжественный кивок.

— Слишком много они нам задолжали. Слишком долго преследовали нас и убивали. Нас ловили и истребляли по их приказам. Мы — в тяжкой вражде. Или мы — или они.

— Но прозрец — мой. Я должен его допросить и, возможно, я убью его лично.

Баклер с мгновение подумал, затем кивнул огромной головой.

— Как пожелаете, господин император.

Мы вышли на поле перед замком, где при свете факелов я увидел десятки кибиток брай. Туман застилал траву. Крепко пахло лошадиным потом. Баклер что-то крикнул гортанно, и спустя две минуты передо мной в три ряда выстроились бойцы. Одеты в разное, однако одинаково сильны и решительны. Вооружены тоже разным, но у всех вдобавок — длинные ножи, которыми сподручно действовать в тесноте, например, на городских улицах, или… в Нечестивом Храме.

— Мы уже сутки следим за каждым подходом к владениям Горста, — проговорил баклер. — Вот трое прознатчиков. Шли с разных сторон. Отправлены из Китраны.

К моим ногам подволокли троих избитых в кровь, связанных мужичков.

Там где три — там может быть и четыре. Или пять. Предположим, кто-то из прознатчиков просочился сквозь кордоны брай и сейчас оценивает обстановку… Или — уже оценил и скачет с докладом. Значит, времени терять нельзя. Выдвигаться нужно в течение ближайшего часа, двигаясь быстрым маршем, поджимая прознатчика и, возможно, опережая, чтобы нанести быстрый удар… и… Да пребудет с нами милость Ашара!

Глава 22

— Но почему — кот, мастер Волк?

— Когда угнетают свободное мышление разным мракобесием и жестоко манипулируют рассудком, разум помрачается. В этом состоянии можно провести свою контрманипуляцию с этим рассудком. И с точки зрения манипуляции помраченным сознанием — демон-кот ничуть не хуже, чем, скажем… — Я помолчал, подбирая ассоциацию. — Ну, скажем, ничуть не хуже, чем волшебная говорящая собака, или разумный конь, которому заставляют поклоняться. Или бык, которому приносят жертвы. — Как в Древнем Египте, хотелось бы добавить. — Побольше иррационального абсурда, это всегда срабатывает. Ну а кот… вот он, под рукой.

— Он, вроде бы, и не против, а, мастер Волк?

— Он умен.

На самом деле, Шурик не был под рукой, он предпочел ехать в возке с Дарией и Горчаком, поскольку мы двигались передовым отрядом в сопровождении кибиток брай, ну а у брай были в почете собаки, а Шурик их… скажем так, не очень любил. Вот и ехал в возке позади нашей кавалькады. Десять кибиток, возок с привязанной к нему Бабочкой, сотня Алых. Передовой отряд. Мы двигались к Китране тремя колоннами, с тремя же передовыми отрядами. Мы с Шутейником были в центральном передовом, в кибитке баклера. Внутри было уютно, пахло травами. На плетеных циновках и матрасах, набитых сушеной травой, разлеглись бойцы брай. В полумраке поблескивали глаза. Баклер выгнал из кибитки собак, так что те не тревожили меня своим вниманием, хотя ранее, перед тем, как мы выехали, псы успели спеть по мне хоровой реквием.

Баклер сидел на козлах, правил четверкой лошадей, дымил эльфийским листом. Маленький кисет вручил и мне перед выездом.

— Последний, — сказал со значением. — Больше не будет… Если… — Он умолк, качая огромной головой. Имел в виду понятное: если я не разберусь с Лесами Костей и Эльфийской тоской, не будет больше никакого эльфийского листа. Я не стал уточнять, что листа и так и так не будет: мертворазум каким-то образом обратил его в эту самую тоску повсюду в Санкструме, и вряд ли эльфийский лист возродится в будущем. Все, закончились славные деньки. Теперь придется искать другое курево. Даже не знаю, какое. Может, какие-то листья…

Интересно, почему эльфийский лист у баклера не превратился в золу, как у Шутейника недавно? Может, какая-то местная магия помешала? При случае расспрошу подробней.

Я поделился листом с Шутейником, он кивнул благодарно, закурил трубку. О коте и манипуляциях расспрашивал подробно, кивал, усмехался. С гаером, который, явно, проштудировал не один курс в Университете, я мог говорить на одном языке, он понимал, схватывал слету, мгновенно усваивал информацию. Дядюшка его был таким же, быстрым на мысли. Как он там управляется Норатором, интересно? Как там Амара? Она должна кое-что сделать для меня, кое-что очень важное… И, возможно, жизненно необходимое для победы.

Так мы и ехали. Десять кибиток с нашей во главе, позади — сотня Алых, и возок с подростками и котом.

Разговор постепенно увял. Трубка Шутейника угасла. Мы задремали под мерный перестук копыт. Мои сны были спокойны. Удивительно, но под защитой брай даже Стражи не смели являться. Я спал настолько крепко и хорошо, что не сразу проснулся, хотя меня настырно трясли за плечо стальные пальцы баклера.

— Император! Император!

Я раскрыл глаза, с трудом соображая, что к чему, где я и что происходит. Шутейник уже проснулся, мигал совиными глазами.

— Ч-что?

— Посмотри, император! Я не понимаю…

— Что? — Я распрямил ноги, повертел головой. В щели полога пробивался серый рассвет.

— Мост, — проговорил баклер гортанно и странно, как будто был испуган, хотя я думал доселе, что такого человека ничто не может испугать. — Я задремал, император. каюсь. Лошади сами вывезли на мост. Теперь мы стоим посредине. Я не понимаю… Посмотри!

Нехорошее чувство опасности поднялось изнутри. Я сграбастал шпагу, нацепил, переглянулся с гаером и выбрался сквозь полог на козлы. Затем — спрыгнул на… О мой бог! На тесно переплетенные щупальца Эльфийской тоски!

Мост впереди терялся в тумане. Туман — густой, ледяной, плотный — был со всех сторон. Я не видел даже, что под мостом — река или пропасть? Позади слышался гомон голосов — кибитки въехали на мост, за ними толпились Алые, я слышал, как испуганно всхрапывают их лошади.

— Мы еще в Оверри, это старый каменный мост через высохшее русло Тэйты… — сказал баклер тихо. — Есть объезд, но далеко… Внизу по склонам местное кладбище… Посмотри, император… Посмотри!

Он прошел чуть вперед, я — за ним, хотя мне казалось, что каждый мой шаг по Эльфийской тоске регистрируется мертвожизнью. Эльфийская тоска заткала мост так плотно, что я не видел ни малейшего блеска камня. Я шел как по пружинящему ковру. Шел — и мне было страшно. Впрочем, баклер боялся не менее моего. В руке его виднелся топор на длинной рукояти.

Через пять шагов из тумана выплыл заслон из червезмей, сплетшихся между парапетами моста в стену чуть выше моего роста. Бугристая стена, мне показалось, чуть заметно пульсирует, там и тут… Дышит. Тянет соки из земли. И мешает проехать.

— Что делать, император? — спросил баклер хрипло. — Мы заехали в скверное место по моей вине. Я чую скверну кругом. Скверну и магию. Гнусную магию.

— Ашар! — это господин император выразился.

— Ладушки-воробушки! — а это Шутейник.

А я боялся сказать лишнее слово. Каким-то образом мертворазум прознал, что я следую этим путем, и возвел преграду. Верно? Или я от огромной власти и такой же опасности превратился в параноика?

Баклер покачал в руке топор.

— Я бы мог попытаться прорубить это… но… Ты главный, император, ты решаешь.

Я и гаер переглянулись. Совиные глаза моего друга испуганно блеснули. Слишком хорошо он помнил мои рассказы о Лесе Костей и о том, на что способны эти червезмеи.

Позади зашумело, несколько людей баклера приблизились. В руках топоры и кинжалы.

— Что делать? — вновь спросил баклер. Топор в его руке покачивался. Я хлебнул ледяного тумана, ощутил запах сырой, вывороченной земли, будто могилу раскопали…

Из белого сумрака, снизу, из-под моста, вырвалось белое щупальце червезмеи, сграбастало баклера поперек туловища, оторвало от моста, и попыталось затащить куда-то вниз.

Шутейник охнул, его меч ударил по щупальцу с оттяжкой. Щупальце лопнуло, мертвый конец тут же ослабил захват, опал с тела баклера, как обычная обрубленная веревка, и сам баклер приземлился на четвереньки.

— Назад… — прошептал я. — Назад! — крикнул громко. И еще громче: — Все назад, назад, отступаем!

Шутейник взглянул на меня, глаза расширились, став нереально огромными: позади меня, колыхнув волосы, что-то зашевелилось. Мне не требовалось оборачиваться, чтобы понять, — что. Меня охватило поперек туловища, и, поскольку весил я не в пример легче баклера, легко оторвало от моста.

— Мастер Во-о-о… — ударил в уши вопль моего друга.

Меня унесло в ледяной, воняющий землею туман, я не успел опомнится, как щупальце разжалось, бросив меня на упругое переплетение Эльфийской тоски. Я был на дне высохшего русла, в белом, ужасном сумраке, который просматривался хорошо, если на три метра.

Потеря ориентации… Я испуганно завертел головой. Поднялся. Поперек груди словно хлестнули раскаленной цепью — так сильно сжимало меня щупальце.

В метре от меня разверзлась широкая яма, откуда, быстро перебирая конечностями, полезли белые существа, тощие, явно нагие, схожие с людьми только в том, что у них имелись четыре конечности и маленькая, совершенно белая, лишенная намека на растительность голова. Словно огромные зародыши, еще не развившиеся до той степени, чтобы появляться на свет… Я отступил, щупая шпагу, которую, к счастью, не выхватил на мосту — иначе неминуемо бы выпустил ее из рук, когда меня сграбастало щупальце.

Переднее существо задрало голову, нашарило меня слепым взглядом черных провалов глаз. Лицо у него было словно белая резиновая маска. Открылся черный провал рта… молча, совершенно молча. Я увидел в провале старые, полустертые, редкие зубы и попятился. Безумный страх объял, сердце заколотилось со страшной силой.

Существо взделось на ноги-спички и заковыляло ко мне, вытянув мосластые тощие ручонки.

Наверху ржали лошади, слышались яростные крики. Мне почудилось, что слышу стук топора: значит, баклер рубил преграду.

— Ла… воро… шки! — донесся крик Шутейника. — Госпо… импе… Ма… олк!

— Я здесь! — заорал я во всю силу легких. — Здесь! Здесь!

— …жив!

Конечно жив, черт возьми! Додумается Шутейник бросить мне веревку?

Существо заковыляло в моем направлении. Следом, поднимаясь на тощие ноги, ко мне начали свое шествие еще пять или шесть уродов. А из черной и, кажется, бездонной ямы лезли еще, еще, еще… Нашаривали меня мертвыми взглядами, поднимались, и начинали двигаться ко мне, раззявив страшные гнилые рты в молчаливом крике…

Я сглотнул, выволок шпагу, и, когда переднее существо оказалось рядом, хлестнул поперек этой страшной резиновой маски изо всех сил. Лопнула белая плоть, обнажая старый, рассохшийся, желтый череп… давнего мертвеца, пролежавшего в могиле не один десяток, а может, и всю сотню лет!

Я отступил на шаг — чисто рефлекторно, запнулся о выступ тоски, упал на спину, на пружинящий ковер, тут же вскочил, ударил шпагой поперек шеи твари изо всех сил. Голова отделилась на удивление легко, существо кулем рухнуло перед моими ногами. Я ударил следующего, стараясь бить в шею, благо, твари не защищались… Я бил, бил и бил, убивая, разрубая тварей, забыв себя от дикого отвращения, я готов был рубить их вечно, лишь бы они не прикоснулись ко мне своими корявыми, мерзкими мосластыми руками.

Существа умирали молча, распространяя запах разрытой могилы. Я рубил остервенело, яростно, и, когда последняя тварь упала, почувствовал себя совершенно вымотанным. Сколько времени заняли… убийства? Наверное, не больше пяти минут. Я, конечно, уже не тот рохля, что явился в Санкструм, но и твари — далеко не могучие воины. Они просто шли ко мне, вытянув корявые руки, и умирали, без судорог падая на землю. Судороги — это ведь от нервной системы и головного мозга, а у этих существ, кажется, давным давно не было ни того, ни другого. Или… еще не было? Они производили впечатление механических кукол, которым еще не настроили внутреннюю механику.

— Ма… Во…

— Зде-е-есь! — гаркнул во всю мощь своих легких. В глазах все плыло. Я рванул ворот рубахи, сыпанули пуговицы, начал дышать быстро, как загнанная собака, только что язык не высунул.

— Как тебе мои новые слуги? — проговорил знакомый саркастический и совершенно мертвый голос. Проговорил изнутри моей головы.

— Ты? — воскликнул я, хотя мог бы и промолчать. Все равно ведь ожидал явления мертвого разума. Ну, вот он и явился.

— Не удивляйся легкой победе, — сказал голос с усмешкой. — Они еще растут. Они еще слабенькие. Их много. Они растут. Но растут быстро… Я не могу ждать, пока удавлю вас Тоской. Я решил ускорить…

— Это же… — проговорил я, глядя на порубленные тела, из которых выпирали древние желтые кости.

— Покойники, — подтвердил голос. — Тут кладбище и мне легко с ними работать. Облечь новой плотью и заставить подняться. Они еще слабы, но их много. Я ращу свою армию, человек. Новую, сильную, прыгучую и почти бессмертную. — Он захохотал совершенно безумно, а я содрогнулся. — Ты стоишь в окружении мертвецов, человек, — проговорил голос. — Они вокруг. Ну же, оглянись! Оглянись!

Я послушно оглянулся.

Белые существа немо стояли позади меня, чуть пошевеливая передними… конечностями, на которых — я теперь ясно видел! — мертворазум отращивал какое-то подобие загнутых когтей… Существа были и впереди и с боков, а когда я повернулся к месту побоища — стояли и передо мной в двух-трех метрах плотным рядом, который терялся в тумане. Страшно и мерзко пахло сырой землей… Наверное, их, этих тварей, было тысяча или более… Я зажмурился, я не хотел это видеть. Но они продолжали стоять и тогда, когда я раскрыл глаза, дыша ртом, чтобы только не втягивать земляной могильный смрад. Смотрели на меня черными провалами несуществующих глаз. Покорные воле мертвого разума.

— И я предупреждал: я не могу ждать долго, — произнес голос. — Армия из могил, ну, не смешно ли? Так много прекрасного материала из людишек… Армия растет и ждет, и скоро… скоро… скоро…

Предупреждал… а я сделал вид, что понял и принял, а сам…

— Вот-вот, — проговорил голос устало. — А сам…

Забываю, что он роется в моем разуме, как в своей кладовой.

— Роюсь, — подтвердил голос. — Все твои помыслы мне известны… Великая Мать что-то хочет получить от моего эльфа? Что она хочет?

— Что она хочет?

— Что она хочет?

— Что она хочет? — снова расслоившись на тысячу жужжащих голосов, истерично заорал голос.

— Я не знаю!

— Он не знает? — взвизгнули голоса истерично.

Болезненный укол в сердце бросил меня на колени, голову сжало словно в тисках. Разум рылся у меня в голове, топтал грязными сапогами, плевал, насмехался, вынимал наружу все грязные тайны, смеялся и отбрасывал в сторону: его интересовала только Великая Мать. А мертвецы толпились вокруг и молча смотрели на мою пытку.

— Он не знает… — вдруг проговорил разочарованно.

— Не знает…

— Не знает…

— Узнай. Узнай, и привези эльфа к нам.

— К нам!

— К нам!

— К нам!

Голос вдруг снова прозвучал в одиночестве:

— Ты принадлежишь уже нам, пришелец. Нет спасения от моих сил. Это последний раз, когда я тебя предупредил. Если вскоре — очень быстро! — ты не явишь в мой лес эльфа, я схвачу тебя и растворю в себе… в себе и навсегда! Ты понимаешь, человек? Вскоре тебе не будет места на земле… я найду тебя везде, где пожелаю, найду и присоединю к своему разуму!

Угроза ассимиляции с этим чудовищем… Нет, только не это, только не это! Надо… что-то решать.

— Решай, решай, человек, пришелец, решай… — прошелестел голос, затухая. — Решай быстрее. Если ты не решишь, я пойду и возьму эльфа сам. Силой. А тебе… останется навечно пребывать в моей утробе… Ты ведь так не хочешь этого, верно? Верно? Верно?

— Нет, — сказал я едва слышно. И крикнул: — Не-е-ет!

— Ма… олк…

Передо мной свесился канат, по которому, быстро работая руками, с ловкостью циркового акробата спустился Шутейник. Спрыгнул, смерил меня взглядом, затем оглянулся.

— Ла… — Он выхватил меч, завертелся, не зная, что делать, кого атаковать, да и атаковать ли?

Разум исчез. Его слуги, получив неслышную команду, развернулись, и начали растворяться в тумане, будто покорное стадо роботов-рабов, кем они, собственно, и были…

Шутейник смотрел на шествие, открыв рот, шрам на лбу налился кровью.

— Что… это… почему… откуда? — прошептал. Я побоялся, как бы он не сошел с ума от увиденного.

— Теперь тебе опасна любая земля, где есть мы… — сказал мертворазум напоследок. — А мы скоро будем везде… Мы будем везде, и ты никуда уже не ступишь… А значит, привези нам эльфа. Это последнее наше предупреждение…

— Предупреждение…

— Предупреждение…

Голос окончательно истаял.

Шутейник смотрел на меня широко раскрытыми глазами.

— Мастер Волк?

Я устало сунул шпагу в ножны.

— Пошли… вернее, поехали дальше. Потом все расскажу.

— Но, мастер…

— Пошли, друг. У нас очень мало времени… — Я кивнул на канат. — Ты — первый.

— Нет, мастер Волк — вы первый! — проговорил гаер, хотя я видел, что ему дико страшно тут оставаться. — Вы первый, вы нужны Санкструму. И не спорьте, а то я страшно заругаюсь! Вот просто ужасно заругаюсь!

Я не стал спорить. Обернул канат вокруг запястья несколько раз, дернул. Меня потянули вверх. Вознесенный над кладбищем, я подумал: а ведь и правда, у меня совсем не остается времени. Теперь я должен действовать максимально быстро…

Глава 23

Жуткое приключение закончилось. Эльфийский разум пропустил господина императора и его кавалькаду. Баклер сказал, что преграда, которую он с таким остервенением принялся рубить, вдруг, в какой-то миг, просто распалась, бледные червезмеи-щупальца расплелись, разошлись в стороны и исчезли, извиваясь, под мостом. Случилось это примерно тогда, когда господин император, изнывая от отвращения, рубил совершенно безопасных мертвецов. Уже тогда мертворазум, тайком усмехаясь и зная исход нашей встречи, освободил путь.

— Никогда такого не видел, и, надеюсь, больше не увижу, — сказал баклер гортанно, глядя на меня со значением. Я был владыкой этой земли, и мне — именно мне, и никому иному — решать все проблемы, включая и проблему Леса Костей.

Мы с Шутейником ехали теперь в кибитке вдвоем, баклер выгнал всех брай, понимая, что господину императору и его помощнику требуется переговорить наедине. Впрочем, я был уверен, он слышит нас с места возницы, хоть мы, откинув полог, устроились у задника кибитки.

— Люди — звери. Когда дело касается денег и власти. Впрочем, как и хогги, — родил Шутейник. — Дерутся за власть, даже понимая, что власти этой будет у них с гулькин нос, когда мертвецы явятся…

— Поэтому и нужно решить все наши дела с Варвестом как можно скорей, — произнес я, основательно приложившись к фляге с горячительным. Блаженное тепло прошло по телу. Нервная дрожь (а меня била дрожь, да еще какая!) унялась. — Чтобы у меня были развязаны руки, чтобы я мог действовать и разобраться с Лесом Костей навсегда. — Сказал и осекся. Не услышал ли Лес мои слова?

— А как у вас там, — спросил Шутейник, подумав. — Так же жрутся за власть, забыв обо всех? А, мастер?

— Ну что ты, друг, — ответил я. — У нас все иначе. Наши правители честны и справедливы. Ночей не спят на своей ответственной работе. Недоедают. Дети их всегда ходят в отрепьях.

Гаер все понял, хмыкнул сочувственно.

— Получится у нас? А, мастер Волк? — спросил он для проформы. Сколько раз уже задавал мне этот вопрос…

— Всегда получалось.

Глаза хогга блеснули. Этим простым ответом я вселил в него веру в благополучный исход.

— И все-таки эти твари…

— Он их растит. Усиливает. Там, в земле.

— Опасно очень.

— Разумеется. Бедный Санкструм заполучил еще одного деятельного врага… Но их можно убивать. Да, вероятно, вскоре они станут сильнее, но, тем не менее, подчиняются они простым физическим законам, и если такой твари, скажем, отделить голову — она сдохнет.

Шутейник знал слово «физика», как уже говорил, он, безусловно, был знаком с лекциями Университета.

— А если… если, мастер Волк, он, — Шутейник упорно не называл мертвый разум никак, кроме как «он», словно боялся, что разум его услышит (впрочем, и я этого теперь боялся), — усилит их настолько, что они станут, ну… чрезмерно сильными? Непробиваемыми? Я не знаю еще чем и кем станут, но вы понимаете, к чему я? Неуязвимые, страшные, лишенные морали, направляемые из единого места чудовища? Они просто будут убивать всех, и детей, и женщин… вообще всех… Будут делать так, как прикажет ему этот…

Нехорошая дрожь прошла по телу. Шутейник словно бы читал мои мысли, опасения, хотя при его остром уме это было неудивительно.

— Об этом я сразу подумал. Да, не исключен и такой исход. Я не знаю, сколько мертворазум нам оставил времени, прежде чем он усилит своих… хм, существ… Не знаю даже, как их толком-то назвать…

— Ладушки-воробушки! Они уже не люди. И не хогги. Думаю, он и хоггов так же поднимет с наших кладбищ.

— Не исключено.

— И вот как назвать таких… — Он пощелкал пальцами в очевидном затруднении. — Вот даже не знаю…

— Бакурганы, — вдруг произнес баклер странным, глухим голосом. — Простите, император. Я не хочу подслушивать, но я все слышу, слишком тонкий у меня слух. Бакурганы — так называют у нас неупокоенных мертвецов.

— Не страшно, баклер, — сказал я. — Слушайте. Вам — можно. Пусть будут — бакурганы.

— Ладушки-воробушки, звучит-то как мерзко!

Баклер хмыкнул, его седовласая голова наклонилась, мне показалось он смеется.

— Наш язык умеет подобрать нужное звучание под каждое явление или предмет. Любовь у нас певуча, смерть — спокойна, предательство — мерзко. Мы живем искренне, и мы называем черное черным, а белое — белым.

— Как вас зовут, баклер? — спросил я. — Если имя не положено знать пришлым — не говорите…

Он снова опустил голову. Теперь уже явно — смеялся.

— Не положено, император. Но вы — замечательный владыка Санкструма, а ваш друг… он настоящий друг, и разве могут наши обычаи быть выше дружбы и уважения к хорошим людям и хоггам? Мое имя — Заман. Я буду признателен, если никто кроме вас не будет его знать.

— Обещаю вам, баклер.

— Ладушки-во… И я — обещаю! Значит — бакурганы… И вот если…

— Если они усилятся бесконечно, мы, конечно, с ними не справимся, — сказал я со спокойствием, которого не ощущал. — Именно поэтому проблему Леса Костей нужно решать как можно быстрее. Возможно даже, в ущерб другим… проблемам.

Я подумал, что у мертворазума, очевидно, где-то существует центр, что-то вроде единого мозга, или нервного узла, где аккумулируются все гнусные мысли этого… этих созданий. И я не я буду, если этот центр не находится в Лесу Костей подле Норатора. Возможно, я не прав, но вот кажется мне, что я на верном пути. И если найти этот центр и туда ударить… Я пресек мысли, словно меня и впрямь вот прямо сейчас могло услышать роевое сознание.

Однако версия, что щупальца Эльфийской тоски — это как нейроны, по которым передаются приказания к другим, меньшим центрам, заслуживает внимания. Основной центр нужно отыскать и прижечь, как прижигали язвы на Земле в средние века.

Утро наступало. Сырой ветер разогнал туман. Раскаленное солнце проело в тучах золотые кипящие дыры и оттуда пускало косые широкие лучи, словно причесывая ими землю. Мы выехали на Серый тракт, обросший по краям ноздреватым изумрудным мхом, и я принялся разглядывать бесконечные линии холмов, толпящиеся друг за другом. Лошади звонко застучали подковами по булыжникам старой империи. Какая-то ложная безмятежность была разлита в воздухе…

Заман оглянулся, сказал со значением:

— Мы уже на землях Китраны.

Значит, если нас ничто и никто не задержит, к следующему утру мы будем возле столицы прозреца. Все. Пути назад нет. Теперь — только вперед, вперед, вперед. Сминая все препятствия на своем пути. Не давая врагу опомниться. Как там Амара? Исполнила ли мой приказ? Ее путь не такой кружной, она-то поедет прямо…

Сквозь распахнутый полог кибитки я увидел всхолмья по обеим сторонам Серого тракта, сожженную деревеньку и разрушенный храм Ашара, от которого дэйрдрины оставили только груду битого кирпича и зазубренные основания стен. Как бы не относился к религии, видеть разрушенные храмы единой, объединяющей людей Санкструма религии… не слишком приятно.

Баклер вдруг заволновался, придержал лошадей на крутом каменистом склоне, остановил всю нашу кавалькаду. Долго принюхивался, смотрел вдаль. Я высунулся с тыльной стороны, оперся о дугу кибитки. По ходу нашего движения за крутым скатом виднелся лес, нависал над дорогой, как огромная шкура с густым, косматым мехом.

Баклер остановил кибитку. Оглянулся.

— В лесу нас ждут, император.

— Засада?

— Я не знаю. Нас ждут. Много людей. Отсюда до леса больше двух миль. Мы остановимся и подождем твоего капитана.

Скверно. Ой как скверно. Неужели…

Мимо кибиток, что тянулись за нами, пыля, уже скакал одинокий всадник. По огненной бороде я опознал Бришера.

— Что такое? Э? — воскликнул он, не слезая с жеребца. — Почему остановка посреди… посреди…

— Нас ждут в лесу, — просто ответил Заман.

Бришер был опытнейший солдат, тут же все понял, нахмурился и дернул себя за бороду.

— Много? Сколько ты чуешь, баклер?

— Много. Больше сотни.

— Кгхм! Это немного! Немного это! Всего сотня? Две? Три?

Баклер покосился в сторону леса, веки с белесыми — седыми? — ресницами затрепетали, мне показалось, что цыганский барон каким-то внутренним зрением сейчас проникает сквозь завесу деревьев.

— Чуть менее двух сотен.

— Тьфу! Кгхм! — Бришер направил взгляд на меня, цыкнул пустым зубом. — Разведчики, возможно! У меня сотня, значит, мы их раздавим как гадов! Да, как гадов! Разбейте лагерь и делайте вид, что остановились на дневку. Зажгите костры. Готовьтесь. Мы с Алыми объедем сейчас, ударим из леса им в спины! Будьте готовы, что эти… побегут на вас. Мы будем их убивать. И вы будете их убивать. Это разведчики, верно. Сомнем! Нельзя дать им уйти! Убить нужно каждого…

Заман кивнул степенно:

— Дело говоришь, капитан.

— Но некоторых оставить для допроса, — сказал я. Появление разведчиков говорило о том, что план мой частично провалился. Возможно, прознатчики проскользнули сквозь заслоны брай на землях барона, возможно — успели побывать там раньше. В любом случае, стоит предполагать, что дэйрдрины оповещены и ждут… О чем оповещены? Хотя бы о том, что со стороны смежных владений скапливаются войска. Этого уже достаточно, чтобы враг выслал крупные разведотряды.

Бришер немедленно ускакал. Заман развил бурную деятельность, составляя из десятка кибиток вагенбург, то есть защитный периметр, внутри которого были помещены кони и люди. Вскоре запылали, задымили костры, к которым не подвешивали на треногах котелки. Мы просто сжигали дрова, обманывая противника. Брай толпились у лошадей, готовые взлететь в седла по команде баклера. Цыганский барон сидел на козлах кибитки, повернувшись к лесу боком, и рассеянно строгал ножом какую-то ветку. Он, разумеется, играл на публику, на случай, если из леса за нами наблюдали. На самом деле, он, как я уже понял, слушал лес, улавливал биение его жизни каким-то шестым чувством, наверное, чем-то вроде магии.

— Шутейник, — позвал я, теребя рукоять шпаги. — Что думаешь?

Гаер пожал плечами.

— Не знаю что и сказать…

Томительно тянулись минуты. Они сливались в какой-то бесконечный тягучий поток, в котором я бултыхался, задыхаясь. Прошло более часа… Солнце жарило уже нестерпимо. Ветер колыхал травы… Я до боли всматривался в неровную кромку леса. Ну же? Ну?

Понятно, что Бришеру нужно сделать изрядный крюк, чтобы объехать врага по максимально широкой дуге, тем не менее — Алые на лошадях, а за час конный может проделать больше десяти миль… Может, что-то случилось? Может, Бришер напоролся на крупные силы противника?

Шутейник кусал губы. Развел руками, открыл рот, намереваясь что-то ответить.

В лесу ухнуло, бабахнуло, рявкнуло. Баклер метнул на меня взгляд:

— Магия!

Из-за деревьев вырвались вопли, конское заполошное ржание… Я услышал лязг железа, дальний, будто слесарь затеял перекладывать в умелом ящике инструменты.

Заман крикнул гортанно и несколько десятков брай заняли места в седлах. Но цыганский барон медлил. Лишь когда из-за деревьев показались темные силуэты конников, он отдал приказ. Брай растащили две кибитки, и в образовавшееся отверстие устремились люди баклера. Я оседлал Бабочку и последовал за ними. Заман скакал рядом на корявом, плотном, как и он сам, жеребце, который с трудом нес немалый вес цыганского барона. Он метнул взгляд на меня, свирепо оскалился, что-то выкрикнул.

Брай сшиблись с беглецами, остервенело рубили их топорами и кинжалами. Я увидел черные балахоны и высветленные белилами лица. Дэйрдрины. Выхватил шпагу, подгоняя Бабочку шенкелями. Не то, чтобы мне хотелось участвовать в схватке, кровь моя не кипела от боя, а вот сердце, наоборот, екало, однако каждый такой момент помогал мне ассимилироваться в этом мире, проще говоря — я использовал его как терапию, чтобы перестать… бояться.

Из леса вылетали Алые, гнали дэйрдринов на брай, рубили в спины… Бришер был прав: его сотня играючи справилась с двумя сотнями сектантов.

Брай валили дэйрдринов азартно, свирепо, безжалостно, как давних своих заклятых врагов. Брызгало красным. Заман, однако, почти не участвовал в схватке, и я понял, что он пытается охранять меня, слабенького крейна. Конный дэйрдрин ринулся на меня, размахивая палашом. Я парировал глупейше, подставив под удар тяжелого клинка лезвие, а не плоскую часть шпаги. Треск. Дэйрдрин перерубил мой клинок, и я остался с коротким обломком шпаги в руке. Лицо-череп вытянулось, рот открылся в немом вопле, палаш взметнулся… Заман налетел сбоку, обрушил топор на голову дэйрдрина. Еще один дэйрдрин двинулся на меня, но, пока он примеривался ударить палашом, я воткнул ему в глаз обломок шпаги. Конь дэйрдрина понес, а сам он, уже мертвый, бултыхался в седле, запрокинув голову с обломком шпаги к небу…

— Господин… император! — одышливо и, как мне показалось, с укором выкрикнул Заман. Да-да, цыганский барон, я знаю — не нужно лезть в те дела, в которых не шибко смыслишь. Не нужно лезть воевать, если у тебя руки заточены под перо, а не под шпагу.

Вскоре все было кончено. Брай, покинув седла, бродили по полю и деловито приканчивали раненых. Ко мне подскакал Бришер, за ним двое Алых тянули по траве какого-то человека в сером…

— Вот кого нашли, император! Этот гад сжег троих наших… Пришлось его… Он подыхает, но его еще можно допросить! Да, допросить!

Человека отвезли в вагенбург и бросили на траву лицом вверх. Я спрыгнул с лошади и нагнулся, охнув, узнав…

Ревинзер. Старый маг из сподвижников Таренкса Аджи. Его уложили посреди вагенбурга, в сером, словно пошитом из мышиных шкур кафтане справа на уровне груди виднелась окровавленная пузырящаяся от дыхания дыра. Кажется, в Ревинзера саданули копьем. Седая его бороденка слиплась от крови, превратилась в кровавую сосульку. Опытный Бришер поднес к синюшным губам мага фляжку с виски, влил несколько глотков.

Глаза старика распахнулись, в них — постепенно — появилось осмысленное выражение. Он увидел меня, узнал и содрогнулся.

— Ты слышишь меня, Ревинзер? — позвал я.

Он заперхал, на губах вздулись мелкие кровавые пузыри.

— Ты… Ты новый император…

— Я твой император! Я — император Санкструма.

Он замотал головой.

— Не мой… Варвест грядет…

— Ты с дэйрдринами, Ревинзер! Значит, ты можешь знать, кто — прозрец? Так кто он???

Веки с малиновыми набухшими венами закрылись. На губах появилось нечто похожее на улыбку превосходства. Да, он знал, он определенно знал имя прозреца!

— Кто прозрец, Ревинзер? Кто прозрец?

— Дурак. Глупец. Глупец и дурак!

Я молчал, ждал, борясь с желанием парой оплеух подстегнуть умирающего. Это желание было новым для меня, обнажившим наработанную в Санкструме жестокость.

— Кто прозрец?

Он распахнул веки, нашарил меня стекленеющим взглядом, на миг в глазах вспыхнул презрительный, насмешливый огонек.

— Таленк… дурень, прозрец — это Таленк! Он всегда… всем управлял… он дергал за все ниточки… шантажировал… Даже там, под Лесом Костей, когда Аджи тебя поймал, Таленк стоял за портьерой… Он всеми нами управлял… Глупец ты, глупец. Он подсылал убийц. Он делал так, что мы плясали, как марионетки. Он делал ставки в большой игре за трон!

— Он же мертв!

Ревинзер засмеялся сквозь подступившую агонию.

— Он заигрался в прозреца… Он наплодил двойников… Мы убили его наконец… Как возжелали Сакран и Армад… и заменили… Другим прозрецом.

— Кем? — Я начал трясти умирающего за хилые плечи. — Кем, Ревинзер?

Он молчал. Бришер насильно влил в рот умирающего еще виски.

— Где будут короновать Варвеста? — спросил глухо. Шутейник повторил его вопрос, и таки влепил Ревинзеру пару оплеух.

Губы Ревинзера разошлись, хотя тело уже содрогалось в спазмах агонии.

— Храм Ашара… в Нораторе… Пока… тебя отвлекли… Варвест идет на Норатор. Ты дурак, дурак, дурак! В Китране нет Варвеста, там тебя ждут лишь пять тысяч отборных солдат Адоры! Иди, иди к своей смерти, глупец!

Его взгляд остекленел, оскаленный рот застыл, лицо замкнулось в сардонической, мерзко насмешливой гримасе. Маг Ревинзер умер. А вместе с ним умерла надежда остановить моего сводного брата. Остановить войну.

Глава 24

Пытки штука страшная, к ним не могу пока привыкнуть, да, наверное, и не привыкну (что к лучшему). Пока Бришер и Заман совершенно спокойно допрашивали пленных дэйрдринов каленым железом (налитые малиновым жаром кочерги в костре вызвали у меня приступ тошноты) я вышел из вагенбурга. Мысли проносились совершенно противоречивые. Неужели где-то случился провал, и Варвест и неведомый крейн меня переиграли? Что, я стал настолько самоуверен? Привык к победам? Да вроде нет. И по морде мне, фигурально говоря, не раз уже доставалось, и в плен попадал, и пытали по-всякому, и убить хотели множество раз. Я вполне себе сложившийся параноик, я уже упоминал об этом. Я подозреваю, просчитываю, надеюсь на лучшее, но ожидаю худшего, а доверяю лишь избранному кругу… Так где же и когда я допустил ошибку?

Дикий вскрик донесся из вагенбурга, прыгнул в небесную синеву, к Ашару, захлебнулся на высокой ноте. Я поежился. Быстрым шагом двинулся через смертное поле к лесу. Нужно просто побыть в одиночестве… Если в лесу, конечно, меня не поджидает Эльфийская тоска.

По смертному полю бродили горцы Шантрама и брай: одни приканчивали раненных дэйрдринов, другие ловили разбежавшихся лошадей сектантов. Лошади — естественный трофей, надеюсь, горцы и брай разделят их по справедливости, что, как мне кажется, и произойдет, ибо Заман и Бришер явно нашли общий язык.

Двое Алых устремились следом, охрана, приставленная Бришером. А за ними на почтительном расстоянии следовали пятеро брай. Это охрана от цыганского барона. Выделил вдвое больше людей, видит, что в бою я многого не стою…

Шутейник увязался за мной, пошел рядом так же молча, сшибая сапогами былинки. Шрам на лбу медленно остывал, словно полоска раскаленного железа. Черт, не стоит о раскаленном железе сейчас… Просто ясно было, гаер хоть и не участвовал в битве, все равно переживал и нервничал. В сражении, кстати, не потеряли ни одного человека, слишком страшен был удар в тыл, произведенный горцами Шантрама, слишком безжалостны и опасны брай.

Итак, где я прокололся? Каким образом ход моих действий просчитали? Как завлекли… ну, почти завлекли в ловушку? И как мне реагировать теперь?

— Мастер Волк? — подал голос Шутейник. — Что… вы надумали?.. Что нам делать?

Ох-х… Да-да, все на мне. Походом командую я. Не Бришер, не Шутейник, не Бернхотт. Я вызвался. И ответственность за поражение тоже будет на мне. Нет, если я сгною под Китраной армию, в лицо никто ничего не скажет, но… Ладно. Резвость и решительный настрой все еще есть, но что будет, когда истощится психологический ресурс, проще говоря — когда произойдет выгорание? Боюсь этого момента очень.

Я взял чуть в бок, обходя место бойни. Теперь мы были на достаточном удалении от вагенбурга, чтобы лишь эхо криков достигало моего слуха. Нет, я не хотел остаться чистеньким, просто предоставил допрос… профессионалам. Если бы понадобилось, думаю, сейчас я бы уже смог пытать каленым железом. Да, определенно, — смог бы.

Ладно, к черту. Положим, двину армию на Китрану, а там меня ждут пять тысяч адоранцев и примерно столько же дэйрдринов… А тем временем Варвест прорвется к Норатору и коронуется там… Да собственно, он ведь может короноваться где угодно, и выйти к Норатору уже в статусе венчанного монарха.

Я проговорил эти опасения Шутейнику. Он покачал вихрастой головой.

— Бришер обмолвился, что и десять тысяч нас не остановят. Мы можем взять Китрану! Раздавить дэйрдринов! А там и Варвеста раздавим!

— Город мы теперь не возьмем. Нет, не возьмем. По крайней мере, не возьмем без больших потерь с нашей стороны. Я не могу позволить себе потерять даже тысячу человек. Все они нужны мне для войны… — Теперь уже затяжной, следовало бы добавить. — Да и зачем его брать, коли там нет Варвеста?

Шутейник опустил голову.

— И правда… если Варвеста нет… А великий прозрец теперь мертв… Тогда — быстрым маршем на Норатор, чтобы ждать там врага!

— Угу. Именно это я и хочу сделать.

— Вы решились, мастер Волк?

— Почти решился…

Угу, легче сказать, чем сделать… Из-за постоянно меняющейся ситуации я не могу выстраивать длинные сроки планирования, импровизирую на ходу, каждый раз опасаясь, что импровизации приведут к катастрофе…

Мы подошли к кромке леса. Из-за деревьев выехали несколько конных горцев вместе с брай: зачищали, искали уцелевших дэйрдринов. Проследовали мимо нас к полю, чтобы помочь выискать еще живых, раненых дэйрдринов… Мы вошли в лес. Двинулись по лиственному перегною, вспаханному конскими копытами. Трупы дэйрдринов там и тут… К счастью, ни следа Эльфийской тоски. Зря я сюда зашел… Выбрался из леса, направился вдоль. Какие-то неявные выводы, еще не оформившиеся до конца, не давали мне покоя. Выводы, определенно, я сделал после предсмертного допроса Ревинзера. Что-то зацепило меня в его словах, но неявно, так, что я до сих пор не мог вычленить этот момент. Ловушка? Да, определенно. Но сложно поверить, чтобы ушлый маг, всю жизнь положивший на провластные интриги, вдруг по какой-то причине — пусть и на смертном одре! — откроет мне истину…

— Му-а-а-ар?

Кот возник неожиданно, боднул меня лобастой головой практически с разбега, так, что я пошатнулся, и, если бы не гаер, определенно не удержался бы на ногах.

— Шурик?

— Му-а-а-р-рр-р! — Кот вполне освоился в кожаных проклепанных доспехах, идеально подогнанных, не стеснявших движений. Подбежал к ближайшему деревцу, отклячил массивный зад и запустил когти в кору, от души подрал ее, оставив широкие борозды. Затем повернулся, задрал хвостище и оросил меткой славный лес. Сел и покосил на меня глазом. — Муа-а-а-р-р?

— Что, кот?

— Му-а-а-ар-р-р! — требовательно повторил кот.

— Он что-то знает, но не может сказать, — заметил гаер. — Или чувствует. А может… может даже видит наш путь, и не хочет, чтобы мы с него свернули! А мы же… мы же сейчас на развилке, мастер Волк! Если примем неверное решение, свернем не туда… Я чую, что если свернем не туда — конец нашему Санкструму настанет!

— Му-а-а-ар-р-р!

— Вот, видите? Подтверждение!

В подтверждение кот задрал лапу и начал старательно, под скрип кожаных доспехов, вылизывать себя под хвостом. Хотя… почему мне кажется, что его мохнатые уши насторожены и ловят каждое наше слово?

С высоты ската я видел, как въезжает на поле центральная маршевая колонна шантрамских горцев. Больше тысячи конников… Огромная, страшная сила. И что, я двину ее на Китрану? В оскаленную львиную пасть? Пасть захлопнется, и сжует… ну, или пожует так, что мало не покажется. И я останусь без части войска, без той части, которая может принести мне победу в затяжной — а теперь она уже явно будет затяжная — войне.

— Эх, да-а-а… — родил мой гаер.

— Угу, — откликнулся я.

Из вагенбурга выехал всадник, двинулся к нам. Солнце сверкало живым огнем в его бороде. Бришер. Подскакал, спешился, отдуваясь, звеня железом. Кисти рук были в кровяных потеках.

— Ничего важного не знают. А знали бы — сказали. Ну, теперь уже не скажут… кгхм!

Ясно, дэйрдрины умерли под пытками. Нет сейчас времени пытать медленно, капля за каплей ломая волю, пытают быстро и страшно, чтобы выжать максимум за минимальное время.

— Они видели своими глазами войска Адоры, капитан?

Он покачал головой, звонко хрустнув позвонками.

— Дрянь! Мерзость! Нет, никаких войск не видали… Они не из самой Китраны, да, не из самой. С окраины, вот отсюда, отсюда, да. Маг прибыл к ним со свитой дэйрдринов вчера, велел спешно выдвигаться вот в этот лес… Обмолвился, что, мол, будут следить, возможно, нагрянут враги…

— Варвест?

— Даже не слышали о нем.

Я выругался. Капли информации, и та — ничтожна.

— Прозрец?

— По слухам, видели в Китране.

— Коронация?

— Не слышали.

— Мятежные дворяне? Мятежный клир во главе с Омеди Бейдаром?

— Не слышали.

— Может быть, адоранские корабли в гавани?..

Бришер развел окровавленными ладонями.

— Увы. Не слышали.

Я переглянулся с Шутейником. Совиные глаза моего помощника блеснули.

— Ладушки-воробушки! Меньше, чем ничего… Этот Ревинзер… Странный!

Я прищелкнул пальцами.

— Странный — это не то слово!

— Муа-а-а-р-р!

Я покосился на кота. Сидит, мерзавец, вылизывается и посматривает на меня хитрым глазом, дескать, да, хозяин, я кое-что знаю, да только не скажу, давай, сам догадайся. И смотри, догадайся правильно, потому что ты вот сейчас, на этом поле, стоишь на перепутье. Отсюда два пути: истинный и ложный. Ложный приведет тебя к поражению и, вероятно, огромным жертвам и твоей смерти, поэтому — выбирай внимательно. И не вздумай ошибиться!

Я понимаю, кот. Я пробую. Мне кажется, я почти нащупал нужный путь, но пока не могу логически обосновать его выбор…

— Мастер?

Я молчал. Думал. Ревинзер — он ведь представитель руководства оппозиции, можно так сказать. И не последний, нет, не последний… Ему ведь, вообще-то, полагается сидеть в карантине в порту вместе с генералом Зертом и прочими уродами из Морской Гильдии, это Аниру я выпустил, дабы она увидела истинный облик Сакрана и Армада, и то потом под конвоем доставил обратно. Но нет, маг выскользнул, бежал каким-то хитрым образом, пробрался в Китрану, начал плести козни… Ну, положим, он воспользовался магической уловкой, отвел глаза охране порта, пока буду так считать. Но зачем пробрался именно в Китрану, почему встретился на моем пути? Или, по крайней мере, на пути центральной колонны моих войск? Нет, понятное дело, что Китрана, скорее всего, аккумулирует сейчас почти всю оппозицию, но вопрос остается открытым: почему старый маг встретился мне на пути?

Подчеркну — Ревинзер человек исключительно тертый, лишенный страха, человек, выражаясь поэтически, с остывшим сердцем. Старый, битый интригами пес… Который почему-то вдруг встретился мне на пути… Мысль постепенно оформлялась. Я даже в волнении начал прищелкивать пальцами.

— Муа-а-а-р-р?

— Мастер Волк?

Я поочередно взглянул на Шутейника и Бришера.

— А что, если Ревинзер… Бришер, с ним были помощники?

— Да, господин император, двое, иначе он не смог бы сжечь наших… Успел, подлец, нанести совокупный удар…

— Дэйрдрины или пришлые?

— Да. То есть нет. То есть… кгхм… эти, дэйрдрины у него в помощниках, да. Но явно обученные магии негодяи. Может, отыскать их среди покойников?

— Да. И отыщите трофеи с этих двух магов. Все сжечь. Ничего не брать с собой. Стойте, капитан. Чуть позже все это…

Со стороны вагенбурга приближался всадник. Один из Алых. Подогнал лошадь, резко осадил, явно рисуясь. Соскочил и поклонился.

— Господин император! Убитого мага обыскали, вот что нашли! — Он подал мне окровавленный по краям, сложенный вчетверо лист хорошо выделанной бумаги кремового цвета. — Не раскрывали!

— Больше ничего у него нет?

— Всякое…имущество. Отыскали его лошадь. Там переметные сумы.

— Собрать все. Вообще все в одну большую суму. Затем приставьте лестницу к дереву в лесу, и повесьте эту суму на крепком суку.

Посланник открыл рот в затруднении: господин император сбрендил?

— Все?..

— Собрать все, что неясно? Собрать всю его одежду, золото, пожитки. Вообще все! Его самого — закопать, а суму повесить так, чтобы ее не нашли с первого взгляда. И со второго чтобы не отыскали. Так понятно? Если есть трофейное золото — сосчитать, записать. Позднее я выдам эту сумму из казны.

Бришер разразился тирадой, высказав кое-что познавательное по части ругательств. Он так прочехвостил посланника, что тот покрылся лиловыми пятнами и ускакал быстрее, чем приехал.

— Магия, мастер Волк? — уточнил Шутейник. Он уже все понял. Я пояснил для Бришера:

— Зачарованные вещи. Ревинзер имеет, хм, имел зачарованные вещи, через которые другой маг может проследить его путь. Мы оставим эти вещи в лесу. Пусть думают, что Ревинзер все еще… тут кукует.

Бришер выругался.

Я развернул бумагу. Письмо было написано ярко-синими чернилами, резким, угловатым почерком без малейших помарок. Я углубился в чтение.

«Любезный мой друг, спешно уведомляю, что лже-монарх Аран Торнхелл либо его ближайшие соратники, собрав войско, числом нам неведомое, но, однако же, явно невеликое, решились идти на Китрану быстрым маршем. Это соответствует нашим пожеланиям, так как в Китрану прибыл уже экспедиционный корпус Адоры числом в пять тысяч отменно обученных воинов, и поджидает его за стенами города. Торнхелл ложно полагает, что в Китране же кардинал Омеди Бейдар затеет коронацию Растара, и потому намерен взять город приступом. Это играет нам на руку, ибо поможет завлечь негодяя прямо в расставленную нами ловушку. Пускай и далее несчастный дурень пребывает в неведении, оголив Норатор, куда движется принц Варвест! Таким образом, обстоятельства складываются крайне благоприятно, и мы убьем сразу двух зайцев: коронуем нашего любезного принца и без лишних людских утрат прихлопнем этого дурня. Однако предостерегаю тебя, любезный друг, от излишней самоуверенности: Торнхелл, как загнанный в ловушку волк, может быть смертельно опасен!»

Я опустил руку с письмом и рассмеялся, заржал, как ишак, радостно и облегченно. Последний элемент пазла со щелчком встал на место. Хорошая комбинация, неведомый игрок, но ты слишком уж перестарался. Не будь письма, я бы еще поколебался какое-то время, и, может, принял бы неверное решение, но письмо явило мне доказательство заговора.

Передал затем письмо Шутейнику. Тот прочел его быстро, нахмурился. Передал Бришеру. Старый служака взял письмо вверх дном, долго пытался разобрать получившиеся каракули, пока Шутейник не перевернул письмо нужным образом. Тогда Бришер прочел его (читал явно по слогам) и тоже нахмурился.

— Предательство!

— Угу, — кивнул я жизнерадостно. — Что-то вроде.

Бришер переглянулся с гаером, оба уставились на меня тревожно

— Чему вы радуетесь, господин император, ваше величество? — спросил капитан гвардейцев.

— Мы можем смело идти на Китрану! Бришер, Шутейник, мы идем на Китрану! Это письмо — ловушка для простака! Ревинзер — ловушка для простака! Его направили сюда не просто так, а с целью передать его в мои руки! Он не боялся, нет, он ведь знал, что Аран Торнхелл милосерден! Я бы не стал даже его пытать, я бы удовлетворился допросом, а после он прокуковал бы в комфортном плену… Но кто же мог знать, что вы, капитан, внезапно ударите в спину дэйрдринам, смертельно раните чертова мага…

— Свет Ашара! Обман!

— Еще какой! Да, прозрец и дворяне оппозиции каким-то образом узнали, что я иду на Китрану… Скорее всего, перехватили одного из моих посланников, ведь до вас, капитан, добрался лишь один… Но времени собирать большое войско у них не было… Варвест, скорее всего, направляется в Китрану с малым количеством сил. Нет никакого экспедиционного корпуса в пять тысяч человек! Все обман! Они наскоро состряпали обманку, подсунули мне Ревинзера, чтобы я принял решение не идти на Китрану, чтобы повернул обратно… А значит — они нас боятся! Смертельно боятся! Мы идем на Китрану быстрым маршем! Мы возьмем ее, уничтожим гнездо дэйрдринов и захватим Варвеста.

— Муа-а-р-р! — проговорил кот. Дескать: ну наконец-то, хозяин, ты догадался.

Шутейник и Бришер переглянулись.

— Коронация… — проронил капитан гвардейцев.

— Мы сорвем ее.

— Варвест…

— Захватим в плен.

— Прозрец…

— А вот тут сложнее. Думаю, Ревинзер сказал правду: Таленк был истинным прозрецом, а теперь его роль играет один или несколько человек. Не важно. Мы постараемся и его прижучить.

— Но храм… В Китране нет храма, годного для коронации, император!

Я покачал головой:

— В Китране есть храм — поганый Храм. Что стоит Бейдару снова освятить его и превратить в место коронации? Шутейник, Бришер, мы сделаем вот что…

Глава 25

Не извелись ли еще у меня свежие идеи? Определенно нет. Придумал я многое, причем планы пришлось измышлять буквально на коленке, импровизируя изо всех сил…

Мракобесие и слепое повиновение старшим — неотъемлемая часть мышления сектантов, на этом я уже сыграл, используя байку про кота-демона, и вот сейчас сыграл снова. Конечно, наверху секты дэйрдринов стоял не глупый человек, зато все остальные, мягко говоря, были дегенератами, и значит большая часть управленческих низовых структур была вверена им же, людям, не способным на свободное от догм мышление.

Как подобраться к поганому Храму незамеченным и с достаточным количеством войск? О, очень просто: переодеться в одежды дэйрдринов. В серые робы. Но что, если служений в Храме нет? Ведь в нем полагается провести коронацию, о которой не за чем знать рядовым сектантам, и на которую их не будут созывать. Значит, огромное поле перед Храмом будет чистым, и я со своими людьми покажусь там… ну, скажем, чрезвычайно лишними, подозрительными элементами. Что же делать? Все просто: нагнать толпу из окрестных деревень. Этим занялись горцы Шантрама. Конфисковав порядочное количество черных роб, срочно побрили себе головы, вымазали лица белилами, зачернили глаза и отправились на максимальной скорости, с запасными конями, по деревням вокруг столицы сектантов. Их задание: спешно, имитируя состояние, близкое к панике, проскакать через деревни и именем графа Мамека и младшего прозреца Деригаля созывать всех мужчин к поганому Храму на следующем рассвете и хором приветствовать великого прозреца, когда он явится во главе кавалькады. Квартальные надзиратели не посмеют противиться… Они слишком тупоголовы и не успеют оперативно снестись с центром… И рядовые сектанты еще более тупы и исполнительны и боятся верховной власти до ужаса. Они пойдут, побегут в поле перед Храмом, и обеспечат мне нужную массовку.

Второе лицо среди управляющей верхушки дэйрдринов — граф Мамек. Это сообщили мне Горчак и Дария, при этом лица у обоих приняли странное выражение — одно на двоих: ужас пополам с жалостливым отвращением, словно они говорили о человеке, который по природе своей не был злодеем, но запутался, ужасно запутался в кровавых делах… Мамеку поручено управление войском сектантов. Деригаль творит обряды, когда великий прозрец находится в отлучке. Но, как показал Бришер, великий прозрец давно обретается в Китране… Интересно, кого назначили на его роль соратники Ревинзера? И кто они, эти соратники? Омеди Бейдар один из них, безусловно, но кто еще?

Надеюсь, узнаю это вскорости.

Я попросил баклера и капитана гвардейцев отобрать лучших из лучших, пояснил план. Заман принял его сразу, Бришер долго ругался.

— А что? А если? — восклицал он, дергая себя за бороду. — Ну вот а если! На кого вы нас… меня оставите? Покинете на кого?

— Именно поэтому мы совершим разведку боем, — пояснил я. — И если будет «а если», вы, капитан, двинетесь нам на выручку. Понимаете? — Я показал на карту Китраны. — Ваши войска будут здесь, здесь и здесь. Таможенные пакгаузы, несомненно, пусты, и именно их стоит поджечь, чтобы враг запаниковал. Это сделают ваши лазутчики. Верфи не нужно трогать. Верфи нам еще понадобятся. Если все обстоит так, как я думаю — Варвеста действительно повезут короновать в Храм. Если так — мы вступим в схватку и подадим сигнал к атаке лазутчикам. Они подожгут пакгаузы. Дымы от них — сигнал к атаке на город согласно оговоренному ранее плану. Если Варвеста не повезут в храм — значит, это ловушка, тогда вы оставляете мысль об атаке и идете нам на выручку. В чистом поле у горцев и брай, в толпе простых сектантов, много больше шансов противостоять войску Адоры, чем если бы вас, капитан, завлекли на улицы Китраны. Таким образом, наши риски заложены в мою стратегию. Так или иначе — мы победим.

— Ашар! О святое небо!

Шутейник постучал пальцем по карте города.

— И не стоит забывать: там еще всякие… из дворянской оппозиции. Может, человек пятьсот, а может — тыща. Хотя тыща лишних ртов, я думаю, это чересчур…

Бришер пыхтел, мялся, раздраженно запустил корявые пальцы в нос и выдернул рыжий колосок.

— И все-таки, господин император… Я прошу: позвольте нам сразу атаковать! Я им покажу «язву-голод»! Я был в Китране, я был внутри и снаружи, этот город не выдержит быстрого штурма, не говоря уже о длительной осаде. Стены и бастионы в упадке, в упадке буквально все! И я удивлен, что дэйрдрины держат свое оружие в хорошем состоянии, а не в виде ржавых железяк, да, железяк!

— Вот потому-то мы сделаем так, как сказал я, капитан, — произнес я с нажимом. — Во избежание. Вы были в Китране, да, но за время вашего отсутствия кое-что могло измениться. Туда могли прибыть войска Адоры. Я уверен, что их там нет, но они могли туда прибыть. Потому: сначала мы произведем атаку на Храм, так, как я сказал. Мы схватим Варвеста. Мне нужно

— Хочется пойти с вами, император, и, скажу по правде, очень не хочется пускать вас на это дело. Но человек я маленький, — он передернул пудовыми плечами и сжал огромные кулаки, которыми мог спокойно крушить черепа, — и подневольный. Да, ужасно подневольный. Я вас слушаюсь. Но прошу — беречься. Да, беречься я вас прошу!

— Я пойду с императором, — проскрипел Заман, скользнув по мне строгим взглядом. — Мы сможем его уберечь.

— Ну и я пойду, — буркнул Шутейник, словно я мог ему в этом отказать.

— А я, молясь о мщении, тоже пойду с вами! — заявил Горчак. Сестра поддержала его.

Черт, подростков мне только не хватало. Я пытался возразить.

— Мы знаем окрестности Китраны и Храм изнутри, — спокойно сказала Дария. — Мы нужны вам. Нужны как воздух.

Как воздух, хм. Молясь о мщении… Я вдруг поймал себя на мысли, что брат с сестрой изъясняются совсем не как простые горожане, добавляя пафос, свойственный дворянам. Впрочем, это не важно. Помощь их действительно может пригодиться. Наверняка их водили в Храм, чтобы приобщить так сказать к гнусным таинствам, и счастье, что таинства эти не снесли им крышу.

— Хорошо, — сказал я. — Быть посему.

После короткого отдыха мы выступили. Двигались рысями. Кибитка баклера раскачивалась, как корабль в бурный шторм. К двенадцати дня махом захватили деревеньку, перебили черноробников, конфисковали серые робы и всех лошадей, оставили заставу в двадцать человек — чтобы жители были под присмотром и не донесли куда не надо. Теперь у нас был камуфляж. Потратили час на то, дабы распороть и подогнать каждому робы по фигуре, кое-как замаскировав кольчуги и оружие. Бришер ужасно ругался. Я пил. Шутейник пил и ругался. Чем ближе Китрана — тем сильнее давили нервы. На выезде из деревни нас нагнал верхами господин епископ Литон, взволнованный сверх меры, все в таком же сером, латаном, подпоясанном вервием одеянии. С ним двести лучших, тренированных монахов из обителей под Норатором. Сообщил: идет с нами. Раздавить обитель нечистых — его прямая обязанность.

Я схватился за голову. Ну, и что ты будешь пояснять фанатику? Сам ведь сделал его епископом, а теперь он лезет куда не нужно, не успев закрепить свою власть в монастырях, еще, не дай бог, убьют его…

— Что в Нораторе? — спросил.

— Новый бургомистр, дай ему Ашар здоровья, работает исправно, — ответил Литон со сдержанным блеском в глазах. — Укрепляет город, газету издает, народ воспрял сильно! Умеет господин Рейл внушить энтузиазм, даром что хогг и души не имеет… Однако может, может… И отрадно мне это видеть! Еще неделя-две — и город укреплен будет, как крепость!

— Варлойн?

— Шумит. Блоджетт и Бернхотт суетятся. Снова открыли Коронный совет, как и требовал в завещании покойный император.

Коронный совет! Я схватился за голову. Совершенно вылетело из головы! Не позже чем через две недели после коронации я должен был запустить работу Коронного совета и способствовать выборам нового архканцлера! Забыл начисто. Блоджетт не напомнил, видимо, решил взять все на себя, освободил меня от части трудов непомерных. И верно: ему оставлены листы с моими подписями и оттисками обеих печатей. Пусть разруливает ситуацию вместе с Великими. Но это серьезная моя ошибка… В следующий раз я должен думать не на пять, на десять шагов вперед…

Ехали весь день, сперва Серым трактом, потом бездорожьем, потом снова Серым трактом, меняя лошадей, останавливались ненадолго. Перед нами веером расходились фальшивые посланники прозреца, так что мы несколько раз проезжали деревни, откуда спешно, выполняя приказание верховной власти, ушли на Китрану все мужчины… Спустя некоторое время мы уже двигались мимо верениц путников, усталых, с покорными лицами, на которых застыло выражение тупой покорности властной силе.

Только сила-то в этот раз была моя. Несколькими ударами я сбил заслонки на плотине и потоки людей устремились на встречу с прозрецом… А вместе с ними три колонны моего войска как прилив наступали на столицу самозваного темного пророка, еще больше усиливая хаос.

Литон привязал конька к кибитке, сам забрался внутрь. Однако не утерпел, влез на козлы к баклеру. Оглядывался кругом, всхлипывал, временами срывался на плач.

— Храм, посвященный святому Ганциану! — слышал я по мере того, как мы углублялись во владения прозреца. — Я бывал здесь в паломничестве! Срыли, уничтожили, лишь фундамент… Это восстановить, обязательно восстановить! Тутовые рощи… Знаменитые тутовые рощи… Ведь Китрана центр шелкопрядения… Он вырубил все… О негодяй, о подлец! Южный некрополь… Могилы не разрыты… О Ашар, все-таки не свершилось святотатство! Но что же он сделал, что же он сделал с краем!

Я сам это видел. Истощенные коровы, поросшие сорняками поля… Прозрец уделял слишком мало времени экономике, и очень много — грабежам и расширению своего влияния. Люди для него были лишь материалом, совершенно обезличенным, тем, что некоторые циничные политики моего мира называют «биомассой».

Епископ обернулся, нашел меня взглядом.

— Господин император, ваше величество! Я милосерден, и на том стою. Но прозрец… это существо уже не человек! Бешеный волк, безумец, страшный демон! И я счастлив буду, если вы… или кто-нибудь…

Он еще не знал, что истинным прозрецом был Таленк, и я пока не стал ему говорить.

— Не беспокойтесь, епископ, — сказал я. — Прозрец будет надлежащим образом наказан.

— Да будет так! Да будет так, господин император.

А господин император напряженно размышлял о том, что же сейчас происходит в Коронном совете Варлойна. Очень не нравилось господину императору то, что совет открыли без его участия…

Ночь. Краткий отдых. Сон урывками. Снова скачка.

Наконец алая лента зари на горизонте показала, что Китрана на подходе.

Час истины близился.

Глава 26

Пока все развивалось так, как я хотел.

На краях огромного, вычищенного от деревьев, камней и кустов поля еще вился туман, когда мы, спешившись, оставив лошадей в каменоломнях возле побережья, начали свое движение, ввинчиваясь в толпу, пришедшую по моему зову.

Огромная толпа колыхалась, стонала, многие держали в руках свечи. Поначалу я пропихивался осторожно, затем, осознав, что сектанты впали в некое помрачение рассудка, начал распихивать их свирепо. Они отодвигались, некоторые падали, поднимались с пустыми глазами, стояли, раскачиваясь. Ощущение было — словно я движусь через толпу пустоголовых зомби, которым еще не сказали, что они должны делать. Не вшили программу.

«Язва-голод! Мор и глад!» — скандировали многие. Некоторые, самые ярые, уже стояли на коленях, раскачивались.

Я порадовался, что нагнал на поле перед Храмом только мужчин. Их не жалко. В начавшейся катавасии не должны пострадать ни женщины, ни дети.

Алый свет зари на востоке медленно бледнел, солнце уже порядочно высветлило небо. Рваные облака имели черные подбрюшья, возможно, днем прольется дождь. Но днем все уже должно быть кончено. Я надеюсь на это, по крайней мере… Надеюсь и на Амару, которая должна прибыть.

На западе поднимались низкие стены Китраны. До них — пара километров. Пока город молчалив. Интересно, что предпримет моя оппозиция? Ведь под городом — не войска, а свои, зомбированные сектанты. Выйдут… или?..

— Язва-голод, мор и глад!

Одна часть поля упиралась в городские стены, другая — в таможенные прибрежные пакгаузы, за которыми фосфорически мерцали воды Оргумина. Порт здесь был вынесен за городские стены. В толпе лазутчики Бришера легко проникнут к пакгаузам… Но они ждут моего сигнала… А Бришер с тремя колоннами солдат недалеко, напряженно всматривается сейчас в очертания стен… Ждет сигнала от пакгаузов… Перед вылазкой я внимательно осмотрел морской горизонт. Ни следа кораблей Адоры. Только рыбацкие шаланды распустили косые паруса, идя на утренний лов. Со стороны каменоломни можно было хорошо рассмотреть и заброшенный порт Китраны. Корабли, выброшенные на песок, или до половины погрузившиеся в воду у пирсов — все как возле Варлойна, где мирно гнил военный мой флот… Нет, здесь не может быть ловушки. И я ее не чувствую. Ага, а вот три новеньких корабля… Флаги спущены, но ясно — это гости с другого континента. Именно на них привезли для быстрой коронации принца Варвеста. Ну, а на трех кораблях войск будет, ну… человек триста максимум.

Насыпной курган с поганым Храмом стоял на юго-востоке, пространство вокруг него было старательно расчищено. Я увидел на верхушке приземистые очертания Храма, сложенного из камней разрушенных церквей Ашара. Плоская крыша, сложен кое-как, очевидно… Да, строители не особо заморачивались… Курган навскидку — метров пятьдесят в высоту, пологие, выложенные камнем склоны. К Кургану вьется от ворот Китраны Путь Страданий, выложенная камнем широкая дорога, утыканная по периметру кольями, уставленная железными клетками, где, очевидно, живые и мертвые пленники… Между кольями и клетками есть еще свободное пространство — и там на коленях, в колодках, прикованных к кольям цепями, стоят люди… Много людей, наверное, если посчитать, то от Кургана до ворот Китраны прозрец выстроил около трех сотен пленников…

— Язва-голод!

Некоторые сектанты принесли с собой барабаны, и выстукивали на них ту самую мерзкую мелодию, что я услышал с Амарой, когда мы ехали к Прядке. Ощущение было — словно я вынырнул в аду. Но ничего, ничего, главное продержаться…

Двести замаскированных бойцов двигались к Кургану. Пятьдесят горцев Шантрама, сто людей баклера во главе с самим Заманом, несущие запас смолы для дымного костра, и пятьдесят монахов епископа Литона… во главе с самим Литоном. Я не сумел его отговорить от рискованной затеи. Что ж, ладно… В бою от него мало проку, но он отличный лидер, и его люди способны на многое… Рядом со мной — Шутейник, накинул на голову капюшон, чтобы не узнали в нем хогга, ведь вера дэйрдринов — только для людей, Заман и Дария с Горчаком. Оба подростка смертельно бледны, вижу, что их изрядно потряхивает. Только бы не сорвались…

Я нес за плечами котомку, где сидел грозный и тяжеленный демон-кот. Ему положили сушеного мяса, и он старательно хрустел им, потом, кажется, уснул, поскольку я услышал тихое и мерное посапывание. Эту животину, мне кажется, ничто не могло встревожить, он, как и большинство кошек, был на своей волне.

— Язва-голод, мор и глад! — яро выкрикнул подле меня какой-то старикашка. Я сдержался и не стукнул его по плешивому темени, однако сдержался с трудом.

К общему вою про мор и глад присоединяли свои пронзительные выкрики чайки.

Мы пробились почти к подножию Кургана, оставалось наверное метров тридцать, однако у подножия толпа была густой и плотной неимоверно. Я остановился у края Пути Страданий, глядя на черные от засохшей крови колья, между которыми прикованные за колодки люди и низкие ржавые клетки… В таких находиться можно лишь лежа или стоя на четвереньках. В ближайшей ко мне что-то зашевелилось, блеснул безумно человеческий глаз…

— Прозрец! Прозрец! Прозрец! — вдруг накатило со стороны городских ворот.

Дэйрдрины немедленно зашлись в экстазе.

— Во славу нежити и тьмы! — заорал старикашка, подхватив многоголосый вопль своим дребезжащим фальцетом.

— Во славу нежити и тьмы! — грянула толпа.

Мое сердце екнуло. Все-таки купились! Выехали из города! Хотя постой, погоди, неизвестно еще, кто именно выехал. Может быть, там только прозрец и есть…

Кот заволновался в мешке, и я потянулся через плечо, нашел дырку, сунул туда руку и почесал успокоительно мохнатые настороженные ухи. Потерпи, котик, потерпи, еще не время. Но уже скоро, скоро.

Ужасно орали чайки.

Шея у кота была напряженная, сквозь мохнатую шкуру ощущались тугие жилы и мускулы. Этот псевдоленивец, любитель дрыхнуть по двадцать часов в сутки, был как взведенная пружина, готовая стремительно распрямиться.

В клетке завозились, между ржавых толстых прутьев выпятилась часть лица — вислый нос, подбородок с косматой короткой бородой, а оба глаза безумно зыркали на меня по обе стороны двух прутьев. Лицо показалось мне совершенно нечеловеческим, созданным из сырой глины, еще немного усилий, и оно продавится в узкую щель склизкой страшной массой, лопнут, вытекут глаза…

— Я вижу тебя! — визгливо сообщил рот, собранный в куриную гузку. Губы выпятились еще больше, распахнулись; между обломанных, выбитых частично зубов протолкнулся кончик языка, затрепетал, как у змеи, убрался. — Я тебя вижу-у-у… — Человек захихикал совершенно безумно, визгливо, лающе.

Шутейник пробормотал изумленно:

— Голос знакомый… Но где я его слышал? Когда?

Заман сопел над самым ухом взволнованно.

— Вижу! Знаю! Вижу! Знаю! Знаю-знаю! Ха-ха-ха-а-а!

Я стоял не шевелясь, голос и правда был знаком. Вопли дэйрдринов напоминали биение прибоя. К счастью, в общем шуме сектанты не могли заострить внимание на криках сумасшедшего.

— Вижу-вижу! — вновь сообщило глиняное лицо. Глаза его безумно мерцали.

— Мастер Волк!

Лицо зашлось в бесноватом хохоте.

— Сейчас прозрец подъедет и я скажу ему! Скажу! Скажу, кто его встречает! Скажу все, и меня выпустят, наградят, выпустят и наградят!!! Во славу! Во славу нежити и тьмы!

Дедок перестал вдруг вопить, прислушался, начал приглядываться к клетке.

Рассвет наступал, светлело окружающее пространство, пропадали тени. Я пригляделся к лицу в клетке и наконец узнал: Занзак Турмалли, виночерпий в надцатом поколении! Коренастый бородач с плешью во всю макушку, что зычно командовал лакеями… Тот, под чьим руководством были подложены под бальный зал пороховые заряды! Да, верно, он и сам их поджег. Вот куда он удрал после страшного преступления, но что не поделил с прозрецом? Почему его засадили в клетку? Что случилось с его семьей? Нет, теперь уже не узнаю… А вот он меня, кажется, узнал. И ждет прозреца, чтобы сообщить об открытии. Тут-то меня и сграбастают.

Я переглянулся с Шутейником. Тот уже все понял, мгновенно ухватил задачу.

— Я сделаю, — сказал одними губами, и двинулся к клетке, нашаривая под балахоном рукоять кинжала.

— И тебя знаю, мерзкий карла! — бесновалось лицо. — И ты здесь! И о тебе скажу! Скажу, скажу, скажу! Не помилую! И тогда вас изорвут, изрубят, истопчут ваши кровавые ошметья! Ха-ха-ха!

Дедок подле меня, кажется, начал что-то подозревать. Фанатический блеск в его глазах не угас, но теперь взгляд, направленный на меня, кажется, обрел осмысленность.

— Язва-голод! — вскричал старикашка. — Да ты… — Он захрипел, ибо Заман, надвинувшись, заключил его в медвежьи объятия. Я услышал хруст ломаемой шеи. Одновременно Шутейник придвинулся к клетке, упал на колени. Тускло сверкнул кинжал… Сквозь вопли толпы я услышал сдавленный хрип. Шутейник ударил кинжалом еще дважды, для верности, навсегда освободив Занзака Турмалли от бренности бытия.

Все события остались незамеченными в толпе. Но случились они до крайности вовремя, ибо торжественная кавалькада во главе с прозрецом уже приближалась.

Я увидел прозреца. На низкой лошаденке, в малиновой рясе с накинутым капюшоном, он ехал впереди под охраной двух плечистых дэйрдринов в черных робах. Прозрец был явно ошеломлен — ведь покорное ему стадо явилось помимо его приказа, по какой-то странной ошибке. Но — играл, играл как по нотам, по моему подстрочнику: вздевал руку, приветствуя заходящуюся от оргазмического восторга толпу сектантов. По мере его приближения орда выла все сильней.

Я в напряжении кусал губы. Вот так. Вот так, дорогой, играй по моим нотам, играй!

Мельком подумал, почему у прозреца нет никаких материальных фетишей, которым в его отсутствие будет поклоняться толпа, затем сообразил — а они не нужны, эти великие фетиши, ведь прозрец сам — живое божество для зомбированной толпы, и каждое его явление для толпы — огромный праздник.

— Прозрец! Прозрец! Прозрец!

Шутейник отступил ко мне, спрятал кинжал в провисающем рукаве балахона.

— Мертв.

Спасибо, друг. Ты сделал то, чего я бы не сумел, и, если бы не сумел, возможно, провалил бы все дело…

Брат Литон, пробившийся ко мне, приглушенно ахнул, попытался было сотворить Знак Ашара, но мудро сдержался. Явно видел оба убийства, и, надеюсь, оценил их не как греховные акты, а как… необходимую жестокость.

Заман так и стоял, прижимая к груди мертвого старика. Терпеливо ждал второго акта моей пьесы. Старик обвис в медвежьих объятиях, со стороны казалось — дремлет, свесив голову. И тебе спасибо, баклер. Ты, как и Шутейник, совершил единственно возможный выбор, ибо провал для нас означает гибель Санкструма.

А прозрец играл. Приветствовал, помахивал тощенькой ручкой. Что-то знакомое было в его фигуре, жестах, в выпяченном, покрытом белилами подбородке. Я определенно уже видел этого человека… может быть, раз, может быть — и более. А может быть именно этот человек и беседовал со мною в корчме, когда я с соком белладонны в глазах мог видеть лишь размытые силуэты.

Чайки носились над толпой, чем-то встревоженные. Как будто их согнали с побережья… Хотя, может быть, и согнали — ведь лазутчики Бришера уже давно должны были просочиться к таможенным пакгаузам…

Нет, пожалуй, в корчме действительно был Таленк. Тогда он решил снизойти, самостоятельно меня прощупать. Человек с бесчеловечными целями… Милосердие в его понимании изъян, терпимость — порок, развитие людей — недопустимый кошмар. Лишенный радостей жизни за свои преступления, он решил обречь на страдания весь Санкструм, и почти добился своего, но был погублен собственным детищем… Или это был не он? Чертовы двойники, совершенно меня запутали…

Прозрец поворачивал голову замедленно, как Терминатор, что выцеливает жертву. Из-под клобука поблескивали, будто две бусинки ртути, глаза. Зацепил взглядом и меня, и Шутейника, повернул голову дальше, снова воздел ручонку.

— Во славу нежити и тьмы! — вскрикнул я.

Толпа бушевала. Кот беспокойно вертелся в торбе. К шумам он уже привычен, чего только не хлебнул, включая мою коронацию, но сейчас он слишком сильно ощущал черную энергию дэйрдринов, которую тот извлекал мановением своих рук…

За великим прозрецом я увидел Омеди Бейдара. Кардинал, не чинясь, в своей привычной рясе с позолоченной цепью, ехал рука об руку с парой черных дэйрдринов, и это была настолько гнусная картина, что мне захотелось сплюнуть. На какие только преступления, на какие сговоры с дьяволом не пойдут люди ради власти.

Но присутствие кардинала означало, что коронация состоится!

— Мамек! — сдавленно шепнула Дария, глядевшая поверх моего плеча.

Высокий, крупный, похожий статью на Замана, в черном балахоне, который топорщится на груди и плечах, явно скрывая доспехи. Лицо лишь слегка высветлено, глаза зачернены, но голова не брита, украшены благородными седыми патлами, что спускаются на грудь. Глаза, однако, кажутся мертвыми, устремленными в никуда, в вечность адского пламени, в черноту собственной души…

— Мамек! — в свою очередь прошептал Горчак и до боли стиснул мое запястье. Спокойнее, сынок, спокойнее… Уже понятно, что Мамек лично расправился с твоими родителями, или, по крайней мере, совершил в их отношении какие-то преступления, но еще не время мести… Не время!

— Деригаль! — а это снова говорит Дария. Младший прозрец без капюшона, на выбеленном толстом лице видна сетка морщин, колышется под подбородком дряблый зоб, как у лягушки. Глаза выпученные, похоже, страдает базедовой болезнью. Скользнул по мне взглядом, и я немедленно раскрыл рот, дескать — выкликаю мантру про язву и голод.

После Деригаля двигалось боевое охранение из десяти черных дэйрдринов. За ними я увидел кавалькаду в дворянских уборах — более тридцати человек. Кое-кого узнал — они были у подножия Храма в момент моей коронации… Бежали сюда… вместе с Бейдаром. Вот они, сливки оппозиции… Свидетели, что понесут весть о коронации Варвеста по всем углам Санкструма. И еще отряд числом около двадцати — из кардиналов и священников, приближенных Бейдара. За ними — отряд из рыцарей в полных доспехах без знаков различия. О, а эти явно не местные… не из Санкструма! И — вот оно! Свершилось!

— М-мастер Волк! — прошептал мой гаер.

— Вижу.

Позади всех, в окружении десятка рыцарей, закованных в черные глухие доспехи, ехал мой сводный брат. Блоджетт разыскал несколько его юношеских портретов в Варлойне, так что все мои приближенные имели представление о внешности Варвеста. Он, конечно, изменился с годами, но я, все же, его узнал. Хрупкое тело на стройном коне, болезненно бледный, одним словом — тощая моль, вот таков был принц Варвест. Заостренное лицо с глубокими носогубными складками, странный блеклый, но исполненный отвращение ко всему мирскому взгляд. Голубой жюстокор, который делает худые плечи еще уже, и, кажется, сообщает телу особую, туберкулезную худобу.

Сюрприз. За двадцать лет отсутствия на родине, Варвест успел растерять свою шевелюру, с которой красовался на картинах. Он был полностью лыс. Лысый и страшный, и совершенно не удивляющийся ничему… не удивляющийся, как будто он уже давно сроднился с этой бесчеловечностью, что творили сектанты.

О мой бог!

Внезапное озарение заставило пошатнуться. Я едва не упал, и упал бы, если бы Шутейник не поддержал, не подпер своим телом. Все что известно о прозреце, это то, что голова у него гладкая, как грибная шляпка, и что он имеет двойников… Таленк как раз и обладал такой подходящей головой. А теперь оказалось, что и Варвест… А что, если мой сводный брат давно уже обретается в Санкструме, а что если именно он — и есть прозрец? Таленк вполне мог быть одним из двойников прозреца, который окучивал свой участок влияния, именно с ним я, скорее всего, и встречался, но основным прозрецом, главным, был Варвест. Человек, несомненно, маниакального склада. Придумал секту, завлек туда массу людей, чтобы сильнейшим образом дестабилизировать ситуацию в Санкструме, чтобы максимально ослабить его перед попыткой взять власть в свои руки… Ревинзер умолчал об Варвесте даже на смертном одре, он солгал мне, скорее всего — солгал, и кто бы мог подумать такое о дряхлом старикашке… Не сам ли Варвест стоял тогда за портьерой в шатре Таренкса Аджи? Не он ли приказал меня умертвить?

Но Ревинзер лгал. Определенно лгал. Значит, и все остальное может быть… ловушкой?

Когда Варвест проезжал мимо, я склонил голову, но он все равно скользнул по моему лицу взглядом, я успел разглядеть вблизи мрачный и тусклый маниакальный огонь. Узнает? Нет, не узнал, проехал мимо.

Боги, Ревинзер определенно лгал. Так что же, сворачивать операцию вот прямо сейчас? Пятиться по-рачьи, когда мы в двух шагах от победы?

Принимай решение, император.

Кавалькада достигла подножия Кургана, где у дороги, ведущей к Храму, стояли два огромных и гнусных на вид человека с алебардами, чьи головы казались крохотными по сравнению с массивными телами. Уродство какое-то редкостное… Рядом с ними неподвижно застыл живой бурдюк с салом — тот самый Палач. О них, о трех этих существах, давно потерявших свои людские души, рассказывал Бришер… Палач выглядел самым гнусным из трех. Нос его напоминал хобот, какое-то редкое телесное уродство, свисал до самой верхней губы, вздернутой и толстой, обнажавшей два передних верхних зуба, похожих на крысиные клыки. Уши обрублены, лишь темнеют округлые дыры… Голова, похожая на самовар, выбрита, лицо забелено, глаза зачернены. Шеи нет. Голова сразу вырастает из массивных плеч. Одет в какие-то жуткие черные отрепья, словно одолжил у смерти черный саван, но смог натянуть, лишь распоров там и тут, так, что саван превратился в обрывки, кое-как прихваченные толстыми просмоленными нитями. На груди круглый щит, утыканный пиками. Ноги босые, с огромными ступнями. Меч — тяжелый, выгнутый, кажется, специально для него откованный, ибо обычному человеку такой просто не поднять, даже для Бришера он явно тяжел…

Решение, император, твое решение!

Вместе с Варвестом падет на Санкструм Тьма, та самая, что сковала в свое время Европу… Сейчас же просто сумерки, которые нужно рассеять, чтобы темнота не пала.

Я должен рискнуть.

Кавалькада начала подниматься по ступенчатой, выложенной камнями дороге. С мерзким скрипом распахнулись наверху ворота, ведущие в поганый Храм… Затеплились огни в его окнах. Варвест и прозрец въезжали в подготовленную мной ловушку. Или нет, Варвест-прозрец и двойник прозреца въехали в Храм.

Один за другим конники въезжали в распахнутые ворота. Всего их было чуть более сотни. Немалый отряд, но не такой уж и великий, против двухсот опытных бойцов…

Что Варвест сделает с черными дэйрдринами после коронации? Ведь такую массу активных фанатиков нет смысла держать постоянно под рукой. Их уничтожат? Перевешают? Устроят ночь длинных ножей? Или используют как таран при атаке на Варлойн и Норатор? В любом случае эти существа — расходный материал, которым пожертвуют.

Впрочем — почему я говорю о коронации? Ее не будет. Я не допущу.

Я принял решение.

Мы переглянулись с Шутейником, Заманом и Литоном.

Время!

Шутейник ловко снял торбу с котом с моей спины, я распустил шнур и выволок Шурика из горловины, прихватив под передние лапы. Кот был ужасно недоволен, пыхтел и жмурился от света.

— Демон-кот явился! — надсаживаясь, проорал Шутейник.

Заман, бросив убитого к своим ногам, подхватил его клич

Стук барабанов постепенно смолк. Оргазмические фанатичные выкрики стихли…

— Кот! Кот! Демон-кот! Спросит за грехи! — взвыл Шутейник зычно, как он умел, когда пел на площадях. И двести моих людей подхватили его клич, вкладывая в него испуг и безумие.

Я поднял кота над головой (этот негодяй и не думал сопротивляться), а меня, подхватив за туловище, подняли над толпой два человека баклера.

Я увидел серое людское море, колеблющееся, разреженное светом свечей. Видел блеск тысяч глаз, и, мне показалось так, прочел мятущиеся мысли тысяч человек.

Миг тишины. Абсолютной, всеобъемлющей, мертвой.

Толпа выдохнула — в едином порыве.

Кот мяукнул — слабенько и лениво. К виду толпы он привык, она его не пугала, он просто не был сейчас расположен играть на публику.

Затем мой инфовирус, который я запустил вместе с отпущенным дэйрдрином, начал работать.

Раздались первые выкрики ужаса.

Толпа колыхнулась, как огромное желе, как медуза, которая одновременно хочет уползти во все стороны сразу. Колыхнулась… и начала распадаться. Люди побежали во все стороны сразу, практически мгновенно впав в состояние безумной, безотчетной паники. Многоголосый вопль поднялся над полем.

Брай опустили меня на землю, Шутейник подставил торбу, куда был препровожден ошалевший кот. Я затянул горловину, и вновь водрузил торбу на спину. Ничего, Шурик, терпи, я не хочу, чтобы ты затерялся в этом хаосе.

Вместе с брай, алыми и людьми Литона я начал свое движение к подножию Кургана.

Глава 27

Волна ужаса шла от меня по полю, словно я был камнем, с силой брошенным посреди спокойного озера. Дэйрдрины разбегались во все стороны, топча друг друга.

Заман вспорол кинжалом балахон, сбросил его; поверх кольчуги на брай была кожаная жилетка с кармашками, где лежали метательные ножи. Он выскочил на Путь Страданий с прытью, которую нельзя было ожидать от столь крупного мужчины, пригнулся, словно готовился встать на четвереньки — действительно в эти мгновения похожий на огромного медведя, — помчался к стражникам и Палачу.

Стражи еще не поняли, что происходит, в их крохотные головы информация поступала с замедлением, а вот Палач, кажется, уже начал понимать, что к чему. Он захлебывался воздухом, разевая толстогубый рот, затем, слегка опомнившись, попытался поднять свое ужасное оружие.

Заман был уже у подножия Кургана. Остановился напротив врагов, распрямился…

Раз, два, три!

Я не успел даже моргнуть, когда три метательных ножа почти одновременно воткнулись в глазницы трех уродов. Отметил словно во сне: все три ножа вошли в левые глазницы, вошли глубоко, по самые основания кожаных рукоятей. Броски старого баклера были невероятно сильны.

Шутейник коротко хохотнул:

— Меткач!

Я перевел дыхание и расправил спину, которую пригибала к земле торба с котом. Кот вел себя беспокойно, крутился, мявкал, я боялся, как бы он не задействовал когти, чтобы освободиться. Я шагнул на Путь Страданий, оставляя позади клетку с умерщвленным Занзаком Турмалли, и быстро, насколько позволял груз, помчался к подножию Кургана.

Заман оглянулся, поймал меня взглядом. В глазах его была темнота. Я уловил его острейшее чувство всепроникающего гнева: сколько его собратьев пало от рук этих свихнутых сектантов?

Существенная часть плана, конечно, заключалась в том, чтобы подобраться к стенам и воротам Храма под видом паникеров, которые бегут сами не знают куда. За мной шло пятьдесят человек, остальные рассредоточились вокруг Кургана и уже начали подниматься по его склонам, благо, древние плиты, выломанные где-то в Китране, были настелены кое-как, с огромными просветами, да и угол наклона позволял идти по ним вполне быстро.

— Во славу Ашара! — тихонько воскликнул брат Литон, когда мы достигли подножия. Сотворил Знак Ашара над трупами: хоть и черные души, но пусть в посмертии им будет полегче…

Заман поднимался по ступенчатой дороге, все так же пригнувшись, точно медведь. Перед ним, не снимая балахонов, прикрывая баклера, спешили около десятка брай. Потом — мы с Шутейником, Литоном, Дарией и Горчаком. Позади как боевое охранение — монахи Литона. Все как на подбор — плечистые и здоровые, не дураки подраться. Брат Литон, даром что был миролюбив, для опасного дела отобрал, видимо, самых лучших…

Наверху, у ворот Храма, слышались встревоженные голоса.

Я вскинул голову: ворота закрывались! Впрочем, не важно. Наше дело — отвлечь, пока другие, окружив храм, карабкаются по его невысоким стенам.

— Помогите, демон явился! Демон явился по мою душу! — воскликнул Заман, и его клич подхватили другие брай. — Помогите, пустите, спасите! — вопили они. Достигнув уже ворот, принялись в них барабанить словно бы в великой панике, иные выли, валялись в пыли, как будто страх лишил их рассудка. В общем, шумовое сопровождение было великолепным.

Мы были еще на середине подъема, когда Шутейник дернул меня за рукав:

— Мастер Волк!

Я оглянулся.

— Что… — И выдохнул резко. Шутейник указывал рукой вдаль, в сторону Оргумина, на побережье, где пылали, распространяя в небо сразу три высоких копотных дымовых столба, таможенные пакгаузы.

Я переглянулся с гаером: что происходит? Пакгаузы должны быть подожжены лишь тогда, когда мы разожжем в Храме дымный смоляной костер… Это наша страховка, сигнал, что все хорошо, мы ворвались в Храм, пленили Варвеста, и можно начинать атаку на Китрану… Что же случилось? Нет времени выяснять, вперед, вперед, только вперед!

Мы достигли ворот — два корявых столба между кирпичных стен и выкрашенные красной краской доски, обитые ржавыми полосами железа. Все дешево, коряво, мерзко… Брай колотили в них с воплями о помощи, изнутри отвечали односложно, испуганно: отпирать не велено. Эта комедия продолжалась около пяти минут. За это время брай, Алые и монахи Литона, наступавшие с других сторон Кургана, достигли стен, очерчивающих храмовый двор. Взлетели крюки, привязанные к цепям и канатам… мои люди принялись карабкаться на стены.

Я оглянулся в поисках Шутейника, не сумел его отыскать: гаер тоже решил попытать счастья в качестве лазутчика.

Брат Литон оказался рядом, вздохнул, произвел скупой жест.

— Господин император, боюсь… все не слишком хорошо. Взгляните.

От пакгаузов двигалась в сторону города, рассекая серое море дэйрдринов, черная лента. Я уже видел такую, когда противостоял гвардейцам Рендора на улицах Норатора. Дисциплинированные солдаты Адоры. Экспедиционный корпус. Значит, лазутчиков перехватили, возможно, состоялся бой, в ходе которого пакгаузы, где скрывались солдаты Адоры, загорелись. Значит, Ревинзер… не лгал! Кто-то — может быть, даже он сам — просчитал мои предыдущие действия, особенно игру с завлечением в старый порт корпуса Адоры, и сыграл на моем поле… хитрый интриган! Подкинули письмо, в котором была изложена сущая правда, но я-то, уже стреляный волк, принял ее за игру, за липу! И заявился в ловко устроенную западню…

Мда, вот почему так орали чайки, их вспугнули…

Я мучительно размышлял, кусал губы под вопли о демоне-коте, а кот дергался, царапал торбу, пытался выбраться. Мое паническое настроение передалось ему.

Так, хорошо. Меня завлекли в ловушку. Но знает ли неведомый манипулятор, что я сейчас возле Храма и хочу захватить Варвеста? Возможно, нет, возможно, солдаты Адоры сейчас движутся, чтобы ударить по одной из атакующих колонн Бришера. Ну а в городе, конечно, ждут своего часа черные дэйрдрины. Что известно врагу? Да только то, что Бришер приведет с собой войска, с которыми господин император вознамериться взять Китрану. Примерное количество войск легко посчитать, зная о том, сколько жителей в горах Шантрама и понимая, что я не заберу с казарм Варлойна много людей, чтобы не оголить важный рубеж. Вдобавок манипулятор вывел из города всех ценных ему людей — Варвеста, мою оппозицию, двойника прозреца… Коронация — наглая, под шум битвы, действительно состоится, а вместе с нею — и разгром моих войск, и, возможно, мой плен… Тот, кто играет против меня — умен и самоуверен до той степени, чтобы рискнуть всем чем только можно. Но — повторюсь — знает ли он, что я сейчас буду атаковать Храм?

От черной ленты отделилась тонкая змейка, потекла в сторону Храма, отбрасывая в стороны бегущих дэйрдринов.

— Три-четыре сотни солдат Адоры, — спокойно сообщил брат Литон. — Если мы пробьемся внутрь Храма, возможно, продержимся какое-то время, господин император. Они пешие…

Хм. Это просто защита для Варвеста на всякий случай… Значит, неведомый противник не думает, что у меня хватит наглости взять Храм. Он уверен, что я сейчас на острие атаки Китраны… Что я сам лезу в уготованную мне ловушку.

Со стороны Китраны ветер донес звук рога. Знак того, что три колонны капитана Бришера с трех сторон двинулись в атаку на город. Что у него в резерве? Монахи Литона и дворянское ополчение Горста, наверное, около четырех-пяти сотен человек. Ну а Варвест, перехват

За воротами вдруг раздались захлебывающиеся вскрики, звон оружия. Брай разом прекратили ломать комедию, сбросили робы и извлекли оружие.

— Ладушки-воробушки! — вскрикнули со двора. Еще несколько ударов железом о железо, и я услышал, как поднимается запорный брус.

Створки ворот дрогнули, брай ухватились за края, распахнули ворота наружу. В проеме стоял Шутейник, поперек лица — свежий малиновый росчерк, остатки серого балахона забрызганы красными пятнами.

— Мастер Волк!

Он ловко отпрыгнул, так как брай во главе с Заманом устремились во двор поганого Храма.

За спиной Шутейника в просторном, скверно мощеном булыжником дворе шла резня. С громким ржанием носились лошади и люди. Сбросив серые робы, брай, Алые и монахи Литона убивали дэйрдринов и слуг оппозиции. Хряск, звон железа, стук сапог и звон шпор, вопли… Люди спотыкались о трупы, лошади, мечась, налетали на живых и топтали мертвых, сокрушая подкованными копытами лица…

Между нами и двором, оберегая от схватки, встали десять монахов Литона.

— Прорвались в Храм, — доложил Шутейник одышливо. — Там… драка… Там прозрец и Варвест. Мы нажимаем!

Храм, сложенный из остатков материалов разрушенных святилищ Ашара, был кособок, однако просторен, с заостренными окнами на высоте человеческого роста, с плоской крышей. Двустворчатые двери, ведущие в притвор, разбиты, арочный проем — как пасть зверя — пылает багровым, на беленых стенах притвора мечутся ломанные красноватые тени. Внутри идет бой, нет, не бой, яростная резня…

Храм стоял на невысоком каменном цоколе, сложенном из массивных глыб, три пологие ступени во всю длину переднего фасада… Как же все коряво и бедно, сляпано на скорую руку, фальшиво… Но эту фальшь дано заметить только тем, кто пришел со стороны, для большинства оболваненных дэйрдринов поганый Храм производит нужное впечатление…

Дария и Горчак вдруг попытались прорваться к Храму, но я удержал.

— Куда?

— Туда! — воскликнули одновременно брат и сестра.

— Не удерживай нас, император! — запальчиво добавил Горчак. Глаза его были безумны. В руках — тонкий кинжал, где только прятал?

— Ждите!

— Нет!

— Ждите, я сказал, иначе прикажу вас связать!

С великими трудами удалось придержать этих подростков.

Быстро я изложил Шутейнику то, что только что узнал. Лицо гаера вытянулось.

— Запереть ворота, очистить Храм, и держаться! Что еще мы можем сделать, мастер Волк? Разве что захватить Варвеста как живой щит? Или…

Я вдруг почувствовал, как ослаб вес на плечах: кот прорезал когтями котомку и выскочил на волю. За спиной с шумом закрыли ворота.

— Поджечь смолу! — вдруг воскликнул Литон. — Бришер… увидев дым… уже после дымов пакгауза — поймет, что мы просим о помощи!

Сбоку вывернулся какой-то дворянин в доспехах, попытался атаковать меня — явно узнал, пер напролом, рыча, будто зверь — готовый умереть, но забрать с собой императора. Монахи Литона, как обученный спецназ, тут же набросили на него железные цепи с крюками, повалили, проткнули его доспехи множество раз длинными трехгранными стилетами.

Теперь я заметил, что и брай, и монахи используют схожую тактику: набрасывают на рыцарей в доспехах цепи, валят с ног и быстро добивают. В доспехах, конечно, можно двигаться на своих двоих и даже сражаться, но никакой рыцарь не сравнится в скорости с человеком, одетым в простую кольчугу.

В общей суете сложно было выловить Замана, однако я увидал его и криком привлек внимание.

— Костер? — прохрипел баклер. — Хорошо, император. Будет костер. И — мы удержим ворота!

На крыльцо вдруг с рычанием, в клубах дымного смрада, вывалился огромный дэйрдрин. По седым космам я опознал Мамека. На нем, как псы на медведе, повисли два брай. Один кусал — буквально кусал! — Мамека за шею, второй пытался вырвать из руки графа короткий, но тяжелый меч.

Мамек стряхнул обоих резким движением тела, размахнулся мечом и ударил одного брай, сокрушив сквозь кольчугу ребра. Второго добил ударом закованной в стальной башмак ноги.

Дария и Горчак выдохнули одновременно.

Вдруг из-за спины Мамека выскользнула такая знакомая тень в малиновой рясе. Великий прозрец! капюшон откинут, сверкают зачерненные глаза, по щекам вниз, как у безумного Пьеро — росчерки, только не слез, а крови, словно прозрец обильно рыдал кровавыми каплями. По вкрадчивым движениям, по овалу лица я вдруг опознал этого человека! Мариокк, святой отшельник из парка Варлойна! Все же он был двойником прозреца! Пытаются прорваться к выходу? Нельзя этого допустить!

Я молча, позабыв все, кинулся к крыльцу, лавируя между покойниками и группками сражающихся.

Прозрец увидел меня, что-то вскрикнул. Мамек зарычал, вскидывая клинок.

Горчак оказался на его пути. Попытался ткнуть кинжалом, ударить в сочленения доспехов сквозь рванину балахона. Впустую! Мамек обрушил меч на его плечо, воя совершенно не по-человечески… Фанатичный блеск в его глазах был страшен. Направляемый прозрецом, пустой душевно, как робот, он был готов пробить своему повелителю путь наружу, на соединение с войсками Адоры.

Дария страшно закричала, метнулась к брату.

Мамек увидел меня, взметнул меч… Я вытянул перед собой кинжал, понимая, что вряд ли смогу сдержать удар монстра. Монахи Литона и Шутейник были связаны боем, я слышал их крики за своей спиной.

Мариокк был где-то сбоку…

Дария, двигаясь непостижимо быстро, подхватила из рук мертвого брата кинжал, зашла сзади и, подпрыгнув, сбоку воткнула его в шею Мамека, как раз над краем кирасы. Тут же упала на булыжную мостовую, потеряла сознание… Мамек, воя, опустив руку с мечом, слепо начал метаться по двору, как робот со сломанной программой… В какой-то миг я потерял его из виду, чтобы…

— Уа-р-р-р!

Кот повис на шее Мариокка, вгрызся клыками, терзал страшно. Двойник великого прозреца уже был мертв, оседал на камни, в руке — в десяти сантиметрах от моей шеи — покачивался стилет…

Очистив внутренний двор, мы — я, Шутейник, Заман и Литон с приближенными — вошли в зал с тяжелыми и разновеликими колоннами… Стены закрыты багровыми, продранными там и тут драпировками с изображениями мерзкими и гнусными… Кругом вповалку — трупы. Трупы. Снова трупы. Плавает слоистый дым от опрокинутых курильниц…

Варвест был у кровавого алтаря в глубине храма, оскалился, как демон, голубой его жюстокор был заляпан пятнами. Сам алтарь — грубый, едва обработанный прямоугольный камень — тоже весь в известных потеках. Рядом с Варвестом кучка приближенных, включая Омеди Бейдара, который разом постарел на двадцать лет, превратившись в глубокого старика с мятущимся взглядом…

Момент триумфа? Нет, пожалуй, я ощутил момент наибольшего упадка всех своих сил. Что-то вознамерился сказать, но тут сбоку на мою многострадальную голову обрушился тяжкий удар…

Дописка Шутейника

Дальше случилось вот что… Мы, конечно, держали ворота, затем отступили в храм и там забаррикадировались. Как раз в этот момент Бришер ударил в тыл атакующим адоранцам, и освободил поганый Храм. Тем временем его войска атаковали основную колонну врага. Когда же Бришер прижал войска Адоры к берегу, те вдруг увидели в гавани Китраны три десятка боевых кораблей под стягами Санкструма. Угу, вот так оно и было. И мало того, скажу я вам — палубы этих кораблей были заполнены войсками в сверкающих доспехах! Это сломило бы дух самого закаленного бойца, ладушки-воробушки, да я сам бы перетрухал, даю во-о-о-т такое слово. Ну, сами подумайте! Конечно, не будь этой внезапной подмоги, адоранцы бы еще долго сопротивлялись. Мы бы, конечно, одержали верх, но какой ценой! Они ощетинились копьями и готовились подороже продать свою жизнь. Ну, а тут — корабли. С войсками. В коробочку адоранцев зажали. Мы, конечно, ужасно все воспряли. Такая огромная и внезапная подмога! Хотя баклер по имени Заман (он думает, что только императору и Бришеру известно его имя, наивный!) лишь взглянул на эти корабли, что-то прошептал и усмехнулся. Бришер остановил бой, предложил адоранцам сдаться, дав гарантии, что, мол, сохранит жизни всем, пусть даже против воли императора (он хитрый, Бришер, знал, что мастер Волк не любит лишней крови, чему я до сих пор удивляюсь, ведь убитый враг — уже не враг). В общем, у ребят из Адоры мозги были на месте и соображалка работала, они покумекали и сдались. Все это время тридцать наших кораблей, по самые макушки забитые войском, грозно курсировали в гавани… Но — лишь только адоранцев разоружили (мы получили прекрасные трофеи — и великолепные доспехи, и отличные мечи и копья), по кораблям прошла странная такая рябь и они растаяли, ну, вот как если бы разом прекратился волшебный сон. Тут даже у меня сердце екнуло. Морок! В гавани оказались три торговых кораблика, что мастер Волк реквизировал у Морской Гильдии, ну а на палубах корабликов этих стояло тридцать одетых в черное женщин. Ведьмы это были, те самые, которым мастер Волк пообещал всяческие свободы, а привела их Амара. В общем, они вот такой морок и нагнали. Адоранцы не взяли своих ментальных аудиторов, потому что не принимали в расчет ведьм Санкструма…И, в общем, без них они не распознали морок, проиграли…

Ну, вот так оно все и случилось.

Эпилог

Мерный плеск воды и плавное колыхание… Я на чем-то мягком, теплом, и сбоку от меня что-то мягкое и теплое, и, кажется, мохнатое.

— Муа-а-ар?

— Проснулся, милый господин…

Я распахнул веки. Надо мной стояла Амара, одетая в черный мужской камзол. Под ее глазами залегли глубокие тени — свидетельства нескольких бессонных ночей. Я в маленьком помещении с крохотным окошком, сквозь которое косо смотрит солнечный луч. Лежу на постели. Рядом, конечно же, кот. Понял, что я проснулся, судорожно вытянул лапы, потянулся все своей серой двадцатикилограммовой тушей и соскочил с ложа.

Я приподнялся на локтях, начал осматриваться, разгоняя муть перед глазами. Где я и что я?

Амара тревожно всмотрелась в мое лицо:

— Я здесь, милый господин.

— Что… Где… я… — Я попытался сесть, хотя голова изрядно кружилась. Амара помогла мне опереться о стенку, заботливо подложила под спину подушку.

— Ты на корабле, одном из трех, которые привел Кроттербоун. Мы победили прозреца… Ты победил. — Голос ее, однако, был лишен нот триумфа.

— Адора?

— Они высадили три тысячи человек. Готов к длинному рассказу, или сначала поешь?

— Пить.

— Вина?

— Нет. Воды.

Амара поднесла кувшин, и я напился.

— Кто ударил меня?

— Какой-то черноробник, прятался за колонной, выжидал. Шутейник убил его…

— Рассказывай. Давай свой длинный рассказ…

— Итак, Адора высадила три тысячи… Варвест самодовольно считал, что этого хватит, чтобы тебя уничтожить, так как полагался на помощь пяти тысяч черных дэйрдринов, которых прозрец заранее стянул в Китрану. Они ожидали тебя на улицах города, прозрец хотел превратить его в ловушку для императора… Но ты их… изрядно напугал, милый господин, напугал вот этим вот чудовищем… — Она протянула руку и осторожно потрепала Шурика за холку. Кот поддался ласке, но взгляд его огромных желтых глаз был настороженный, внимательный. Он был сильнейший эмпат, это я уже понял, и сейчас безошибочно считывал волнение и нервы Амары, и мое недоумение. — Смятение от серых роб передалось черным дэйрдринам, все они попытались сбежать с поля боя, топча друг друга, бросая оружие. В Китране царила ужасная, истерическая паника, дэйрдрины убегали через все ворота… Бришер поступил мудро: бросил часть войск на штурм Китраны, прочими ударил по солдатам Адоры и прижал их к берегу. Часть его войск, ворвавшаяся в Китрану, не встретила сопротивления… По-сути, это была бойня, милый господин, особенно брай и монахи Литона не ведали жалости к черным робам… Ну а гвардейцы Адоры могли бы противостоять войскам Бришера достаточно долго, если бы не корабли с ведьмами…

Я почувствовал, словно с плеч моих сняли примерно треть из имевшегося на них груза.

— Значит, разгром…

— Полный разгром. Наши потери — около трех сотен. Черных дэйрдринов убили очень много, прочие разбежались… Твои люди держали ворота, пока Бришер спешил на помощь.

— Варвест?

— В клетке. Пленен и Омеди Бейдар.

— Мариокк?

— Мертв. Твой кот успел прикончить его раньше, чем этот… эта склизкая мразь нанесла тебе смертельный удар.

— Мамек?

— Его убила эта девушка, Дария… Это ведь был их с Горчаком отец… Принесший в жертву их мать. Они давно порешили его убить.

— Деригаль?

— Покойник. Жаль, что покойник, ибо мы хотели его, конечно, допросить… Орден дэйрдринов сокрушен силой оружия и сокрушен духовно, в городе сейчас монахи епископа Литона. Он уже освятил под церковь Ашара городской магистрат, и пообещал всем дэйрдринам, кто принесет свою робу — любого цвета! — и покается и примет заново и обязательно истово веру в Ашара, полное прощение всех грехов навсегда. Прощения нет только управляющей верхушке.

— Каков молодец! Нет, каков молодец! — Наверняка не спит ночами, работает, такой спешно восстановит в Китране и окрестностях порядок, и не просто порядок, а — правильный, нужный порядок, когда селяне и горожане сами будут выдавать нераскаявшихся дэйрдринов власти.

Амара прошла по каюте взволнованно. Кот следовал за ней, опустив хвост.

— Все это важно, милый господин… Но…

— Но что?

Она вскинула руку, нервно провела по битым оспой щекам дрожащими пальцами.

— Императору срочно необходимо отбыть в Варлойн. — Она помедлила, явно не хотела сообщать тяжкие вести. — Дела не очень хороши, милый господин, мой император…

Я оцепенел, сердце пропустило удар.

— Что? Да говори же!

— На твою ротонду был совершен налет, Блоджетта тяжело ранили… Похитили те бумаги, которые ты оставил старшему сенешалю…

— Пустые бумаги?

— Да, с твоими подписями и имперскими печатями. Не все… Блоджетт рвал их на куски, когда они ворвались в кабинет… Но им хватило и нескольких…

Я схватил ее за запястье, сжал.

— Что… Что… Говори!

Ее взгляд выражал бесконечную печаль.

— Таренкс Аджи, которого мы полагали мертвым, жив и получил полное помилование и стал… новым архканцлером империи, милый господин, взамен Арана Торнхелла-Растара, который досрочно сложил с себя полномочия, о чем и оповестил всех подписанным им лично и заверенным тремя главными печатями указом. Да, все случилось согласно твоего указа, воли дворян и посмертной воли Эквериса Растара… Более того, он, милый господин, женился на принцессе Артулии, которая тоже выжила при крушении зала… И теперь… Я не знаю, что тебе делать теперь!

Я откинулся на подушку, закрыл глаза.

Я устранил две проблемы: дэйрдринов и Варвеста.

Но война продолжается. Враги внутренние и внешние по-прежнему сильны. И не стоит сбрасывать со счетов мертворазум, который спешно растит бакурганов.

Что ты предпримешь теперь, господин император?

Действительно, что теперь?

Конец

* * *

Примечания

1

Здесь — непременные символы королевской власти.

2

Золотой парашют — компенсация, которую выплачивают топ-менеджерам при увольнении.

3

Вид построения, сходный с каре, т. е. четырехугольником.

4

В оригинале: Come on, you sons of bitches! Do you wanna live forever? Боевой клич принадлежит сержант-майору Daniel Daly, участнику битвы под Белло-Вуд в 1918 году. Честно слимонено им у Фридриха Великого, который в 1747 году перед битвой при Колине обратился к колеблющейся гвардии со следующими проникновенными словами: Rascals, would you live forever? («Вы хотите жить вечно, негодяи?»)

5

Ратман — выборной член магистрата.

6

Популярный гербицид.

7

Дивергентное мышление — способность решать одну проблему несколькими путями.

Content

Шепельский Евгений, Олег Говда
Архканцлер империи
Война. Том 2

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Примечания