Кащеев Денис Георгиевич

Краденая магия. Часть 2 [СИ]

Глава 1

в которой я остаюсь без аперитива

В отличие от состоявшихся черномундирников, нам, абитуриентам, не вменялось в обязанность приходить в столовую корпуса строем, однако часы приема пищи были строго определены и для нас. Опоздал — ходи голодный. Так мы с Надей, забегавшись, сегодня уже не попали на обед. А вот к ужину явиться сподобились.

Столовая располагалась за пятым чертогом и считалась чертогом номер семь. Это было приземистое одноэтажное здание, светло-бежевое с белой отделкой, узкое и довольно длинное. Входы в него находились с торцов, и, чтобы попасть внутрь, сперва следовало пройти шагов сто в одну или другую сторону вдоль бесконечной аркады окон, вписанной в строгую колоннаду.

Внутри чертог номер семь был поделен на трапезные залы, вроде как отличавшиеся один от другого как декором, так и расположением столов. «Вроде» — потому что знал я об этом пока исключительно со слов Морозовой: от входа, которым мы воспользовались, отведенное абитуриентам помещение шло первым — сразу же за гардеробной, где зимой полагалось оставлять верхнюю одежду. Сейчас, впрочем, вешалки и крючки за высокой стойкой пустовали, и только полки вдоль стены были завалены черно-красными кадетскими фуражками.

В самом зале обнаружились три длинных стола, стоявшие параллельно друг другу и застеленные белоснежными скатертями. Всего посадочных мест тут было человек на триста, заполнено из них — едва треть. Над спинками части свободных стульев светились в воздухе надписи на глаголице с фамилиями, именами и титулами тех, кому они предназначались. Как я понял — сидеть полагалось всем вперемешку: графьям да князьям отдельного столика не полагалось. Парни и девушки тоже никак не разделялись, но мы с Надей оказались хоть и за одним столом, но вовсе не рядом — стульев через десять друг от друга, четыре из которых были уже заняты.

Найти мое место мне, естественно, помог Фу (эх, нужно все-таки будет поскорее выучить эту местную азбуку!), но прежде, чем проследовать туда, я проводил спутницу к ее стулу. Протянул руку к его спинке, чтобы галантно отодвинуть для девушки, но Морозова меня опередила, проворно ухватившись за нее первой. И стоило Надиным пальцам коснуться деревянной планки, как крючковатая надпись над стулом погасла.

— Так положено, — пояснила мне девушка. — Что-то вроде регистрации.

Я пожал плечами: положено — так положено.

— Потом, вроде бы, можно будет пересесть, — продолжила Морозова, опускаясь на стул. — Не помню точно, что для этого нужно сделать — надо будет посмотреть в правилах… Приятного аппетита!

— Приятного аппетита, — кивнул я и отступил от Нади.

По дороге к своему месту я наскоро окинул взглядом зал. Сразу же заметил Воронцову. Милана сидела за соседним столом, в дальнем его конце, в окружении свиты клевретов: я узнал Кутайсова, Плетнева, Гончарова и этого, как его… Ну, которому я нос разбил…

«Кузьмин», — с готовностью подсказал мне фамильяр.

«Простите, Фу, вы все мои мысли читаете?» — недовольно поинтересовался я.

«Стараюсь только приличные, — хмыкнул «паук». — Но когда оных недостает — довольствуюсь прочими».

«Довольствуетесь?»

«Ваши мысли — мой хлеб, сударь. В некотором роде. Толика перчинки придает блюду вкус, но жевать чистый перец… Увольте!»

«Паук — мыслеед!» — буркнул я.

Да уж, с этим фамильяром что ни день, то новости! Интересно, а если я вовсе перестану думать — он что, с голоду сдохнет?

«Кто не мыслит — тот не существует, — заявил Фу. — Так что тут еще кто из нас двоих сдохнет первым, сударь! Впрочем, в сем смысле временами вы и впрямь производите впечатление полутрупа…»

«Ладно, получите-ка тогда перчика!» — парировал я, по-быстрому найдя глазами за столом ближайшую девицу и принявшись мысленно ее раздевать. Та, словно почувствовав на себе мой взгляд, нервно заерзала на деревянном сиденье — но от этого вышло только пикантнее.

«Благодарю, сударь, я сыт! — бросил фамильяр. — Да и не перчик сие отнюдь — так, лаврушечка…»

За этой нехитрой пикировкой с Фу я наконец добрался до своего места. «Зарегистрировался», дотронувшись до спинки стула, уселся и принялся ждать подачи еды: покамест скатерть передо мной была пуста — если не считать пузатого бокала с красным вином, призванного, вероятно, как-то скрасить время вынужденного безделья. Интересно тут у них все-таки устроено! Как тот же «манамобиль» по городу водить — жди двадцати одного года, а алкоголь несовершеннолетним — свободно.

Впрочем, мне-то жаловаться было грех: за руль с моей подготовкой так или иначе не сунешься (да и нет у местных колясок никаких рулей — и это как раз одна из проблем), а аперитив — вот он, бери да пей…

Подумав так, я протянул руку к бокалу, но в этот самый момент справа вдруг раздалось:

— Позвольте пожелать вам приятного аппетита, Ваше сиятельство.

Не завершив движения, я обернулся, но еще прежде, чем увидел обратившегося ко мне абитуриента, уже узнал и голос, и интонацию. Так и есть: на соседнем стуле сидел, радостно сверкая окулярами, мой манник (как это, оказывается, называется) Евгений Крикалев.

— Благодарю, сударь, — почти на автомате ответил я. — И вам того же…

«По тому же месту», — продолжил мысленно, и затем пробормотал уже вслух:

— Надо же, какое странное совпадение!

— Благодарю, молодой князь, — в свою очередь проговорил очкарик. — И если вы изволите вести речь о рассадке за столом, то сие отнюдь не совпадение. Место рядом с вами не было зарезервировано, и я позволил себе дерзость его занять.

— А что, так можно было? — глуповато вырвалось у меня.

— Разумеется. Если никто не возражает — почему нет? Надеюсь, вы не против? — с легким беспокойством уточнил очкарик.

— Нет, что вы, сударь! — поспешил заверить я Крикалева. — Только «за»…

Повернув голову — слегка, чтобы не оказаться к собеседнику затылком — я покосился на место слева от себя. Занято оно не было, отсутствовала и надпись над спинкой стула. Нужно будет в следующий раз предложить Наде сюда перебраться…

В этот момент на стол передо мной опустилось сверху блюдо с золотистыми поджаристыми пирожками, даже с виду обжигающе горячими. Я машинально задрал голову, ища, откуда оно взялось: под самым потолком, оказывается, шло весьма интенсивное движение. Парили тарелки, плыли плошки, стайками летели столовые приборы… Все это — в специальной нише непосредственно над столом, из прохода и не заметишь…

Опустив глаза, я примерился к пирожкам, выбирая самый аппетитный из них, затем снова посмотрел на бокал с вином, размышляя, с чего лучше начать.

— Если позволите, молодой князь, рекомендовал бы с грибами, — проговорил словно только и ждавший моих сомнений Крикалев. — Сии те, что с подрумяненным гребешком. Просто пальчики оближете! А вот вино тут, увы, довольно посредственное, — моя рука повторно двинулась к бокалу, и жест этот также не укрылся от внимания не в меру предупредительного соседа.

Сам очкарик уже разделался с доброй половиной собственного блюда, а вот бокал его был едва тронут.

Снова прервав движение, я дернулся было к пирожку, но, передумав, все же вернулся к идее начать с вина и дотянулся наконец пальцами до стекла бокала.

«Стоп!» — крик Фу в моей голове был столь резок и внезапен, что я едва не выронил уже приподнятую порцию аперитива.

«Что такое?» — нахмурился я.

«Яд, сударь! Вино отравлено!»

«Чё, правда?» — бокал поспешно был возвращен мной обратно на стол.

«Кривда! Для шуток не время!»

«Хм… — досчитав в уме до десяти, я постарался взять себя в руки. — Воронцова постаралась?» — спросил затем.

«Подписи на яде не стоит, — хмыкнул фамильяр. — Но самый очевидный подозреваемый — конечно же молодая графиня».

«Быстро она, однако…»

Повернув голову — будто бы бросая взгляд вдоль нашего стола — я скосил глаза на соседний, где расположилась компания Миланы. Воронцова, поворотившись ко мне своей черной косой, будто бы увлеченно беседовала о чем-то с Кутайсовым, а вот Плетнев и Гончаров пялились на меня, словно зомби в телевизор. Ну, точно: ждут, когда начнется шоу…

«И… что делать?» — спросил я у Фу.

«Покамест лишь очевидно, чего делать ни в коем случае не следует — пить из бокала», — откликнулся тот.

«Просто оставить вино нетронутым?» — уточнил я.

«Нет, так тоже не годится, — поразмыслив, заявил фамильяр. — Подозрительно выйдет. Чтобы даже не пригубить… Нет, слишком подозрительно!»

«Ну, мало ли… Вон, Крикалев сказал, что вино так себе… — вспомнил я. — Может, я тупо послушался умного совета!»

«Неправдоподобно, — не согласился Фу. — Уверен, сударь, вино вы бы все равно попробовали. Как, собственно, и собирались…»

«Мало ли, что я там собирался! Взял и передумал! Это вам у меня в голове видно, что правдоподобно, а что нет! А со стороны…»

«И со стороны видно, — не уступал «паук». — К тому же, если оставить бокал нетронутым, кто-то из слуг на кухне может на него позариться. Конечно, это всего лишь мастеровые…»

«А вот это как раз не важно! — мотнул головой я — не подумал, что мотнул, а действительно дернулся, похоже, несколько удивив внезапной судорогой что-то притихшего Крикалева. — Мастеровые — что, не люди?»

«Мне известна ваша щепетильность на сей счет, сударь, и, поверьте: при поиске решения я ее учитываю», — заявил фамильяр.

«Ну, и?..»

«Будь яд попроще, я бы, вероятно, сумел обезвредить его прежде, чем он начнет действовать… — словно размышляя по ходу дела, протянул Фу. — Хотя, нет, сие бы выглядело еще подозрительнее! Да и мощное зелье вам подмешали, сударь, с таким в два счета не управишься…»

Да уж, в основательности подхода нашей молодой графине не откажешь…

«Слушайте, а может, его просто пролить? — осенило меня. — Типа, случайно! Уронить бокал на пол…»

«В принципе, сие неплохая идея, — с готовностью подхватил «паук». — Только надобно подстроить, чтобы выглядело естественно… Так, внимание! — сменил он внезапно тон. — Не оглядывайтесь, просто слушайте: к вам сюда идет Гончаров!»

«Воронцова послала “шестерку” проверить, почему ловушка до сих пор не сработала?» — предположил я.

«Возможно… Что ж, давайте-ка, сударь, попробуем подстрелить сразу двух зайцев. Только действовать нужно крайне расчетливо… Не соблаговолите на несколько секунд передать мне контроль над вашей десницей?»

«Что?» — не понял я.

«Ваша правая рука, сударь. Десница. Позвольте мне управлять ею. Объяснять, что делать, словами — дольше и не столь надежно… Живее, сударь, решайтесь, Гончаров уже на подходе!»

«Это же только на один раз? — не преминул все же уточнить я. — Не навсегда? Контроль над рукой».

«На считанные мгновения. Ну же, сударь!»

«Действуйте!» — решился я.

В следующий миг моя рука потянулась к бокалу и… поднесла его к лицу!

«Что вы делаете?» — мысленно ахнул я, поспешно отклоняясь и изо всех сил сжимая губы.

«Не дергайтесь! Только все испортите!

Ладно, раз уж начали кривляться, скажите что-нибудь типа: “А запашок-то так себе!”»

— Пахнет, как от навозной кучи! — пробормотал я вслух, демонстративно скривившись.

«Перебор, сударь! Ну да что уж там теперь…»

Рука моя сама собой отодвинулась и отставила бокал на самый край стола.

— Ну, осмелюсь заметить, Ваше сиятельство, сие вы все же слегка преувеличиваете! — откликнулся тем временем Крикалев, как раз потянувшийся рукой за очередным пирожком, но с готовностью повернувшийся на мой голос.

В следующий миг локоть очкарика задел бокал — вышло это и в самом деле совершенно естественно — и тот полетел на пол. Нет, не на пол: прямиком на уже стоявшего у меня за спиной прихвостня Воронцовой. На секунду мы все трое — я, Крикалев и вологжанин, замерли, будто завороженные, глядя, как рубиновая жидкость скатывается по рукаву Гончарова на узкую накрахмаленную манжету, а оттуда — на кисть руки, как вдруг…

— А-а-а-а!

Душераздирающий вопль Миланиного клеврета заставил если не вскочить на ноги, то хотя бы обернуться добрую половину зала. Вологжанин очумело взмахнул облитой рукой: кожа на ней в считанные секунды покрылась бордовыми волдырями, тут же, один за другим, начавшими лопаться, выплескивая наружу какую-то густую белую массу… Мы с Крикалевым как по команде шарахнулись в стороны, чтобы не оказаться ею забрызганными. Стул подо мной опрокинулся, и, сбив по пути еще и соседний, я грохнулся на пол. Очкарика подобная доля также не минула.

За соседним столом кого-то, кажется, вырвало.

«Без паники, сударь, — запоздало прокомментировал происходящее Фу. — Гной безобиден — вся отрава уже впиталась! Нескоро еще сей юноша сможет сложить пальцы правой руки во что-то стоящее! Что ж, как любил говаривать, цитируя древних латинян, князь Сергей, quifoditfoveam, incidetineam![1]»

— О, духи! — вытаращив близорукие глаза, так, что те сделались едва ли не шире линз его очков, пробормотал между тем Крикалев. — Это не я! В смысле, я не нарочно! Ну, то есть… Помогите ему кто-нибудь! — но за истошными криками изувеченного Гончарова никто, кроме меня, его, должно быть, в этот момент не слышал.

[1] Кто роет яму, сам туда попадет (лат.)

Глава 2

в которой я никого не обвиняю

— Ну и как вы изволите сие объяснить, молодой князь? — нервно тряся седой головой, поинтересовался майор Алексеев.

В кабинете заместителя начальника корпуса нас находилось четверо. Мы с Крикалевым стояли на полпути между дверью и письменным столом, сам же хозяин, как заведенный, семенил вокруг, неутомимо нарезая круги и восьмерки. Четвертым же присутствовавшим был уже знакомый мне жандармский поручик Петров-Боширов. Этот не суетился — стоял, подперев спиной стену, и задумчиво наблюдал за происходящим.

Надю, сунувшуюся было сюда за компанию со мной и очкариком, уже по традиции в кабинет не пустили.

— Признаться, господин майор, я рассчитывал, что это вы дадите нам какие-то объяснения, — и не думал на этот раз отсиживаться в обороне я.

Для человека со стороны это мое «нам», вероятно, прозвучало бы как «мне и Крикалеву, двум сопливым пацанам» — что, конечно же, было бы более чем нагло. Не удивительно, что очкарик тут же испуганно втянул голову в плечи, а жандармский поручик удивленно приподнял левую бровь. Но Алексеев, как я и рассчитывал, услышал иное: «мне и Светлейшему князю Всеволоду». Соответствующе и отреагировал.

— Яд в чертоге номер семь! — выдохнул он, всплеснув руками. — Просто поверить не могу!

— И не просто яд, — прервав глубокомысленное молчание, не преминул подлить масла в огонь Петров-Боширов. — Одна из новейших разработок Императорской лаборатории в Новосибирске. Боевое отравляющее вещество, милостивые государи! В самом деле, молодой князь, — обратился ко мне уже он. — Может быть вы все-таки соблаговолите изложить нам вашу версию случившегося?

— Извольте, — пожал я плечами. — Только это не версия — это бесспорные факты. Яд был в моем бокале. Значит, отравить хотели именно меня. Не произошло этого лишь чудом: запах вина пришелся мне не по вкусу, и я отставил бокал в сторону…

— Понюхав напиток, вы что-то заподозрили? — быстро спросил жандарм.

— Вовсе нет, господин поручик. Просто подумал, что вино, должно быть, дурное.

— Крымское, «Инкерман», — пояснил зачем-то Алексеев: то ли признал, что вино, и правда, было так себе, то ли, наоборот, заявил, что плохим под такой маркой оно никак являться не могло — не знаю, совсем не моя тема.

— Я вовсе не утверждаю, что вино действительно было дурным, — на всякий случай уточнил я. — Только объясняю, почему не выпил его сразу. Но уверен, что рано или поздно это бы произошло. Таким образом, неосторожность господина Крикалева, по нечаянности опрокинувшего бокал, — кивнул я на своего стушевавшегося манника, — очевидно, спасла мне жизнь. А вот кто и почему на оную жизнь покушался — это уже вам разбираться, господин поручик!

— Но у вас, молодой князь, на сей счет никаких предположений нет? — спросил Петров-Боширов, будто бы подсказывая тем самым ответ — отрицательный. Хотя последнее мне, возможно, всего лишь почудилось.

«Почудилось, — не замедлил подтвердить Фу. — Но, со своей стороны, разбрасываться направо и налево обвинениями не советую, сударь. Без убедительных улик это сработает лишь против вас. Так что от предположений лучше воздержаться».

«Как скажете», — не стал я спорить с фамильяром и, разведя руками, произнес уже вслух:

— Увы. Обоснованных — нет.

Чего-то подобного Петров-Боширов, очевидно, и ожидал от меня услышать.

— А вы что скажете, сударь? — повернулся он к Крикалеву. — Как это вы так удачно локоточком-то?

Очкарик, кажется, окончательно растерялся, и я поспешил прийти ему на помощь:

— К чему это вы клоните, господин поручик?!

— Со всем уважением, молодой князь, я ни к чему не клоню, — с показным простодушием отозвался жандарм. — Всего лишь пытаюсь восстановить картину происшедшего — исключительно с тем, чтобы поскорее выявить и изобличить виновника сего дерзкого злодейства.

— Воронцова! Сие Воронцова! — внезапно прокричал на весь кабинет Крикалев — перестаравшись и дав под конец «петуха».

— Что? — дружно обернулись к нему Петров-Боширов и Алексеев. Майор так даже остановился, прервав свой бесконечный забег зигзагом.

— Преступник — Воронцова! — судорожно сглотнув, уже тише, без надрыва, но тем не менее твердо заявил очкарик.

— С чего вы такое взяли, сударь? — ахнул заместитель начальника корпуса.

— Сие серьезное обвинение, — сухо заметил жандарм. — Вы способны его как-то подтвердить?

«Минус к баллам, — ни с того ни с сего бросил Фу. — Минимум дюжина!»

«Это-то тут при чем? — не понял я. — И вообще: за что минус-то?»

«За пустой навет. То, от чего успел предостеречь вас я, сударь…»

— Прошу прощения, — раз такое дело, снова счел я нужным вмешаться. — Как и все мы, господин Крикалев крайне ошарашен случившемся… — я запнулся, стараясь подобрать правильные слова. — Естественно, что пережитое волнение толкает его к необдуманным, поспешным выводам. Давайте договоримся не вменять оные ему в вину…

— Они не поспешны и не необдуманны! — перебил, однако, меня (меня!) неугомонный очкарик. — Молодой князь слишком щепетилен, чтобы дать показания против преступницы, но я молчать не намерен! — выдал он, лихорадочно перескакивая взглядом с поручика на майора и обратно — словно не мог выбрать, к кому из офицеров лучше сейчас обращаться. — Я собственными ушами слышал, как Воронцова ему угрожала!

— От слов, даже и резких, до яда в вине — дистанция, как от Москвы до Пекина, — отмахнулся Алексеев.

— Молодая графиня не приближалась к месту происшествия, — в свою очередь заявил Петров-Боширов. — Сие установлено!

В самом деле? И когда успели?

— Кстати, а вот вы, сударь, как раз находились рядом, — на лице жандарма на миг проскользнула ледяная улыбка. — И, если уж на то пошло, имели возможность влить яд в бокал!

Ого?! Да тут уже не банальным минусом к баллам попахивает…

— Полноте, господин поручик! — в очередной раз бросился я на защиту своего несдержанного манника. — За столом господин Крикалев только и делал, что отговаривал меня пробовать сие вино! Да и пролил его именно он, если вы вдруг забыли!

Оказалось, впрочем, что здесь помощь моя очкарику и не особо была нужна.

— А как бы я, по-вашему, пронес яд в трапезную?! — запальчиво бросил он жандарму. — В горстях?

— Вот, наконец-то, хоть что-то сказано по существу, — неожиданно кивнул Петров-Боширов. — Именно сие, господин майор, — перевел он взгляд на Алексеева, — главная причина, по коей я и полагаю, что яд был добавлен в вино еще на кухне. Нет-нет, не возражайте! — остановил он старика, и в самом деле буквально взорвавшегося готовностью вступить в спор. — Сперва дослушайте. Обращение с такого рода веществами требуют величайшей осторожности. Теоретически, пролевитировать смертоносную каплю до бокала на столе несложно, сделать сие можно из любой точки зала — магическое усилие там потребуется смехотворное. На общем фоне, из-за непрерывно летающих туда-сюда блюд, никто ничего не почувствует и не заподозрит. Замечу, что организовать то же самое извне чертога, не видя цели — задача уже практически неразрешимая. Если, разумеется, не доставить яд на стол уже непосредственно в бокале, по отработанному маршруту — то есть с кухни!.. В любом случае, встает вопрос о емкости, в которой хранился яд прежде, чем попал в вино, — продолжил жандарм, после короткой паузы. — Тут подойдет далеко не всякая. «В горстях», как образно выразился наш юноша, — кивнул он на Крикалева, — сию отраву действительно не пронесешь. Так что существуют, конечно, варианты — но все они требуют долгой и тщательной подготовки. Абитуриенту такое не под силу!

— Кроме Воронцовой! — и не подумал уняться очкарик.

— Поясните, сударь! — хмуро потребовал у него Алексеев.

— Милана носит на пальце китайский перстень, — торопливо — будто боясь, что в любой момент его могут прервать — заговорил Крикалев. — Мне отец рассказывал! Он знал! В перстне том, внутри — особая полость для яда. А сам перстень — артефакт, Слепок духа. Потому никто ничего не замечает! Да сами проверьте! Перстень всегда при ней, если теперь она, конечно, его не выбросила — после того, что учинила в трапезной!

— Выбросила? — хмыкнул жандарм. — Слепок духа? Хотел бы я на такое посмотреть!

— Не понимаю, господин поручик, зачем мы с вами вообще слушаем сию чушь! — картинно вознес руки к потолку Алексеев.

— Может, и чушь, — задумчиво кивнул Петров-Боширов. — А может, и… Господин майор, вас не затруднит пригласить сюда молодую графиню?

На лице заместителя начальника корпуса явственно читалось, что сие его более чем затруднит, но, поколебавшись несколько секунд, он все же буркнул:

— Как вам будет угодно, господин поручик…

* * *

Долго ждать Милану не пришлось — не минуло и пяти минут, как Воронцова вошла в кабинет. Почтительно поздоровалась с Алексеевым, снисходительно кивнула жандарму, одарила меня взглядом тигрицы, у которой нагло отобрали законную добычу, по Крикалеву же равнодушно скользнула глазами, словно по мебели. Со своей стороны я был готов прямо сейчас втоптать сию гадюку в паркет, но в ответ лишь подмигнул — подумал, что это взбесит ее сильнее всего. И, судя по тому, как яростно сверкнули глаза молодой графини — не ошибся.

Встала брюнетка справа от меня, шагах в двух — благо пространство позволяло — и на изящном безымянном пальце ее левой руки я отчетливо разглядел серебристое колечко с печаткой.

«Тот самый перстень?!» — с замиранием сердца поинтересовался я у Фу.

«И да и нет», — буркнул фамильяр.

«В смысле?»

«Сейчас сами все поймете, сударь».

— Прошу извинить за доставленное беспокойство, молодая графиня… — вкрадчиво обратился к ней Петров-Боширов.

— Оставьте, господин поручик, — бросила Милана, подкрепив слова манерным жестом. — Я все прекрасно понимаю и готова помочь розыску, чем смогу. Задавайте скорее ваши вопросы, прошу вас!

— Вы носите перстень, молодая графиня? — тут же воспользовался полученным дозволением жандарм. Уверен, впрочем, что к этому моменту он и сам уже заметил серебристый ободок на пальце Воронцовой.

— Да, ношу, — сделала вид, будто бы удивилась затронутой теме, девушка. Приподняв левую кисть и покрутив пальцами, она продемонстрировала украшение жандарму.

— Разрешите взглянуть поближе? — шагнул к ней Петров-Боширов.

— Простите, господин поручик, но он не снимается, — заявила Милана, тем не менее, протягивая руку с перстнем собеседнику. — Можно, конечно, отрезать палец, но, по возможности, хотелось бы этого избежать. Довольно уже на сегодня покалеченных рук!

— С последним не могу не согласиться, молодая графиня, — кивнул Петров-Боширов, аккуратно беря ее пальцы в свои и склоняясь к перстню — словно собираясь поцеловать девице руку. Секунд пятнадцать-двадцать простоял так, замерев, затем пробормотал: — Прошу, прощения, еще минуту… — после чего свободной рукой выудил из кармана своего мундира нечто, напоминающее лупу — а может, и впрямь лупу, круглую, на длинной ручке — и принялся изучать перстень через выгнутое стекло.

Воронцова терпеливо ждала, пока жандарм вдоволь насмотрится, разве что губы недовольно скривила, и то не сразу.

— Слепок духа? — спросил жандарм, наконец отпуская руку девицы и пряча свою «лупу».

— Фамильная реликвия, — заявила Милана.

— Ну, разумеется, — вроде бы вполне устроил такой ответ Петрова-Боширова, хотя я, например, так и не понял, «да» это было или «нет». — И давно вы ее носите, молодая графиня?

— С семи лет. Раньше перстень можно было свободно снимать и надевать, но потом он врос, — пояснила Воронцова. — Но если вы все же настаиваете — я отрежу палец. Разве что попрошу вас о любезности приживить мне его назад.

«Самого себя исцелить крайне трудно, зачастую — невозможно», — пояснил мне Фу, хоть я его и не спрашивал.

— Также, если угодно, готова открыть ауру для сканирования, — спокойно продолжила между тем Милана, вызвав этими словами очередной приступ трясучки у Алексеева.

— Нет, нет, молодая графиня, благодарю за готовность к сотрудничеству, но все, что требовалось, я увидел, — покачал головой жандарм. — Полагаю, вы пока можете быть свободны.

«Пока!» — отметил я про себя.

«Не тешьте себя пустыми надеждами, сударь, — буркнул фамильяр. — Я говорил, что сие — пустая затея!»

«Пустая? А как же перстень? Поручик же опознал Слепок духа! Или нет?»

«Ну, Слепок… Легальный наверняка. А если там и было что предосудительное — теперь концов не сыскать. Именно потому, что сие — Слепок духа».

— Ступайте, молодая графиня, — отпустил между тем Милану Алексеев.

— Всего доброго, милостивые государи.

С этим Воронцова и удалилась.

— Ну, что? — нетерпеливо поинтересовался майор у жандарма, едва девушка покинула кабинет.

— Никаких тайных полостей, — развел руками Петров-Бошаров. — И никаких следов яда.

— Так я и знал! — просиял заместитель начальника корпуса.

— Следовало убедиться, — заявил поручик.

— Да, разумеется, — поспешно закивал Алексеев. — Но теперь, когда всякие подозрения в отношении молодой графини развеялись… Вернемся к вам, сударь мой, — резко повернулся он к Крикалеву. — Напраслину на госпожу Воронцову возвели, выходит?

Мой верный манник снова дернулся было возражать, но, качнувшись в его сторону, я несильно, но чувствительно двинул ему локтем по ребрам, и, закашлявшись, очкарик сник.

Глава 3

в которой я провожу аналогии

и обращаюсь с просьбой

Свой «законный» минус Крикалев в итоге получил — аккурат как и предсказывал Фу, в размере двенадцати баллов. И это очкарик еще сравнительно легко отделался: Алексеев собирался наказать его минимум вдвое строже, что, как прямо и прозвучало, почти наверняка лишало моего манника реальных шансов на поступление — с его-то уже имевшимися в пассиве «минус 6»! Но вступился я, а когда под напором моего красноречия майор неожиданно устоял, вдруг подключился Петров-Боширов, и общими усилиями мы с поручиком убедили заместителя начальника корпуса смилостивиться над «переволновавшимся» абитуриентом.

Ну, как смилостивиться: честно говоря, общие Крикалевские «минус восемнадцать» тоже смотрелись такой себе стартовой позицией перед экзаменами — но всяко уж лучшей, чем при фатальных «минус тридцати»!

Как бы то ни было, если верить очкарику, переживал он сейчас вовсе не по поводу нового штрафа, а исключительно из-за того, что не сумел прищучить молодую графиню. На что не переставал сетовать — и по дороге к казармам, в ходе нашего рассказа Наде о случившемся в кабинете номер тринадцать, и потом, у дверей пятого чертога, где мы трое остановились, не успев договорить.

— Сие все тот жандарм, забери его духи! — в сердцах воскликнул в какой-то момент Крикалев. — Либо он слабый маг, либо попросту продался Воронцовым!

— Не думаю, — сдержанно покачала на это головой Морозова. — Я немного знакома с поручиком — он человек чести. И Сергей Казимирович всегда отзывался о нем как о весьма перспективном офицере.

— Почему же тогда он не нашел полость в печатке? — запальчиво поинтересовался очкарик. — Она там была — мне отец говорил! А он точно знал!

— Потому что это Слепок духа, — в один голос ответили мы с девушкой.

Не знаю, где почерпнула информацию Надя — может, от Огинского узнала — а меня на этот счет успел просветить Фу.

«Что это вообще за дрянь такая — Слепок духа?» — помнится, спросил я фамильяра.

«Именно что дрянь, — буркнул “паук”. — Не люблю о таком говорить!»

«И все-таки? — настоял я. — Мне кажется, это важно!»

«Слепок — он слепок и есть, — неохотно принялся растолковывать Фу. — Оттиск, отпечаток, след… Заполучить его проще и дешевле, чем заключить сделку с самим духом, даже и не самым могущественным — вроде вашего покорного слуги. И, заполучив, можно использовать в прикладной магии».

«Как использовать?» — фамильяр умолк, и мне пришлось подстегнуть его новым вопросом.

«По-разному. Слепки же тоже неодинаковы. Как и любые следы. Вот возьмем человека. Прошел он, ну, скажем, через луг. Вытоптал траву — получите след. Уронил каплю пота — еще след. Выдохнул — тоже след. Извиняюсь, нужду справил — и сие след, достаточно заметный, кстати…»

«То есть эти хваленые Слепки — оставленное духами дерьмо?» — хмыкнул я.

«В том числе. Аналогия, разумеется, не прямая — но суть передает более-менее верно. Есть дерьмо, а есть любители в нем копаться. Китай сим особо славится: артефакты на основе Слепков духа — их конек».

«Понятно… И вот из такого дерьма Воронцова носит перстенек?»

«В некотором смысле — да. Конечно, у молодой графини на пальце не хлам, что ушлые контрабандисты продают по империалу за артефакт. Сие старый — и по-настоящему сильный — Слепок!»

«Особо вонючее дерьмо?»

«Если владельцу перстня нужно, чтобы внутри печатки была полость для яда — там будет полость. Если понадобится оную полость скрыть — таковая исчезнет, и ни один эксперт вам не докажет, что она когда-то существовала. И, разумеется, сие лишь малая толика возможностей Слепка, принадлежащего Воронцовой. Так, с его помощью без труда можно левитировать ту же каплю яда, при этом в ауре отпечатается обращение мага к перстню, но не суть выполненной операции! Поэтому-то молодая графиня с такой легкостью была готова согласиться на сканирование — никаких улик против нее сия процедура бы не принесла!»

«А может, там все проще: яд переправил в бокал кто-то из прихвостней Миланы, поэтому она и осталась чистенькой», — предположил я.

«Возможно, но маловероятно, — не согласился фамильяр. — Ныне для Воронцовой дело чести — разделаться с вами лично, сударь. Перепоручать сие манникам молодая графиня не стала бы».

«Синдром Волан-де-Морта, блин! — буркнул я. И, заметив, что Фу умолк, счел необходимым пояснить. — Книга есть такая в нашем мире, сказка — как раз про волшебников. Там один злодей хотел непременно убить главного героя сам. На чем в итоге и погорел. Было так…»

«Благодарю, я уже нашел в вашей памяти сию занимательную историю, сударь, — перебил меня “паук”. — Замечу к слову, что так называемые волшебные палочки, которые используют ее персонажи — типичные Слепки духа. А еще хочу предостеречь: вы у нас, сударь, увы, никакой не избранный. И даже с моей помощью остаетесь уязвимы!»

«А то я этого не понимаю… — проворчал я. — Тоже мне, открыли Америку!»

«Ох, сударь, не поминали бы вы сей злосчастный континент всуе!»

Сделав себе мысленную пометку при случае разузнать про Америку поподробнее, тогда диалог с фамильяром я был вынужден на этом прервать: пришло время бросить все силы на спор с Алексеевым о размере штрафа моего манника.

Сейчас же, переглянувшись с Надей, я кивнул девушке: объясняй, мол, ты.

— Слепки духа существует по особым законам, — повернувшись к очкарику, заговорила Морозова. — Связано это с тем…

В течение следующих трех минут Надя вкратце изложила Крикалеву все то, что я уже слышал о Слепках от Фу — разве что без сравнений с дерьмом обошлась. Зато уже очкарик не удержался от вонючего словца — благо хоть на изысканный французский манер.

— Вот же merde! — угрюмо бросил он, выслушав Морозову. Тут же, впрочем, сконфузился: — Мои извинения, сударыня. Прошу прощения, Ваша светлость… Но получается, Воронцова с этим перстнем что угодно может творить — и никак ее не уличить?!

— Не что угодно, — покачала головой Надя. — И уличить можно. Но непросто, конечно.

— Никто и не говорил, что будет просто! — глубокомысленно заявил я.

Две пары глаз (даже три, если считать окуляры Крикалева) посмотрели на меня с преданностью и восхищением. Боюсь, не особо заслуженными.

* * *

С Крикалевым мы расстались на третьем этаже: я пошел проводить до комнаты Надю, а очкарик составить нам компанию и здесь не решился.

Еще на лестнице я, правда, успел задать маннику давно занимавший меня вопрос:

— А если не секрет, сударь, за что вы схлопотали свои первые «минус шесть»?

— Да какой там секрет, — невесело усмехнулся Крикалев. — Дело было так. Я только подал документы, впервые вышел к дубкам — и вдруг вижу: девица упала, а какой-то парень ее ногой пинает. Прямо посреди аллеи. Даже понял по одежде, что девица холопского звания, но не сообразил, что сие «бурдюк» — обычно какого пола хозяин — такого и холоп, а тут вот не совпало… Да и какая, в конце концов, разница, «бурдюк», не «бурдюк» — нельзя так себя вести! В общем, машинально выставил щит и прикрыл девицу. А парень оказался нашим с вами знакомым Гончаровым. Другой бы дело замял, а сей нажаловался, что я магию применил. Отпираться глупо было — вот мне и влепили «минус шесть» — на первый раз…

— Понятно… — протянул я, про себя лишний раз порадовавшись, что, по ходу, выбрал правильную сторону.

На чем мы с очкариком и распрощались.

В вестибюле, перед уходящим к комнатам коридором, мы с Морозовой, не сговариваясь, замедлили шаг.

— Блин, как только представлю, что там тебя ждет эта!.. — пробормотал я, хмуро косясь на уже показавшуюся впереди дверь Надиной 302-й. Увы, не только Надиной.

— Не стоит беспокойства, — улыбнулась моя спутница. — Уже говорила, и снова повторю: эта комната сейчас для меня — самое безопасное место! Прямого вреда мне Воронцова не причинит, а по части душевного комфорта — еще посмотрим, кому будет хуже!

— Ну, может быть… — неуверенно пробормотал я.

Мы как раз подошли к двери, и в руке девушки появился ключ.

— Ну, я пошла, — проговорила она, вставляя тот в замочную скважину. — Спокойной ночи!

— Спокойной ночи…

Наклонившись, я коснулся губами Надиных. Те с готовностью раскрылись навстречу, и поцелуй, задумывавшийся скупым и коротким — простым комментарием к дежурному «Спокойной ночи!» — растянулся на долгие, долгие секунды. И, лишь когда сделалось очевидно, что еще миг — и неизбежно последует нечто гораздо большее, прямо здесь, посреди общего коридора — и остановиться будет уже абсолютно невозможно, мы с Морозовой одновременно отступили на полшага, девушка к двери, я — к вестибюлю.

— До завтра… — прошептала Надя.

В первый момент мне послышалось «Давай завтра» — и кивнул я именно на это.

А может, и не послышалось.

* * *

«Послышалось, послышалось!» — усмехнулся Фу, когда я уже возвращался через вестибюль к лестнице.

«А кое-кого не спрашивали!» — сердито буркнул я.

«Могу вообще ничего не говорить, — обиженным тоном проворчал фамильяр. — И не делать! Надписи не переводить, с магией не помогать…»

«Так, давайте-ка без крайностей! — опомнившись, бросил я. — Всего-то толику деликатности прошу!»

«Информация показалась мне важной, — с апломбом заявил на это фамильяр. — Неверно истолковав слова Надежды Александровны, вы, сударь, могли паче чаяния попасть впросак!»

«Ладно, проехали, — поспешил прекратить спор я. К “пауку” у меня сейчас имелось дело поважнее. — Достопочтенный Фу-Хао…» — собравшись с мыслями, начал я.

«О, мне уже боязно! — хмыкнул фамильяр. — Подобная учтивость в ваших устах обычно означает некую неординарную просьбу, сударь!»

«Просто хотел проявить вежливость, — скривился я. — А просьба — так себе, ничего особенного… Короче: не могли бы вы взять под охрану Надежду Александровну?»

«Что значит “взять под охрану”? Уточните, сударь!» — потребовал Фу.

«Ну, как вот меня сегодня предупредили о яде в бокале. Так же приглядывать за ней. На всякий случай».

«Не вижу в сем особого смысла, сударь, — заметил фамильяр. — Я уже объяснял вам: молодая графиня нацелена лично на вас. До Надежды Александровны ей особого дела нет…»

«Так было, пока яд не изувечил руку Гончарову, — возразил я. — Воронцова лишилась одного из клевретов — и вполне может пожелать сравнять счет потерь!»

«Ну… — задумчиво протянул Фу. — И все же: нет, не думаю, — заявил он затем. — Скорее уж под ударом окажется господин Крикалев. Надежда Александровна — едва ли».

К моему стыду, об очкарике в этой связи я как-то не подумал.

«Тогда и его тоже, — поспешил исправить оплошность. — И Надежду Александровну, и Евгения… Как его там по батюшке?..»

«Федорович. Ну да сие не важно. Видите ли, сударь, то, что я дух бесплотный, вовсе не означает, будто мне дано находиться одновременно в нескольких разных местах. И мгновенно перемещаться между оными местами я не могу. То есть, в принципе, могу — но при соблюдении целого набора непреложных условий. Поэтому распылять мои силы между тремя точками приложения — означает толком не применить оные ни к одной. Две — еще туда-сюда. Но точно не три. Посему, выбирайте: Надежда Александровна или Евгений Федорович?»

«А может, все-таки, хотя бы вполглаза — каждому?» — не отступал я.

«Сие не глазами исчисляется, сударь. Выбирайте».

«Тогда…»

«И не пытайтесь играйте в слабоумное благородство, самому отказавшись от моей помощи в пользу обоих манников, — прочел мою мысль фамильяр прежде, чем я даже сумел ее толком сформулировать. — Напомню, что и Надежда Александровна, и Евгений Федорович — опытные маги. Для своего возраста опытные, конечно. Но хотя бы выросшие в сем мире. А вы, сударь, уж извините, не продержитесь пока без моей помощи и дня! Тем самым подведете и себя, и остальных!»

«Ну, хорошо, — кивнул я, вынужденный согласиться с очевидным. — Тогда… Тогда… Тогда пусть это будет Надежда Александровна!» — выпалил, решившись.

«Выбор сомнительный, но объяснимый… — вздохнул Фу. — Договорились, сударь. Стану за ней приглядывать. Но уж не обессудьте: иногда оставляя вас один на один с сим жестоким миром!»

«Да понял я, не совсем же дурак…»

«Весьма на сие надеюсь — вдруг и впрямь не совсем!»

Без достойного ответа я бы подобное, наверное, не оставил, но как раз в этот момент повернул ключ в замке комнаты номер 763, открыл дверь, а за ней…

Глава 4

в которой вокруг меня клубится дым

В 763-й дым стоял коромыслом. Но почему-то не сразу за дверью, а на расстоянии вытянутой руки от нее, четко выдерживая некую необъяснимую границу. В полумраке и не заметишь — так что, ничего не подозревая, я успел уверенно шагнуть внутрь. А когда сообразил, что дело в комнате неладно, вдруг споткнулся обо что-то — и рыбкой нырнул прямо в густой кумар. В нос ударил едкий, горьковатый запах. Глаза непроизвольно зажмурились.

— Э, горим, что ли? — ахнул я, судорожно перебирая ногами в попытке не растянуться во весь рост на полу. Ладони выставил вперед — памятуя о том, что где-то там, у окна, должен стоять стол — но все равно промахнулся и болезненно врезался в него животом. Сбил дыхание, попытался его тут же восстановить — и закашлялся от дыма.

— Сердце самурая пылает лишь в смертельной битве и в объятиях прекрасной женщины! — раздалось тем временем в ответ. — А сие — изысканные благовония, сударь!

— Кто здесь? — резко повернулся я на голос, заставляя себя разлепить веки.

Вопреки ожиданиям, дым глаза не ел — ну, почти. Но комната перед моим взором как-то вся сразу скособочилась, завалилась — словно машина с пробитым колесом… Я уже было решил, что от «благовоний» у меня кружится голова, но тут понял, что 763-я и впрямь утратила присущую ей некогда симметрию: у кровати справа от входа отсутствовали ножки. Теперь это, по сути, был лежащий прямо на полу матрац, накрытый одеялом.

А на одеяле сидел японец. Похоже, тот самый, которого мы с Надей видели днем на аллее. Как его там?.. То ёми, то не ёми…

— Тоётоми Ясухару. Самурай из Осаки. Младший сын даймё провинции Сэтцу. К вашим услугам, сударь, — церемонно представился азиат, поднимаясь со своего импровизированного футона и ступая… Нет, не на паркет — на полу у нас, оказывается, появилось нечто наподобие тростниковой циновки.

Что до самого японца, то на нем было серое, похожее на домашний халат кимоно, на ногах — только носки. Обувь я, впрочем, заметил почти сразу: у входа стояли экзотичные деревянные сандалии — очевидно, это именно о них я запнулся, войдя в комнату. Я машинально перевел взгляд на свои собственные ноги в любимых кроссовках, бесцеремонно попиравших чистенькую циновку. Блин, у японцев же нельзя ходить по татами в обуви! В секции мне в свое время этим все уши прожужжали!

Я неуверенно попятился, пытаясь сдвинуться с циновки на полоску голого пола у стола, но та оказалась слишком узкой, чтобы на ней уместиться. Да и, собственно, какого фига?! Тут ему не Осака вообще-то!

— Молодой князь Владимир Огинский-Зотов, — назвался я, перестав наконец суетиться. — Из Москвы, — добавил, ненавязчиво подчеркивая, что, типа, нахожусь у себя дома. И тут мои порядки!

— Весьма рад знакомству, молодой князь, — с почтительным поклоном ответил Ясухару. — Для меня огромная честь делить с вами сию обитель!

— Взаимно, Тоётоми-сан, — кивнул я, кстати вспомнив вежливую форму обращения к японцам. Ясухару расплылся в широкой улыбке. — Сейчас, один момент, сударь…

Плюхнувшись пятой точкой на кровать, я по-быстрому расшнуровал кроссовки. Разулся, отнес обувь к двери и аккуратно поставил рядом с сандалиями японца. Бросив, таким образом, еще одну лепту на алтарь дружбы народов и культур, я счел себя вправе претендовать на встречную любезность:

— Прошу прощения, Тоётоми-сан, что вы сказали это за дым? — демонстративно повел я рукой в полупрозрачном воздухе.

— Сие благовония, молодой князь, — с готовностью отозвался Ясухару. — Кодо — Путь аромата — одно из главнейших искусств, наряду с тядо, Путем чая, и икэбана, наукой аранжировки цветов. Под руководством лучших учителей провинции Сэтцу я постигал все три, но особых успехов достиг именно в составлении благовоний!

— Это просто замечательно, сударь, — натянуто улыбнулся я, — но нельзя ли как-то… слегка прикрутить вентиль?

— Прикрутить вентиль? — удивленно переспросил японец. — Вы имеете в виду, развеять дым? — сообразил он, впрочем, тут же. — Но… зачем, позвольте поинтересоваться?

— Э… — на этот вопрос у меня как-то даже сходу не нашлось ответа.

— Концентрация вещества подобрана мной с особой тщательностью, — продолжил между тем Тоётоми. — Именно при таковой стоит рассчитывать на эффект!

— Эффект? Какой эффект? — на автомате спросил я.

— Он может быть разным, но конкретно сей аромат способствует росту магической силы у вкушающего его.

— Правда? — настал мой черед не сдержать удивления.

«Как ни странно, сударь — истинная правда, — опередив Ясухару, ответил мне Фу. — Прирост есть, и заметный! За то время, что вы дышите сей смесью, ваша сила возросла на шестую долю ньютона! Неплохо — для пары минут праздности!»

Хм, если так — то можно, наверное, и потерпеть. Тем более, что и к запаху я, кажется, уже почти привык…

— Вы сомневаетесь в моих словах, молодой князь? — запальчиво осведомился между тем японец.

— Что вы, Тоётоми-сан, ни в коем разе! — поспешил заверить его я. — Лишь смиренно восхищаюсь вашим мастерством!

— Я был лучшим учеником самого Масаюки-сама, непревзойденного мастера кодо! — с нескрываемой гордостью заявил на это Ясухару. — Я всегда и везде стараюсь стать лучшим, молодой князь, — добавил он затем. — Смею надеяться, не станет исключением и Федоровский кадетский корпус!

— Похвальное стремление, — хмыкнул я. И зачем-то добавил: — Но здесь это вам будет непросто, сударь!

— Покойный дед говорил мне: проиграть позорно. Но втрое позорнее не попытаться победить!

— Отлично сказано, — кивнул я. — Ваш дед был мудрым человеком.

— Благодарю, молодой князь, — поклонился японец.

— Не могу не отметить, Тоётоми-сан, что вы великолепно говорите по-русски, — добавил я контрольный выстрел учтивости. Вполне, впрочем, искренне.

— И снова благодарю, молодой князь. Я несколько лет готовился к поездке в Россию, — с очередным поклоном ответил Ясухару. Затем он чуть помедлил, будто колеблясь, и, приняв какое-то решение, продолжил: — А сейчас, если позволите… — здесь японец обернулся к своей кровати и в следующую секунду откуда-то из-за подушки выпорхнула пузатая глиняная бутыль с длинным узким горлышком. Тоётоми ловко поймал ее в воздухе и снова перевел взгляд на меня. — Сие нихонсю дала мне в дорогу матушка, наказав выпить его с первым русским, которого мне захочется назвать своим другом. Не скажу, что меня недостаточно хорошо приняли в вашей стране — отнюдь — но до сего дня бутылка сохранилась в целости. Не окажете ли вы мне честь распить оную со мной?

— Прям сейчас? — вырвалось у меня.

— В мире не существует ничего, кроме «сейчас»! Прошлого уже нет, будущего еще нет! Разумеется, сейчас.

— Что ж… Охотно, сударь! — заявил я на эту философию — признаться, даже польщенный предложением самурая.

— В таком случае, прошу, молодой князь! — просиял тот.

Я было подумал, что теперь Ясухару подойдет к столу, и сам уже дернулся в ту сторону, но вместо этого японец, как стоял, опустился на колени на циновку, поставил бутылку перед собой и жестом предложил мне усесться напротив. Ну да почему бы и нет? Я устроился на полу, повторив позу Тоётоми: задница опирается на пятки, колени слегка разведены. Не самое удобное положение, кстати: ноги в нем быстро немеют. Помнится, в секции каратэ нас тоже заставляли так сидеть, и долго я не выдерживал. Собственно, никто долго не выдерживал, кроме нашего сэнсэя, даже старшие ученики.

Между тем, Ясухару повел в воздухе пальцами, и из-за его спины выплыли две белые керамические плошки. Плавно обогнув пучок волос на голове японца, одна за другой они опустились на циновку перед Тоётоми. Я уже был готов к тому, что теперь и бутылка взлетит и начнет сама эти плошки наполнять, но самурай подхватил ее рукой, поднял, вынул пробку и принялся разливать содержимое безо всякой магии.

«Сие знак особого уважения», — ответил на мое легкое недоумение фамильяр.

Наполнив плошки, Ясухару отставил бутылку, затем взял обеим руками одну из порций и с поклоном передал ее мне. Я принял угощение — также обеими руками и тоже с поклоном. Наощупь плошка оказалась теплой, содержимое явственно пахло спиртом.

Серьезно? Теплая водка?

«Нихонсю, или как сие называют у нас — сакэ — не водка, — без задержки пояснил Фу. — Содержание алкоголя в нем всего пятнадцать градусов, как в десертном вине. Но, если хотите, сударь, я могу не дать спирту попасть в вашу кровь и предотвратить эффект опьянения…»

«А зачем тогда пить-то? — мысленно усмехнулся я. — Нет уж, не надо ничего предотвращать!»

«Как пожелаете, сударь. Мое дело предложить».

Тем временем японец поднял вторую плошку.

— Я знаю, в России, когда пьешь, положено произносить тост, — глядя мне прямо в глаза, несколько принужденно проговорил он. — Посему предлагаю выпить за Его Императорское Величество Бориса Восьмого — да продлит Небо дни его царствования! — торжественно провозгласил он.

«Под такое же надо, наверное, встать?» — пришло мне в голову.

«На коленях выйдет ничуть не хуже», — усмехнулся «паук».

Тем временем самурай поднес плошку ко рту. Я сделал то же самое.

Крепость в напитке и в самом деле не особо ощущалась. А вот вкус почему-то напомнил мне сильно разбавленный яблочный сок. Ни разу не чарующий, но, в общем-то, и не противный.

В три глотка я осушил плошку. Ясухару так же быстро управился со своей и незамедлительно наполнил обе по новой.

«По идее, сейчас моя очередь произносить здравицы? — уточнил я у фамильяра. — Не в курсе случайно, как там зовут японского Императора?»

«Акихито, — подсказал Фу. — Но знаете, сударь… У них, в этой Стране Восходящего Солнца, не все так однозначно. Лучше поднимите тост за Японию в целом — не ошибетесь!»

— А теперь предлагаю выпить за вашу родину, Тоётоми-сан, за далекую и прекрасную Японию! — произнес я, получив из рук Ясухару плошку.

— Сердечно благодарен, молодой князь! — выпалил японец, чуть не расплескав от энтузиазма сакэ.

Следующий тост снова был поднят Тоётоми — за успешное прохождение нами вступительных испытаний. Четвертый произнес я — за дружбу — после чего Ясухару едва не разрыдался от избытка чувств. Он уже после второй порции сакэ заметно раскраснелся и оживился — но, например, неудобной позы так и не сменил. Что до меня, то уже за дружбу я пил, по-турецки поджав ноги — и почти их не чувствуя.

Пятую плошку мы с японцем и вовсе осушили на брудершафт, договорившись отныне перейти на «ты», а вот после шестой — уже и не помню, чему она была посвящена — сакэ в бутылке нежданно закончилось.

— Ну вот, — в легком разочаровании развел руками я, наблюдая, как с горлышка сосуда неохотно срывается последняя мутноватая капелька. — Только разгон взяли!..

— Самурай никогда не останавливается на полпути! — решительно заявил на это Ясухару — и, вынырнув из-за его подушки, к нам немедленно приплыла вторая бутылка. — Матушка предупреждала, что дружба с русским дворянином потребует соответствующей широты души!

— Я уже говорил, что твоя матушка — мудрая женщина? — уточнил я.

— Ты говорил только о моем деде, — напомнил Тоётоми.

— В таком случае, теперь воздаю должное и прозорливости твоей матери. И предлагаю выпить за ее здоровье — а также за здоровье твоего уважаемого отца!

— Отличная идея! Тогда и за твоих родителей тоже!.. Что-то не так? — нахмурился японец, заметив, должно быть, пробежавшую по моему лицу тень.

— Нет, нет, — поспешно заверил его я. — Все хорошо. Просто мои родители… Они сейчас очень далеко…

— Так и мои тоже, — вновь расслабившись, усмехнулся Ясухару. — Но уверен, они бы порадовались, узнав, что мы о них вспоминаем. За наших родителей! — поднял он наполненную плошку.

— За родителей! — с готовностью поддержал я тост.

Далеко не последний этим вечером.

Глава 5

в которой я устанавливаю рекорд

— По-моему, сие своего рода рекорд, молодой князь, — в непритворном огорчении проговорил из своего кресла Алексеев. — За неполные сутки мы с вами встречаемся здесь уже третий раз! Даже и не припомню, случалось ли подобное с кем-то еще из абитуриентов в бытность мою на сей должности!

— Осмелюсь заметить, господин майор… — покосившись на понуро стоявшего по мою левую руку Тоётоми, выговорил я. — Первый раз из тех трех, как вы сами изволили признать, состоялся по совершенно пустячному поводу. Второй мой визит к вам вовсе не был связан с какими-то претензиями в адрес моей персоны, даже и надуманными — напротив, там я выступал в роли потерпевшей стороны. Ну а сейчас… — я запнулся. Сейчас ситуация и в самом деле складывалась непростая.

Во-первых, оправдываться мне на этот раз было за что — вину за собой я чувствовал, что уж там.

Во-вторых, голова моя с похмелья буквально раскалывалась, и попытки сочинить хоть мало-мальски убедительную отмазку наглухо вязли в бездонной пучине боли — то тупой и тягучей, то вдруг острой как лезвие.

Ну и в-третьих: признаться, я не столь четко помнил, что и как именно мы с Ясухару учинили минувшей ночью, чтобы строить убедительную линию защиты.

Нет, кое-что, конечно, всплывало. Кажется, после второй бутылки сакэ японец неожиданно заявил, что пришло время отправиться к гейшам, ибо теперь он нипочем не уснет, не усладив слух чарующей музыкой сямисэна. Вроде бы, я его пытался отговорить, но, видимо, недостаточно упорно. Тоётоми направился в коридор, а я поплелся за ним — не бросать же друга одного!

Идти куда-то далеко Ясухару было то ли лень, то ли не по силам, и вожделенных гейш с сямисэнами он принялся искать в соседней с нашей комнате — 764-й. Та, к слову, стояла пуста, но поначалу ни я, ни японец об этом не подозревали. Тоётоми сперва деликатно стучал в дверь, затем колотил в нее кулаком, а после и вовсе принялся лупить, чем придется.

Тут вдруг в мою пьяную голову пришла идея продемонстрировать товарищу класс — и я тоже пару раз ударил по двери ногой. На что самурай заявил, что я крайне бездарно выполняю удар йоко гери, что он, Ясухару, брал на Окинаве уроки сюри-тэ, наха-тэ и томари-тэ у самого… не помню имя, какой-то, наверное, крутой мастер восточных боевых искусств — и сейчас мне все покажет. Гейши были на время забыты, и некоторое время мы били в дверь уже ради самих ударов. В итоге высадили замок и ввалились в комнату, никого там, к счастью, не застав.

Дальше в моих воспоминаниях следует провал, и на следующей картинке мы с Тоётоми сидим уже в другой комнате, в компании двух девиц-абитуриенток. Кажется, на этот раз силой в дверь мы не ломились, впустили нас по-хорошему, но как и почему — без понятия. Сямисэна (что это вообще за зверь такой?!)[1] здесь, естественно, не оказалось, но у одной из девиц внезапно нашлась гитара, под бренчание которой японец и в самом деле захрапел.

Его уложили на кровать, а мы втроем еще сидели какое-то время на другой, пили вино (бутылку выставили хозяйки комнаты), пытались нестройно петь под гитару и болтали. Помнится, я в красках рассказывал собеседницам про мир без магии, а те задорно хохотали. Подробности уплывают, но, вроде бы, все было чинно — насколько это понятие вообще применимо к вечеринке с вином и гитарой.

Отпускать меня не хотели, не знаю уж, на что рассчитывая, но я твердо заявил, что непременно должен отнести Ясухару в 763-ю, и, кажется, мне даже помогли тащить его по коридору. Как дошли — не помню, но в какой-то момент самурай, видимо, проснулся, потому как в очередной сцене мы сидим уже у нас, втроем — то ли одна из тех двух девиц задержалась в гостях, то ли новая откуда-то взялась — и Тоётоми пытается научить нас своей коронной магической технике, которую называет Огненная Катана. Она так и выглядит — в руке появляется светящийся японский меч, которым, типа, можно сражаться. «Даже духов рубит!» — хвастается Ясухару. У девицы воспроизвести магическое оружие упорно не выходит, а у меня в какой-то момент что-то получается — правда, меч оказывается коротким и бледным. «О! — восклицает Тоётоми. — Огненный Вакидзаси[2]!» Японец укорачивает свой, и мы начинаем в шутку рубиться, круша все вокруг — причем, я ору: «Банзай!», а Ясухару: «Ура!». Где-то в процессе поединка девица сваливает от греха, но мы о ней уже и не вспоминаем.

Потом… Потом явно еще что-то было, но в памяти теперь лишь какие-то стоп-кадры. Третья бутылка сакэ. Ступенька лестницы — прямо у меня перед лицом, причем лежу я на ней, кажется, вниз головой. Разбитое стекло — фиг знает, в каком окне. Деревянная сандалия Тоётоми, почему-то валяющаяся на траве…

Ну и, последнее, уже почти четко: утренний кадет-вестовой, пригласивший нас к заместителю начальника корпуса. Причем посматривал на нас при этом черномундирник, пожалуй, даже с некоторым уважением. Но и с сочувствием тоже.

Ох, как же трещит голова!

Остатки не успевшего выветриться опьянения Фу у меня убрал, но от похмелья избавить отказался, заявив, что тут нужен целитель, а это, мол, не к нему. Ну, хотя бы я сейчас не дышал на Алексеева перегаром — и на том спасибо. От Тоётоми алкоголем также, вроде бы, не несло — как эту проблему решил японец, я без понятия.

— Господин майор… — снова начал я, пытаясь собраться с мыслями. — Дело в том, что…

— Осмелюсь заметить, господин майор, сие полностью моя вина, — внезапно перебил меня Ясухару.

— В самом деле? — удивленно поднял брови Алексеев. В голосе его мелькнула радостная нотка. Ну да: если окажется, что виноват не протеже Светлейшего князя, а какой-то левый япошка — это все сильно упростит!

— Нет, нет, я ни в коей мере… — поспешил мотнуть головой я. Затылок тут же прострелило, и я был вынужден умолкнуть, чем и не замедлил воспользоваться Тоётоми.

— Мне нет оправданий, господин майор! — самоотверженно заявил самурай. — Сие была непростительная ошибка!

— Ошибка? — хмыкнул заместитель начальника корпуса. — Нет, сударь, сие не просто ошибка! Сие…

— Ужасная ошибка, господин майор! — бесцеремонно перебил его Ясухару. — Если мой наставник в искусстве кодо узнает о ней — он умрет от стыда за своего никчемного ученика. Прошу вас, господин майор… Нет, умоляю! Не сообщайте почтеннейшему Масаюки-сама о моем позорном провале!

— Как-нибудь уж обойдемся без господина Масаюки… — кажется, несколько сбитый с толку, проговорил Алексеев. — А что еще за кода, сударь?

— Со всем уважением, господин майор — кодо. Ко-о До-о, — произнес Тоётоми по слогам. — По-японски сие значит «Путь аромата». Искусство составления благовоний, коему имел несчастье обучать меня в Осаке Масаюки-сама.

— Благовоний, сударь? — окончательно потерял нить рассуждений японца заместитель начальника корпуса. Я, признаться, тоже. — При чем здесь благовония?

— В них-то все и дело, господин майор! Я хотел воспроизвести аромат, вдыхание коего способствует росту магической силы, но второпях — и по непростительной небрежности — напутал с ингредиентами. Да еще и допустил утечку дыма из комнаты. В результате из-за оного неправильного дыма некоторым нашим соседям по казарме привиделось невесть что…

«Вы же говорили, что сила и впрямь росла?» — сквозь колючую стекловату в мозгу бросил я фамильяру.

«Так и было, — шепотом — должно быть, чтобы слова не слишком болезненно отдавались у меня в голове — ответил Фу. — Семь ньютонов за вечер — как с куста!»

«А что же тогда Тоётоми втирает, будто ошибся?»

«Именно что втирает. Наш японский друг врет, как дышит!»

«Но зачем?!»

«Полагаю, у него есть какая-то тактика, и он ее придерживается…»

— Привиделось, значит? — усмехнулся между тем Алексеев.

— Именно так, господин майор! — горячо заверил его Ясухару. — И сие — исключительно моя вина!

— Последнее — бесспорно, — кивнул заместитель начальника корпуса, торопясь зафиксировать хоть какую-то определенность. — И за сие последует наказание… Но сперва поясните, сударь мой: магическую силу в самом деле можно нарастить, вдыхая какой-то дым?

— Не «какой-то», господин майор, — вскинув голову, с видом оскорбленной невинности поправил Алексеева японец, — а тщательно подготовленный! Да, в сем и состоит великое искусство кодо! Разумеется, для по-настоящему могучего мага — такого, как вы, например — прирост окажется не столь уж существенен, но и лишние полдюжины ньютонов, как говорят в России, на дороге не валяются! К тому же, магическая сила — далеко не единственная возможная точка приложения кодо!

— Ну да, еще можно затуманить разум сонным абитуриентам — так, что им привидится пьяный дебош в казарме, — с сарказмом бросил старикан.

— Не устану повторять: за сию ошибку мне нет прощения, — снова повесил голову Тоётоми. — Но я хотел сказать об ином. Ароматы могут многое! Например, фирменный состав моего наставника Масаюки-сама способен восстанавливать иную силу, именуемую мужской — причем даже в случаях, когда обычная целебная магия оказывается несостоятельна…

— Ну-ка, ну-ка… — неожиданно оживился Алексеев. — И что сие за состав?

— На словах объяснить не возьмусь, господин майор, — развел руками японец. — Но, если желаете, могу его приготовить — непревзойденный Масаюки-сама, по недоразумению считавший меня своим лучшим учеником, открыл мне сей секрет — и, если найдется подходящий пациент, продемонстрировать эффект!

— Вот как? — заерзал в кресле заместитель начальника корпуса. — И сколько вам потребуется времени… на работу?

— Дело сие не простое, — важно покачал головой Ясухару. — И потребует полного сосредоточения — дабы избежать досадных ошибок, подобных вчерашней. По окончании вступительных испытаний я мог бы приступить. И, вероятно, уложился бы в несколько дней…

«Браво! — не сдержал одобрительного возгласа Фу. — Вот он, восточный подход к делу! Учитесь, сударь!»

— После испытаний, значит? — прищурился на японца Алексеев.

— Разумеется, если мне удастся с честью их преодолеть, и я не покину корпус ни с чем, — с невинным видом заметил Тоётоми.

Да уж, и впрямь азиатское коварство в полный рост… И как вам такое, господин майор?

* * *

Майора дерзкие условия Ясухару, похоже, вполне устроили. Из кабинета номер тринадцать японец вышел при своих: со штрафом в шесть баллов за неосторожное использование магии и поощрением в те же шесть баллов — вроде как за быстрое и успешное устранение последствий утечки волшебного аромата. А я так и вовсе получил «шестерик» чистой премии, все за то же «устранение последствий» — мою роль в якобы случившемся Тоётоми всячески превозносил. Спорить было глупо, хотя я зачем-то все же попытался, и, если бы не головная боль, может, и преуспел бы. В смысле, наоборот — остался бы без незаслуженного бонуса. Так или иначе — будучи, мягко говоря, не в лучшей форме, на итоговое решение Алексеева существенного влияния я не оказал.

— А как ты узнал, на что клюнет майор? — спросил я у самурая, когда мы с ним наконец оказались на улице.

— Я не знал, — усмехнулся Ясухару. — Просто ткнул наугад. Если бы не сработало — придумал бы еще что-нибудь.

— И ты впрямь состряпаешь для него магическую виагру?

— Посмотрим, — пожал плечами Тоётоми, без пояснений поняв, что я имею в виду. — Там хитрые ингредиенты нужны — отдельная история будет их подобрать.

— Типа крови девственницы? — пошутил я.

— Это еще не самый труднодоступный, — на полном серьезе ответил самурай.

На этом мы с японцем расстались — самурай пошел в 763-ю досыпать, а меня на аллее ждала Надя — чтобы вместе отправиться в особняк Огинского за нашими вещами.

[1] Сямисэн — японский щипковый музыкальный инструмент

[2] Вакидзаси — короткий японский меч с длиной клинка от 30 до 60 см.

Глава 6

в которой я познаю подлинную магию

В путь мы с Надей отправились порталом, но на этот раз долго топать ножками от точки выхода до нужного места нам не пришлось — та располагалась прямо по соседству с «нашим» переулком. Не встретив никого по дороге, мы миновали ворота, прошли через зеленый двор и поднялись на крыльцо. Морозова отперла дверь — и вот мы и дома.

Дома… Странное ощущение. Сколько я успел прожить под кровом этого особняка? Дней пять? Смешной ведь срок! И вот надо же: теперь будто и впрямь домой вернулся. В спокойствие и безопасность, где все родное, где и стены поддержат и помогут… Магия!

Если бы еще голова не так трещала…

А по сути… Может, ну его вообще на фиг, этот Федоровский кадетский корпус?

«Вот для сего, сударь, на второй день абитуриентов и распускают по домам, — хмыкнул неугомонный Фу. — Вещи забрать — лишь предлог. Подав документы в корпус, многие дворянские недоросли впервые всерьез отрываются от семей. Кто-то делает сие с радостью, но иные начинают тосковать — пусть даже и сами того не осознавая. А тут: хоп — и снова отчий дом. И сразу та же мысль, что и у вас, сударь: “Да ну ее к духам, Федоровку вашу!” Так кое-кто и не возвращается в казарму».

«И много таких, невозвращенцев?» — без особого любопытства поинтересовался я.

«Обычно один-двое на дюжину».

«Слабаки», — бросил я.

«Кто бы говорил, сударь!»

«Не, ну я-то это не всерьез — насчет послать корпус к духам!» — поспешил заявить я, признаться, больше даже убеждая себя самого, чем фамильяра.

«Вот и хорошо», — сделал вид, что поверил, «паук».

Тем временем мы с Надей поднялись на второй этаж, где свернули к нашим спальням. Если идти по ровной дороге я уже худо-бедно приноровился, кое-как справился и с крыльцом — благо ступеней там было всего ничего — то восхождение по длинной парадной лестнице обернулось для меня таким накатом головной боли, что наверху я был вынужден зажмуриться и ухватиться рукой за перила балюстрады.

— У нас три часа, — говорила мне между тем опередившая меня на полшага еще на ступеньках Морозова. — Соберем чемоданы — и успеем в спокойной обстановке позаниматься магией! Первый экзамен в корпусе — письменное эссе. Не знаю, пером в этом году потребуют скрести или разрешат творить текст «от сердца» — ну, в смысле, непосредственно магией… В любом случае тебе обязательно нужно освоить оба способа… Эй, что это с тобой? — поняв, что вещает в пустоту, девушка недоуменно обернулась — и только теперь увидела меня, вцепившегося в балюстраду. — Что случилось? — ахнула она.

— Сейчас… — процедил я сквозь плотно стиснутые зубы. — Уже почти отпустило… Голова немного болит, — пояснил наконец.

О наших с Тоётоми ночных подвигах я Наде не рассказывал: неловко как-то было. Да и не в том я находился с утра состоянии, чтобы попусту байки травить.

— Голова? — нахмурилась моя спутница. — Дай-ка гляну…

Шагнув ко мне, Морозова положила руку мне на лоб. Ладонь девушки показалась мне на удивление холодной — но, должно быть, наоборот, это меня пожирал изнутри огонь мук похмелья.

Несколько секунд Надя стояла неподвижно, будто прислушиваясь к чему-то, потом, покачав головой, обронила:

— Ого! Что ж ты молчал-то? Давно бы попросил исцелить!

— А у тебя мана-то есть после портала? — спросил я.

— На одну дурную головушку хватит. Ну что, делаю?

— Если тебя не затруднит… — с глуповатым, должно быть, видом пробормотал я.

В самом деле, давно следовало призвать на помощь ее магию! Ну да, стыдно было, а сейчас что, не стыдно? Зато уже добрых полчаса назад мог бы вернуться к жизни!

— Может быть немного больно, — по привычке предупредила Морозова. — Хотя о чем это я, — одернула она сама себя. — С такой мигренью ты даже не почувствуешь разницы… О духи, — сокрушенно покачала она головой, — что же ты сразу-то не сказал?..

— Думал, мана нужна на портал, — соврал я. О мане я если и вспоминал, то в самую последнюю очередь.

— Так спросил бы! Ладно, приготовились…

Вспыхнула уже знакомая мне невидимая искра — только сейчас она пробила мне не пальцы, а ударила прямиком в лоб. И боль ушла. Правда не сразу, не в один миг, как в прошлый раз, на аллее. Отступила будто бы нехотя: возможно, ману Наде все же пришлось экономить. Но, так или иначе, исчезла без следа.

А вот жар внутри меня никуда не делся, лишь переместился из головы куда-то в грудь, под сердце. И был он теперь не угнетающим, не разрушающим — напротив, словно окрылял.

— Готово, — с видом человека, хорошо сделавшего свою работу, девушка убрала руку, но почти непроизвольным движением я поймал ее удаляющуюся ладонь. — Что? — вскинув голову, удивленно спросила Надя.

— Ничего… — пробормотал я, но руки ее не отпустил. — В смысле, спасибо…

— Э… пожалуйста… — кивнула Морозова.

Пару секунд мы простояли без движения, затем девушка неуверенно попыталась высвободить ладонь, но я лишь крепче сжал пальцы. Надя, вроде бы, сделала шаг назад — и каким-то чудом наоборот оказалась ближе ко мне. В свою очередь я качнулся ей навстречу.

— У нас три часа на сборы… — прошептала девушка.

— Три часа — это же целая вечность! — выдохнул я, и наши губы соприкоснулись.

— И… Еще… Магией… Нужно позаниматься… — сумела выговорить Морозова где-то через полминуты.

Пальцы одной ее руки к этому моменту уже были у меня в волосах, ладонь второй касалась моей щеки.

— Это и есть подлинная магия… — ответил я, между делом ища общий язык с пуговицами застежки на спине девушки.

— Но… Твой экзамен… Он же…

— Он… Будет… Потом… А пока существует только «сейчас»! — слегка перефразировал я давешнюю фразу своего японского друга. — И это «сейчас» — только наше!

Застежка наконец поддалась — как-то вдруг вся сразу — и платье начало потихоньку съезжать с Надиных плеч. По-быстрому отдернув обе руки, Морозова подхватила ими ускользающий лиф и, выскользнув из моих объятий, стремительно отступила на два или три шага. Не ожидая этого, я замешкался — и мы замерли друг напротив друга. Пара секунд, что длилась эта пауза, показались мне часом. А затем девушка вдруг опустила руки — и ее платье медленно, будто бы с демонстративной неспешностью, сползло по изгибам ее фигуры на пол.

Никой иной одежды на Наде не оказалось.

Позволив платью упасть, Морозова внезапно снова вскинула руки — словно вдруг опомнившись и пытаясь теперь прикрыть ими наготу. Но почему-то заслонила не подергивавшиеся в такт частого дыхания груди — небольшие и остренькие, с задорно торчащими пимпочками сосочков. И не заветную точку, в которой смыкались стройные, худенькие ножки. А плоский животик. Казалось бы, далеко не самую запретную для взгляда часть тела!

На лице девушки, которое я сейчас и видел-то разве что мельком — было куда посмотреть еще — нежданно отразился испуг. Длинные ресницы отчаянно затрепетали, губы задрожали.

Повинуясь скорее слепому порыву, нежели расчету, я шагнул к Наде, как смог аккуратно взял ее руки своими и, преодолев робкое сопротивление, развел в стороны. Взору открылся бордовый рубец старого шрама — ломаный и длинный, почти от самой левой груди и до завитушек волос ниже пояса.

— Минотавроид рогом пропорол, — зачем-то отвернувшись в сторону, проговорила Морозова на мой невысказанный вопрос. — В тот самый пробой, когда все мои погибли… А я вот выжила… Оставшись вот с этим вот… Его ни убрать, ни заретушировать — что ни делай, только ярче проступает. Уродство, да? — уже вовсе чуть не плача, спросила она.

— Что ты несешь, какое уродство? — пожалуй, даже с облегчением выговорил я. Так вот за что она переживала! А я уж было испугался, что дело серьезное…

Надя снова попыталась свести руки на животе, но сделать этого я ей не позволил — да не сильно-то она и настаивала. Сам же я опустился на колено — так, что мое лицо оказалось как раз на уровне живота девушки — и поцеловал ее в пресловутый рубец.

Тело Морозовой выгнулось дугой, на миг словно одеревенев, а затем, высвободив руки столь стремительно, что удержать их я не сумел, Надя обхватила ими мою шею. На щеку мне упала слезинка, за ней еще одна.

— Э… — несколько растерялся я. Теперь-то что плакать?!

«Сие слезы радости, не горя!» — встрял фамильяр.

«Достопочтенный Фу-Хао, вашу духову маму, а не пойти бы вам… Где-нибудь погулять?!» — мысленно рявкнул я.

«Ухожу, ухожу, ухожу…»

Выпроводив таким образом прочь третьего лишнего, я поднялся с колена, подхватил Надю на руки — веса в ней оказалось, как в цыпленке — бережно прижал к себе и понес в спальню.

Глава 7

в которой мне нежданно приоткрывается

мир волшебных технологий

— Слушай, у тебя место в дорожном сундуке осталось? — просунув голову в дверь, спросила Морозова.

Три часа, отведенные нам на пребывание дома, близились к концу. И нужно признать, далеко не все это время мы потратили на сбор вещей. Но последние минут сорок, разойдясь по своим комнатам, занимались именно этим.

— Полнó, — заявил я. — У тебя что-то не помещается?

Я не сдержал усмешки: ох уж эти девушки! Даже в мире магии им нужна прорва одежды, галерея обуви и этажерка средств ухода за ресницами! Моя сестра Юлька, хоть и мелкая еще, а уже такая же. Как куда собираться на отдых — у меня за плечами полупустой рюкзачок, а у нее два пузатых чемодана, не считая здоровенной сумы через плечо!

Эх, Юлька… Как-то ты там сейчас без меня…

— Несколько книг нужно будет взять, — ответила между тем Надя. — Это, собственно, для тебя в основном. Третий экзамен — история, станешь готовиться. Ну и я заодно полистаю перед сдачей…

— Сколько их там всего, этих экзаменов-то? — без энтузиазма уточнил я — напоминание о приближавшихся вступительных испытаниях ни малейшей радости мне не доставило.

— Как раз три. Первый — я, кажется, уже говорила — эссе на свободную тему. Обычно советуют подробно расписать, почему хочешь поступать в Федоровский корпус, но это не обязательно. Второй — магия. Ну, тут все понятно. И третий — история Империи с древнейших времен и до нынешнего царствования. Вот как раз к нему — те книги. Прочтешь, сколько успеешь. Там не надо лезть в дебри, достаточно хоть что-то суметь сказать по теме. Главное — на магии не сплоховать, где обычно основной отсев идет.

— Понятно, — кивнул я. — Не вопрос, возьмем твои книги — мéста вагон… Я вот только не пойму…

— Что?

— Неужели нет какой-нибудь волшебной техники, чтобы на время перевозки уменьшить вещи? Или как-нибудь растянуть внутреннее пространство сундука? В нашем фэнтези до такого додумались, а здесь, в мире магии — почему-то нет…

Когда Морозова мне сказала — вчера еще дело было — что каждому абитуриенту разрешено взять в казарму по одному дорожному сундуку с вещами, я так сразу и подумал: наверняка используется какое-нибудь там заклятие незримого расширения ну или типа того. Но нет, сундук оказался самым обычным — вместимостью со стандартный чемодан. Впрочем, отобранные мною для себя в гардеробе покойного Сергея Казимировича вещи — те, что, на мой взгляд, требовали минимальной переделки — не заполнили его недра и наполовину.

— Ну, придумать-то можно что угодно, — хмыкнула девушка. — А ты попробуй сделать! Уменьшить что-то вообще не проблема — это любому по силам… Ну, почти любому, — поправилась она. — А вот увеличить обратно, в точности восстановив мелкие детали — так, чтобы получилась не грубая копия, а полноценная вещь… Вот это уже задача так задача. Опять же от конкретного предмета зависит. Какой-нибудь кирпич хоть уменьшай, хоть увеличивай — он кирпичом и останется. А вот, например… — пошарив взглядом, моя собеседница остановила его на стопке сложенных рубашек на стуле — перед Надиным приходом я как раз размышлял, стоит ли тащить их в корпус все или можно ограничиться парой-тройкой. — Даже вот, например, сорочка, — продолжила Морозова. — Не самая хитрая вещица, но уже и не кирпич. При увеличении в ткани добавятся нити, да не абы как, а в строго определенном порядке. Ткачиха-мастеровая, всю жизнь занимающаяся подобными вещами — справится без труда, а обычный маг, даже и сильный — вернее всего, породит уродца с кривыми рукавами и перекошенным воротником. Да и маны сольет прорву!

— Все, короче, в ману упирается… — проворчал я.

— Почти всегда все упирается в ману, — пожала плечами Надя. — Сходишь со мной в библиотеку? За книгами.

— Помочь донести? — сообразил я: видели мы эти книги, там каждый том, небось, килограмм на пять тянет!

— Нет, донесу сама, — мотнула головой девушка.

«Пролевитирует», — подсказал мне Фу.

А, ну да, магия же…

— Просто… — продолжила между тем Морозова. — Это же то крыло… Ну… Где погиб Сергей Казимирович…

— Конечно, идем вместе, — поспешил сказать я.

В зеленой гостиной ничего не поменялась: все так же зияла в полу гигантская дыра, через которую во время пробоя сюда лезли с первого этажа монстры. Да и куда она могла деться? Не зарасти же?

Перед провалом Надя замедлила шаг и вцепилась пальцами в мою ладонь. Так, держась за руки, мы обогнули брешь и перешли в библиотеку.

Книгохранилище Огинского от налета духов на особняк ущерба почти не претерпело — разве что лишилось двери, ведшей в кабинет. В этом храме учености Морозова, кажется, обрела былую уверенность в себе. Выпустив мою руку, девушка по-быстрому огляделась и указала на один из шкафов.

— Вот, — проговорила она, по-хитрому складывая пальцы и распахивая при помощи магии его стеклянную дверцу. — Нужные нам книги здесь. Придется тебе над ними ночами посидеть. Все больше пользы, чем от… — Надя не договорила, и я успел подумать, что это она в последний момент решила проявить деликатность и лишний раз не попрекать меня вчерашней пьянкой — о которой, конечно же, догадалась по исцеленной похмельной мигрени. Но, когда девушка обернулась, на лице ее читались не сочувствие или, наоборот, ехидство, а смешанное с испугом удивление. — Дух меня побери! Часть книг не на своих местах, а некоторых вовсе недостает! — понизив голос, проговорила она. — Здесь кто-то был!

— Вообще-то, после пробоя здесь все III Отделение ошивалось, — небрежно заметил я. — И куча вообще левого народа, один этот законник Воронцовский чего стоит! Небось, он и подрезал книжку-другую, зараза! — предположил, нахмурившись.

— Нет, — мотнула головой Морозова. — Из шкафа Сергея Казимировича так просто ничего не возьмешь! К тому же, вчера, перед тем, как отправиться в корпус, я видела — все было на месте. Помнишь, мы же вместе сюда заходили!

Я неуверенно кивнул: в библиотеку мы прошлым утром действительно заглядывали, обходя дом перед отъездом. Но изменилось ли что-нибудь с тех пор в шкафах и на полках, я, конечно же, понятия не имел.

— То есть кто-то приходил, пока мы были в корпусе? Ну и что в этом такого? — пожал я плечами. — Может, снова из III Отделения кто.

— Как это что такого? — решительно не поняла моего равнодушия собеседница. — В твой дом без тебя кто-то вторгается — это что, пустяки? Да и кто попало сюда не войдет! По крайней мере, не слив по пути несколько сотен мерлинов маны и не наделав шума на пол-Москвы… Впрочем, сейчас все выясним, — встрепенулась вдруг она. — У Сергея Казимировича тут был следящий артефакт! — девушка завертела головой, что-то высматривая. — Вот, он здесь! — шагнула она к полке, заставленной желто-коричневыми свитками самой разной толщины и высоты. Решительно сдвинула их в сторону и извлекала на свет черный круглый медальон на серебристой цепочке.

— Слепок духа? — ткнул я пальцем в небо — и нежданно попал.

— Разумеется, — кивнула Морозова. — Конечно, не универсальный, как перстень Воронцовой, и далеко не столь могущественный, но дело свое добре знает. Сейчас узнаем, кто сюда наведывался…

С этими словами Надя надела медальон себе на шею, накрыла его правой ладонью, а сверху положила еще и левую. Опустила веки и застыла, не шевелясь.

Прошла секунда, другая, третья… Минули четверть минуты, полминуты, минута — а девушка так и продолжала стоять без движения. В какой-то момент я уже даже начал беспокоиться, не повлиял ли на нее Слепок духа как-нибудь пагубно — фиг их знает, эти волшебные медальоны! — но тут наконец Морозова открыла глаза.

Поделиться полученной информаций Надя, однако, что-то не спешила — судя по лицу, напряженно о чем-то размышляя.

— Ну что? — устав ждать, спросил я.

— Ничего, — отпустив медальон, развела руками Морозова.

— Никто не приходил?

— Я и без духов знаю, что кто-то приходил. Но никого постороннего артефакт не зафиксировал.

— То есть книги спер кто-то из своих? Если что, это не я, — показалось мне уместным попытаться слегка разрядить обстановку немудреной шуткой.

— И не я. И не Сергей Казимирович вернулся из Пустоты за недочитанной книгой. А все остальные для артефакта — чужаки, на них он бы непременно среагировал.

— Значит, все-таки никого не было? — уточнил я.

— Значит, был кто-то достаточно сильный, чтобы обмануть следящий артефакт. Чтоб ты понимал: мне, например, такое не по плечу. Наверное.

— Что за книги-то хоть пропали? — проникшись, наконец, открывшейся проблемой, спросил я.

— Тут тоже странность: старые и редкие, но в собрании Сергея Казимировича далеко не самые ценные. «Пути духов» Всеслава Полоцкого и «Тайны Петрополиса» Якова Брюса. Плюс еще «Ветхий Органон» Фрэнсиса Бэкона. Ума не приложу, кому и зачем мог понадобиться такой странный набор… Нужно немедленно сообщить в III Отделение! — заявила Надя.

— Через портсигар позвонить? — вспомнил я способ связи, использовавшийся Огинским.

— Какой еще портсигар?

— Ну, у Сергея Казимировича была такая серебряная штуковина, по которой он связывался со своей конторой…

— Это называется телефон, — поняла наконец, что я имею в виду, Морозова. — От эллинского «теле» — «далеко» — и «фони» — «голос»… Нет, им мог только сам Сергей Казимирович пользоваться, аппарат лично на него был завязан… А мы пошлем СМС-ку.

— Серьезно? СМС-ку?! — если с телефоном она меня уела, сама о том не подозревая, то тут уже и вовсе попахивало розыгрышем. С другой стороны, откуда Наде знать реалии моего мира? Я ей об СМС-ках точно не рассказывал…

— Срочное Магическое Сообщение, сокращенно: СМС, — пояснила тем временем девушка. — Короткий текст, который мы напишем на специальной дощечке. Она именуется «Мессенджер» — это английское изобретение, поэтому и название такое. Официально у нас идет как «Удаленный писарь», но так никто не говорит. Короче, мы составим сообщение, а в III Отделении его прочтут. Доставляется почти мгновенно. Затратно по мане, но очень удобно! Идем вниз — это в столовой, чтобы кухарка могла пользоваться… Ох, несчастная Глафира… — помрачнев, пробормотала Морозова. — Это же она вызвала жандармов, когда случился пробой. — Могла попытаться убежать, но вместо этого бросилась к Мессенджеру и слила всю свою скудную ману на СМС-ку. Несколько минут нам выиграла…

«Мессенджер» меня, признаться, добил окончательно — даже печальной судьбе героической кухарки я должным образом не сподобился посочувствовать.

— Ну, пошли, отправим СМС-ку в III Отделение, — пришибленно пробормотал я. Интересно, что меня ждет здесь дальше? Волшебный «Телеграм»? Магический «ТикТок»? Колдовской «Яндекс»?

Глава 8

в которой я преподаю урок, вовсе того не желая

Хваленое III Отделение показало себя ничуть не лучше опростоволосившегося Слепка духа: никаких следов таинственного злоумышленника прибывший по вызову жандарм не обнаружил. Приехал к нам, кстати, не кто иной, как хорошо уже мне знакомый поручик Петров-Боширов. Я даже не удержался и спросил у него:

— Сударь, вы там теперь один что ли, в вашем III Отделении?

— Суточное дежурство, — устало буркнул тот. — В четыре пополудни сменяюсь…

Одно хорошо: вхолостую облазив особняк, жандарм предложил подбросить нас с Морозовой до Федоровского корпуса на казенной коляске. Отказываться мы, кончено же, не стали.

По дороге тему загадочного книжного вора уже не поднимали. Поручик, должно быть, красуясь перед Надей, завел заумный разговор об архитектуре. Ругал московскую классику и хвалил шпили Петрополиса. Будто бы невзначай ввернул пару слов о своей командировке в английский Солсбери, случившейся пару лет назад — должно быть, по здешним меркам это было круто.

Так или иначе, старания его пропали втуне — погруженная в свои мысли, девушка явно слушала его вполуха.

С Петровым-Бошировым мы распрощались перед главным зданием корпуса. На собственном горбу дотащить отсюда до казармы наши дорожные сундуки было бы непросто даже мне. Что уж говорить о Наде! А запрет на магию на территории Федоровки никто не отменял. Поэтому мы просто поставили багаж перед входом — в ряд к еще пяти или шести таким же потертым ларям.

— В комнаты их доставят мастеровые, — пояснила мне Морозова.

— А как узнают, где чей? — уточнил я.

— Я поставила метки.

«Сейчас покажу, — вмешался Фу. — Сударь, прижмите мизинец и безымянный палец левой руки к ладони, средний и указательный вытяните и разведите, а большой как можно сильнее оттопырьте… Шире разведите средний и указательный!.. Да, верно, вот так, — похвалил фамильяр, когда я сделал, как он велел. — А теперь осознанно и недвусмысленно пожелайте увидеть подписи на сундуках».

«Хочу прочесть подписи!» — для верности проговорил я про себя словами.

Ничего не произошло.

«Не прочесть, — поправил меня “паук”. — Только увидеть!»

«Хочу увидеть подписи», — послушно выговорил я.

И, о чудо: над сундуками вспыхнули строчки закорючек глаголицы. Над моим и Надиным — серебристые, над соседним — золотая, над следующим — бледно-серая, дальше я рассмотреть не успел.

«Довольно, мана же уходит!» — обратил мое внимание Фу.

«И как это прекратить?» — спросил я.

Но оно уже само прекратилось — надписи над ларями разом погасли.

«Как вариант, именно так: пожелать завершения, — прокомментировал фамильяр. — Или достаточно было расслабить пальцы на руке».

Ну да, логично…

— Куда ты там смотришь? — окликнула меня между тем Надя. — Метки магические, ты пока не умеешь такие различать.

— Да я так, просто…

На пробу я заново составил из пальцев ту же фигуру — так, чтобы девушка не заметила — и световые метки послушно проявились.

«Поздравляю, сударь! — поддержал меня в успехе Фу. — Это третья освоенная вами внешняя техника! Силенок у вас, конечно, еще маловато, и мана утекает, как вода сквозь решето, но ничего, подкачаетесь — и все придет!»

«Третья?» — удивился я.

«Проявление скрытых меток, прямой удар и японский Огненный меч!» — перечислил фамильяр.

А, ну да, еще же Огненный меч…

Тем временем Морозова повела себя странно: зачем-то вдруг пригнулась, вскинула вверх обе руки со скрещенными указательными и средними пальцами и застыла в напряженной позе.

— Ты это чего? — удивился я, повторно позволяя надписям погаснуть.

— Щит… — пробормотала девушка, встревоженно косясь по сторонам. — Показалось, что мощный поток маны где-то совсем рядом прошел, — объяснила она, не переставая озираться. — Подумала: вдруг по нам бьют? Но нет, наверное, шальной выброс… — Надя опустила руки, но пальцев так и не развела. — Пойдем-ка поскорее на территорию корпуса, здесь мы уязвимы! — все еще обеспокоенно заявила затем.

— Для Воронцовой? — сообразил наконец я. — Уязвимы — для Воронцовой?

— Или кого-то из ее камарильи. Хотя я бы на их месте устроила засаду на выходе из портала, — заметила Морозова. — У самого входа в Федоровку — как-то уж совсем нагло. И они же не знали, что поручик нас в коляске подвезет…

— Нагло — это как раз про Воронцову, — хмыкнул я, предлагая девушке руку. — Идем.

— Идем, — Надя подала мне свою, и мы вошли в двери.

* * *

От вчерашнего ужина сегодняшний обед отличался не только отсутствием яда в моем бокале (само вино, кстати, оказалось неплохим — это отметили все, включая очкарика Крикалева), но и тем, что по левую руку от меня теперь сидела Надя — ей разрешили поменять место.

После трапезы же перед нами в полный рост встал вопрос об укромном уголке, где бы мы с девушкой могли заняться магией. Нет, нет: обычной, которую спросят на экзамене, а не той, что зачаровала нас утром. Тем не менее, дело это предполагало какое-никакое уединение: возьмись Морозова учить меня азам чародейства на глазах у всех, это наверняка вызвало бы ненужные вопросы. Да и о запрете не стоило забывать…

Выбор, собственно, у нас был куда как небогатый. Надина комната, по понятным причинам, отпадала — значит, оставалась только моя. 763-я теперь, увы, тоже не пустовала, но Тоётоми — это, все-таки далеко не Воронцова.

Решив так, мы поднялись ко мне.

Японец встретил Морозову весьма любезно, без колебаний пригласил войти и нырнуть в клубы снова заполнявшего комнату дыма (плюс семь ньютонов к магической силе за один вечер — ради такого можно немного и потерпеть), а вот дальше внезапно деликатности не проявил. Вот что бы сделал я, если бы мой сосед неожиданно привел к себе девушку? Наверное, придумал бы благовидный предлог и по-быстрому свалил на часик-другой. А там уж хотите — пальцы гните, хотите — друг друга мните, это вообще не мое дело. Но Тоётоми уйти и не подумал. То ли не сообразил, то ли не счел нужным.

В итоге, промаявшись без дела с четверть часа, вышли в коридор уже мы с Надей.

— Давай так, — предложила она мне громким шепотом. — Я тебе покажу несколько простых техник. Только пальцы, без самой магии. Ты запомнишь и попробуешь отработать в комнате самостоятельно.

— Хорошо, — кивнул я, на чем свет стоит костеря про себя нечуткого японца.

— Пойдем в вестибюль, — предложила Морозова. — Там, на диванчике и займемся.

— А если кто мимо пройдет? — спросил я.

— Да что они там разглядят?! Подумают: влюбленная парочка сидит, — с деланым безразличием проговорила она, но вспыхнувший румянец на щеках выдал ее с потрохами. — Или давай книгу возьмем — будто бы к истории готовимся, — предложила она тут же новый вариант.

— Книгу? Они же в сундуке, — напомнил я. — А сундук…

— А сундук у тебя в ногах кровати стоит — ты разве не заметил?

— Нет, — признался я.

— Стоит, — повторила Надя. — Прибыл, пока мы обедали.

— Тогда давай лучше и правда сядем с книгой, — согласился я. — Чего зря в людях зависть будить? — добавил, лукаво улыбнувшись.

— Книге из библиотеки Сергея Казимировича иной позавидует сильнее, чем… Ну ты понял… — еще гуще покраснела моя собеседница.

— Ну и дурак этот твой иной! — хмыкнул я.

* * *

— Никак не уразумею, что ты делаешь, — отвлек меня от тренировки Тоётоми. — Уже час за тобой наблюдаю, а в толк не возьму. Техники ты, вроде бы, совсем детские гоняешь, но как-то… С немалым напрягом, что ли? Словно одновременно и на максимуме, и почти без силы. Как так?

Блин, не уразумеет он никак! Вышел бы вовремя прогуляться — не возникало бы и дурацких вопросов!

Отвечать, однако, что-то было нужно — и отвечать быстро. Но, как назло, Фу с советом не спешил.

— Так я это… — промямлил я, торопливо соображая. — Особым образом работаю… Типа, с отягощением! — осенила меня идея.

— С каким еще отягощением?

— Ну, как бы с утяжелителями… С дополнительной нагрузкой. Специально сдерживаю силу и трачу больше маны. Тренировка такая. Говорят, очень полезно.

— Да? — вздернул густые брови японец. — Никогда о подобном методе не слышал. Наверное, нужно будет тоже как-нибудь попробовать…

— Это все очень индивидуально, — на всякий случай оговорился я. — Кому-то подходит, кому-то — нет… Кстати, раз уж зашла речь… Не поможешь мне?

— Охотно, — с готовностью откликнулся Тоётоми. — Кого нужно убить?

Пару секунд я смотрел на него, гадая, всерьез это мой сосед или просто так шутит, и, не придя к однозначному выводу, предпочел продолжить в его же духе:

— Спасибо, но с подобным делами я как-то привык справляться самостоятельно. Прошу же вот о чем…

Был один момент, который мы с Надей второпях не продумали. Запомнить полдюжины пальцевых комбинаций мне не составило большого труда — а если где-то потом и возникала заминка, с подсказкой оперативно вылезал Фу. Отработка несложных техник, вроде левитации, прямого удара или владения пером (пока без знания букв — но им же можно было не только слова писать, но и просто узоры чертить), также не вызывала у меня особых затруднений — если, конечно, не считать за таковое недоумение, возникшее у любопытного Ясухару: маны я не жалел, а вот силы мне и впрямь недоставало. Казалось бы, второе должно было компенсироваться первым, но пока — недостаточно. «Канал толком не разработан», — объяснил мне причину затруднений Фу.

Однако все это худо-бедно складывалось. А вот тот же щит в одиночку было нипочем не натренировать — чтобы им закрыться, кто-то должен был меня атаковать.

Вот об этом-то — стать моим спарринг-партнером — я и попросил японца.

— Почту за честь, — Тоётоми встал со своей полукровати-полуматраца и церемонно мне поклонился. Затем уточнил: — Насколько мощно бить? С учетом, что ты сдерживаешь силу, — пояснил он свой вопрос.

«Совсем слабый удар не годится, — заявил Фу. — Не поймем, насколько крепок щит!»

— Ну, чтобы удар чувствовался, — неопределенно пожал я плечами.

— Хорошо, — кивнул японец, складывая кукиш. — Готов?

— Готов, — кивнул я, скрещивая пальцы.

— Защищайся — бью!

Я представил себе, как отбиваю воображаемый удар, пожелал этого — магию же нужно захотеть применить — уже привычно почувствовал отток маны… и в следующий миг, японца отбросило к стене, неслабо так впечатав в нее спиной и затылком. Такого явно не ждали ни я, ни мой незадачливый напарник: щит работает совсем иначе…

Ну да это был и не щит: в воздухе между мной и Ясухару вспыхнул и погас уже знакомый мне иероглиф: 鏡 — «Кагами».

— Зеркало?! — не сдержавшись, ахнул я вслух.

«Зеркало», — незамедлительно подтвердил фамильяр.

«Вы знали, что так будет?» — резко спросил я у «паука».

«Скажем так…

Допускал сию возможность, сударь. Но следовало проверить».

«Проверяльщик хренов!» — я поспешно шагнул к оглушенному японцу.

Тоётоми, сползший по стене на свой матрац, как раз пошевелился. У меня отлегло от сердца: жив. Ну да, ему же просто прилетел его же собственный удар. Неслабый — пропусти я такой, мне бы тоже не поздоровилось — но, по идее, далеко не смертельный.

«Я должен был понять, как работает ваша интуитивная магия, сударь», — не унимался тем временем Фу.

«Ну и как, поняли?»

«Понял. И теперь, вероятно, смогу ее блокировать — при необходимости. Некрасиво бы вышло, если бы на испытании, демонстрируя тот же щит, вы отправили в подобный полет экзаменатора!»

— Я ослышался, или сие должен был быть щит? — открыв наконец глаза, пробормотал Ясухару.

— Извини, — выдавил я, наклоняясь и протягивая ему руку, чтобы помочь подняться. — Это была моя ошибка. Больше такое не повторится, обещаю!

— Я успел закрыться, но удар все равно прошел, — заметил японец, не без труда вставая на ноги. — Что сие за техника?

«Рассказывайте, что уж теперь», — бросил «паук».

— Зеркало, — признался я. — Но я не собирался…

— Я понял: сие расплата за мою глупость, — закивал вдруг головой Тоётоми. — Я имел дерзость усомниться в твоей силе. Конечно, мне следовало понимать, что у русского князя никак не может быть низший уровень, но твои тренировки выглядели столь странно… Что ж, поделом мне. Смиренно прошу простить — и благодарю за преподанный урок, сэмпай, — поклонился мне Ясухару.

Я с недоверием посмотрел на потупившегося японца. Кто их, азиатов, конечно, разберет — но, по мне, так он ни разу не ерничал — и извинялся, и благодарил на полном серьезе! Ну и дела!

«Только не спорьте с ним, сударь, — вмешался Фу — а ведь я и в самом деле собирался. — Просто примите сие с благосклонностью! Уверяю: так будет лучше вам обоим!»

— Хм… Не стоит благодарности, друг мой… — состроив рожу кирпичом, заявил я и слегка поклонился в ответ. Затем, помедлив, спросил: — Продолжим тренировку?

— Э… Да, конечно, сэмпай… — поколебавшись секунду, счел за благо согласиться Ясухару. — Продолжим…

Глава 9

в которой все, что мне остается —

это исправлять чужие ошибки

К утру следующего дня, на которое было назначено первое вступительное испытание, я, по словам Фу, успел прокачать магическую силу до пятидесяти четырех ньютонов. Это все еще был низший уровень, но до следующего, минимально приличествующего дворянину (он так и назывался — Дворянский, тогда как мой нынешний слыл Мещанским) оставалось всего ничего — каких-то шесть пунктов. Один вечер в дыму благовоний Тоётоми — и «levelup»[1]!

Обнадеживающе — для начала — двигалось у меня дело и с магическими техниками. Два способа письма (при помощи пера и «от сердца»), прямой удар, щит, левитация предметов (пока не тяжелее пустой бутылки из-под сакэ), чтение скрытых меток и призыв Огненного меча давались мне уже более-менее стабильно. Японский клинок, правда, до катаны так и не дорос, но вакидзаси — тоже меч! Кроме этого, неплохо у меня выходило что-нибудь нагреть, даже воду вскипятить или свечу зажечь, а вот охладить не получалось вовсе. Не складывалось пока и с открыванием на расстоянии дверей, поднятием крышек и выдвиганием ящиков — хотя Надя и утверждала, что это та же самая левитация. Но увы. А вот очищение одежды от грязи (совершенно необходимый навык в магическом быту) ладилось у меня через раз, свидетельством чему были многочисленные дыры в штанинах запасных брюк, на которых я тренировался.

Надо, наверное, пояснить. При помощи Фу я мог сделать почти все, что угодно — нужно было только соответствующую пальцевую комбинацию знать. А если отдать фамильяру контроль над руками — то и это ограничение снималось. Но, как заявил «паук», на испытании подобный трюк у нас не прокатит: преподаватели наверняка заподозрят неладное. И, если дойдет до сканирования ауры (мошенничество на вступительном экзамене в кадетский корпус — считай, государственное преступление, тут и Романов не спасет), обман вскроется. Поэтому колдовать я непременно должен был самостоятельно.

Все, чем был готов мне помочь при этом Фу — немного ускорить слив маны: самотоком она у меня шла совсем плохо. Ну и заблокировать Зеркало — если потребуется. Сам я тоже попробовал этому научиться (пожертвовав ужином, мы с Морозовой воспользовались отсутствием в комнате Ясухару и самую малость поспарринговали) — и, кажется, даже понял принцип — но успеха пока не добился: интуитивная магия срабатывала раньше, чем я успевал ее остановить.

Так или иначе, все это должно было мне понадобиться только ко второму экзамену — завтрашнему. Сегодня же от меня не требовалось даже водить пером по бумаге: писать эссе взялся Фу. Риска, по его словам, не было: никому бы и в голову не пришло следить, сам абитуриент выводит на листе строчки или за него колдует кто-то другой. На эссе проверялись не магические способности, а образ мыслей кандидата в кадеты. Ну и, отчасти, грамотность.

А вот с этой самой грамотностью у меня по-прежнему обстояло чуть хуже, чем никак: азбуку я так и не выучил. Нет, я даже попытался и запомнил несколько значков: «Ферт» и «Ша», похожие на кириллические, «Рцы», выглядевший как мягкий знак, но оказавшийся перевернутым «Р», ну и «Аз» — этакий поставленный на острие трезубец. Мог теперь написать «фара» или «шар». Хотя нет, для «шара» требовался в конце еще нечитаемый «Ер», а его я упорно путал с какой-то другой буквой.

То есть ясно, что ни малейшего шанса справиться с эссе самостоятельно у меня не было. Оставалось положиться на фамильяра. Но тот и не возражал — наоборот, сам вызвался, причем взял на себя не только форму — выписывание закорючек глаголицы — но и содержание. Здесь я было кинулся спорить: в школе мне всегда хорошо удавались сочинения, особенно как раз на вольную тему, но Фу заявил, что моих знаний местных реалий для достойной оценки категорически недостаточно — с чем я был вынужден согласиться.

На испытание все полторы сотни абитуриентов собрали в главном здании корпуса, в одном общем зале, похожем на античный театр. Места здесь располагались полукругом вокруг небольшой сцены, причем каждый следующий ряд заметно возвышался над предыдущим. На сцене же стоял стол, за которым сидели Алексеев и еще два преподавателя помоложе: статный, бритый наголо мужчина и невысокого роста рыжеволосая женщина, представившиеся аудитории как, соответственно, ротмистр Рылеев и штабс-ротмистр Поклонская. Оба были в мундирах: Рылеев — в зеленом с серебряными эполетами, как и у заместителя начальника корпуса, Поклонская — в кроваво-красном, эполеты на ее плечах блестели золотом.

Рассаживаться можно было в произвольном порядке, и, по совету Фу, я направился на самый верх, на галерку. Надя, дернувшаяся было на первый ряд, слегка замешкавшись, последовала за мной — будто бы с легким недовольством, никак, впрочем, не озвученным. А вот Крикалев, присоединившийся к нам еще во дворе и с тех пор не отходивший ни на шаг, не мешкал и не хмурился — взбежал по ступенькам с энтузиазмом. Так мы и устроились — на предпоследнем ряду: я по центру, одесную от меня — Надя, по левую руку — верный очкарик. Так и хотелось обронить: «Потому что мы банда!»

Настоящая же банда — во главе с Воронцовой — разместилась внизу, у самой сцены. Справа от Миланы уселся Кутайсов, слева — незнакомая мне девица, обладательница высокого пышного хвоста слегка вьющихся темно-русых волос.

«Молодая графиня Салтыкова, — подсказал мне фамильяр. — Знаменитая некогда фамилия, но ныне захудавшая».

Плетнев расположился за Кутайсовым. К некоторому моему удивлению, явился на испытание и Гончаров, занявший, правда, место достаточно далеко от Воронцовой. Его руки, омытой позавчера отравленным вином, мне с моего места видно не было, но факт появления вологжанина на экзамене говорил сам за себя.

— Никак вылечился, — с некоторым разочарованием буркнул я.

— Вряд ли, — заметила Надя, проследив за моим взглядом. — Подобное увечье так быстро не исцелить. Наверное, будет левой рукой писать. Если не привык — намучается!

— Ну, хоть так… — хмыкнул я.

На этом наш разговор прервался: поднявшийся из-за стола Алексеев призвал к полной тишине, пригрозив за нарушение незамедлительным изгнанием во двор. Акустика в зале, нужно признать, оказалась отличной: говорил майор вроде бы и негромко, но слышно его было так, словно заместитель начальника корпуса стоял прямо рядом с нами. Может, тут, правда, магия какая работала, не знаю…

Тем временем, с преподавательского стола вспорхнула стая бумажных листов и белыми птицами разлетелась по залу. Перед каждым абитуриентом зависло по два — один под эссе, второй, наверное, для черновика. На первом имелось нечто наподобие водяного знака — буква «Ф» в обрамлении листьев лавра и дуба, другой — будто бы был чист. Зачем-то я проверил листки на невидимые надписи — наверное, просто захотел применить хоть какую-то магическую технику — но ничего не проявилось.

«Тайные меты на бумаге есть, но более сложные, чем вы пока умеете считывать, сударь, — пояснил Фу. — И не стоит заводить привычку попусту тратить ману. Однажды сие может сыграть с вами злую шутку! Лучше подхватите листы — иначе через минуту они упадут на пол!»

Я послушно потянулся пальцами к бумагам.

«Да не рукой, сударь! — остановил меня “паук”. — Магией! И держите, сколько сможете, если что, я подключусь!»

Только теперь я сообразил, что никаких парт перед нами не было — писать предстояло на весу.

«Понял…» — сложив пальцы в нужную фигуру, я взял под контроль листы бумаги. Интересно, а как тогда я должен был на них писать, если рука уже занята левитацией?

«Во-первых, сударь, у вас две руки. Пишут обычно правой, но удерживать бумагу можно и левой, это несложно. Ну и, во-вторых, существует специальная техника — сразу и письмо, и поддержка. Освоите при случае. Там ничего невероятного, но два действия сразу на первых порах могут вызвать затруднения».

«Чýдно, — буркнул я. — А раньше нельзя было предупредить?»

«А зачем, сударь? Я же с вами».

Ну да, верно…

А между тем следом за листочками по залу уже тянулись вереницы гусиных перьев. О том, что писать предстоит «вручную», а не «от сердца», разговоры среди абитуриентов ходили еще во дворе, но окончательно это подтвердилось только теперь. Ну да мне-то без разницы…

«На перо не отвлекайтесь, сударь, ни рукой, ни магией — держите бумагу», — одернул меня Фу.

«Как скажете», — усмехнулся я, сосредотачиваясь на левитации.

— Милостивые государи и милостивые государыни, прошу приступить к работе! — дал команду Алексеев, и абитуриенты дружно задвигали перьями — кто, зажав оное в пальцах, кто бесконтактно.

Заскользило по бумаге и мое, выводя ряд слегка пляшущих закорючек.

«Я пытаюсь подстроиться под ваш будущий почерк, сударь, — с готовностью пояснил фамильяр. — Насколько могу его предугадать. Отсюда и некоторая неаккуратность. Так будет правдоподобнее».

«Да я без претензий, — поспешил заверить я “паука”. — По-русски… Ну, в смысле, кириллицей — у меня тоже не идеально выходит… Кстати, если это, конечно, вас не отвлекает от дела — можно поинтересоваться, о чем именно мы пишем?» — осведомился затем.

«Ничуть не отвлекает, сударь. А пишем мы некую вариацию на тему речей Светлейшего князя Всеволода Романова. “Грядут суровые времена” — и все в подобном роде. А вы, мол, желаете оказаться в первых рядах борьбы всего хорошего, сиречь Империи, против всего плохого — тут без конкретики, разве что намеками. Посему и поступаете в Федоровский кадетский корпус. Полагаю, сие беспроигрышный вариант».

«Ну да, наверное…» — не сдержал я громкой усмешки — Надя и Крикалев даже недоуменно обернулись на нее. Зыркнул на меня — ну, по крайней мере, посмотрел в нашу сторону — и Алексеев со сцены, но замечания не сделал — должно быть, не сочтя нарушение тишины достаточно грубым. Тем не менее, я обещал себе впредь быть осмотрительнее и для верности перестал приставать к фамильяру с вопросами.

А убористые синие строчки уже покрывали добрую половину моего листка. Кто там говорил, что сочинение само себя не напишет? Еще как напишет — нужно только вовремя знакомым духом обзавестись!

* * *

Ничего удивительного, что «отстрелялись» мы с Фу раньше всех, но сдавать готовое эссе первым фамильяр мне не рекомендовал — зачем лишний раз выделяться?

«Сделайте вид, будто проверяете работу, — велел мне “паук”. — При письме пером нередки ошибки… Вон, например, у Надежды Александровны таковая прямо в первой строке!»

На автомате я покосился на листок Морозовой, но понять, где там ляп, конечно же, не смог.

«Она же ее заметит? — уточнил у фамильяра. — Ну, когда станет проверять?»

«Сомневаюсь, сударь. Насколько могу судить, в своей первой строке Надежда Александровна абсолютно уверена. Там красивый речевой оборот — в самом деле красивый — коим она заслуженно гордится. И при прочтении смакует саму фразу — а глупую описку не видит».

«Хреново… — протянул я. — А можем мы ей как-то подсказать?»

«Можем, конечно. Устроить?»

«Да, было бы неплохо…»

«Добро, сударь. Один момент…»

В следующий миг на Надином черновом листе — до сего времени сохранявшем девственную чистоту — возникла короткая надпись. Увлеченная работой, заметила ее, правда, девушка не сразу — пришлось Фу заставить подсказку пару раз настойчиво мигнуть алым. Вспышки таки привлекли внимание Морозовой — она перевела взгляд на черновик, недоверчиво сморщила носик, быстро вернулась к началу своего эссе, нахмурилась… Затем ее перо перескочило на первую строчку текста и добавило там крохотную завитушку.

На меня Надя так и не посмотрела, но уже на моем черновике — также до сей поры незамаранном — вывелось несколько заковыристых значков.

«Говорит: “Спасибо”», — прочел мне фамильяр.

Надпись тут же исчезла.

«Других ошибок там нет?» — спросил я.

«Пока нет — но текст еще не завершен. Однако теперь Надежда Александровна всяко будет втрое внимательнее… А вот у господина Крикалева уже полдюжины оплошностей, — добавил затем Фу. — Правда, там и сам текст таков, что грамотностью его не спасти…»

«Надо же, а еще очкарик…» — не без удивления покосился я на манника.

«Так он же не над книгами склонившись зрение себе посадил. Какая-то магическая травма, иначе исцелили бы давно…»

«Ладно, будем спасать то, что сможем! — заявил я. — Хотя бы явные ошибки. Банда мы, в конце концов, или где?!».

«Добро, сударь. Замечу лишь, что сие слово — “банда” — в Империи употребляется сугубо с негативной смысловой нагрузкой. В вашем мире иначе?»

«У нас — по-всякому».

«Что ж, возможно, сие неплохо характеризует мир-донор…»

Аккурат в этот момент откуда-то ряда с третьего или четвертого взлетел и понесся к столу преподавателей исписанный листок — кто-то самый смелый (а может, просто наименее терпеливый) сдал эссе первым.

[1] Level up, «лвлап» — в РПГ: момент, когда персонаж игрока получает новый уровень

Глава 10

в которой я меняю планы

Результаты проверки эссе появились на информационном стенде перед самым ужином. Максимум баллов, присуждаемых по итогам первого испытания — две полные дюжины, то есть двадцать четыре — получили лишь пятеро. И среди этих триумфаторов оказались я (спасибо Фу) и Надя (тоже, в общем-то, в немалой мере спасибо Фу, хотя благодарила девушка меня)! Правда, в число счастливчиков, словно для баланса, также вошли Воронцова и ее наперсница Салтыкова. А вот пятым оказался не кто иной, как мой сосед Тоётоми! Вот уж от кого совсем не ждал, признаться. Хотя, с другой стороны, почему нет? Устный русский язык у Ясухару — дай Бог каждому. Так что бы японцу и в эссе не блеснуть? Да и Алексеева хитрый самурай подсадил на крючок — могло и это сказаться…

Таким образом, с учетом шести бонусных очков, свалившихся на меня накануне, в рейтинге абитуриентов (наши фамилии на стенде теперь выстроились в зависимости от количества набранных баллов) я захватил первую строчку. И пусть финиш был всего лишь промежуточным — все равно ведь приятно!

Надина фамилия значилась на пятой позиции, пропустив выше и Воронцову, и Салтыкову, и японца. И причина тут явно была не в алфавите — разве что в здешней глаголице «С» и «Я» вдруг шли раньше, чем «М». Но нет — я специально уточнил у фамильяра.

«Дело в титулах, — пояснил мне “паук”, плавно перейдя от заданного вопроса к невысказанному. — Воронцова и Салтыкова — молодые графини, а Надежда Александровна — просто потомственная дворянка. Посему — так».

«А Тоётоми?» — спросил я.

«Ясухару — сын даймё провинции Сэтцу. По имперским меркам — молодой князь».

«Понятно», — кивнул я.

Из Миланиной свиты Кутайсов набрал двадцать баллов, Гончаров, несмотря на травму руки — девятнадцать, Плетнева я искать уже поленился.

А последнюю строку рейтинга с по-своему красивым результатом — ровно «ноль» — занимал Крикалев. Ну, хоть не «минус» — при его-то штрафах! Фу от моего имени очкарику не только грамматические ошибки исправил, но и пару фраз посоветовал переформулировать. В результате Евгений получил за эссе полновесные восемнадцать баллов, чему теперь радовался до поросячьего визга. И отставание от предпоследнего места в добрых двенадцать очков моего манника, кажется, ничуть не смущало.

А разрыв был столь велик потому, что все кандидаты, чье эссе было оценено ниже, чем дюжиной, отправились собирать вещи. Из вступительной гонки они выбыли, и со стенда их фамилии пропали.

«Мало…» — невнятно пробормотал фамильяр в ответ на эту мою мысль.

«Чего мало? — не понял я. — Или кому?»

«Отчислено мало. То ли и впрямь поток такой сильный, то ли оценивают нынче либерально… Всего двадцать три человека вылетело. Я предполагал, что отсев будет значительнее. Раза так в три хотя бы».

«Это плохо, да? — сообразил я. — Что мало народу вылетело?»

«Не хочу излишне драматизировать, сударь, но сие — почти катастрофа!»

«Да ладно!» — насупил я брови.

«То-то и оно, что не ладно! С магией у вас, сударь, не ладно — по-прежнему. Посему наша задача на втором испытании — проиграть меньше, чем сможем добрать на третьем. За историю переживать не стоит, на ней я вас всяко вытяну, но там высшая оценка такая же, как за эссе — две дюжины. А на магии при толике удачи можно набрать до шестидесяти баллов! И, уверен, многие наберут. Пусть не все по пять, но по три-четыре дюжины — наверняка будет у большинства».

«Блин!.. — пробормотал я. — Ну, может, Алексеев мне немного подсудит…» — заметил с надеждой.

«В спорной ситуации — возможно. Но за уши вас тянуть майор не станет. И так уже порадовал спорной премией — есть чем оправдаться перед Светлейшим князем, если что».

«И… Как же быть?» — пав духом (это с высоты первой-то строки рейтинга — было куда валиться!), задал я вопрос.

«Есть один вариант… По-своему рискованный, но иного пути я ныне не усматриваю…»

«Какой?» — быстро спросил я.

«Да вот, сейчас вам о нем Надежда Александровна расскажет! Девица она неглупая, два и два быстро сложила…» — сквозь толпу перед стендом ко мне и в самом деле пробиралась Морозова. Я и не заметил, когда и куда она успела отойти — только недавно ведь рядом стояла!

— Надо поговорить, — бросила Надя, схватив меня за руку и потянув из толчеи.

— Надо так надо, — безропотно пошел я за ней.

— На эссе почти никто не отсеялся, — сообщила «новость» девушка, когда мы отошли от стенда шагов на двадцать.

— Да, я заметил, — буркнул я.

— Сколько у тебя магической силы? — будто бы вдруг перескочив с темы на тему, поинтересовалась Морозова.

— Пятьдесят четыре…

«Пятьдесят пять, — поправил меня Фу. — Там совсем чуть-чуть до пятидесяти пяти оставалось — пока вы, сударь, лист в зале держали — капнула толика. На низах прогресс вообще быстро идет…»

— То есть уже пятьдесят пять, — сообщил я собеседнице. — К утру еще самурайским дымом подышу — и на второй уровень перейду.

— Нет, этого недостаточно, — вздохнула Надя. — Слишком много конкурентов осталось.

— А что делать?! — уже почти сердито осведомился я.

— Можно попробовать пойти ва-банк, — проникновенно заглянув мне прямо в глаза, заявила Морозова.

— Это как?

— В этом году, оказывается, ввели новое правило. Я сама о нем только что узнала. Магию теперь можно сдавать двумя способами. Или как раньше — продемонстрировав комиссии базовый набор техники, или — через поединок.

— С комиссией? — хмыкнул я. — Одному против всех? Да легко! Только чур без этой вашей магии, на кулаках! — надо признать, шуточка вышла так себе.

— Нет. Именно с магией. Против другого абитуриента — из тех, кто тоже выберет такой вариант сдачи. Что-то вроде дуэли — но под строгим контролем, без смертоубийства.

— А обычно дуэли — они со смертоубийством? — на автомате уточнил я.

— Раньше всякое случалось, но сейчас, как таковые, магические дуэли запрещены, — пояснила девушка. — Допускаются исключения, но крайне редко. Ну да речь не о том — ты дослушай! — нетерпеливо передернула она плечами. — По условиям поединка на испытании, проигравший отчисляется, а победитель получает балл заведомо выше среднего на потоке — хотя и, почти наверняка, не максимальный.

— Странная какая-то система… — заметил я, нахмурившись.

— Почему странная? Федоровка готовит офицеров, боевая магия здесь в приоритете.

— Я про то, что проигравший вылетает. А ведь он мог оказаться вторым по силе — просто проиграть самому продвинутому… Но раз цель экзаменов — отбор в корпус лучших абитуриентов… Несколько сомнительный метод, нет? Это же не спорт, все-таки!

— Если он такой сильный — зачем выбрал поединок? — пожала плечами девушка. — Шел бы обычным порядком и получил свои законные пять дюжин призовых. Значит, либо дурак, не способный просчитать ситуацию даже на ход вперед, либо псих, которому бы только подраться. По-хорошему, ни те, ни другие в императорской армии ни духа не нужны!

— Ну… По-своему логично, — вынужден был признать я. — И что, ты мне предлагаешь сдавать магию через такую дуэль? — уточнил затем.

— Для начала я предлагаю это обсудить. У тебя есть убойный козырь — Зеркало. Как раз для поединка. Но если противник будет о нем знать — может попробовать обойти — отсюда риск.

— Или Зеркало вообще не сработает, — буркнул я.

— На мне срабатывало, — напомнила Морозова. — И на Ясухару. Я уже не говорю о молодом графе Воронцове!

— А на духах во время пробоя — нет!

— Духи — это другое, — мотнула головой Надя. — По ним нельзя ориентироваться. А на испытании против тебя будет не дух — обычный человек. Уверена, что Зеркало сработает!

«Сработает, — подтвердил Фу. — Но, как верно заметила Надежда Александровна, Зеркало — не панацея. Его можно обмануть».

— Зеркало можно обмануть, — повторил я за фамильяром вслух.

— Можно. Но это выбьет из арсенала твоего противника львиную долю атакующих техник. Вынудит действовать нестандартно — и есть шанс, что, ища решение, в какой-то момент он просто растратит ману. Но это если ему будет известно о Зеркале. Если же нет…

— Да весь корпус уже, наверное, в курсе, — скривился я.

— Не думаю. Воронцова и ее камарилья — да, без сомнения. А кто еще, кроме Ясухару? Японец, вроде бы, не болтлив, да и не с кем ему тут особо языком чесать. А Милане так и вовсе не с руки делать тебе рекламу. Зеркало — техника мало кому доступная, и владеющий ею сразу же станет центром всеобщего притяжения. Альтернативным молодой графине центром. Оно ей надо?

— Ну, может и так… — поразмыслив, согласился я с доводами собеседницы. — И если мне достанется тот, кто о Зеркале не знает — проблем скорее всего и впрямь не возникнет… — заявил, приободрившись. — Как, кстати, выбирать противника?

— Пары составят экзаменаторы — по своему усмотрению.

«Специально так сделано, чтобы никто против себя своего манника не выставил — с наказом поддаться!» — влез с пояснением Фу.

— А что…

«А что, так можно было бы? — от удивления я чуть не задал этот вопрос вслух. — Я имею в виду — неужели манник бы согласился?»

«Коли он человек чести — куда ж ему деваться? Потом, ежели паче чаяния сочтет, что с ним поступили несправедливо — может от патрона уйти, однако сначала обязан исполнить порученное. В жизни всяко, конечно, случается, но правило таково».

— Если, конечно, будет из кого составлять те пары, — слегка помрачнев, добавила между тем Морозова. — А то мы тут строим вовсю планы — а может, никто на поединки еще и не заявится! Все-таки, прямая угроза вылета…

«Заявятся, — уверенно заявил на это “паук”. — Заявятся, и в немалом числе — или я совершенно не знаю людей!»

— Заявятся, — снова, как попугай, повторил я за «фамильяром».

— Тоже так думаю. Но мало ли… В общем, что мы решили? Будешь биться? — поставила девушка вопрос ребром.

— Похоже, ничего другого мне не остается, — вздохнул я.

— Тогда сосредоточься сегодня на боевых техниках, — деловито заговорила Надя. — На Зеркало, как говорится, надейся, но и пальцев не расслабляй! Собственно, годных для поединка навыка у тебя три: прямой удар, щит и тот японский меч, хотя на него я бы, честно говоря, ставку не делала… Ну, нагревание еще можно попробовать применить — поджечь противнику задницу, — усмехнулась она, — но такое легко нейтрализуется… Так что три с половиной. Что-то новое учить, думаю, всяко поздно — не успеешь наработать.

— Хорошо, — кивнул я. — Буду тренировать то, что есть. Глаз ночью не сомкну — но подкачаюсь!

— Только не переборщи, — поспешила охладить мой энтузиазм Надя. — Вечером как следует поупражняйся, а ночью лучше, наоборот, выспись хорошенько. Чтобы мана к испытанию восстановилась по полной.

— Угу, — снова кивнул я. Затем спросил: — Побьешь мне в щит, чтобы Ясухару лишний раз не просить?

— Конечно. Сама хотела предложить.

На том мы и порешили.

Глава 11

в которой я взлетаю и падаю

— Итак, милостивые государи и милостивые государыни, настало время поединков! — провозгласил на всю аллею Алексеев.

Нет, в прошлый раз дело заключалось все же не в акустике зала: сейчас, под открытым небом, слышно заместителя начальника корпуса было ничуть не хуже — хоть и находился я от майора шагах в ста.

— Как известно, зачастую новое — всего лишь хорошо забытое старое, — продолжил между тем старикан. — Некогда отбор в наш корпус проходил именно так, через боевые схватки. Эссе, экзамен по истории — все сие уже пришло позднее. Как и «тепличная» магия — так многие из нас, шутя, называют ставшую ныне привычной форму второго испытания. И вот, в каком-то смысле мы с вами возвращаемся к истокам. Разумеется, в современном оных осмыслении. Сегодня те из вас, кто не пожелал, так сказать, отсидеться в теплице, сойдутся лицом к лицу с достойными противниками. И либо одержат славную победу, либо навсегда расстанутся с мечтой о Федоровском кадетском корпусе.

«В корпус можно попытаться поступить лишь однажды, — пояснил мне Фу. — Но в следующем году неудачник может попробовать свои силы в учебном заведении попроще: в Ростове-на-Дону, Казани, Новосибирске или Хабаровске».

«Только в следующем?» — уточнил я.

«Именно так, сударь».

«Тогда это всяко не мой вариант…»

— Напомню правила, — проговорил между тем Алексеев. — Поединок начинается по моей команде и продолжатся до тех пор, пока один из противников не сдастся или не окажется не в состоянии продолжать бой. Дозволены любые магические техники, но, в случае возникновения неотвратимой угрозы смерти или тяжелого увечья поединщика, комиссия, безусловно, вмешается и остановит схватку. Тот, кому грозили таковые смерть или увечье, будет признан проигравшим. Решение комиссии окончательное и обжалованию не подлежит. Так что не надо нам потом говорить, что я, мол, просто заманивал, обеими ногами и рукой пожертвовал ради победы и был готов на последнем мерлине все переломить!

Последняя фраза майора была встречена дружным смехом — должно быть, это была удачная шутка. Я ее, увы, в должной мере не оценил.

Как уже сказал, от заместителя начальника корпуса я располагался достаточно далеко. Алексеев вещал с высокой дощатой трибуны, сколоченной за ночь мастеровыми возле входа в главное здание. На этом же помосте, рядом с майором, обосновались ротмистр Рылеев и штабс-ротмистр Поклонская. Я же стоял почти у самого пятого чертога, в окружении таких же, как и сам, будущих поединщиков. Если не считать Кутайсова и Салтыковой, никого из тех, кого я знал хотя бы по фамилии, в наших рядах не было.

Зрители — те из абитуриентов, кто выбрал «тепличный» способ сдачи магии, а также затесавшиеся меж ними немногочисленные черномундирники — рассредоточились по обе стороны аллеи, но подходить к нам ближе, чем на дюжину шагов, им было строго запрещено. Надя балансировала буквально на грани этого ограничения — переминалась с ноги на ногу с самого края, стараясь хоть как-то поддержать меня ободряющим взглядом. Ровно напротив нее, на другой стороне аллеи, вальяжно сидела на пеньке Воронцова, время от времени посылавшая снисходительные улыбки Салтыковой и Кутайсову.

С самого начала, как только увидел среди будущих бойцов молодого графа, я уверился в мысли, что именно он и станет моим сегодняшним противником. То был бы едва ли не худший расклад из возможных — о Зеркале Кутайсов точно знал — но, наверное, именно поэтому данный вариант и казался мне совершенно неизбежным. Так что когда, вызывая первую пару, Алексеев сразу назвал титул и фамилию прихвостня Миланы, даже не дожидаясь, пока прозвучит другая, я на автомате сделал шаг вперед и…

…и ошибся.

— Молодой граф Андрей Кутайсов… против молодого барона Михаила фон Врангеля! — нежданно для меня объявил майор.

Из заднего ряда принялся протискиваться вихрастый парнишка, на голову ниже Кутайсова росточком.

«Бароны фон Врангели — старинный датский род, на русской службе более трехсот лет, — прокомментировал мой фамильяр. — За сей срок он дал Империи аж восемь генералов! Но ныне — в упадке. И молодой барон Михаил славу предков едва ли возродит. По мане он Стряпчий — это всего-то третий уровень. А «бурдюками» в сей семье принципиально не пользуются».

«Ну и молодцы, что не пользуются!» — бросил я, взглядом провожая паренька на импровизированное ристалище. В предстоящем поединке я бы так и так болел против Кутайсова, но теперь у меня появилась веская причина переживать именно за фон Врангеля.

«Молодцы или не молодцы, но против молодого графа шансов у него никаких», — менторским тоном заметил «паук».

— Посмотрим… — пробормотал я вслух.

Тем временем противники заняли позиции на аллее, шагах в десяти-двенадцати один от другого. Встали друг к другу полубоком, каждый — заведя одну руку за спину.

«Видите, сударь? — обратил мое внимание на позы поединщиков Фу. — Вот сие мы с вами вечером и обсуждали».

«Вижу», — кивнул я.

Вопреки Надиным советам — во-первых, не распыляться на изучение новых техник, а во-вторых, как следует выспаться — по настоянию фамильяра почти полночи я все же потратил на изучение одного дополнительного навыка. «Паук» называл его «Кривое зрение». Это была техника, позволявшая заглянуть за спину своему противнику — и узнать, какую фигуру тот складывает там из пальцев спрятанной руки. Конечно, на увиденное нужно будет еще успеть среагировать, но в бою против не самого расторопного соперника это могло оказать неоценимую помощь.

— Милостивые государи, прошу приступить! — подал команду Алексеев.

Кутайсов не шелохнулся, а фон Врангель безо всякой видимой причины тут же покачнулся и отступил на полшага. Немедленно поспешил вернуться на прежнюю позицию — но почти сразу снова попятился. Молодой граф по-прежнему не двигался.

«Кутайсов попросту лупит молодому барону в щит, — пояснил происходящее Фу. — Даже не трудясь варьировать технику атаки — сплошь прямые удары. Но сильные и без пауз. Простейшая тактика: заставить противника растратить всю ману на защиту. И если фон Врангель не попробует хоть как-то контратаковать…»

Парнишка, по ходу, попробовал. Кутайсова вдруг повело в сторону, и он припал на правое колено. Затем в воздухе над головой молодого графа появилась черная воронка вихря — будто перевернутый смерч — зримо начавшая затягивать в себя пропустившего удар поединщика.

Но Кутайсов уже пришел в себя. Небрежно смахнул смерч в сторону — упав к его ногам, тот, дергаясь, поплыл вдоль аллеи, с каждым мигом бледнея, и в трех шагах от молодого графа окончательно растаяв. Фон Врангеля же, должно быть, растратившего на свой отчаянный выпад все, что у него было в загашнике, к этому моменту с аллеи попросту смело, отшвырнув к ногам отпрянувших зрителей.

Упав на спину, молодой барон так и остался лежать на утоптанной земле.

На лице Кутайсова появилась самодовольная улыбка.

— В сем поединке победу одержал молодой граф Андрей Кутайсов! — громогласно объявил с трибуны Алексеев. — Количество баллов, полученных им по результатам испытания, будет объявлено позднее. Потерпевший поражение молодой барон Михаил фон Врангель нас покидает!

Откуда-то из-за дубов выпорхнул зеленый рулон не то брезента, не то какой-то еще плотной ткани. Развернувшись, он оказался чем-то наподобие мягких носилок. Выдвинувшиеся из рядов публики двое кадетов погрузили на них проигравшего бой паренька — кажется, так пока и не вернувшегося в сознание — и брезентовое ложе ковром-самолетом унесло фон Врангеля в сторону главного здания, за трибуну с заместителем начальника корпуса.

«Он там жив вообще?» — сочувственно спросил я у фамильра.

«Разумеется, жив — с сим здесь строго. Алексеев же объяснял. Угрожай поединщику что-то серьезное — комиссия бы сразу вмешалась!»

«И как бы они успели? Если бы Врангель, например, о дуб башкой приложился? Пару шагов всего не долетел!»

«Поверьте, сударь: здесь у них все под контролем».

«Ну, хорошо, если так… Как-то быстро, кстати, бой закончился», — заметил я.

«Магические дуэли вообще скоротечны, сударь».

Тем временем под приветственные крики болельщиков Кутайсов присоединился к зрителям.

— Вторая пара на сегодня! — провозгласил майор, дождавшись, когда аллея освободится. — Молодая графиня Варвара Салтыкова… против молодого князя Владимира Огинского-Зотова!

Если в прошлый раз я дернулся, когда меня и не звали, то сейчас почему-то вовсе не ждал вызова и сдвинулся с места не сразу, пришлось фамильяру меня понукнуть:

«Ну, что же вы, сударь? Вперед, ваш выход!»

Только после этого, сбросив оцепенение, я двинулся вперед. Проходя мимо Нади, в запарке на нее даже не посмотрел, а когда вспомнил о девушке и оглянулся, Морозовой на прежнем месте уже не было — за спинами других зрителей она пробиралась ближе к месту моей будущей схватки.

Углядев лишь как мелькнул в толпе белобрысый хвост, в который Надя убрала сегодня свои великолепные кудри, я снова посмотрел вперед — и внезапно обнаружил напротив себя не одну, а сразу двух соперниц. Первой, понятно, была Салтыкова, одетая сегодня в ярко-розовое платье с длинной пышной юбкой — наряд, как-то совсем не ассоциировавшийся у меня с дуэльным поединком. Но рядом с молодой графиней стояла еще одна девушка, невысокая и черноволосая, словно для контраста с соседкой облаченная в какую-то нелепую серую хламиду.

«”Бурдюк”», — подсказал мне Фу.

Только после этого я заметил выглядывавшие из-под спадавшей на лоб густой черной челки незнакомки иероглифы холопского клейма.

По спине у меня пробежал неприятный холодок, руки предательски дрогнули. Сама того не подозревая, Салтыкова нанесла мне болезненный удар еще до поединка.

Впрочем, оружие молодая графиня обнажила обоюдоострое. Я вдруг понял, что теперь всяко обязан ее победить — во что бы то ни стало. И дело было уже не в проходном балле — просто некоторые вещи должны наказываться!

«Кстати, а это вообще честно?» — бросил я, взяв себя в руки.

«Правилами сие дозволено. Но, если Салтыкова победит при помощи “бурдюка”, оценку ей немного снизят».

«Не победит!» — буркнул я, занимая позицию для схватки: левым плечом к противнице, правая — основная рабочая — рука за спиной. Другая впереди — среди прочего, ее пальцам предстояло призывать Кривое зрение.

Молодая графиня приняла похожую позу — разве что повернулась ко мне правым боком. К «бурдюку» она пока не прикасалась.

«Хочет начать своей маной, — отметил Фу. — У ней уровень Окольничьего, к слову. Шестой».

«Куда ей против нас, бояр…» — пробормотал я, силясь спрятать за бравадой все же нет-нет да и прорывавшуюся неуверенность.

«Зато по силе она — Стольник. Четвертый уровень против вашего второго, сударь, — не преминул “утешить” меня фамильяр. — И знает про Зеркало!»

А то я сам не понял, что знает! Конечно же, Воронцова ее предупредила…

— Милостивая государыня, милостивый государь, прошу приступить! — скомандовал в этот момент Алексеев.

Правой рукой я тут же поставил щит — даже не посмотрев, что собирается предпринять моя противница. И правильно сделал — не успели пальцы левой моей руки сложиться в нужную для Кривого зрения фигуру, как я почувствовал удар. Несильный, но не окажись у меня защиты — лететь бы мне наземь, подобно молодому барону фон Врангелю.

Салтыкова тут же повторила атаку — вроде бы уже чуть мощнее, но если и так, то ненамного. Почти сразу ударила в третий раз — снова явно не в полную силу. Надя и Тоётоми на тренировках меня лупили куда безжалостнее!

«Прощупывает, — пояснил мне Фу. — Ну и Зеркала, наверное, опасается».

«Почему оно не срабатывает, кстати? — только тут сообразил я, чего так недостает нашему поединку. — Зеркало? Потому что у меня щит? — предположил затем. — Могу убрать!»

«Щит здесь ни при чем. Зеркало блокирую я».

«Но зачем?!»

«Сами же видите — удары легонькие. Смысл их такие возвращать? Щит молодая графиня тоже держит — все примет он. А мы только потратим ману и раньше времени раскроем свой главный козырь».

«Так она же и так о нем знает!»

«Она до конца не верит. По совету Воронцовой, осторожничает, но в душе сомневается, что одаренный вашего возраста и в самом деле способен использовать Зеркало».

Все это было долго писать и, наверное, не так уж и быстро получится прочесть, в реальности же весь приведенный диалог пронесся у меня в голове разве что за секунду. Которой, впрочем, вполне хватило Салтыковой, чтобы стукнуть меня еще трижды — и последний раз даже весьма чувствительно, а мне — чтобы призвать наконец Кривое зрение. Которое, впрочем, оказалось дважды бесполезным — мало того, что сейчас я и без того отлично понимал, какую технику использует моя противница, так хитрая девица еще и спрятала кисть рабочей руки в складках своей необъятной юбки! А зрение-то у меня было Кривое, а не Сквозное какое-нибудь!

Теперь стало понятно, зачем молодая графиня так вырядилась! Вот уж действительно фига в кармане…

Отменив Кривое зрение — проявившее себя кривым во всем смыслах — я перенес контроль щита на левую руку, а правую сложил в кукиш и ответил на удары Салтыковой парочкой своих — на пределе сил, но, кажется, девицей даже не замеченных. Решив снова сменить тактику, я резко рванулся вперед — в конце концов, никто не говорил, что бить противника можно только магией, кулак тоже сгодится! — однако толком сократить дистанцию у меня не вышло — уже на втором шаге я будто уперся в невидимую стену. Собственно, почему «будто» — в стену, выставленную Салтыковой, и уперся — этакий подвид щита, сам я так пока не умел.

«Сударь, мана уходит, — подсказал мне в этот момент “паук”. — Мы по-прежнему не знаем вашего предела, но запас всяко не бесконечен. А в сей перестрелке вы тратите больше, чем молодая графиня! Намного больше! Плюс у нее в резерве “бурдюк”!»

«По сути есть что сказать?» — буркнул я.

«Нужно как-то вывести противницу из себя. Разозлить или напугать — чтобы она наконец ударила в полную силу — и подставилась под Зеркало».

«Да вы у меня, блин, не Фу-Хао, а прям какой-то Ясен-Пень! И как это сделать?»

Но прежде, чем фамильяр успел ответить, Салтыкова запустила в меня один за другим три огненных шара — должно быть, ей таки наскучило унылое однообразие нашей схватки. Ударившись в щит — тот вполне себе выдержал — магические снаряды рассыпались ярким фейерверком. Непроизвольно я отвлекся на разлетавшиеся во все стороны огни, и тут что-то с силой дернуло меня за шиворот вверх. Ворот рубашки врезался в горло, перекрывая дыхание. Затрещала рвущаяся ткань.

«Левитация! — крикнул Фу. — Щит вверх, живо — сие воздействие оттуда ниспадает, я же вам рассказывал!»

Я судорожно скрестил пальцы правой руки, призывая второй щит. Первый, завязанный на левую, сообразил удержать перед собой — и это спасло меня от целого града ударов, обрушенного Салтыковой. Сила же, тащившая меня за ворот в небеса, разом исчезла, и я рухнул вниз — с высоты добрых полутора метров, на которые, оказывается, успел воспарить. На ногах, конечно, не удержался и повалился навзничь, больно ударившись спиной. Щит, к счастью, не потерял — молодая графиня так и продолжала в него самозабвенно лупить.

«Надя мне говорила, что левитировать человека невозможно!» — с некоторой даже обидой пробормотал я, поспешно поднимаясь с земли.

«Человека невозможно, зато его одежду — запросто. А что уж там по случаю внутри окажется…»

«Одежду, говорите… — задумчиво прищурившись, словно другими глазами посмотрел я на Салтыкову. Одной рукой молодая графиня уже держалась за “бурдюк”, как видно, оставив и для атак, и для защиты только вторую. — Разозлить, говорите…» — с неким уже даже азартом продолжил я, заводя правую руку за спину и складывая пальцы в задуманную комбинацию.

Чистка одежды — не боевая техника. Остановить ее проще простого, но только не щитом — тот как раз на нее не среагирует. Салтыкова же, поняв, что я атакую, закрылась стандартно: пошла по очевидному — и простейшему — пути.

А еще чистка одежды требует тонкого настроя. Чуть недоглядишь — и сразу дыра, порукой чему мои многострадальные запасные брюки.

Слабее концентрация — больше прореха. Ну а если уж вовсе расслабиться…

Я и расслабился — как сумел.

Наверное, это была самая неудачная волшебная чистка одежды всех времен и народов.

А еще нежданно выяснилось, что не только Надя, случается, не надевает под платье белья.

Дальше все произошло очень быстро. Истерично взвизгнув, Салтыкова ударила — должно быть, инстинктивно. Не знаю даже чем, но точно в полную силу. В воздухе зловеще сверкнул иероглиф Кагами, и молодую графиню швырнуло вдоль аллеи, прочь от меня. Куда там фон Врангелю — мою несдержанную противницу только по воздуху отнесло шагов на двадцать, а потом еще и по земле хорошенько протащило!

Невидимая стена, сдерживавшая меня до сих пор, исчезла и, зачем-то призвав в руку Огненный меч, я бросился вперед — мимо так и стоявшей с отрешенным видом девицы-«бурдюка».

В паре шагов от поверженной Салтыковой я вдруг снова во что-то уперся — на этот раз вязкое и тягучее. Успев подумать, что молодая графиня очухалась и сподобилась контратаковать, я вскинул щит, но тут до моего слуха донесся зычный голос Алексеева:

— Стойте, сударь, бой завершен!

Должно быть, комиссия решила, что своим пылающим вакидзаси я собираюсь порубить лежавшую без чувств противницу на сукияки[1] — и таким вот образом поспешила вмешаться.

— В сем поединке победу одержал молодой князь Владимир Огинский-Зотов! — торжественно продолжил майор. — Количество баллов, полученных им по результатам испытания, будет объявлено позднее. Потерпевшая поражение молодая графиня Варвара Салтыкова нас покидает!

Еще не до конца осознав случившееся, под восторженные крики и аплодисменты (как ни удивительно, приветствовали мой успех не двое и не трое — добрая половина зрителей на аллее! Злая же половина хранила угрюмое молчание) я торопливо отыскал глазами Надю и поспешил к ней.

[1] Японское блюдо, главным компонентом которого являются тонко нарезанные ломтики говядины

Глава 12

в которой я отвергаю одно заманчивое приглашение,

о чем впоследствии нежданно сожалею

Двадцать три поединка уложились в неполные полтора часа. Самая короткая из схваток не продлилась и трех секунд — некая княжна Тинатин Багратиони, волоокая фигуристая смуглянка, отправила свою противницу в нокаут первым же ударом. Самая долгая — в ней сошлись два паренька — затянулась минут на пять: у обоих соперников оказалось по «бурдюку», да и ману они расходовали крайне экономно — по ходу боя, больше напоминавшего неспешную светскую беседу, заместителю начальника корпуса дважды пришлось призывать соперников к активности, во второй раз — даже с угрозой присудить поражение обоим.

Но вот наконец последняя из вызванных на ристалище пар выявила победителя, и те из абитуриентов, кто должен был проходить испытание в тиши экзаменационной аудитории, вслед за Алексеевым, Рылеевым и Поклонской направились в главное здание. Я хотел было пойти с Надей — настала моя очередь морально поддержать подругу — но в дверях зала таких, как я, «отстрелявшихся», отсек дежурный кадет. Нечего, мол, создавать толпу — и так дышать нечем. Минут десять потоптавшись в коридоре — за это время назад из аудитории никто не вышел — я решил дожидаться Морозову на свежем воздухе и отправился во двор.

Но не успел я толком устроиться на пеньке, как рядом вдруг нарисовалась та самая Тинатин Багратиони, попросившая разрешения присесть рядом и затем учтиво и, вроде бы, искренне поздравившая меня с одержанной недавно победой. Я ответил ей встречным поздравлением, особо отметив изысканную скоротечность ее боя.

— Да что там, просто повезло, — слегка покачивая в такт словам шикарным бюстом, так и рвущимся наружу из тесного плена платья, улыбнулась на это княжна. — А вот вы, сударь, и впрямь повеселили зрителей знатно! Вовек не забуду физиономию Салтычихи, когда она вдруг осталась посреди аллеи, почитай, в чем мать родила! На такое зрелище билеты нужно продавать — по империалу за место! И раз уж мне выпало стать его свидетельницей даром — считайте, молодой князь, что я теперь ваша должница!

Еще с минуту мы мило поболтали о каких-то пустяках, после чего красавица-грузинка грациозно удалилась в сторону казармы, но на ее месте тут же появилась другая девица, которую я, правда, сперва принял за парня: короткая стрижка, совершенно плоская грудь, узкие бедра, а плечи, наоборот, широкие, ну и до кучи — мешковатый асексуальный брючный костюм… Но представился «парень» молодой баронессой Терезой фон Ливен. Его (то есть, прошу прощения: ее!) поединка я, признаться, не вспомнил — должно быть, пропустил, заговорившись с Надей — и на хвалебную оду в честь моей виктории над Салтыковой вынужден был отделаться общими фразами. В общем, разговор у нас с молодой баронессой не очень склеился.

Терезу фон Ливен сменила на пеньке некая Мария Муравьева — стройняшка-шатенка чуть ли не выше меня ростом, что называется, ноги от ушей. Началось тут тоже со взаимных поздравлений. Потом, дабы поддержать беседу, я поинтересовался, не родственница ли она ротмистру Муравьеву, адъютанту московского наместника. Девушка ответила, что в родстве с бравым офицером действительного состоит, но, увы, весьма и весьма отдаленном. А потом, почти без перехода, поведала мне, что ее соседка по комнате бесславно вылетела после эссе, и теперь она живет одна — и какая же это, мол, скука! «А у комнаты, молодой князь, такой забавный номер — три тройки! Представляете?»

Хм, откровеннее, по-моему, некуда!..

Пока наш разговор не принял такой вот оборот, я предполагал, что это, наверное, Салтыкова чем-то насолила местным девицам — вот те и рады, что я ее выбил, да еще и на посмешище выставил. Но тут задумался: в одной ли побежденной молодой графине дело? Может, это я вообще, типа, молодец?

Ну, или титул у меня такой заманчивый? Хотя та же Багратиони, вон, и сама княжеского рода! Впрочем, Тинатин меня в гости и не зазывала…

Еще раз повторив, как скучает в одиночестве в комнате номер 333, особенно вечером, но и в любое иное время суток тоже, Муравьева неохотно поднялась с пенька. Будто бы невзначай продемонстрировала при этом в длиннющем разрезе удачно колыхнувшейся юбки точеную голую ножку от ступни и чуть ли не до ягодицы. Невинно похлопала напоследок ресницами и отошла. Кажется, рассчитывая, что я поспешу за ней следом. Пришлось ее разочаровать: в мои планы такое не входило. Ну, по крайней мере, пока.

Я уже, признаться, был готов радушно встретить какую-нибудь новую гостью — тем более, что еще парочка красоток действительно крутилась неподалеку — но тут всю фишку поломал Крикалев, словно чертик из табакерки выскочивший у меня из-за спины:

— Ваше сиятельство!

— Вы уже прошли испытание, сударь? — удивленно спросил я, на автомате ища глазами где-нибудь позади очкарика Надю — если уж этот освободился, Морозова тем более могла!

— Нет, что вы, молодой князь! — тяжело дыша — словно бежал сюда не от главного здания по соседству, а с другого конца Москвы — выговорил мой манник. — Там еще ждать и ждать! Но я…

— А Надежда Александровна тоже еще не сдала?

— Не знаю… Нет, наверное… Говорю же: там очередь, часа на два… Алексеев первой Воронцову вызвал — так она еще перед ним сидит… Сидела… О ней, о Воронцовой и речь! — резко понизив голос просипел Крикалев. — Я нашел улики!

— Какие еще улики? — нахмурился я.

— Которых нам не хватало, чтобы изобличить молодую графиню! Теперь она у нас попляшет! — расплылся в мечтательной улыбке очкарик — кажется, даже задыхаться ненадолго перестал.

— Давайте по порядку, сударь, — потребовал я, внутренне подобравшись. — Что за улики? Конкретно. И что они доказывают?

— Черная магия! — выпалил паренек. — Воронцова практикует черную магию!

— В самом деле? — вздернул я брови. — Вот это новость!

Признаться, новостью для меня явился уже сам факт, что магия в этом мире делится по цветам. Интуитивно было понятно, что черная — это, наверное, плохо, но до сих пор здесь я и о белой как-то не слышал. Магия и магия, без пятидесяти оттенков…

— А я о чем! — с энтузиазмом подхватил мой манник. — Пойдемте, Ваше сиятельство, вы должны сами увидеть!

— Что увидеть? — моему мысленному взору почему-то предстала Милана, сидящая обнаженной на высоком черном троне в окружении черепов и горящих факелов. Пожалуй, на такое и в самом деле стоило взглянуть — я, понятно, не про черепа… Но нет, бред же: Крикалев сам только что сказал, что Воронцова в данный момент если где и сидит — то только перед столом экзаменатора. И скорее всего, вполне себе одетая — разве что я чего-то не знаю о том, как проходят вступительные испытания «в теплице»… Блин, там же и Надя сейчас…

— Следы, — ответил между тем очкарик. — Следы ритуала. Так просто их не скроешь, вот я и нашел… Почти случайно, честно говоря. Идемте, Ваше сиятельство, сами посмотрите!

— Только следы?

— Совсем свежие!

— Хм… И далеко идти? — поинтересовался я, неуверенно поднимаясь с пня.

— Тут, рядом! — махнул очкарик рукой в сторону зелени. — За кустами, почти у забора! С аллеи не видно, с улицы тоже… Туда они и ходят!

— Они?

— Ну, Воронцова же не одна там развлекается!

— Понятно, — кивнул я, хотя правдой это и не было.

— Идемте! — поторопил меня очкарик — кажется, в порыве хотел даже за руку схватить и потянуть за собой, но в последний момент все же не решился.

— Может, подождем Надежду Александровну? — все еще с сомнением проговорил я. Что-то меня в этой ситуации смущало. Нет, не пыл моего манника и даже не сама идея лезть в кусты искать следы загадочного темного ритуала. Чего-то тут определенно не хватало, но чего именно — понять я пока не мог.

— А если след развеется?! — всплеснул руками Крикалев. — В следующий раз она может оказаться осторожнее!..

— Ну… — протянул я.

Собственно, почему бы и в самом деле не сходить и не посмотреть, что там отыскал дотошный очкарик? Следы ритуала — это ведь не сам ритуал, да и предупредил бы манник, если бы нам за дубами что-то грозило. Ведь предупредил бы? Воронцова сейчас на экзамене, почти все ее прихвостни — там же, за исключением Кутайсова и Салтыковой. Но последней уже и вовсе здесь нет — я видел, как в сопровождении девицы-«бурдюка» она торопливо покидала территорию корпуса — а молодой граф, своими глазами узревший, на что способно Зеркало, ко мне теперь точно не сунется, по крайней мере в одиночку…

Лучше, конечно, было бы все же дождаться Надю… Но если эти чертовы следы и впрямь развеются? Да и зачем лишний раз впутывать в мои разборки с Миланой Морозову?

Последняя мысль показалась мне самой убедительной, и, повернувшись к Крикалеву, я кивнул.

— Хорошо, сударь, идем.

За рваным строем дубов обнаружилась неприметная тропинка, по которой меня и повел очкарик. По прямой от аллеи до окружавшего территорию Федоровского корпуса кирпичного забора было, наверное, шагов пятьдесят, но стежка петляла меж деревьев и кустов, так что пройти нам пришлось чуть ли не вдвое больше. Но вот наконец из-за зелени показалась красная кладка ограды. Должно быть, наша цель была уже где-то совсем рядом — в ее предвкушении Крикалев даже ускорил шаг, вырвавшись немного вперед. Гнаться за ним я не стал: надо будет — подождет… Кто у нас тут, в конце концов, князь?

У самого забора тропинка пропала, но зато открылась небольшая полянка, которую мой манник по-быстрому пересек. Я же едва успел дойти до ее середины, как вдруг невольно остановился на полушаге, внезапно сообразив, что недавно показалось мне таким странным. Дело и впрямь было вовсе не в очкарике и не в его новости. Молчал Фу! И если его сдержанность в ходе моих бесед на пне со сменявшими друг друга девицами еще можно было бы объяснить нежданно пробудившейся в фамильяре деликатностью, то насчет пресловутой черной магии «паук» меня бы уж не преминул проконсультировать!

«Фу? — неуверенно позвал я. — Достопочтенный Фу-Хао?»

В этот момент Крикалев обернулся. Так, будто окликнул я именно его — и окликнул вслух. На лице у очкарика играла самодовольная усмешка.

— Надо же, как вы удачно встали, Ваше сиятельство! — хмыкнул он с какой-то совсем не характерной для себя интонацией. — Как раз то, что надо! Что ж… Прощайте, молодой князь! Не поминайте лихом!

Стоило ему договорить, как в траве вокруг меня вспыхнул огненный круг, и прежде, чем я сумел хоть что-то понять, и сама поляна, и забор, и зелень кустов, и сияющий Крикалев — все это разом исчезло, погрузившись в непроглядную тьму. На время среди черноты небытия сохранился только этот самый пылающий обод, одновременно и близкий, и недостижимый, затем пропал и он — и не осталось ничего. Разве что шальная мысль в голове напоследок мелькнула: «Уж лучше бы к скучающей Маше Муравьевой пошел в 333-ю — она так звала…»

Глава 13

в которой я пытаюсь сделать ставку на опыт,

почерпнутый из кино

В себя я пришел, лежа на спине. Сверху был высокий сводчатый потолок, почти теряющийся в полумраке. Снизу — ровная, твердая поверхность. Машинально я провел по ней ладонью: прохладные, чуть влажные, плотно подогнанные друг к другу каменные плиты.

Я повернул голову и увидел горящую свечу. Она стояла на самом острие луча пятиконечной звезды, нарисованной на сером полу алой краской — чтобы понять это, мне пришлось приподняться на локтях и оглядеться вокруг. Всего свечей было как раз пять — по одной на каждый луч звезды.

В пентаграмму был вписан круг — тоже красный. А уже в этом круге находился я.

Я попробовал сесть — получилось. Неуверенно потянулся к свече — и уперся пальцами в непроницаемую преграду над кругом — холодную, как лед, уже через пару секунд руку мне пришлось отдернуть. Качнулся в другую сторону — то же самое. Сзади — аналогично.

Встав на ноги, я прощупал невидимую ледяную стену настолько высоко, насколько сумел дотянуться рукой — даже подпрыгнул для верности — но до верхнего края барьера, если таковой край и существовал, не достал.

Попытка навалиться на незримую преграду плечом не привела ни к чему, кроме этого самого плеча онемения — возможно, от холода. Не принесла никакого результата и серия ударов подошвой кроссовки. Последней моей идеей было попробовать расковырять пол. Ну, случись у меня под рукой кирка или хотя бы зубило — может, что-то из этой затеи и вышло бы. А так, ногтями по камню — увы…

— Ть-фу ты! — в сердцах сплюнул я, и нежданно получил ответ от фамильяра.

«Где вас носит, сударь?!!»

Голос «паука» в моей голове звучал приглушенно, да еще и прерывался чуть ли не на каждом слове — словно с немалым трудом сюда пробиваясь.

— А вас где?! — подскочив от радости, прокричал я. — И где носило, когда меня тут сцапали? — добавил сердито, но уже сдержанно.

«Как мы с вами и условились, сударь — приглядывал за Надеждой Александровной. Я предупреждал, что сие плохая идея, но вы настояли. Так где вы сейчас находитесь? Я вас слышу, пусть и едва-едва — но совершенно не чувствую!»

«Понятия не имею, — перейдя на мысленный диалог, пожал я плечами. — В каком-то подвале, наверное. Темная комната, окон нет. И свечи горят. А еще звезда и круг, за который у меня не получается выйти…»

«Круг внутри пентаграммы? — деловито уточнил Фу. — Ила наоборот?»

«Именно так, внутри».

«И свечи на концах лучей?»

«Верно».

«И подле каждой свечи — какая-то мелочь лежит? Колечко или кулончик?»

«Вроде нет… — мотнул я головой. — Хотя погодите…» — нахмурился, приглядевшись: точно, за первой свечой на полу пряталось нечто навроде серебряной брошки.

Я торопливо завертел головой: возле второй свечи валялся обрывок золотой цепочки, рядом с третьей — что-то похожее на сережку с маленьким красным камушком…

«Вы правы, — сообщил я фамильяру. — Лежит мелочь. Вам знакомо это место?» — спросил с надеждой.

«Место — нет, — не преминул разочаровать меня “паук”. — А вот устройство западни, в которую вы, сударь, угодили — знакомо прекрасно. В просторечье сие называется «духоловка». Китайцы с ее помощью собирают Слепки для артефактов. Так-то на людей она тоже годится, но… В общем, примите мои поздравления, сударь: насколько могу судить, вы первый человек, угодивший в духоловку!»

«Благодарю. И какой же за это полагается приз?» — хмыкнул я.

«Медленная, мучительная смерть», — невозмутимо сообщил Фу.

«Э, нет, стоп! — взвился я, похолодев. — Отказываюсь от приза, продолжим игру!»

«Кажется, игры закончились, сударь. Теперь все всерьез».

«Всерьез началось еще с яда в вине, — напомнил я. — Но там вы меня спасли. И что, для того лишь, чтобы теперь бросить на произвол судьбы?»

«Я работаю, сударь. Ищу. Но я не всесилен. Поймите, вы сейчас можете находиться где угодно! В Сибири, в Европе, в Китае — даже в Америке! Хотя нет, в Америке все же вряд ли… Но так или иначе, зона поиска — чуть ли не полсвета! Пока я стану обшаривать мир уголок за уголком, вы банально погибнете в заточении от жажды и голода!»

«А сам я могу что-то сделать? — как-то сразу поверив в невеселый прогноз фамильяра и пав духом, спросил я.

«Едва ли. Разве что ваши похитители были столь неосторожны, что, малюя пентаграмму, допустили разрывы не менее чем в локоть. То есть почти в полметра. Есть такое?».

«Нет, линия сплошная», — по-быстрому оглядев чертеж, доложил я.

«И подле каждой свечи — по Слепку духа?» — спросил «паук».

«Вы имеете в виду эти брошки с сережками? — уточнил я, снова озираясь. — Тогда да, у каждой».

«Значит, свечи будут пылать, не сгорая, очень долго. Всяко больше, чем вы там протянете, сударь. Все, что нам остается — положиться на удачу. Присядьте — а лучше, вовсе прилягте. Экономьте силы. А я стану вас искать. И если повезет, найду раньше, чем Пустота заберет вас…»

«Да уж, поторопитесь, пожалуйста!» — буркнул я, следуя совету и садясь на пол.

«Сделаю, что смогу, сударь. А сейчас не отвлекайте меня! Я работаю!»

«Договорились…» — пробормотал я.

Голос фамильяра в моей голове пропал.

С минуту я просидел неподвижно. Затем, подумав: «Да какого черта, блин?!», вскочил и снова попытался продавить невидимую стену подошвой. Затем попробовал задуть свечу — но даже и не будь между нами волшебной преграды, та находилась слишком далеко. Волшебной… Точно! Сложив пальцы в фигу, я шарахнул по свече магическим ударом. Почувствовал, как уходит мана, но пламя даже не дрогнуло. Ну да, годись здесь чародейская техника, Фу бы мне об этом сразу сказал…

Все же перебрав еще несколько освоенных навыков: левитацию, чистку одежды и зачем-то проявление скрытых меток — с одним и тем же нулевым уроном что для свечи, что для линий на полу — я махнул рукой и снова опустился на пол. И в этот момент в комнату через темную арку в стене прямо передо мной вошла Воронцова.

— Ты?! — выдохнул я, вскакивая.

Собственно, именно этого и следовало ждать: кому еще, кроме Миланы, пришло бы в голову устраивать мне ловушку? Единственное, что не совсем ложилось в данную схему — участие в деле Крикалева. У семьи очкарика же, вроде, были с Воронцовыми какие-то свои терки, нет?

— Ну что, молодой князь, помогло вам ваше Зеркало? — в отличие от меня, Милана могла сейчас себе позволить вежливость — пусть и не без насмешки.

— Еще не вечер! — хмуро бросил я.

— Как раз таки вечер! — развела руками молодая графиня. — Дело к ужину, испытание завершено. Если вдруг интересно: за магию у вас, сударь, сорок пять баллов. Майор Алексеев особо отметил проявленные вами выдержку и тактическую сметку, но штабс-ротмистр Поклонская настояла на частичном снижении оценки за неуместную беспардонность в отношении противницы.

— Оно того стоило! — хмыкнул я.

— Что ж, тогда наслаждайтесь, молодой князь: это была ваша последняя возможность над кем-то поглумиться. Из круга духоловки вам нипочем не выйти!

— Это мы еще посмотрим… — буркнул я, лихорадочно соображая.

Воронцова пришла явно не для того, чтобы выпустить меня из западни. Наоборот — поиздеваться напоследок. Но пришла, и разговаривает. Не шанс ли это для меня? Болтливый злодей — единственное, что может помочь герою, стоящему на краю гибели. Ну, если верить Голливуду. И пусть герой из меня так себе, зато Милана — злодейка просто эталонная. Может, сработает?

— Смотрите, сколько душе угодно, — пожала между тем плечами молодая графиня.

— Только объясните мне, — перейдя на «вы» — чтобы не спугнуть собеседницу грубостью — начал я издалека. — Как вам удалось перетащить на свою сторону Крикалева?

— Перетащить? — усмехнулась Воронцова. — Да этот Зоркий Глаз мне уже год как туфли вылизывает! Я его к вам и подослала — а вы, сударь, купились!

— Но разве его отец не погиб по вине вашего? — спросил я.

— Может, и так. Что всего-то и значит, что сыночек оказался куда умнее папаши!

— Посмотреть бы ему в глаза напоследок… — пробормотал я. — Не пришлете сюда свою «шестерку» — в качестве последнего одолжения?

Точно же, «шестерку»! Когда после драки на лестнице я назвал так прихвостней Миланы, она будто бы смутилась. Получается, подумала, что я сосчитал и притаившегося поблизости очкарика — без него напавших на меня было пятеро, с ним, соответственно, шестеро! И Воронцова испугалась, что ее хитрость раскрыта! А я тогда и не понял…

— Перебьетесь, — отрезала молодая графиня. — И если, сударь, таким замысловатым образом вы пытаетесь выяснить, насколько далеко вас забросило, — прищурилась она, — то не надейтесь!

— А почему, собственно? — с деланым равнодушием осведомился я. — Как вы сами сказали, из круга мне не выйти. Что случится, если я узнаю, где именно мне предстоит встретить смерть?

— Скорее всего — ничего. Но лучше не рисковать. Меньше будете знать вы — крепче стану спать я!

Блин! Неправильная какая-то злодейка мне досталась! Слишком умная.

— Ну, спокойной ночи… — процедил я.

— Прощайте, молодой князь, — кивнула в ответ Воронцова. Отступила на шаг, но вдруг все же остановилась. — Честно говоря, я даже немного жалею, что мы с вами оказались по разные стороны щита, — проговорила Милана уже несколько иным тоном — тихо и почти печально.

— Так, может, не поздно еще все переиграть? — с новой надеждой спросил я.

— После того, что вы учинили с Варварой? — невесело усмехнулась девушка. — Признаться, у меня были мысли сохранить вам жизнь — заставить публично покаяться, принудить поклясться в верности. Ведь, положа руку на сердце, в гибели Пети вы и впрямь не так уж и виноваты… Но теперь это уже невозможно, — тряхнула она своей длинной косой. — Иначе уже к утру от меня половина манников разбежится. А вторая половина — к завтрашнему вечеру. Согласитесь: размен неравноценный — при всех ваших достоинствах, что реальных, что мнимых. Так что как сложилось — так уж сложилось. Счастливо оставаться! — и, резко повернувшись, Воронцова быстрым шагом покинула комнату — словно спеша сбежать от собственных сомнений.

Проводив молодую графиню взглядом и удержавшись от бессмысленного выкрика вслед, с минуту я вслушивался в воцарившуюся вокруг тишину, затем, поняв, что ждать Милану назад уже точно не стоит, мысленно воззвал:

«Достопочтенный Фу-Хао!»

«Я же просил меня не отвлекать, сударь! — с нескрываемым недовольством отозвался фамильяр. — Я занят вашими поисками!»

«Здесь только что была Воронцова», — сообщил я.

«Что, сударь? Повторите, очень плохо слышно!»

— Сюда приходила Воронцова, — произнес я вслух. — Это вам никак не поможет?

«В самом деле? — ахнул “паук”. — Так, сударь, беру свои слова назад: вы совершенно верно поступили, что дали мне знать! — радостно заявил он. — Сие радикально сокращает зону поиска. Молодая графиня не покидала территорию корпуса — разве что провесила портал прямо из своей комнаты, но сие крайне маловероятно… А значит… Все, я вас нашел! Вы в подвале под пятым чертогом!» — сообщил Фу.

«И… Вы же сейчас вытащите меня отсюда?» — просиял я — за радостью, впрочем, не забыв об осторожности и снова перейдя на мысленную речь.

«Вы в духоловке, сударь, — умерив тон, буркнул фамильяр. — А я, если вы не забыли — как раз дух. Снаружи мне к вам и на дюжину саженей не подобраться. Ну а если окажусь внутри — через астрал сие возможно — застряну там на пару с вами!»

«Ну, не сами, — нахмурился я из-за новой, уже нежданной загвоздки. — Надю пришлите! Надежду Александровну, то есть…»

«А как прикажете мне ее уведомить? Мы же с вами условились: ни одна душа не должна обо мне прознать!»

«Это настолько важно?!» — не сдержал изумления я.

«Сие чрезвычайно важно, сударь! Иначе не стало бы условием нашей с вами сделки».

«Блин! — всплеснул я руками. — Ну, не знаю… Напишите Наде от меня записку! — пришла мне в голову идея. — Как на испытании, когда мы ей про ошибку в эссе подсказали!»

«И как вы потом объясните Надежде Александровне сей факт? Из духоловки невозможно колдовать!»

«Придумаем что-нибудь!»

«Вот и давайте, сударь, сперва придумаем, а потом уж сделаем. Время у нас теперь есть».

«Хорошо, — буркнул я, поняв, что переупрямить фамильяра не сумею. — Думайте!»

«И не переставал — не приучен! Наберитесь терпения — помощь скоро подоспеет!»

«Жду», — кивнул я, опускаясь на пол.

Где и просидел следующие полчаса, попеременно подгибая то одну, то другую ногу и тупо пялясь на горящую свечу.

А потом в комнату божественным ветром камикадзе влетел Тоётоми.

Глава 14

в которой мне желают приятного аппетита

— Покорнейше прошу меня простить, что своевременно не поблагодарил за оказанную мне высокую честь! — с придыханием проговорил Ясухару.

— О чем ты, дружище? — осведомился я, нащупывая ногой очередную ступеньку.

Подвал под пятым чертогом оказался глубоким и многоярусным: по узкой темной лестнице мы с японцем преодолели уже полдюжины пролетов, а конца и края подъему все не просматривалось.

— В финальной стадии вашего блестящего поединка вы использовали мою скромную технику Огненного меча, сэнсэй!

Уже «сэнсэй»?! Еще утром сосед почтительно именовал меня «сэмпай» — нечто вроде «старший товарищ». Но «сэнсэй» — это уже «учитель», «наставник».

И когда же я сподобился получить повышение? Тем более, что ведь это Тоётоми выручил меня из «духоловки», а не я ему чем-то помог!

— Мы же вроде на «ты» перешли, — для начала напомнил я спутнику.

— Я недостоин сего, сэнсэй!

— Так, не надо только тут вот этого! — нахмурился я. — На брудершафт выпили — обратного пути теперь нет! А что касается меча — то, напротив, это для меня было честью, — добавил я со своей стороны толику восточной любезности.

— Спасибо, сэнсэй!

«Что вы ему такое сказали, что нашего самурая так торкнуло?» — поинтересовался я у фамильяра.

«Лично — ничего. Обставил дело так, будто бы он получил от вас послание. Прочесть его Ясухару прочел, но как именно оно было вами отправлено — не уразумел. А когда уж узнал, что сообщение было послано из непроницаемого для любых чар круга «духоловки» — то и вовсе преисполнился почтения к вашей непревзойденной магической мощи, сударь!»

«А если японец тупо спросит, как я это сделал — что мне говорить?»

«Покамест ведь не спросил?»

«Пока нет».

«И едва ли решится. Прямо признаться, что даже не способен понять, что за технику вы использовали — не то что повторить нечто подобное — ему не позволит гордость. Вот с Надеждой Александровной подобный трюк у нас с вами бы не прошел. Она, конечно, тоже та еще гордячка, но гонор у нее несколько иного рода. И пристала бы с вопросами обязательно».

«Это Надя-то гордячка?» — хмыкнул я.

«Еще какая».

«Вот уж чего никогда бы не сказал!»

«Сие свидетельствует лишь о том, сколь плохо вы знаете Надежду Александровну, сударь!»

Лестница вывела нас из подвала прямо на улицу, минуя первый этаж казарм — на противоположную сторону от дубовой аллеи, аккурат к чертогу номер семь. Со слов Тоётоми я уже знал, что настало время ужина, и, не заходя в нашу комнату, мы направились прямиком в столовую. Думалось мне при этом, впрочем, отнюдь не о еде.

Отведенный абитуриентам трапезный зал, как обычно, оставался скорее пуст, нежели полон, но все, кто был мне нужен, внутри нашлись. Сперва я увидел Надю и Крикалева. Из них двоих девушка заметила меня первой, просияла и радостно вскочила на ноги, едва не опрокинув стул. Очкарик посмотрел на нее с удивлением, затем обернулся к входу… В следующий миг, побледнев как полотно, мой неверный манник пулей вылетел из-за стола, оттолкнул некстати оказавшуюся у него на пути Морозову и зайцем бросился к противоположным дверям. Не прошло и трех секунд, как в зале его уже не было.

Гоняться за ним я, понятно, не собирался. Криво усмехнувшись, подошел к Наде и подал ей руку — обескураженная, девушка так и продолжала сидеть на полу.

— Где ты был?! — воскликнула она, хватаясь теплыми пальцами за мою ладонь и рывком поднимаясь.

— Позже… — мотнул головой я, предупредительно пододвигая ей ее стул. Морозова машинально на него опустилась. — Погоди, сначала скажу кое-кому пару ласковых… — и, не дожидаясь новых вопросов, двинулся по проходу — к соседнему столу, за которым сидела в компании своих приспешников Воронцова.

Окончательно потерявшись, Надя даже не попыталась по привычке поспорить.

Тем временем, трапезный зал притих. Едва ли все собравшиеся понимали, что именно происходит на их глазах, но повисшее в воздухе напряжение, кажется, не укрылось ни от кого.

— Ну что, молодая графиня, помогла тебе твоя «духоловка»? — пародируя ее собственную давешнюю фразу, но подчеркнуто обращаясь на «ты», язвительно спросил я и швырнул на стол перед Миланой горсть разряженных амулетов — Слепков духа, оставленных ею в подвале возле свечей.

Золотая сережка упала точнехонько в бокал, разбрызгав вино, капли которого полетели Воронцовой на платье. Кулончик угодил в зелень салата. Остальное разлетелось что куда.

Собственно, ни на что, кроме подобного жеста, Слепки уже не годились. Даже как улики: никаких следов прежнего владельца на них не осталось — Фу это проверил. Фамильяр вообще не советовал мне их забирать, но отказать себе в удовольствии эффектно вернуть Милане ее добро я не смог.

Молодая графиня сидела, ни жива ни мертва. Ее прихвостни разве что под стол в ужасе не забились — кто-кто, а они-то знали, что за участь была мне уготовлена. Небось уже и тризну справили! Явись к ним сейчас из Пустоты сам Сергей Казимирович — ему и то, наверное, не удалось бы произвести впечатления сильнее.

— Когда ты уже поймешь, что я тебе не по зубам? — ледяным тоном продолжил я, окидывая презрительным взглядом Воронцову. Та потупилась. — Не я начал эту войну — но, если не угомонишься, я ее закончу — раз и навсегда! Это последнее предупреждение!

— Не понимаю… о чем вы, молодой князь… — запинаясь, пробормотала девица. — И… что за тон вы себе позволяете?

— Тот, который ты заслужила! — отрезал я.

«Вы не оставляете ей шанса сохранить лицо, сударь, — неодобрительно заметил Фу. — Загнанная в угол крыса вдвойне опасна!»

«Я знаю. Но, если этот узел не разрубить, все так и будет тянуться. И рано или поздно она меня достанет».

«Именно поэтому я вам и советовал переговорить с молодой графиней — но наедине!»

Он и впрямь рекомендовал мне устроить с Воронцовой разговор тет-а-тет. Но, сидячи в кругу «духоловки» в ожидании помощи, я немало всего успел прокрутить в голове — и решил по-своему.

«Теперь она уж точно не сможет отступить, сударь. Это стало бы концом для ее авторитета. И серьезным ударом по репутации всей семьи».

«Я понимаю. Но, по ее словам, так было и раньше. По сути ничего не поменялось. Так что пусть уж действует в открытую. Бьет в лицо. Ждать удара в спину мне надоело!»

— Вы… Вы забываетесь, молодой князь… — выговорила между тем Милана. Голос ее звучал уже более-менее ровно — нельзя не отдать Воронцовой должного: несмотря ни на что, она почти сумела взять себя в руки. — Полагаю, мне ничего не остается, кроме как бросить вам официальный вызов! — заявила она, подняв глаза и более не отводя взгляда.

«Дуэль», — пояснил фамильяр, но это я уже и сам сообразил.

— А как Салтыкова прокатиться по аллее нагишом не боитесь, сударыня? — насмешливо крикнул кто-то из-за соседнего стола.

Кажется, голос принадлежал молодой баронессе фон Ливен.

«Да, сие она, сударь», — подсказал Фу.

Кто-то сдержанно прыснул, но большинство нарушить тишину не осмелилось.

— В любое время, в любом месте — я к твоим услугам, — с равнодушным видом пожал я плечами.

Поединок с Воронцовой легкой прогулкой стать никак не мог — но лучше уж так!

— Что здесь происходит?! — раздалось внезапно сзади.

Я оглянулся: за спиной у меня стоял майор Алексеев. Вот же принесла нелегкая старикана! До сих пор на моей памяти заместитель начальника корпуса в трапезном зале не появлялся вовсе.

— Все в порядке, господин майор, — поспешил заверить я офицера. — Просто небольшое личное дело между мной и молодой графиней Воронцовой.

— На территории Федоровского корпуса у абитуриентов не может быть никаких личных дел, — сурово сдвинул седые брови Алексеев. — Милостивый государь, милостивая государыня, извольте незамедлительно проследовать в мой кабинет!

— Слушаюсь, господин майор, — склонил я голову в коротком поклоне. В кабинет — так в кабинет.

— Слушаюсь, господин майор, — оправляя забрызганное вином платье, поднялась из-за стола Милана.

* * *

— Извольте объясниться, сударь! — потребовал у меня заместитель начальника корпуса, когда мы с Воронцовой оказались перед его столом.

— Вот туда вопросы, господин майор, — небрежно кивнул я на стоявшую рядом Милану. Девица словно жердь по дороге из трапезного зала проглотила — держала спину столь прямо, что казалось, позвонки вот-вот зазвенят от напряжения. — Там ответы.

— Не дерзите, молодой князь! — одернул меня Алексеев.

— Прошу прощения, господин майор — и в мыслях подобного не держал!

— Без сомнения, сударыня, вам известно, что дуэли между русскими дворянами запрещены императорским указом? — и в самом деле перевел взор на Воронцову хозяин кабинета.

— У моей семьи есть квота на поединки, не выбранная еще с времен Бориса VI, — процедила в ответ Милана. — Так что я полностью в своем праве, господин майор! — горделиво заявила она.

— Допустим, — несколько снизил свой напор заместитель начальника корпуса. — Но, если таковая квота и сохранилась, распоряжаться ею вправе только глава вашего рода…

— После гибели моего несчастного брата я и есть глава рода! — яростно сверкнула глазами Воронцова. — Отчим лишь управляет делами семьи до моего совершеннолетия! Но ныне его удел — имущественные проблемы. В вопросах чести я уже добрый месяц как самовластна — с тех пор, как мне исполнилось восемнадцать!

— Сие, как минимум, спорно, сударыня, — покачал головой Алексеев. — Дуэльная квота — в определенном смысле, тоже имущество. Некогда их дозволялось обменивать и даже продавать. Посему полагаю, что без согласия графа Анатолия здесь все же не обойтись.

— Что ж, в таком случае, будьте уверены: таковое согласие не замедлит последовать, — скривилась Милана. — Анатолий Глебович только рад будет, если со мной вдруг что-то случится! Победу же не преминет записать себе в актив.

— Да что же вы такое говорите, сударыня?! — всплеснул руками заместитель начальника корпуса.

— Правду, господин майор. Ничего, кроме правды!

— Тогда, сударыня, выслушайте теперь мою правду, — играя желваками — похоже, Воронцовой таки удалось чем-то здорово его разозлить, — отчеканил Алексеев. — Запретить вашу дуэль я не могу, но официально предлагаю вам отозвать брошенный вызов.

— Сожалею, господин майор, но это невозможно, — отрезала девушка.

— В таком случае, данной мне властью я откладываю сей поединок до тех пор, пока и вы, и молодой князь Огинский-Зотов не покинете Федоровский кадетский корпус! Провалившись при поступлении, будучи отчислены досрочно или завершив полный курс обучения — не важно! Пока же вы оба здесь, под моей ответственностью — дуэли между вами не бывать! Все ясно, молодые люди? — посмотрел он почему-то на меня, а не на Милану.

— Ясно, господин майор, — пожал я плечами.

— Ясно, господин майор, — в свою очередь буркнула Воронцова — мне показалось, или решение заместителя начальника корпуса она приняла с некоторым даже облегчением?

«Конечно, с облегчением, — хмыкнул Фу. — Так и волки окажутся сыты, и овцы целы останутся: и репутация сохранена, и против Зеркала выходить до поры не нужно! Мои поздравления, сударь: все обернулось даже лучше, чем я мог предполагать».

«Чем же лучше? Ничего ведь не закончилось!»

«Не закончилось, но уснуло — в идеале аж на три года, если иметь в виду сроки полного курса обучения в корпусе. А там, как говорится в одной восточной притче — о том, как некий мудрец взялся обучать осла магии — либо ишак сдохнет, либо падишах. Либо еще что-нибудь произойдет, поменяв весь расклад. Покамест же старые счеты вам Воронцова предъявлять не станет — с момента вызова все их закрыл будущий поединок. Но смотрите, не ухитритесь дать повод для новых!»

«Тут уж никаких гарантий», — усмехнулся я.

Что ж, если мой фамильяр прав — а ошибается он редко — может, это и впрямь лучший вариант. И для меня — в первую очередь. Ни разу не мир — но вполне себе перемирие.

— Если ясно — ступайте, молодые люди, заканчивайте свой ужин! — велел нам между тем Алексеев. — Молодая графиня, молодой князь — от всей души желаю вам приятного аппетита! — таким тоном чаще говорят: «Чтоб вам подавиться!»

— Благодарю, господин майор, — опередив меня, ответила Милана.

— Благодарю, господин майор, — вторил Воронцовой я, и на этом мы с ней благополучно покинули кабинет номер тринадцать.

Глава 15

в которой я держу последний вступительный экзамен

Несмотря на победу над Салтыковой и отрыв в шесть баллов, который у меня имелся после эссе, по итогам второго испытания я не только утратил лидерство в рейтинге, но и скатился в самый конец третьей дюжины — на тридцать пятое место. Предпоследнее из проходных — всего в корпус обещали принять тридцать шесть абитуриентов. Впрочем, надо мной там все было очень тесно: достаточно сказать, что от Нади, сменившей меня на верхней строчке, я отставал всего на девять баллов: у Морозовой их было восемьдесят четыре, у меня — семьдесят пять.

Второе место с промежуточным итогом в восемьдесят три балла занимал Ясухару. На третьем держалась Воронцова.

Собственно, куда больше расклада в первой тройке меня занимала ситуация в конце третьей, начале четвертой дюжин. Здесь результаты почему-то шли куда менее плотно, и мое преимущество над длинноножкой Марией Муравьевой из 333-й комнаты, обосновавшейся сейчас на тридцать седьмой позиции — первой из лузерских — составляло целых пять очков. И фору эту я был твердо намерен сберечь. Оптимизма мне добавляли заверения фамильяра, что с экзаменом по истории никаких проблем у меня точно не возникнет.

Единственное, что, наверное, стоит добавить по картине на утро перед третьим испытанием: Крикалев на него не явился. Задав вчера стрекоча из трапезного зала, очкарик не спрятался в казарме и не затаился где-нибудь в зелени двора — вовсе удрал из корпуса. Из рейтинга его фамилия уже была исключена. Ну и поделом.

Историю нам предстояло сдавать в главном здании, но не в общем зале, а в одной из трех небольших аудиторий, которые Алексеев, Рылеев и Поклонская поделили между собой. Выбрать себе преподавателя не разрешалось: списки, кому из абитуриентов куда идти, были вывешены заранее. Я надеялся попасть к Алексееву — уж майор-то меня точно не завалит, даже несмотря на вчерашнее не самое доброе с ним расставание — и, честно говоря, немного опасался Поклонской: если правда, что это она снизила мне оценку за магию, штабс-ротмистр вполне могла продолжить в том же духе. Вышло, однако, не то и не се: свою звучную фамилию я нашел в списке у Рылеева. Туда же определили и Надю. А вот Тоётоми выпало сдавать в другом крыле — заместителю начальника корпуса.

В аудиторию нас приглашали по трое, в порядке, обратном количеству уже набранных баллов, так что ждать своей очереди мне пришлось довольно долго. Единственным развлечением в коридоре было встречать «отстрелявшихся», коршуном налетая на них с вопросами: «Что получили, сударыня?», «Валит, да?», «Дополнительно о чем спрашивает?» — ну и все в таком роде. Сам я в этом аттракционе активно не участвовал, но других слушал внимательно. Новости были, скажем так, неоднозначными. С одной стороны, ротмистр оказался весьма скуп на баллы — почти половина сдававших не заработали у него и одной полной дюжины, а это означало автоматический вылет — несмотря на все прошлые заслуги. С другой стороны, пока что экзамен держали мои конкуренты «снизу», так что особо переживать по поводу их невысоких оценок мне, вроде бы, было и не с руки.

Когда на исходе третьего часа ожидания строчка с моим именем в списке наконец озарилась зеленым светом, у дверей «Рылеевской» аудитории остался едва десяток человек. Включая, разумеется, Морозову — ей так и вовсе предстояло пойти последней.

— Удачи! — шепнула мне Надя, и в обществе еще двух абитуриентов — Терезы фон Ливен и, к моему неудовольствию, одного из верных воронцовцев — Плетнева — я вошел внутрь.

Рылеев сидел за столом у выходившего во двор окна, и пробившийся сквозь кроны дубов озорной солнечный лучик падал ротмистру аккурат на бритую макушку. В воздухе перед преподавателем неспешно кружился ворох экзаменационных билетов, неизменно державшихся к нам одной и той же — тыльной — стороной.

— Извольте тянуть, — без предисловий предложил нам офицер, небрежно кивнув на эту белую карусель. — Первый отвечает без задержки и получает оценку, на балл выше заслуженной, — все же пустился затем в объяснения он. — Время на подготовку второго — за счет ответа первого. Третий готовится вдвое дольше, но заведомо теряет один балл. Прошу, — указал Рылеев на билеты уже рукой и со скучающим видом отвернулся к окну.

— С вашего позволения, начну я! — раньше всех сориентировался Плетнев, делая быстрый шаг в сторону преподавателя.

Мы с молодой баронессой переглянулись.

— Прошу, сударыня, — галантно уступил я фон Ливен вторую очередь. Пусть от прекрасной дамы в облике мужеподобной Терезы было и не так много, уподобляться Плетневу и танком переть вперед мне показалось зазорным.

— Благодарю, сударь, — кивнула молодая баронесса.

Между тем, заложив руки за спину, наш пронырливый товарищ воззрился на парящие в воздухе билеты — что-то не спеша пока делать свой выбор. И тут я заметил, как спрятанные от экзаменатора пальцы Плетнева медленно сгибаются, складываясь в неплохо знакомую мне комбинацию. Кривое зрение? Точно, оно! Так вот почему воронцовец тянет! Подглядывает в текст на обратной стороне билетов! Чертов пройдоха!

Оказалось, однако, что перехитрил Плетнев разве что только самого себя.

— Ну вот, как всегда, — по-прежнему глядя в окно, проговорил вдруг ротмистр. — В каждом потоке обязательно найдется один альтернативно одаренный. Свободны, сударь, для вас испытание завершено, оценка — «ноль». Тяните билет, сударыня, — оторвавшись наконец от созерцания пейзажа за стеклом, повернулся Рылеев к фон Ливен. — Условия прежние: без подготовки — плюс один балл, второй ответ — чистая оценка.

Молодая баронесса шагнула вперед.

— Э… позвольте! — поспешно разжав пальцы и, должно быть, для верности, вовсе их растопырив, пролепетал тем временем Плетнев. — Это не то, что вы подумали, господин ротмистр!..

— А сие уже и неважно, — скривился экзаменатор. — Ступайте, сударь — не заставляйте меня вышвыривать вас в коридор силой.

— Но…

— Ступайте, сударь!

Я ждал, что Плетнев все же попытается как-то продолжить спор, но воронцовец вдруг окончательно сдулся и понуро направился к двери. На миг мне даже сделалось его немного жалко. Но только на миг.

А Тереза между тем уже держала в руках свой билет. Отступив в сторону, молодая баронесса пригласила к выбору уже меня.

«Какой брать? — внимательно следя, чтобы случайно не согнуть пальцы в какую-нибудь подозрительную комбинацию, спросил я у Фу. — И, собственно, как?»

«Любой, сударь, — откликнулся “паук”. — Подхватите левитацией, как с листами перед эссе проделали, и притяните к себе».

Так я и поступил, сцапав первый попавшийся билет. Вопрос в нем оказался всего один.

В это время фон Ливен прочла вслух свой:

— «Русско-японская война».

— «Разворот внешней политики Империи на восток при государе Федоре VI», — в свою очередь повторил я за Фу, признаться, малопонятный мне набор слов.

Выслушав, что за вопрос достался мне, Рылеев перевел взгляд на Терезу, по-видимому, ожидая начала ее ответа.

— Господин ротмистр, я прошу время на подготовку! — неожиданно заявила фон Ливен.

— Извольте, сударыня, — кивнул экзаменатор, но тут же продолжил: — Разумеется, при условии, что молодой князь любезно согласится вас выручить. Вы готовы выступить первым, сударь? — осведомился он у меня. И напомнил: — Ответ без подготовки принесет вам один дополнительный балл.

«Соглашайтесь», — подсказал мне фамильяр.

— Готов, господин ротмистр! — доложил я, по-прежнему не зная ни слова по билету.

— В таком случае — прошу, — кивнул мне Рылеев.

«На девятом году царствования Императора Федора VI…» — тут же включился в работу «паук».

— На девятом году царствования Императора Федора VI… деда нашего нынешнего государя Бориса VIII… после победы в скоротечной войне с контролируемыми духами Северо-Американскими Соединенными Штатами, вошедшей в историю как Вторая Астральная… встал вопрос о новом векторе российской внешней политики… — принялся отвечать я.

Паузы, которые мне приходилось выдерживать, чтобы выслушать фамильяра, вполне можно было отнести на счет естественного волнения, да и с каждым разом они становились короче — понемногу я приноравливался к своему суфлеру.

— Значительная часть Боярской Думы полагала, что в связи с разрядкой международной обстановки пришло время наладить охладившиеся в ходе войны отношения с Китаем. Однако некоторые влиятельные вельможи, в число которых входил двоюродный брат августейшей супруги Федора VI Глава Кабинета министров Светлейший князь Михаил Романов, батюшка нынешнего московского наместника, настаивали на укреплении союза с Англией. Аргументы обеих сторон, у каждой — по-своему убедительные, я приведу чуть позднее, пока же отмечу, что англичане, вероятно, преувеличивая собственную роль в отгремевшей войне, самонадеянно выдвигали условия, категорически для Империи неприемлемые. В частности — фактическое предоставление независимости Польше и отказ России от идеи патронажа над Японскими островами…

* * *

— Великолепно, — не сдержал эмоций Рылеев, когда минут через десять я наконец завершил свой обстоятельный ответ. — Просто великолепно! Признайтесь, сударь, готовясь к экзамену, вы прочли монографию «Запад и восток: выбор века» за моим авторством?

«Глупо отрицать: местами я дословно цитировал вам сей труд», — заметил Фу.

— Так и было, господин ротмистр, — скромно опустил я глаза.

— Вот уж не думал, что услышу такое на вступительном испытании, — в восторге покачал головой преподаватель. — А позвольте поинтересоваться, где вы нашли сию книгу? Тираж был совсем невелик…

«Валите на князя Сергея, сударь, с него уже не спросишь», — с готовностью подсказал «паук».

— В домашней библиотеке Сергея Казимировича, моего приемного отца, имелся экземпляр, — заявил я.

— В самом деле? — удивился Рылеев. — Не могу не признать, что с покойным князем Сергеем мы несколько расходились во взглядах на отдельные события прошлого царствования… Что ж, сударь, — согнал ротмистр с лица самодовольную улыбку. — Вынужден принести свои извинения. За ответ без задержки я обещал вам дополнительный балл, но, к глубокому сожалению, присуждать абитуриенту более двух полных дюжин мне запрещено. Посему примите от меня заслуженные вами «двадцать четыре», а остальное — буду должен. Уверен, случай расплатиться мне еще не раз представится: поздравляю вас с поступлением в Федоровский кадетский корпус, молодой князь!

Поступлением? Уже? А, ну да, двадцать четыре балла — больше на истории не получит никто, а значит, ниже своего проходного тридцать пятого места я уже никак не съеду!

— Благодарю, господин ротмистр! — просиял я.

— Вам, сударь, спасибо — за удовольствие, полученное от блестящего ответа! Можете идти… праздновать успех, — снова улыбнулся Рылеев.

— Благодарю, господин ротмистр! — не придумав лучшего ответа, как заведенный повторил я — и покинул экзаменационную аудиторию.

Глава 16

в которой я говорю лишнее

Надя проходила испытание последней — в одиночестве, партнеров по тройке ей уже не досталось. И вышло так, что возвращение Морозовой из экзаменационной аудитории я пропустил. Всего-то на несколько минут отлучился от дверей — очень нужно было. Подумал, успею. Но, когда вернулся, девушки внутри уже не было. Но я-то этого не знал, и проторчал в пустом коридоре еще какое-то время — пока из комнаты не появился Рылеев и не запер ее за собой на ключ. Поняв наконец свою ошибку, я поспешил во двор.

У информационного стенда толпился народ — и первым делом я принялся высматривать Надю в этой толчее, но не преуспел.

Быстро выяснив, что Морозовой нет и здесь, я уже собирался продолжить поиски на аллее, но задержался, решив все же для верности собственными глазами увидеть свою фамилию в перечне поступивших. Двойная, через дефис — чтобы ее опознать, даже буквы разбирать не требовалось…

Я глянул в конец рейтинга — в списке осталось всего тридцать шесть пунктов — и к своему удивлению, и даже некоторому испугу, себя там не обнаружил. Нахмурившись, неуверенно скользнул взглядом выше — аж до второй дюжины. И там нет!

Что вдруг могло пойти не так?!.

«Еще выше, сударь!» — подсказал мне Фу.

«Да ладно!..»

Тем не менее я перевел взор к самому верху списка и наконец нашел то, что искал: ни много ни мало — на третьей строчке! Серьезно?!

«Более чем, сударь. У вас девяносто девять баллов. Это третий результат среди поступивших в сем году!»

«Кру-уто! — не веря своим ушам — не говоря уже о глазах — покачал я головой. — А у Воронцовой сколько?»

«Забавно, что в первую очередь вы вспомнили именно о молодой графине», — усмехнулся фамильяр.

«Просто раньше третье место занимала именно она. Так я что, ее опередил?!»

«Нет, сударь. Воронцова возглавляет рейтинг, набрав сто пять баллов».

«Черт, — буркнул я. — А Надя, значит, на втором месте?»

«На втором Ясухару — сто три балла. А Надежда Александровна, увы, только на четвертой позиции».

«Не может быть! — оторопел я. — Она же была лидером!»

«Должно быть, с историей у нее вышла какая-то незадача. По итогам последнего испытания Надежда Александровна добавила в свою копилку всего четырнадцать очков — и выбыла из первой тройки».

— Офигеть… — пробормотал я вслух, но, опомнившись, тут же снова перешел на безмолвную речь: «Где она, Фу?». Завертел головой, но Морозовой, понятно, не увидел.

«Не знаю, сударь».

— Кого-то потеряли, молодой князь? — раздалось вдруг рядом. Я нервно обернулся: вопрос задала Тереза фон Ливен.

— Нет, — на автомате бросил я. — То есть… Сударыня, вы случайно не видели Надежду Александровну? — спросил затем.

— Госпожу Морозову? — уточнила молодая баронесса. — Мне кажется, она пошла в сторону казармы.

— Расстроенная? — зачем-то спросил я.

— Ну, прыгавшей от радости я бы ее, пожалуй, не назвала, — пожала плечами моя собеседница. — Кстати, сударь, позвольте поздравить вас с попаданием в число избранных, — я даже не сразу понял, что это Тереза так говорит о первой тройке рейтинга. — И поблагодарить за то, что вызвались отвечать первым и тем самым дали мне время на подготовку. Случись иначе — нипочем бы мне не видать проходного балла!

«А вы прошли?» — чуть не спросил я машинально — фамилию молодой баронессы в списке я, понятно, не искал — но фамильяр успел меня упредить:

«Прошла. Тридцать четвертое место».

— Пустое, сударыня, — обронил я. — А за поздравления благодарю. Примите в ответ и мои. А сейчас прошу меня извинить… — я показал глазами в направлении пятого чертога.

— Благодарю, сударь, — по-мужски поклонилась фон Ливен. — Разумеется, не смею вас задерживать, молодой князь…

По пути к казармам я все прикидывал, что скажу, если в Надиной комнате помимо нее окажется и Воронцова, но уже у лестницы Фу меня остановил:

«Не поднимайтесь, сударь. Я нашел Надежду Александровну — она не у себя».

«А где?» — быстро спросил я.

«За седьмым чертогом».

«За столовой? А что там?»

«Там, сударь, много чего. Но среди прочего — перелесок, в перелеске — поваленное дерево, а на оном дереве сидит та, кого вы ищете».

«Зачем Надя сидит на дереве?!» — то, что ствол повален, из внимания я сперва как-то упустил, а когда сообразил, вопрос был уже задан.

«Грустит, сударь».

Ну, в общем-то, да. На дереве, не на дереве, но не в комнате же Морозовой переживать — когда туда в любой момент может заявиться Милана!

Выбежав из здания казармы через черный ход, я бросился вокруг седьмого чертога — и, проносясь мимо дверей столовой, едва не сбил неосторожно вышедшую из них девицу. Точнее, даже сбил, но успел сориентироваться и подхватить, не позволив шмякнуться наземь.

— Ого! — воскликнул та — и я узнал в своих объятиях Марию Муравьеву. — Ну, молодой князь, у вас и темперамент!.. Что, изволите прямо здесь, вместо обеда?

Как говаривал в мире-доноре мой родной отец, кто о чем, а вшивый все о бане…

Кстати, а длинноножка что, тоже поступила? Или просто зашла перекусить напоследок за казенный счет?

— Прошу прощения… — я попытался выпустить девицу, но она уже и сама за меня держалась — и достаточно крепко. — Я вас не заметил, сударыня…

— А вот сейчас обидно было! — на миг поджала губки Муравьева, но тут же снова сложила их в улыбочку. — Обычно меня трудно не заметить, сударь! — заявила она, тряхнув каштановой шевелюрой — так, что локоны зацепили мою щеку. — Ну а особо невнимательным я могу и сама о себе напомнить… — девица лукаво прищурилась и резко подалась вперед, дотянувшись до меня упругой грудью — немалой своей частью уже выглянувшей наружу из глубокого декольте.

Я попятился, чем только заставил плотоядную улыбку Муравьевой растянуться еще шире.

— Прошу меня извинить, сударыня, — выговорил затем. — Давайте в другой раз…

— Ловлю на слове! — усмехнулась девица.

— …продолжим эту беседу, — договорил-таки я, решительно высвобождаясь.

— Комната номер 333! — крикнула Муравьева уже мне вслед.

Значит, и правда, поступила — иначе из казармы ее бы уже выселили…

За седьмым чертогом виднелись еще какие-то строения. К ним вела посыпанная гравием дорожка, справа от которой и обнаружился упомянутый фамильяром березовый перелесок. От столовой Морозову видно не было, но, нырнув в зелень, я наткнулся на нее почти сразу. Девушка и в самом деле сидела на поваленном стволе, в пол-оборота ко мне, поставив локти на плотно сведенные колени и подперев кулачками подбородок. Остекленевшим взглядом она смотрела куда-то сквозь обступавшие ее легкомысленные березки.

— Надя! — крикнул я, подбегая, но на последнем шаге споткнулся о какой-то корень — и растянулся на траве.

Уже падая, специально не стал ловить баланс: подумал, что моя неловкость девушку развеселит — ну или хотя бы просто встряхнет — но Морозова едва пошевелилась.

— Поздравляю с поступлением, — бесцветным голосом проговорила она. — И с тройкой.

— На моем месте должна была быть ты, — смущенно выговорил я, поднимаясь.

— Нет, — покачала головой Надя. — Не на твоем. Свое ты заслужил. А я должна была быть на первом месте… Да на любом! — выкрикнула она вдруг во весь голос. — Лишь бы выше этой курвы!

Без лишних пояснений я понял, что речь о Воронцовой.

— Проклятый Рылеев! — не унималась между тем Морозова. — Чтоб ему к духам провалиться!

— На чем он тебя завалил? — спросил я, отряхивая брюки от сухих травинок и усаживаясь рядом с девушкой. Мертвый ствол под нами жалобно заскрипел.

— Если бы завалил! А так… Я даже не поняла толком, чего он от меня хотел!

— В смысле? — нахмурился я, подумав нехорошее.

— Выслушал ответ. По теме никаких замечаний — да и неоткуда им там было взяться! И вдруг спрашивает, читала ли я его книгу — что-то там о правлении Федора VI. Я сказала, что нет, но будь у меня такая возможность — непременно бы прочла — очень интересуюсь той эпохой. Он мне: как же так, у вашего опекуна она была в библиотеке! Я говорю: к сожалению, не было. Точно не было, я все книги Сергея Казимировича знаю наперечет! — тряхнула головой рассказчица. — А ротмистр свое: была, мол! Я — спорить: знаю же, что права. Рылеев надулся. «Ладно, ступайте!» — говорит. И уже в спину мне такой: «Четырнадцать!» Я даже сперва не сообразила, что это он про оценку. Меньше двадцати никак не ждала. А по-хорошему, рассчитывала на две полные дюжины — еще же ведь без подготовки отвечала, сам знаешь, у него за это дополнительный балл… Только у стенда дошло…

— Вот же блин!.. — только и сумел выговорить я.

— Да, такой вот пердимонокль… — вздохнула Надя. — И с чего он вообще взял, что у Сергей Казимировича могла быть его жалкая книжонка?! — всплеснула руками она.

— Я ему сказал, — дернул меня тут черт за язык.

— Что? — опешила Морозова.

— Ну… — понял я уже, что напрасно разинул рот, но включать заднюю было поздно. — Он меня тоже спросил, не читал ли я… Я сказал, что читал… Он спросил где… Я сказал — у князя Сергея…

— Что ж ты меня не предупредил?! — вытаращив глаза, с обидой бросила девушка.

— Как-то не подумал…

На самом деле, передай я сразу Наде наш разговор с Рылеевым, пришлось бы объяснять, почему у ротмистра вообще возник такой вопрос. Потом — откуда мне знакомо содержание его монографии — а там уже оставался всего шаг до раскрытия тайны моего «паука». Выкрутиться как-нибудь, конечно, было можно, но я предпочел просто промолчать.

Вот и теперь бы так же! Но увы…

— Прости, — пробормотал я.

Девушка не ответила, отвернувшись.

— Пожалуйста, прости! — повторил я, слегка дотрагиваясь пальцами до ее запястья.

Морозова отдернула руку и даже немного отодвинулась от меня по бревну. Кажется, хотела и вовсе отсесть подальше, но зацепилась платьем за обломок сучка и остановилась.

— Ну, давай я схвачу какой-нибудь штраф! — пристыженно предложил я. — Поколдую на глазах у Алексеева или тупо по роже кому дам! С меня спишут баллы — и ты войдешь в тройку.

— Итоги уже подведены, — негромко проговорила в сторону Надя. — Теперь любой штраф — уже в зачет первого года обучения… Да и сдалась мне эта духова тройка!

«Вам же русским языком сказали, сударь, — укоризненно произнес Фу. — Более всего Надежда Александровна расстроена тем, что уступила Воронцовой. А за вас она и в самом деле рада. Ну, по крайней мере, была рада — пока вы сию глупость не сморозили!»

«И что теперь?!» — окрысился я на фамильяра.

«Даже и не знаю, сударь…»

— Прости меня, — не получив от духа совета, когда тот был нужен, как никогда, решил я уже в третий раз извиниться перед Надей. — Я не хотел тебя подставлять — сама же понимаешь… — я снова протянул к ней руку — и на этот раз увернуться не позволил, ухватившись за локоть. — Время к обеду, — проговорил, приободрившись этим небольшим успехом. — Пойдем в столовую?

— Не хочу, — передернув плечами, зло буркнула Морозова.

— Пойдем, не век же теперь на этой дурацкой березе сидеть, — уже настойчивее сказал я, слегка потянув девушку за руку.

Она вырвалась — столь резким движением, что среагировать я не успел.

— Надя, пойдем…

— Я могу снова подчиниться — как твой манник. Тебе этого надо? — повернувшись наконец ко мне лицом, угрюмо бросила Морозова.

— «Снова»? — несколько опешил я. — Что, так уже случалось?

— Может быть! — запальчиво бросила она.

— И… часто?

— Может быть!

— Что, и тогда, в особняке? Когда мы… — задохнувшись, я не договорил.

— Может быть!!! — рявкнула на весь березняк девушка.

— Ну знаешь… — ошалело выговорил я, вскакивая на ноги.

«Сие она в сердцах, сударь! — поспешил вмешаться Фу. — Как и вы, не подумав! Не всерьез!»

«Ах, не всерьез?!»

— Есть вещи, которыми не шутят, — хмуро бросил я вслух — не знаю уж, фамильяру или Морозовой — и, повернувшись, зашагал прочь.

Если бы Надя бросилась за мной — да хотя бы просто крикнула вслед: «Постой!» — я бы, наверное, вернулся. Наверняка бы вернулся.

Но девушка не бросилась. И не крикнула.

Глава 17

в которой я облачаюсь в черное

Есть мне после всего случившегося совершенно не хотелось, но я из принципа решил пойти в столовую. Однако у самых дверей седьмого чертога меня перехватил вестовой кадет, передавший приказ срочно явиться к Алексееву. Недоумевая, в чем снова успел провиниться, я направился в главное здание.

В кабинете заместителя начальника корпуса я застал Ясухару и Воронцову — и только тогда сообразил, что, должно быть, вызов как-то связан с моим попаданием в призовую тройку. Так и оказалось. Без особых эмоций поздравив с зачислением, майор отправил нас получать кадетскую форму — первыми из прошедших отбор абитуриентов. Все из-за пресловутой аудиенции у наследника престола, о которой я, признаться, не то чтобы вовсе забыл — просто не думал как о чем-то первоочередном.

В полуподвальном помещении в дальнем крыле главного здания пара расторопных мастеровых выдала мне белую сорочку, черный однобортный китель с красным стоячим воротником и красными же погонами на плечах, брюки в цвет кителя, фуражку с красным околышем, носки и кожаные укороченные сапоги. Погоны украшала эмблема корпуса — буква «Ф» в обрамлении лавровой и дубовой ветвей. На левом рукаве мундира выше локтя была нашита серебряная плашка, символизировавшая первый год обучения. Ниже располагался трехцветный — красно-сине-белый — шеврон.

Точно такой же набор вещей достался Тоётоми, разве что под российским триколором у него дополнительно имелся небольшой японский флажок — символизирующий восходящее солнце красный круг в центре белого прямоугольника. А вот Милане, как я понял, предложили на выбор: либо, как и нам, брюки с носками и сапогами, либо черную прямую юбку-миди в комплекте с чулками и туфлями на небольшом каблучке. Воронцова без раздумий предпочла второй вариант.

Прибарахлившись таким образом, мы вернулись под ясны очи майора Алексеева, которым были распущены по комнатам — переодеваться — с наказом не позднее чем через четверть часа быть готовыми к отъезду.

* * *

Почему-то я был уверен, что в столицу нас отправят порталом — ну, не на поезде же повезут! Оказалось — именно на поезде. Ритуал аудиенции не исчерпывался одной лишь встречей с наследником — это была целая процедура, неотъемлемой частью которой являлось многочасовое путешествие из Москвы в Петрополис по железной дороге. А вот до вокзала мы и в самом деле добрались магическим коридором, совместными усилиями открытым для нас Рылеевым и Поклонской.

Но прежде, чем наша избранная троица в сопровождении Алексеева покинула территорию корпуса, случился один инцидент.

К месту сбора, назначенному нам неподалеку от информационного стенда, я явился первым: Ясухару приспичило напоследок принять душ, и, будучи не в самом благодушном расположении духа, в казарме я решил его не ждать. Не проявила спешки и Воронцова — ну да она же девица, ей самим мирозданием положено долго собираться. И вот, прохаживаясь в одиночестве в тени развесистого дуба и бросая исподлобья хмурые взгляды вдоль аллеи — не столько даже высматривая нерасторопных товарищей по призовой тройке, сколько надеясь, почти безотчетно, на появление во дворе Морозовой — я стал невольным свидетелем разговора между двумя недавними абитуриентами. Теперь, как и я сам, новоиспеченными первокурсниками — разве что все еще одетыми в штатское платье.

Беседу вели молодая баронесса фон Ливен и веснушчатый рыжий паренек, фамилию которого подсказал мне Фу — некто Юдин, нетитулованный дворянин.

— …с Воронцовой все понятно, — уловил я, проходя мимо, лишь окончание фразы Терезы.

— Насчет молодого князя тоже, в общем-то, никаких вопросов, — вторил ей парень. — Еще после вчерашней истории с Салтыковой я понял, что место в тройке ему обеспечено. Хотя бы и даже просто чтобы как-то уравновесить Милану. Да и само по себе Зеркало не могло остаться неотмеченным преподами… Но японская макака среди избранных?! — картинно всплеснул он руками. — Нет, такое у меня в голове не укладывается!

— Да уж, — кивнула на это фон Ливен. — Подобного оборота я тоже не ждала…

— Возможно, я ослышался, но мне показалось, будто здесь оскорбляют моего друга, господина Ясухару! — резко свернув, ледоколом вклинился я между никак не ждавшими этого собеседниками.

Вздрогнув, Юдин стушевался и попятился, а вот Тереза если и смутилась, то виду ничуть не подала.

— Простите, молодой князь, — проговорила она. — Возможно, выражения и в самом деле прозвучали неподобающие. Я не знала, что вы считаете господина Ясухару своим другом. Лично для меня этого более чем достаточно, чтобы признать его человеком, во всех отношениях достойным. Прошу принять мои извинения!

— П-присоединяюсь к извинениям молодой баронессы, — сбивчиво пробормотал Юдин.

— Но согласитесь, сударь, — продолжила Тереза, едва я успел кивнуть в знак того, что прощение им даровано. — Иностранный подданный — и на одном из трех первых мест рейтинга… Да к тому же еще и японец! Это просто какой-то позор! Как подобное могли допустить?

— А кто, по-вашему, должен был этому воспрепятствовать, сударыня? — послышался внезапно у меня за спиной хорошо знакомый, полный сарказма голос.

Я оглянулся: сзади стояла Воронцова. Нужно признать, в черной кадетской форме она выглядела просто сногсшибательно: узкий в талии китель дамского покроя успешно подчеркивал изгибы фигуры, чулки выгодно преподносили и без того стройные ноги, юбка ниже колен оставляла простор для воображения, а черная коса прекрасно сочеталась с фуражкой на голове.

Интересно, а Наде Федоровский мундир пойдет?

Хм… А какого черта меня вообще это должно сейчас интересовать?!

— Так кто же? — повторила между тем свой вопрос Милана. — Уж не те ли оплошали, кто в итоге прошел испытания хуже, нежели оный иностранный подданный? Скажем, вот вы, сударыня, — насмешливо посмотрела она на Терезу. — Набрать больше баллов, чем господин Ясухару, вам японский Император помешал? Опередили бы всех в рейтинге — и нет проблем!

В смешанных чувствах я перевел взгляд с Воронцовой на фон Ливен, затем снова посмотрел на молодую графиню. Оказаться полностью на стороне Миланы было для меня, скажем так, в новинку! Будто бы я вдруг, сам того не подозревая, переметнулся в стан злейшего врага!.. С другой стороны, а если она заявит, что дважды два, мол — четыре, мне что, тоже не следует соглашаться?

— Японца наверх за уши тянули, — тряхнув рыжими кудрями, буркнул тем временем Юдин. — Другого объяснения нет!

— Вот уж не думаю, — покачала головой Воронцова. — Но даже будь и так — значит, командование Федоровского кадетского корпуса отнюдь не считает случившееся позором. Желаете с ним поспорить, сударь? Вон, очень кстати — идет майор Алексеев, — кинула она в сторону главного здания. — Подойдите к нему и скажите в лицо, что он позорит русскую Императорскую армию!

Из дверей в сопровождении Рылеева и Поклонской действительно появился заместитель начальника корпуса.

— Ну же, сударь, — не унималась Милана. — Вот он, ваш шанс спасти если не честь России, то хотя бы свою собственную! Вперед!

Паренек бросил затравленный взгляд на приближавшихся офицеров, затем умоляюще посмотрел на фон Ливен, ища у той поддержки.

— Полноте, молодая графиня, — примирительным тоном проговорила Тереза. — Вы и молодой князь правы, мы же с господином Юдиным судили поспешно и предвзято. Милостивый государь, милостивая государыня — желаю вам удачной поездки и благополучного возвращения из столицы. За сим позвольте откланяться… — и, не дожидаясь нашей реакции, фон Ливен отошла в сторону.

— Это… Счастливого пути!.. — пролепетал Юдин и также поспешил ретироваться.

— Счастливо оставаться! — издевательски рассмеялась им вслед Воронцова.

Алексеев, Рылеев и Поклонская были уже рядом. А в противоположном конце аллеи как раз показался новенький черный мундир Тоётоми.

Через минуту я уже шагнул в серебристый прямоугольник портала.

Надя меня проводить так и не пришла.

* * *

На перроне Борисовского вокзала было многолюдно — и это несмотря на то, что у платформы стоял один-единственный состав из трех красных пассажирских вагонов. Локомотива при них не имелось — а то я уже был готов узреть брутальный паровоз, типа как у «Хогвартс-экспресса». Возможно, его еще просто не прицепили к поезду?

«Паровоз? — хмыкнул, напомнив о себе, Фу. — Если я верно распознал образ в вашей голове, сударь, такие машины здесь давно не используются даже чернью».

«А раньше, значит, использовались?» — уточнил я.

«Лет сто назад — было дело. Век угля и пара — сомнительные времена. Лично я, сударь, придерживаюсь мнения, что именно тогда подлое сословие и получило свое нынешнее наименование — и вовсе не по цвету ауры, а из-за дыма и копоти, вечно сопровождавших чернь — что дома, что в дороге».

«Князь Сергей говорил иное», — заметил я.

«Князь Сергей никогда в жизни не видел работающей пароходки — или паровоза, как изволили выразиться вы, сударь. А вот я этих чадящих черных монстров застал!»

«А теперь чернь на чем ездит? — спросил я. — На электровозах?» — уже договорив, поднял глаза: никаких проводов над рельсами не было.

«На чем только не ездит, сударь — но не по железной дороге. Как, впрочем, и одаренные. Ветка “Петрополис — Москва” — едва ли не единственная, дожившая до наших дней в сохранности. И то лишь в качестве забавного аттракциона — не более того. Ну и как дань традиции, конечно».

В этот момент на перроне возникло какое-то оживление. Толпа зашевелилась, забегали люди в форме, послышались полицейские свистки. Майор Алексеев расправил плечи и повернулся спиной к вагонам. Я проследил за взглядом заместителя начальника корпуса: от украшенного разноцветными флагами здания вокзала к нам в сопровождении многочисленной свиты шел Светлейший князь Всеволод Романов.

Алексеев бодро отсалютовал наместнику. Тот степенно кивнул в ответ и пожал старикану руку. Затем шагнул к Воронцовой. Милана лихо приложила два пальца к козырьку фуражки — и тоже удостоилась рукопожатия Светлейшего князя. Та же история повторилась с Ясухару, а затем и со мной — с некоторым, впрочем, добавлением:

— Вижу, что не ошибся в вас, молодой князь, — с полуулыбкой проговорил Романов, словно тисками сдавливая мою кисть.

— Рад стараться, Ваша светлость! — ответил я с подсказки фамильяра.

— Рассчитываю, на сие и впредь, — благожелательно кивнул Светлейший князь.

Оставив нас на этом, наместник неспешно двинулся по перрону, еще несколько раз по пути останавливаясь и запросто здороваясь за руку с тем или иным офицером или гражданским. Дойдя до возвышения в середине платформы, Светлейший князь взошел на него по приготовленной лесенке и орлом обозрел собравшихся уже оттуда. Толпа притихла, и Романов заговорил — громогласно, не тише, чем Алексеев на ристалище во время вступительного испытания:

— Милостивые государи и милостивые государыни! Жители Москвы и гости Первопрестольной! Верные слуги Его Императорского Величества — уверен, иных здесь нет и быть не может! Мои друзья и соратники! Позвольте мне…

Выступал Романов минут пять, но, признаться, почти ничего нового за это время я от него не услышал: снова о том, что годы грядут непростые, и, только собравшись с силами и сплотившись вокруг трона, с напастями нам удастся справиться. О том, что сильная армия — несущий хребет Российской Империи, единственный верный союзник. О том, что дружить с Китаем, конечно, хорошо, но, когда пробьет роковой час, рассчитывать на помощь Поднебесной нам не придется…

Все убедительно и красиво, но, признаться, в какой-то момент я поймал себя на мысли, что словно бы нахожусь на предвыборном митинге кандидата в депутаты или, может, в президенты. Не хватало только фразы: голосуйте за меня и мою политическую партию!

«Ну, тут вы, сударь, пальцем в небо попали, — с усмешкой заметил мне на это Фу. — Куда Светлейшему князю избираться? Не в губернское же дворянское собрание! Сие отнюдь не его масштаб! А если государь вдруг решит созвать Всероссийский Земский Собор — Романов, как московский наместник, войдет в число делегатов без всякого голосования».

«Все равно очень похоже, — заметил я. — Может, он куда повыше собрался? — предположил в полушутку. — Царей у вас тут, часом, не избирают?»

«НеистощимыйКлюч с вами, сударь! Четыреста лет подобного не случалось — с тех самых пор, как в лихие времена пресеклась династия московских Рюриковичей и Земским Собором на трон — тогда еще здесь, в Первопрестольной — был возведен Борис I Годунов!»

«Между нами: может, Романов считает, что пора повторить эксперимент?» — вовсе уж что-то понесло меня.

«С чего бы это вдруг, сударь? — почти испуганно пробормотал “паук” — похоже, даже мысли подобной устрашившись. — Нынче династия крепка, как никогда!»

«Ну, как скажете», — пожал я плечами.

«Оставили бы вы подобные крамольные фантазии, сударь! — не унимался Фу. — Иначе — быть беде!

Сергей Казимирович же вас предостерегал!»

«Как скажете», — повторил я — спор мне наскучил.

Светлейший князь как раз закончил свою зажигательную речь — я без иронии, толпа на перроне ему восторженно рукоплескала — и с видом человека, честно исполнившего свой долг, спустился с возвышения. А нас пригласили на посадку в вагон.

Глава 18

в которой мой поезд трогается

Вагон, в который мы вошли — средний из трех в составе — оказался внутри разделен на две части. Первая представляла собой узкий коридор, в который выходили дверцы четырех купе — всё, почти как в знакомых мне по родному миру поездах дальнего следования. Если, конечно, не считать белого пушистого ковра, в котором ноги утопали по щиколотку, обитых малиновым шелком стен и двух хрустальных люстр под потолком, призванных это великолепие освещать.

Вторую половину вагона от наших любопытных взоров покамест закрывала тяжелая бархатная портьера.

— Молодая графиня, прошу, — указал Алексеев Воронцовой на крайнюю дверь. — Сударь, это ваше, — судя по жесту майора, следующее купе предназначалось Ясухару. — Молодой князь, вам сюда, — мне досталось третье. Себе заместитель начальника корпуса, очевидно, выбрал последнее. — На полчаса вы свободны, затем прошу всех явиться в салон, — кивнул старикан на отгороженную часть вагона. — Фуражки с собой не берите, если пожелаете, можете также снять кители — застолье объявлено неформальным. Тем не менее, если китель останется на вас — он должен быть застегнут на все пуговицы. То же самое в любом случае касается рубашек, — заметил он, почему-то строго посмотрев при этом на Милану. — Все ясно?

— Ясно, господин майор, — пожав плечами, кивнула девушка.

— Всем все ясно? — перевел Алексеев суровый взгляд на нас с Тоётоми.

— Так точно, господин майор, — браво ответили уже мы с японцем.

— Тогда обустраивайтесь.

Надавив за изогнутую ручку, я распахнул дверцу — она отъехала в сторону, уйдя в стену, как и в привычных мне поездах — и шагнул в купе. Успев, впрочем, заметить, что свои двери Воронцова и Ясухару открыли, руками к ним не прикасаясь — то есть магией. Ну да, мы же не на территории корпуса, да и не абитуриенты уже. Должно быть, отныне для нас иные правила. Жаль, я их не знаю — раньше меня в подобных вопросах Надя просвещала, а теперь…

«А теперь, сударь, вы, конечно же, напрочь отрезаны от любых источников информации. Прискорбно, не правда ли?» — съязвил фамильяр.

«Ох, Фу, о вас я не подумал…»

«Сим мне, наверное, стоило оскорбиться — не знай я, что ваше сожаление об отсутствии с нами Надежды Александровны отнюдь не ограничивается потребностью в консультации эксперта!»

«Слова в простоте не скажете! — хмыкнул я. — Заявили бы прямо: тоскуете, мол, сударь, по Надежде Александровне!»

«Ну, можно, конечно, выразиться и так, в лоб».

«Так — да нет так! Я, конечно, болван, но то, что учудила она…»

«А я вовсе и не валю все на вас, сударь! Собственно, я вообще не касался вопроса вины — на сию стезю разговор вы сами повернули!»

«Вот и закончим на этом», — буркнул я.

«Как пожелаете, сударь».

«Паук» умолк, и я наконец оглядел предоставленное мне дорожное обиталище. Купе было стандартного размера, но спальное место в нем имелось всего одно. Вагонной полкой его, правда, было не назвать — слева от входа, у стены, стоял широкий диван с кожаной спинкой и подголовниками. Напротив него располагался письменный стол из полированного дерева, на углу которого красовались массивные бронзовые часы — машинально я засек по ним тридцать минут, выделенные нам Алексеевым. К столу прилагался стул, спинку и сиденье которого обтягивала ткань в цвет обивки стен — здесь, как и в коридоре, это был малиновый шелк. На квадратном окне висела не какая-нибудь там легкомысленная занавесочка — полноценные шторы, раздвинутые и перехваченные посередине толстым шнуром с кистями.

В стене рядом со столом обнаружилась неприметная дверца — пониже и поуже, чем входная. Я заглянул за нее: там прятался персональный санузел: фаянсовый унитаз, раковина и даже душ. На позолоченных крючках висели два полотенца — большое и маленькое — и синий банный халат.

Покачав головой, я вернулся в жилую часть купе, и в этот момент поезд тронулся. Плавно и совершенно неощутимо — если бы перрон за окном вдруг не поплыл назад, я бы нипочем не догадался, что наше путешествие началось.

* * *

Вторая половина вагона, отделенная от зоны купе портьерой — ныне отдернутой — оказалась одним большим залом. Посреди него стоял овальной формы обеденный стол, способный вместить за собой минимум дюжину человек. Но сейчас он был накрыт только на пятерых. Ровно столько нас за ним и сидело: разделить трапезу с избранной троицей и заместителем начальника Федоровского кадетского корпуса в салон явился офицер Собственного Его Императорского Величества Конвоя — личной охраны царя Бориса — представившийся есаулом Семеновым. Одет гость (а может быть, наоборот, хозяин) был в длиннополый — ниже колен — алый кафтан с двумя рядами узких вертикальных кармашков на груди, из которых высовывались кончики каких-то металлических трубочек — кажется, это называется газыри, в моем мире у казачьего костюма подобная деталь тоже встречается. Пояс и эполеты есаул носил серебряные.

Мы с Тоётоми явились одетыми по полной форме, если не считать фуражек, а вот Воронцова воспользовалась разрешением Алексеева и китель оставила в купе. Сам заместитель начальника корпуса был в своем обычном зеленом мундире, наглухо застегнутом.

Наш поздний обед (или, скорее, ранний ужин — майор предупредил, что больше нас до самого Петрополиса кормить не будут, разве что утром предложат чай) начался не с традиционных пирогов, а с легкого овощного салата. Вино к нему подали белое — что-то вроде шампанского — в высоких узких фужерах.

Едва полные бокалы опустились на стол, как есаул Семенов взялся за свой и поднялся на ноги.

— За Государя Императора Бориса! — провозгласил офицер, салютуя нам фужером.

Все остальные дружно задвигали стульями, также торопясь встать.

«А вино-то с сюрпризом, сударь!» — внезапно заметил фамильяр, стоило моим пальцам коснуться стеклянной ножки бокала.

Я вздрогнул, едва не опрокинув содержимое фужера на скатерть.

«Снова яд?!» — спросил, похолодев.

«Нет, не настолько все плохо. Не яд. Но кое-что добавлено. Хитрый составчик, усиливающий чувство эйфории — и, скажем так, снимающий некоторые барьеры. Например, если вдруг вы злоумышляете против Государя Императора — то через пару часов непременно в красках поведаете о сем господину есаулу».

«А, ну это не страшно. Я Государю Императору ничего плохого не желаю», — отлегло у меня от сердца.

«Ой ли, сударь? А кто только что примерял царскую корону Светлейшему Князю Романову? Сие ли не крамола?»

«Так я же не всерьез!»

«А всерьез и не нужно. Довольно станет и пустой болтовни».

«Что же делать? Может, уронить бокал на пол, как в прошлый раз?» — пришла мне в голову идея.

«Во время тоста за Государя Императора? Вы с ума сошли, сударь? Дайте-ка я лучше сию добавку нейтрализую!»

«А вы можете?»

«Не мог бы — не стал бы предлагать».

«Так делайте! — торопливо бросил я — Алексеев на меня, замешкавшегося, уже недобро косился. — Только, если можно, эйфорию оставьте — что зря добру пропадать!» — попросил я затем.

«Сие сильно усложнит работу. Так что нет уж, сударь, будет с вас эйфории от самого вина», — усмехнулся Фу.

«Так что, когда можно будет пить?» — теперь уже на меня удивленно смотрел и есаул.

«Еще секундочку… Все, сударь, пейте смело!»

Пять бокалов, соприкоснувшись краями, звякнули.

Вино, кстати, оказалось недурным — мягким, с легкой цитрусовой кислинкой. Градус в нем не ощущался вовсе.

Осушив фужеры — пили, не сговариваясь, до дна — мы заняли свои места, дабы отдать должное салату. Ужин начался.

* * *

В свое купе я вернулся часа через два — сытый и в прекрасном настроении. Последнее, кажется, посетило меня сегодня впервые с момента, как мы разругались с Надей. Может быть, по доброте душевной фамильяр все-таки оставил мне чуток бонусной эйфории?

Как бы то ни было, ни малейшей потребности срочно броситься к есаулу Семенову с признаниями в явной или мнимой измене я точно не ощущал. Интересно, кстати, а что там у Воронцовой с Ясухару? Не тянет сделать никакое заявление?

«Вы подозреваете своих спутников в крамоле, сударь?» — поинтересовался «паук».

«Чужая душа — потемки, — философски заметил я, расстегивая черный китель. — Тоётоми, конечно, вряд ли: не нравился бы ему наш Император — сидел бы в своей Японии…»

«А может, враги царствующей династии его специально сюда подослали?» — предположил Фу.

«Шутите?» — нахмурился я. Китель отправился на спинку стула, и я принялся было стягивать с ног сапоги, но замер, обдумывая слова фамильяра.

«Шучу, сударь», — успокоил меня тот.

«Если бы прям вот подослали — аж из Японии — наверняка предусмотрели бы что-нибудь против какой-то там дурацкой добавки в вино», — заметил я между тем.

«Не такая уж она и дурацкая, сударь. Но в целом я с вами согласен».

«Вот! Так что едва ли Ясухару задумал что-то плохое… — кивнул я. — А вот от Воронцовой всего можно ожидать!» — добавил с усмешкой после короткой паузы, плюхаясь на диван, блаженно опуская затылок на подголовник и закидывая ногу на ногу.

«От Воронцовой всего можно ожидать, — повторил за мной Фу. — И вот сему лучшее подтверждение!» — неожиданно продолжил он.

«Где?» — не понял я.

В этот момент дверь моего купе распахнулась — войдя, запереть ее не позаботился.

На пороге стояла Милана.

Указательный и средний пальцы моей руки сами собой скрестились, выставляя магический щит.

«Не нужно, сударь», — почему-то остановил меня фамильяр.

— Всегда наготове? — ухмыльнулась молодая графиня, заметив мой недвусмысленный жест. — Расслабьтесь, сударь: я сегодня с миром! — продемонстрировала она мне свои руки.

Известных мне комбинаций ее пальцы не составляли. Но долго ли это исправить?

«Угрозы нет, сударь, — заверил меня Фу. — По крайней мере пока».

«Пока?»

«Сами же сказали: от молодой графини всего можно ожидать. Но сейчас она настроена дружелюбно. Даже более чем».

«Более чем?» — я наконец убрал щит.

— Так-то лучше, — хмыкнула Воронцова, входя в купе.

За ее спиной щелкнул, запираясь, замок — от неожиданности я чуть было снова не призвал щит, но на этот раз успел сдержаться.

— Хорошо в салоне посидели, не правда ли? — проговорила Милана, неспешно приблизившись к моему дивану.

Кителя на ней по-прежнему не было, но теперь, вопреки запрету Алексеева, оказалась расстегнута и верхняя пуговичка рубашки… Оп-па! Уже две верхние пуговички!.. Нет, три! Магия…

Стоп. Серьезно?

Подняв ногу, Воронцова водрузила туфлю на диван, почти задев тупым мысом мой локоть. Узкая юбка немного задралась, приглашающе обнажив коленку. Ну, как обнажив — там же еще чулок был… Не долго думая, я положил на эту коленку свою ладонь.

— Ну вот, другое дело, — уже почти по-доброму улыбнулась молодая графиня.

Пуговички у нее на груди продолжали расстегиваться, одна за одной. Ну, что тут можно сказать? В отличие от некоторых, бюстгальтер Милана носила. Может, с кадетской формой так полагалось, а может, размер прелестей попросту не оставлял Воронцовой иного выбора.

— Зеркало свое на всякий случай придержите, сударь, — проговорила брюнетка, склоняясь ниже, и когда я едва ли не на автомате кивнул, уже на моей сорочке верхняя пуговица чудесным образом выскользнула из петельки.

Ну что ж… Моя ладонь, оставив выставленную Миланой коленку, скользнула выше — по крутому бедру. Пальцы нащупали край чулка и удерживавшую его подвязку. Двигаться дальше им уже мешала узкая юбка…

В следующий миг преграда исчезла — расстегнувшись и развернувшись, юбка тряпочкой спланировала на пол. За ней туда же последовала белая рубашка Воронцовой.

— Охх… — выдохнула Милана, убирая туфлю с дивана и забираясь на него коленями.

Я немного подвинулся, освобождая ей место. Кончик черной косы махнул мне по лицу.

— Пришло время нам познакомиться поближе, молодой князь, — выдохнула девица.

Принципиальных возражений на сей счет у меня не имелось.

Глава 19

в которой я задаюсь вопросом о большой политике

Выйдя спозаранку к чаю, за столом в салоне я застал лишь Воронцову и мрачного, просто живое воплощение фразы «утро добрым не бывает», Алексеева — ни Тоётоми, ни есаула не было. Почтительно поздоровавшись с майором, я подчеркнуто нейтрально кивнул Милане. Девица ответила мне столь же сдержанно.

На мой взгляд, накануне у нас все прошло просто шикарно, однако, когда пришло время расставаться, поведение Воронцовой внезапно и резко изменилось. Она вдруг как-то совсем нехарактерно для себя засуетилась, принялась торопливо собирать по купе свои разбросанные вещи (отдельные предметы туалета обнаружились в довольно-таки неожиданных местах) и ускользнула одеваться в уборную. А после, уже выходя из купе — застегнутая на все пуговицы — вместо «Спокойной ночи!» или там «Спасибо!» процедила, обернувшись в дверях:

— Расскажете кому — убью. И никакое Зеркало не спасет!

Можно подумать, я собирался! Кому мне было о таком рассказывать? Наде?

Зеркало, кстати, в какой-то момент у меня и правда чуть не активировалось: нежностью в постели Милана отнюдь не отличалась, и в порыве страсти пускала в ход не только длинные ногти и острые зубки, но и что-то из магии. Бдительное «Кагами» тут же отреагировало — алый огонек принялся чертить в воздухе иероглиф. Однако я это дело вовремя заметил — и пресек. Походя, настолько быстро и легко — что ни на миг не усомнился в непрошенной помощи Фу, но уже утром «паук» меня клятвенно заверил, что он тут ни при чем.

«Вы же сами, сударь, попросили меня, как изволили выразиться, “не отсвечивать”, — сварливо заявил фамильяр. — Вот я и не отсвечивал!»

Ну да, было дело, попросил — а то с него бы еще сталось советами отвлекать…

«Так это я сам, что ли?» — хмыкнул я. До сих пор самостоятельно поспеть за Зеркалом мне еще ни разу не удавалось.

«Сами, сударь, все сами».

«А если бы у меня не получилось?»

«Тогда молодая графиня получила бы пару дополнительных острых ощущений. Ничего смертельного — вы же как-то выжили, сударь. Но дело могло принять неожиданный оборот».

«Неожиданный оборот и так случился, — усмехнулся я. — Даже дважды. Первый раз — когда она пришла, второй — когда уходила».

«Тут все просто, сударь. В ваше купе Воронцову привело снадобье, добавленное в вино. А потом действие оного исчерпалось — и порушенные барьеры встали на место».

«То есть все это было неискренне?! — разочарованно протянул я. — Просто какая-то голимая химия? Ну или магия — один фиг?»

«Напротив, сударь, более чем искренне. Сие зелье никому ничего не навязывает. Оно лишь побуждает к необдуманной откровенности — в словах и поступках. Просто, как оказалось, потаенные мысли молодой графини касались не злоумышления против Императора, а несколько иного…»

«Короче, за чудесный вечер спасибо мне нужно сказать есаулу Семенову? — очередь до этого моего вопроса фамильяру дошла, когда я уже оказался в салоне, в чопорном обществе Миланы и майора. — Где он, кстати?»

«Его миссия здесь завершена — с чего бы ему возвращаться? Разве что…» — «паук» вдруг осекся.

«Разве что — что?»

«Сударь, вы же заметили, что господин Ясухару также отсутствует?»

«Ну, спит еще, наверное…»

«Я как раз проверил: в купе его нет».

«И где же он тогда?» — не без труда удержался я от того, чтобы нахмуриться — Алексееву в этот момент как раз вдруг вздумалось воззриться на меня через стол.

«Пока не знаю, сударь…»

Брови мои все же обеспокоенно сдвинулись к переносице.

— Прошу меня простить, господин майор, — обратился я к заместителю начальника корпуса. — А господин Ясухару… Он… где?

— Ничего пока не доказано! — как-то совсем уж невпопад буркнул старикан.

— Что, простите? — не понял я.

— Уверен, скоро все благополучно разъяснится, — ничуть не добавил ясности новый ответ Алексеева.

— Что разъяснится?! — воскликнул я уже в некотором раздражении.

— Извольте оставить сей тон, кадет! — рявкнул на это офицер.

— Разрешите, я объясню, господин майор? — подала вдруг голос Воронцова.

Помедлив, заместитель начальника корпуса кивнул ей — будто бы с неохотой.

— Ясухару забрал есаул, — заручившись его согласием, коротко сообщила мне Милана.

— Семенов? — ахнул я.

— Здесь разве был какой-то еще есаул? — скривилась девица.

— Но… почему?

— Никто пока точно не знает. Но вчера вечером, уже уходя… гхм… к себе, я видела, как они разговаривали — Семенов и Ясухару. Не уверена, но мне показалось, что упоминался Государь Император. И еще будто бы прозвучало слово «заговор». Я тогда не придала этому значения — мало ли, может у них речь об истории зашла. О покушении на Ивана VII, например. Но, похоже, дело все же касалось отнюдь не ветхих времен…

«Зелье?» — мысленно спросил я у фамильяра.

«Вне всякого сомнения, сударь», — незамедлительно подтвердил тот.

«То есть Ясухару все-таки…»

— Ничего еще не доказано! — словно отвечая на мой безмолвный вопрос, резко, почти грубо, прервал между тем девицу Алексеев. — Совершенно уверен, что ничего дурного наш кадет не сказал и не сделал! Переговорит с господином есаулом — и снова к нам присоединится! Наверняка дело выеденного яйца не стоит!

— Хорошо бы, если так, — с сомнением покачала головой Воронцова. — Но Собственный Его Императорского Величества Конвой — это даже не IIIОтделение! Пустяками его сотрудники не занимаются. И просто так никого не забирают…

— Прекратите разводить панику, сударыня! — угрюмо потребовал заместитель начальника корпуса. Впрочем, если кто-то из нас троих сейчас и паниковал — то точно не спокойная, как удав, Милана. — Говорю вам: все разрешится благополучно! Дождемся официального вердикта!

— Как прикажете, господин майор, — кивнула девица, ловя на лету очередную чашку горячего чая.

* * *

Вопреки моим опасениям, Алексеев оказался прав: за четверть часа до прибытия на вокзал Петрополиса Ясухару вернулся в вагон. Видок у Тоётоми был, правда, так себе: самурая слегка пошатывало, взгляд покрасневших глаз беспорядочно блуждал, а попытка японца пролеветировать чашку обернулась разлитым по столу чаем.

— Что случилось?! Где ты был?! — на правах друга пристал я к возвращенцу с вопросами — благо, кроме нас в салоне к этому моменту никого не было.

— В соседнем вагоне… — не без труда выговорил Ясухару. — Беседовал с господином есаулом… И еще одним уважаемым офицером… Теперь все в порядке — насколько сие возможно… — вяло попытался он улыбнуться.

— В порядке? — всплеснул я руками. — Да на тебе лица нет!

— Сие так заметно? — нахмурился Тоётоми.

— Что заметно?

— Что я потерял лицо?

— Не знаю, что и где ты там потерял, а вот что ты забыл у чертова есаула?!

— Мне бы не хотелось об этом говорить, сударь, — пробормотал японец. С тех пор, как в рейтинге зачисленных в корпус он занял место выше моего, называть меня «сэнсэем» самурай перестал.

В этот момент в салон со стороны купе заглянула Воронцова, и почти одновременно с ней с противоположного конца, из тамбура, появился Алексеев.

— Все здесь? — ничуть не удивившись присутствию японца, заметил майор. — Отлично! Чтобы исключить всякие недомолвки, — продолжил он, обращаясь главным образом к Милане. — В отношении нашего кадета Собственным Его Императорского Величества Конвоем проведено расследование. Никаких обвинений не выдвинуто. Как я и полагал, с точки зрения законов и обычаев Империи, господин Ясухару не замешан ни в чем предосудительном!

— Из-за чего же тогда весь сыр-бор? — поинтересовалась девица. — Заговор, и все такое?

— Ни о каком заговоре против нашего Государя Императора говорить не приходится! — отрезал заместитель начальника корпуса. — А что касается так называемого Императора Японии — сие не касается ни Конвоя, ни нас с вами, сударыня!

— Так вы, сударь, выходит, местного разлива карбонарий? — повернувшись к Тоётоми, хмыкнула Воронцова — прежде, чем я успел сообразить, что тут вообще к чему. — Супротив японских властей злоумышляете?

— Невозможно злоумышлять против того, кто сам зло, сударыня, — вскинув голову, отчеканил в ответ самурай. — Но, как только что совершенно справедливо отметил господин майор, вас сие ни коим образом не касается!

— У государства Российского нет претензий к господину Ясухару, — поддержал его Алексеев. — Милостивый государь, милостивая государыня, — теперь заместитель начальника корпуса обращался к нам двоим — ко мне и Милане. — Дабы развеять возможные сомнения в отношении вашего товарища, я был вынужден раскрыть вам некоторые детали расследования. Однако требую, чтобы все, здесь прозвучавшее, сохранилось в строжайшей тайне! Сие в интересах не только господина Ясухару, но отчасти и Империи! Все ясно?

— Ясно, господин майор, — поведя бровями, кивнула Воронцова.

— Так точно, — в свою очередь ответил я, исподволь косясь на жадно отхлебывавшего чай Тоётоми.

Получается что, он враг японскому Императору? Но если тот — вассал нашего, почему тогда у России к Ясухару нет вопросов? Точнее, были вопросы — и задали их, по ходу, не в самой мягкой манере — но, выходит, полученные ответы всех худо-бедно удовлетворили?

Большая политика, блин!

Ну да и духи с ней. Главное, что японец вырвался из лап Семенова — живой и, вроде бы, относительно здоровый. Так что просто порадуемся за друга!

Между тем, за окнами вагона поля и луга, перемежавшиеся утлыми деревенскими домишками, сменились рядами высоких каменных зданий. Мы прибывали в столицу.

Глава 20

в которой я наслаждаюсь созерцанием живописи

и вижу, как разжигается камин

От вокзала нас везли в роскошном «Руссо-Балте» с открытым верхом — неспешно, давая вдоволь насладиться видами имперской столицы. А поглазеть тут было на что. Петрополис отличался от Москвы, как… Ну, наверное, как Санкт-Петербург от нашей Москвы. Широкая улица, по которой мы ехали, была словно по линейке прочерчена — никаких тебе изгибов и плавных поворотов. Четырех-, пяти- и шестиэтажные дома стояли стена к стене — в Первопрестольной тоже встречались районы с подобной застройкой, но там нет-нет, да попадался на глаза забор или зеленый дворик. Здесь — ни единого разрыва в плотном строю.

Нижние этажи большинства зданий были отделаны гранитом — серым или темно-красным — из-за чего вблизи смотрелись мрачновато. Но, по большей части, наша коляска держалась середины улицы — отсюда дома выглядели повеселее, можно было рассмотреть изящные балкончики, стройные колонны и полуколонны, а также мозаики и барельефы на фасадах, статуи на крышах и прочие архитектурные изыски.

Несколько раз на пути нам попадались речки или каналы, через них были перекинуты мосты. По воде сновали катера и лодки — движение там, казалось, интенсивностью не сильно уступало уличному. Да, наш «Руссо-Балт» не то чтобы прям вот полз в пробке, но катил в достаточно плотном потоке других «манамобилей». Не чета провинциальной московской тиши, конечно…

Правил нашей коляской молодой офицер в такой же, как у есаула Семенова, красном кафтане с глазырями — видать, служили они по одному и тому же ведомству. На вокзале водителя нам представили, но я как раз на что-то отвлекся и ни фамилии его, ни воинского звания не расслышал. Да и зачем?

Мы с уже малость пришедшим в себя Ясухару сидели на переднем пассажирском сиденье, спиной по ходу движения, Воронцова и Алексеев — напротив нас. Надо сказать, что по сторонам мои спутники пялились с ничуть не меньшим любопытством, нежели я. И, пожалуй, с куда большим восторгом: мне-то что, я наш Питер видел, а по красоте и оригинальности он здешнему еще и фору даст. А вот спутники мои… Ну, Тоётоми — понятно, он иностранец, его, наверное, нетрудно удивить русской экзотикой, но Милана, похоже, столицей была просто очарована. А старик-майор в какой-то момент, не выдержав, и вовсе пробормотал себе под нос:

— Да, грандиозен наш Петрополис!..

«Кстати, а посему Петрополис?» — спросил я у фамильяра.

«“Полис” в переводе означает “город”. Была в Империи одно время мода на эллинские словечки, — пояснил Фу. — “Телефон” — оттуда же».

«“Полис” — как раз понятно. Почему “Петро-”? Если никакого Петра здесь не было?»

«Как это не было?» — удивился вопросу «паук».

«Ну, Петр I — он же, вроде как, Романов, нет? А здесь другая династия правит…»

«Дались вам сии Романовы, сударь! — хмыкнул Фу. — И так, и этак — все им трон сулите! Основатель нынешней российской столицы Государь Петр IV — а вовсе не Первый, к слову — плоть от плоти, кровь от крови Годунов! Младший сын царя Бориса V».

«Понятно…» — и в самом деле, почему я вдруг решил, что и в этой царской фамилии не могло затесаться какого-нибудь Петра?

«Заканчивали бы вы с подобными сомнительными идеями, сударь, — не без беспокойства заметил между тем фамильяр. — Вино в поезде было далеко не последней проверкой! Ожидаются новые. Однажды я могу не суметь вас оградить — и тогда все закончится отнюдь не объятиями молодой графини!»

«Ну, если что — разберутся, наверное… — неуверенно проговорил я. — На самом-то деле я же никакой не заговорщик… С Тоётоми, вон, прояснили вопрос и отпустили…»

«Разберутся. И, не исключено — докопаются, что вы у нас пришелец из мира-донора. И мечтаете восстановить ему доступ к Ключу, вернуть украденную у вас магию. Верно, сударь, сие не заговор против Государя — сие куда хуже!»

«Ни о чем подобном я не мечтаю! — буркнул я. — Если к вашей магии прилагаются всякие пробои с нашествиями чудовищ — может и на фиг такую радость надо?!»

«Может и “на фиг”, а может и нет. Вы же и сами еще не решили».

«Да я вообще об этом не думал! — вполне искренне возмутился я. — Мне бы сначала со своими проблемами здесь разобраться!»

«Думали, сударь, думали. Вскользь, неконкретно, но думали. Сего будет достаточно».

«Блин…» — помрачнел я.

«Так, сударь, в другую крайность не впадайте, — усмехнулся Фу. — Покамест я с вами. И ни III Отделение, ни Собственный Его Императорского Величества Конвой специально засланцев из мира-донора не ищут. Но насчет Романовых — аккуратнее. Сие — ненужная зацепка».

«Понял, — мысленно кивнул я. — Постараюсь».

«Да уж, постарайтесь, сударь…»

Тряхнув головой — словно это могло вышвырнуть из нее прочь все потенциально крамольные мысли — я вынырнул из дум в реальность: через монументальную арку наш «Руссо-Балт» выезжал на мощеную брусчаткой площадь.

— Императорский дворец — сердце Петрополиса и всей России… — благоговейно прошептал Алексеев, указывая куда-то вперед, за спины нам с Ясухару.

Мы с японцем дружно обернулись: на противоположной стороне площади по всей ее ширине — а было там метров двести, не меньше — стояло нарядное трехэтажное здание теплых желтых тонов с неравномерно, группами, распределенными по фасаду белыми колоннами, словно бы поставленными одну на одну — первая в высоту нижнего этажа, вторая — в два верхних. Чем-то оно напоминало Зимний дворец в Санкт-Петербурге — но там, кажется, цвет был каким-то иным.

«Поднятый штандарт означает, что Его Величество изволят пребывать в резиденции», — обратил фамильяр мое внимание на развевавшийся на крыше флажок.

«А наследник? — спросил я. — Мы же к наследнику направляемся?»

«У наследника собственный штандарт, но в присутствии императорского оный не поднимается».

Тем временем, не доезжая до середины площади, «Руссо-Балт» остановился.

— Приехали, — обернувшись через плечо, проговорил наш водитель. — Ближе экипажам нельзя, так что извольте пешком. Я провожу.

— Выходим, — скомандовал нам заместитель начальника корпуса.

Первым спрыгнув на брусчатку, я было подумал, не проявить ли галантность, подав руку Воронцовой, но Милана мои сомнения разрешила, покинув «манамобиль» с другой стороны — воспользовавшись помощью подсуетившегося Ясухару. Последним из коляски выбрался Алексеев, и вслед за офицером Конвоя мы направились через площадь к дворцу.

* * *

На входе во дворец водитель перепоручил нас другому офицеру императорской охраны, назвавшемуся сотником Емельяновым. Тот провел нас по первому этажу анфиладой пустых залов, на мой взгляд, напоминавших скорее художественный музей, нежели действующую резиденцию монарха: минимум мебели, зато все стены увешаны картинами — комната портретов, комната пейзажей, комната батальных полотен… Правда, большую их часть рассмотреть мне толком не удалось — за исключением коллекции последнего зала, в котором мы неожиданно остановились. Попросив нас обождать, Емельянов исчез в каком-то боковом проходе, оставив нас любоваться творчеством маринистов: волны, паруса, прибрежные скалы, туманы, тучи, почти непременная белая луна в дымке…

«Проверка, — подсказал мне Фу. — Как я вас и предупреждал, сударь».

«На любовь к искусству?» — попытался пошутить я, не без интереса рассматривая двухметровой ширины и почти такой же высоты картину с противостоящей буре утлой шлюпкой.

«Как водится, на лояльность, — не поддержал легкомысленного настроя фамильяр. — В рамы полотен встроены Слепки духа, сейчас они заняты молодой графиней — с нее начли из-за подозрительного перстня — но скоро переключатся на вас. Все что нужно, я сделал, но на всякий случай постарайтесь и в самом деле думать о величии размещенных здесь полотен. Сие, кстати, работы лучших живописцев прошлого и позапрошлого веков! И не стойте на месте — больше двигайтесь по залу!»

«Хорошо, — принял совет я, делая шаг в сторону. — Тем более картины и в самом деле замечательные. Люблю море!»

«А я пока оставлю вас, сударь, — продолжил между тем Фу. — Иначе меня, не ровен час, могут обнаружить. Вернусь, когда проверки завершатся».

«Хорошо», — повторил я, хотя новость меня совсем не порадовала: пусть «паук» и сказал, что предпринял все необходимые меры, расставаться с ним в такой ответственный момент было как-то стремновато.

В зале маринистов нас продержали с четверть часа — тщательно, должно быть, проверяли. За это время, переходя от картины к картине, я успел обойти его по кругу трижды. Моему примеру последовала Воронцова — только если я двигался по часовой стрелке, то Милана — против. И однажды, засмотревшись на полотна — те и впрямь того стоили — мы с молодой графиней едва не столкнулись.

Ясухару наслаждался искусством из центра помещения, без надобности шагов не делая — лишь медленно поворачиваясь вокруг оси. Алексеев, похоже, к дворцовой живописи остался равнодушен.

Наконец в зал вернулся Емельянов и пригласил нас проследовать дальше.

В вестибюле, куда вывел нас сотник, мы внезапно расстались с заместителем начальника корпуса. Майор отправился вверх по лестнице — «на доклад», как лаконично поведал он нам — остальные же после трехминутной заминки (снова проверка?) продолжили путешествие по первому этажу дворца. Миновали еще несколько залов — теперь не с картинами, а со скульптурами — но в них не задержавшись. В итоге дошли до первой обставленной комнаты — в просторной гостиной имелось несколько диванчиков, с полдюжины кресел, длинный стол и двенадцать стульев вокруг него, шкаф с книгами и, до кучи, камин — по случаю жаркой погоды, конечно же, не горящий…

— Извольте располагаться здесь, — обвел жестом помещение Емельянов. — Минут через тридцать вам будет предложен завтрак. Пока же отдыхайте. Туалетные комнаты — там, — указал сотник на дверцу в уголке и на этом удалился.

Мы неуверенно огляделись по сторонам.

— С вашего позволения, милостивые государи… — Воронцова показала глазами на дверь уборной и двинулась было в ее сторону, как вдруг, мимоходом оглянувшись, замерла и уставилась на меня, вытаращив глаза. — Что это? — выговорила едва ли не в ужасе.

— Где? — непонимающе окинул я себя взглядом — и вдруг обнаружил у себя на запястье мохнатого золотого паука.

«Фу? — спросил ошеломленно. — Она что, вас тоже видит?!»

«Скрываться далее бессмысленно, сударь, — заявил фамильяр. — Сие отнимает силы, а оные мне вот-вот понадобятся!»

«Понадобятся? Зачем? И что значит бессмысленно?!» — окончательно растерялся я.

«То и значит, сударь: бессмысленно — значит, не имеет смысла. Ни молодая графиня, ни господин Ясухару никому уже ничего не расскажут…» — судя по выражению его лица, японец паука тоже заметил и поражен увиденным явно был не менее Миланы.

«Не расскажут?!» — прозвучало это как-то совсем уж нехорошо.

«Прощайте, сударь! Знакомство с вами было весьма познавательным. Даже жаль, что оное выдалось столь недолгим — но пришло время сделать то, ради чего сие знакомство затевалось! Не поминайте лихом!»

С этими словами паук спрыгнул с моей руки на пол и, быстро перебирая волосатыми лапками, засеменил к камину.

— Куда вы, Фу-Хао?! — уже в голос выкрикнул я. — Вернитесь!

Беглый фамильяр призыв проигнорировал.

— Это дух? — нахмурившись подскочил ко мне Тоётоми. — Он… Ты его сюда пронес? Зачем?

— Ни зачем… — пробормотал я, ошалело глядя, как паук карабкается по чугунной решетке и ныряет в камин. Толком сказать мне было нечего, но я и не толком не успел: раздался оглушительный грохот — словно дворец вдруг решил обрушить потолок на наши головы — затем уже однажды слышанный мной пронзительный вой, и в очаге внезапно вспыхнуло яркое бело-голубое пламя.

А потом из огня свежеразожженного камина в зал вынырнуло первое чудовище.

Глава 21

в которой я устраиваю аттракцион неслыханной щедрости

— Пробой! — потрясенно воскликнула Воронцова, призывая щит — ее скрещенных пальцев я не видел, но бросившийся на Милану монстр — это был минотавроид — уперся рогами в незримую преграду и забуксовал, яростно скребя копытами по натертому паркету. — Пристукните его кто-нибудь, пока я держу! — поморщившись — должно быть, из-за нашей с Тоётоми недогадливости — попросила она.

Сбросив наконец оцепенение, я торопливо сложил пальцы в кукиш, но Ясухару меня опередил. Японец вихрем подлетел к чудищу, и в воздухе сверкнул Огненный меч. Магическое лезвие рассекло злого духа надвое — не просто прошло насквозь, как можно было ожидать — а именно разрубило, от левого плеча до правого бедра. Мгновение — и обе половинки рассыпались мелкими бурыми брызгами.

— Я же говорил, что он эффективен против духов, — воинственно потрясая пламенеющей катаной, обернулся ко мне Тоётоми.

— Позади вас, сударь! — крикнула ему Воронцова: пока они с самураем разбирались с минотавроидом, а я тупо на это смотрел, из камина выбралась еще парочка рогатых тварей.

Быстро развернувшись, Ясухару шагнул им навстречу с занесенным над головой мечом. Первое из чудищ получило разящий удар в бок и исчезло, но второе, которое Тоётоми, как видно, рассчитывал достать обратным движением катаны, ловко извернулось, парировало огненный клинок изогнутыми рогами и от души долбануло самурая копытом в живот.

Скрючившись и погасив меч, японец попятился. Пригнув голову, минотавроид ринулся на него — но нарвался на наш с Воронцовой перекрестный удар. Я бил уже заготовленной фигой, что применила девица — без понятия, возможно то же самое. Разве что вышло у нее на порядок мощнее: моя атака оказалась откровенно слаба, это я почувствовал сразу — тут мне явно недоставало помощи фамильяра — но монстр отлетел, беспомощно суча в воздухе копытами. Безусловно, заслуга Миланы!

— Благодарю… — пробормотал Ясухару, не без труда распрямляясь.

— Все любезности после, — бросила Воронцова, хмуро кивая на пресловутый камин, из недр которого уже наполовину выбралась гигантская серая многоножка. В зал успело ввалиться, почитай, метра полтора ее уродливого тела — и, должно быть, еще столько же было на подходе.

В новое чудище я тут же запулил из кукиша, сосредоточившись на том, чтобы вложиться в удар по максимуму. Явственно почувствовал отток маны — что-то, значит, все-таки получилось — но монстр и жвалом не повел.

Впрочем, целая серия ударов Миланы, последовавшая сразу за моей дохленькой попыткой, оказалась на поверку ничуть не более эффективной.

— Дайте я! — в руке Тоётоми снова зажегся меч.

— А я попробую ее замедлить! — вызвалась Воронцова.

Не желая остаться без собственной роли в этой схватке, я отскочил в сторону, чтобы не задеть магией атакующего тварь японца, и принялся бомбардировать многоножку ударами кукиша — наверняка слабенькими, но зато частыми. Капля, как известно, камень точит…

Между тем, движения монстра будто бы и впрямь сделались не столь резкими — должно быть, Милана постаралась — и подскочивший к чудовищу сбоку Ясухару рубанул проклятую тварь мечом. Рану та явно почувствовала: дернулась, изогнулась, но, увы, подобно минотавроиду не сгинула. И в свою очередь попыталась дотянуться до японца жвалами. Кажется, все же промахнулась — и тем не менее Тоётоми кубарем полетел на пол. Задело невидимой контратакой и Воронцову: девицу развернуло, и, чтобы не потерять равновесие, ей пришлось отступить на несколько шагов.

Приподнявшись с паркета, но на ноги так и не встав, самурай поспешно откатился подальше от многоножки. Та уже полностью выбралась из камина. Три метра, как я и думал. И снова относительно резвые три метра — что там у Миланы с замедлением, кончилось?

— Колобок! — вспомнил я способ, которым некогда разделалась с подобной тварью Надя. — Нужен Колобок!

— Что еще за колобок? — просипел Ясухару.

— Редкая техника, мало где применимая, — сквозь напряженно стиснутые зубы процедила Воронцова, левой рукой выставляя щит, а правой тыча в монстра фигой. — Я не владею, — пояснила затем.

— Я тоже… — был вынужден признать я.

— Я владею, — раздалось вдруг от дверей. — Посторонитесь-ка, молодые люди…

Сперва я увидел плывущий в воздухе полыхающий шар, и лишь затем того, кто его наколдовал: из-за спины Миланы показался сотник Емельянов. Выставленный средний палец его правой руки был направлен на многоножку. Должно быть поняв, что за беда ей нежданно грозит, тварь метнулась в сторону — аккурат в мою. Я вскинул щит, но едва ли тот смог бы мне помочь — многоножка уже начала его продавливать, когда горящий мяч настиг монстра. Пара секунд, яркая вспышка — и напор на мою защиту пропал. Как и само чудище.

— Уфф, — выдохнул я.

— Ай да колобок! — хмыкнула Воронцова.

— К вашим услугам, сударыня, — несколько картинно поклонился ей сотник. — Тем более, что они вам еще понадобятся, — тут же кивнул он на камин.

Еще толком не проморгавшись после яркой вспышки, посмотрел туда и я: твари лезли в зал одна за одной. Два минотавроида и черная обезьяна уже выбрались из камина, еще что-то рыже-серое только собиралось это сделать…

— Духи Америки! — пробормотала Милана.

— Они самые, сударыня, — обронил Емельянов, решительно делая шаг вперед.

* * *

— Не… Пойму… Как… Такое… Возможно… В Императорском дворце?! — отрывисто выговорила Воронцова, сопровождая каждое слово тем или иным ударом.

Она сражалась с тремя духами сразу — минотавроидом, клыкастой длиннорукой обезьяной и, кажется, летучей мышью — внимательно рассматривать противников девицы мне было недосуг, своего с лихвой хватало. На меня тоже наседал минотавроид, но пока у меня худо-бедно получалось его сдерживать при помощи японского Огненного меча — после того, как я зарубил такую же рогатую тварь, эта стала осторожнее и старалась попусту не подставляться. Но и ретироваться в камин монстр отнюдь не собирался.

С кем бился Ясухару, видно мне не было, но, по ходу, японцу тоже приходилось несладко.

А вот Емельянов помочь нам уже ничем не мог: сотник лежал на полу у стены, убитый или, по меньшей мере, тяжело раненый. Нужно отдать офицеру Конвоя должное: если бы не он, нас бы еще та многоножка по паркету размазала. И потом, когда твари из камина повалили сплошным потоком, сдержал их именно Емельянов. Серебристые трубки в узких нагрудных кармашках его алого кафтана оказались чем-то наподобие магических гранат. Один бросок — минус один монстр. Именно так сотник уничтожил чудище, напоминавшее крылатого носорога, когда то уже готово было растоптать неудачно упавшую Милану. Именно так подорвал гигантского белоснежного краба, клешня которого лишь чудом не сомкнулась на шее Тоётоми. Всего у Емельянова было восемнадцать гранат — и семнадцать он успел использовать. Последнюю держал в руках, когда подло, сзади, его атаковала очередная тварь. Я даже не разглядел какая — подлетевший Ясухару рассек ее мечом. Но еще прежде чудовище опрокинуло сотника на пол — и более тот уже не поднимался.

Выпавшую из рук Емельянова неиспользованную гранату я, кстати, сумел подобрать и швырнуть в очередного монстра, но та не взорвалась — должно быть, здесь требовалась еще и какая-то особая магическая техника…

«Мой» минотавроид бросился в очередную атаку, целя рогом мне в лицо. Я нырнул в сторону и выбросил вперед руку с мечом. И пусть тот был не столь велик, как у Тоётоми, на этот раз длины клинка хватило — огненный кончик царапнул плечо монстра, и этого оказалось достаточно, чтобы отправить чудовище в небытие.

На автомате закрывшись от россыпи в общем-то неопасных бурых брызг щитом, я бросил взгляд на Воронцову. С летучей мышью та уже разделалась, но противников у Миланы меньше не стало — к обезьяне и минотавроиду присоединилась метровая серая ящерица с шипастым малиновым гребнем на спине. Атакуя, она поднималась на задние лапы, резко разворачивалась к девице спиной и заваливалась на жертву — должно быть, рассчитывая насадить ту на свои острые иглы. Тем временем обезьяна подскакивала к потолку, стараясь достать Воронцову сверху, а минотавроид… Третье чудовище, воспользовавшись тем, что первые два полностью завладели вниманием Воронцовой, зашло девице с тыла.

— Сзади! — истошно заорал я, бросаясь к Милане — и уже понимая, что наверняка не успею.

Подобравшись к Воронцовой почти вплотную, рогач спокойно примерился для удара и тут, не оборачиваясь, Милана сделала шаг назад и резко отмахнулась, ткнув монстра в лоб кулаком левой руки. Как мне показалось, безо всякой магии, но минотавроиду неожиданно хватило. Секунда — и монстра не стало.

— Как это ты его? — выдохнул я, наконец подоспев — и в горячке боя отбрасывая неуместно-чинное «вы».

Удачно мной подставленный огненный клинок встретился с гребнем ящерицы и отсек там добрую треть шипов.

— Перстень, — бросила Воронцова. — Он платиновый.

— А-а… — дошло до меня.

Ну да, платину минотавроиды не любят…

— Я почти пустая, — выдохнула между тем девица, отшвыривая от себя обезьяну. — Маны осталось самая капля!

— Возьми у меня! — не задумываясь, протянул я ей руку.

— Шутишь? — прищурилась Милана, также переходя на «ты». — У самого, небось, на исходе!

— У меня еще полно! — заявил я.

Ну, полно, не полно, но мана у меня и впрямь оставалась — я это чувствовал. Сколько? Да духи ее разберут! Но точно не последние мерлины!

— А что с Зеркалом? — уточнила девица, добивая раненую ящерицу фаерболом.

От камина к нам, впрочем, уже неслись новые враги.

— Сдержу! — заверил я. Получилось однажды — получится и теперь. — Бери, ты сильнее! Так будет больше пользы!

— Ну… Хорошо! — отбросила колебания Воронцова. Ее пальцы — холодные, словно с мороза — клещами вцепились в мою ладонь.

В воздухе между мной и девицей зажегся алый огонек — и даже успел начертить первый штрих иероглифа, но я его остановил.

«Не надо! — попросил мысленно, будто обращаясь к фамильяру. — То, что она берет, я отдаю добровольно!»

Огонек провел еще одну черточку, замер, и неохотно, но погас.

— Ого, какой поток! — присвистнула тем временем Милана, легко сметая сразу двух минотавроидов. — Жаль, надолго не хватит…

— Бери, пока дают, — хмыкнул я, не испытывая, к своему удивлению, ни малейших неприятных ощущений — к которым уже приготовился, памятуя об истории с братцем Воронцовой.

Из-за стоявшего посреди комнаты стола, расшвыривая последние не сбитые в драке стулья, к нам полубоком подлетел Ясухару. Меча при нем не было.

— Осмелюсь сообщить, мана на нуле! — выдохнул он.

— Держи, — протянул я ему вторую руку. — Сегодня здесь аттракцион неслыханной щедрости!

— Что ж, умирать — так рука об руку с друзьями! — поклонившись, заявил японец и ухватился за меня.

Зеркало было опомнилось, но я снова его приструнил.

— По крайней мере, сие будет красиво, — проговорил Тоётоми, призывая в свободную руку катану. — Если отступим к стене — какое-то время продержимся. Сударыня, на вас щит, я атакую, — предложил он Воронцовой.

— Добро, — тряхнула та слегка растрепавшейся косой. — Зададим им жару, милостивые государи! Загоним злыдней обратно в камин!

За заполонившими комнату дýхами никакого камина уже, собственно, и видно-то не было.

* * *

— Молодой князь?

Я не без труда поднял голову: надо мной, сидящим на полу, без сил привалившись спиной к стене, стоял есаул Семенов. Явился-таки не запылился! А где вы, сударь, прохлаждались, пока мы тут духов били?!

Справедливости ради, если сам Семенов в сражении и не участвовал, то его коллеги по Конвою свою лепту в победу определенно внесли. И не только Емельянов (сотник, кстати, не погиб — по крайней мере, уносили его после боя живым). В решающий момент, когда чудовища нашу троицу окончательно прижали и никакая мана уже не могла предотвратить неизбежного, в гостиную ворвалась целая толпа в алых кафтанах. Где их носило раньше — другой вопрос — но нас они определенно выручили.

Заканчивали ликвидацию пробоя уже только бойцы императорской охраны — что я, что Воронцова, что Ясухару уже едва могли на ногах держаться. Ничего, управились и без нас…

— Молодой князь? — с нажимом повторил есаул.

Блин, что эта чертова ищейка от меня хочет?!

— Ну? — буркнул я.

— Молодой князь, вы арестованы! — заявил Семенов.

— Арестован? — непонимающе вздернул брови я. — Что за шутки, господин есаул?

— Никаких шуток, сударь. Вы обвиняетесь в организации покушения на Государя Императора и Его Высочество Наследника! Извольте встать и проследовать за мной!

— В организации покушения? — хмыкнул я. — А ничего, что я тут едва не скопытился, защищая этого самого Государя Императора? Пока некоторые — кому это, кстати, по должности положено — неизвестно где шлялись?

Защищал я, конечно, по большей части, самого себя и своих товарищей — но ведь, сдерживая духов, наверное, и дорогому царю-батюшке службу сослужил, нет?

— Разберемся, — невозмутимо пожал плечами Семенов. — Вставайте, молодой князь — и идемте со мной!

Ну и что мне было делать? Встал — придерживаясь за стену — и пошел, покачиваясь.

Арестован, блин! Разберутся они, чтоб им!.. Вот и делай после этого людям добро!

Глава 22

в которой я предстаю перед Цесаревичем

и узнаю сногсшибательную новость

Должен признать, тронный зал императорского дворца особого впечатления на меня не произвел. Ну да, довольно просторный — метров шестьдесят в длину и порядка двадцати в ширину. Двусветный — окна нижнего ряда высокие, арочные, начинаются от самого пола, и отделяются одно от другого сгруппированными попарно белыми мраморными колоннами. Наверху, над этаким балкончиком — прямоугольные окошки поменьше. На полу — искусная мозаика. Шесть больших люстр под украшенным золотым орнаментом белым потолком и по меньшей мере пара дюжин маленьких, вдоль стен…

Нет, все это, конечно, как говорится, «дорого-богато», но в нашем мире и без всякой магии делают ничуть не хуже. В том же Зимнем дворце в Санкт-Петербурге хотя бы — был я там как-то на экскурсии. А уж тут могли бы, наверное, и чего-нибудь пограндиознее наколдовать!

Сам трон также не представлял из себя ничего выдающегося. Просто большое кресло, даром что золотое — никаких тебе оплавившихся мечей покоренных врагов или еще какой экзотики, вольно или невольно ожидаемой от волшебного мира. Стояло оно на семиступенчатом подиуме, под алым бархатным балдахином — и сейчас пустовало.

А вот второе кресло — уже серебряное и размером поменьше, расположенное слева от главного ступенькой ниже — занимал грузный мужчина лет тридцати в белом мундире с золотыми эполетами, обладатель коротко подстриженной рыжеватой бородки и пышных усов. Не кто иной, как сам наследник престола, Цесаревич Иоанн Борисович, предстать пред светлы очи которого мы, собственно, и прибыли в столицу. Очи, сиречь глаза, Его Высочества, к слову, и в самом деле были светлыми — серо-голубыми (прямо как у Нади!), взгляд же — холодным до колючести, но внимательным и проникновенным.

И в тронный зал Цесаревич ныне вышел вовсе не для того, чтобы дать формальную аудиенцию лучшим новобранцам Федоровского кадетского корпуса — а дабы вершить суд над одним из них.

Надо мной, то есть.

Я понуро стоял прямо перед тронным подиумом, со всех четырех сторон окруженный невидимой магической стеной. Для верности на руках у меня были литые металлические перчатки, не позволявшие согнуть или даже просто свести вместе пальцы. А для еще большей верности по бокам от меня застыли два бойца Собственного Его Императорского Величества Конвоя с обнаженными саблями. На острие клинка одного из них дрожала белая искра, лезвие второго мерцало, испуская неровное свечение — то красноватое, то синее — этакая ручная полицейская мигалка на минималках.

Метрах в четырех от меня, слева, с самоуверенным видом расположился есаул Семенов. Справа, примерно на таком же расстоянии, сбились в кучку майор Алексеев, Воронцова и Ясухару. Компанию им составляли какой-то азиат в алом кафтане Конвоя — про себя я назвал его китайцем — как-то странно, чуть ли не с улыбочкой на меня посматривавший, и сотник Емельянов. Последний был единственным, помимо Цесаревича, кто не стоял, а сидел — или, скорее, даже лежал — в специально принесенном для него раскладном креслице наподобие шезлонга. Дело, полагаю, было в полученных сотником магических ранах, никак не позволявших ему вытянуться во фрунт — хотя он честно пытался, даже и полулежа.

Я бы, признаться, сейчас тоже с удовольствием присел бы или прилег — с момента ликвидации пробоя минули уже почти сутки, но сил у меня сейчас было едва ли не меньше, чем непосредственно по окончании сражения. Впрочем, не удивительно: занимательные беседы с Семеновым и другими офицерами Конвоя, за которыми я коротал последние часы, на отдых походили мало. Нет, бить меня не били, но душу наизнанку вывернули, затем вправили назад и снова вывернули — уже после того, как я откровенно рассказал все, что знал. Проверяли, наверное. А выложил я и впрямь все — разве что о своем происхождении из мира-донора не проболтался. Но об этом меня и не спрашивали. Спросили бы — фиг бы утаил. Но они не спросили.

Милана и Тоётоми, надо признать, тоже выглядели бледновато. Похоже, и с ними «поговорили». Но в итоге определили в свидетели — как и Алексеева. Позже заместителю начальника корпуса, наверное, все же не поздоровится (шутка ли, пригрел в своем учебном заведении коварного злодея, да еще и привез того во дворец!), но пока здесь судили одного меня.

—…таким образом, выявлено следующее, — отвлекшись от своих мыслей, услышал я окончание доклада Семенова. Есаул выступал своего рода обвинителем, а вот никакого адвоката мне положено не было. — Несомненно, что пробой был подготовлен заранее и непосредственно инициирован духом, принадлежавшим нескольким поколениям князей Огинских и известным как Фу-Хао. Во дворец оного духа пронес находящийся ныне под подозрением молодой князь Владимир Огинский-Зотов. Установить мотивы, которыми руководствовался молодой князь, не удалось. Также остается невыясненным, с кем он состоял в сговоре либо чьи указания выполнял. Для ответа на сии вопросы потребуется применение мер, исключающих сохранение лицом, находящимся под подозрением, здравого рассудка, а возможно, и самой жизни. Оные меры могут быть применены при получении на сие надлежащей санкции Его Величества Государя.

То есть это со мной, получается, еще мягко обошлись? Что ж будет, когда Император даст своим нукерам добро на работу без оглядки? Впрочем, чего тогда не будет, есаул только что сказал без обиняков: «сохранения здравого рассудка и самой жизни».

Блин, лучше бы меня вчера духи убили! Хоть красиво бы погиб!

— Сам молодой князь всякое злоумышление со своей стороны отрицает, — продолжил между тем Семенов. — При сем признает, что получил духа по наследству от покойного князя Сергея и что способствовал проникновению Фу-Хао во дворец. Однако утверждает, что ничего худого не желал, — в ровном до сих пор тоне есаула явственно проскользнула нотка сарказма. — А также заверяет, что ничего не знал о готовившемся пробое. Несмотря на то, что в деле имеется ряд обстоятельств, косвенно свидетельствующих в пользу слов молодого князя, в целом сии оправдания представляются крайне сомнительными. У меня все, Ваше Высочество, — с поклоном закончил докладчик.

— Что значит все, есаул? — грозно сдвинул брови Цесаревич. Голос у наследника был низкий и сочный, прям бархатистый. — Ежели выявлено нечто, указывающее на невиновность молодого князя Огинского-Зотова, — коротко кивнул он в мою сторону, — извольте сие изложить!

— Как вам будет угодно, Ваше Высочество, — невозмутимо склонил голову Семенов. — Но я полагал, обернется лучше, ежели оные показания прозвучат из первых уст.

— Что ж, пусть будет так, — поразмыслив секунду, согласился наследник. — Давайте заслушаем свидетелей. Приступайте к допросу, есаул!

— Вызываю к ответу молодую графиню Воронцову! — словно только этого и ждал, объявил Семенов. — Прошу вас, милостивая государыня!

* * *

— Не секрет, что нас с молодым князем никак нельзя назвать близкими друзьями, — проговорила Воронцова, вроде бы отвечая Семенову, но обращаясь при этом непосредственно к Цесаревичу. — И тем не менее, в злой умысел с его стороны я не верю. Когда дух проявился и направился к камину, молодой князь попытался его остановить. Прямо приказал вернуться, но паук — так дух выглядел внешне — отказался ему подчиниться!

— Разве сие не могло быть предуготовленным спектаклем? — скептически скривил губы есаул.

— Не думаю, — покачала головой Милана, по-прежнему глядя исключительно на наследника. — Актер из молодого князя аховый. Уверена, что в тот момент он был искренним! Да и окажись молодой князь причастен к пробою, с чего бы ему затем встать на пути у духов вместе со мной и господином Ясухару?

— Возможно, также лишь для видимости? — предположил Семенов.

— Для видимости?! — возмутилась Воронцова, удостоив наконец взглядом докладчика. — Да если бы не Огинский-Зотов, духи бы всех там растоптали! Меня с господином Ясухару — так уж точно! Знаете, сколько я сцедила с молодого князя маны?

— Упустил сей момент, — слегка нахмурившись, признался есаул. — Он не показался мне существенным, — поспешил пояснить он Цесаревичу.

— Две с половиной тысячи мерлинов — это, по-вашему, несущественно?! — всплеснув руками, воскликнула девушка.

— Сколько? — ахнул наследник.

— Две с половиной тысячи мерлинов, Ваше Высочество! — отчеканила Милана.

— Две с половиной тысячи мерлинов… Невероятно! — обескураженно покачал головой есаул.

— Это только то, что забрала я! А кроме меня молодой князь еще подпитывал маной господина Ясухару! Лишь благодаря этой помощи мы до сих пор живы! И лишь это позволило ликвидировать пробой!

— Невероятно… — повторил Семенов. — Да что там, сие просто невозможно!

И правда, ни фига ж себе! Нет, я знал, что слил вчера довольно много, но чтобы столько! Сколько там было едва ли не на максимуме у Нади? Четыреста семьдесят пять мерлинов, кажется? А тут — впятеро больше! Да уж, выходит, я нереально крут!

Только вряд ли мне это как-то поможет. Наоборот, теперь уж наверняка прибьют — от греха…

* * *

— Позволю себе не согласиться с молодой графиней, — едва слышно прохрипел из своего шезлонга сотник Емельянов, когда настала его очередь давать показания.

Вызванный перед ним Тоётоми повторил почти все то же самое, что говорила Воронцова: слышал, мол, как я приказал духу вернуться, и, типа, пережил пробой только благодаря моей мане. Заимствованные мерлины японец, правда, не считал, но предполагал, что взял никак не менее девяти сотен.

Это же почти три с половиной тысячи в сумме?! Да еще сам я сколько-то потратил… Точно прибьют!

— Не согласиться в той части, что якобы только вмешательство молодого князя позволило остановить духов, — продолжил между тем Емельянов. — Пробой был на редкость мощным, однако ликвидирован он был бы в любом случае. Конвой понес бы потери, но ни до Вашего Высочества, ни до Государя Императора духи бы все одно не добрались. Это я могу заявить с уверенностью!

— Зачем же тогда злодеям было, по-вашему, огород городить? — поинтересовался Цесаревич.

— Не могу знать, Ваше Высочество, — развел руками сотник. — Возможно, сие была всего лишь демонстрация, — неуверенно добавил он затем.

— Демонстрация чего? — не понял наследник.

— Демонстрация угрозы.

— И кому же могла такая демонстрация потребоваться? — осведомился Цесаревич.

— Не могу знать, Ваше Высочество…

— А вы что скажете, есаул? — повернулся наследник к Семенову.

— Ваше Высочество, возможно, ключ к ответу на сей вопрос нам даст следующий свидетель, — заявил тот. — Вызываю к ответу заместителя начальника Федоровского кадетского корпуса майора Алексеева!

* * *

— Скажите, господин майор, — вкрадчивым голосом произнес есаул. — Как вышло, что несмотря на неоднократные нарушения правил внутреннего распорядка корпуса, допущенные молодым князем Огинским-Зотовым, он не только не получил взыскания, но и напротив, был премирован шестью баллами, которые и позволили ему в итоге попасть в первую тройку абитуриентов?

Это уже был четвертый или пятый вопрос, заданный Алексееву Семеновым. Прежде заместитель начальника корпуса успел заверить, что ничего не знал о Фу-Хао, отметить, что я блестяще проявил себя на вступительных испытаниях, особенно на эссе и на истории, а также упомянуть о происшествии с ядом в моем бокале и о несостоявшейся дуэли с Воронцовой.

— Некие инциденты и впрямь имели место, сударь, — сухо проговорил старик. — Но по итогам тщательно проведенных разбирательств были признаны незначительными и не заслуживающими наказания в виде штрафа.

— Сии решения принимали вы, господин майор? — уточнил есаул.

— Разумеется, сударь, — кивнул Алексеев. — Сие моя обязанность.

— Самостоятельно? — прищурился Семенов.

— Разумеется, сударь, — не постарался быть оригинальным майор.

— Однако присутствовал ли при сих разбирательствах кто-то еще? — не унимался есаул. — Я не имею в виду других абитуриентов, — пояснил он тут же свой вопрос. — Кто-нибудь… позначительнее.

— Однажды — присутствовал, сударь, — неохотно буркнул заместитель начальника корпуса.

— И кто же сие был?

— Светлейший князь Всеволод Романов, наместник Его Императорского Величества в Московской губернии, — помявшись, сообщил Алексеев.

— Господин майор, я сильно ошибусь, если скажу, что именно Его Светлость господин наместник счел происшествие незначительным и настоял на прощении молодого князя Огинского-Зотова? — быстро спросил Семенов.

— Не сильно, сударь, — хмуро обронил заместитель начальника корпуса.

— Выглядело ли сие как оказание Светлейшим князем Романовым покровительства молодому князю Огинскому-Зотову?

— Именно так сие и выглядело, сударь, — похоже, устав упираться, вскинул голову майор.

— И не случись того заступничества, молодой князь нипочем бы не попал в тройку лидеров вступительного рейтинга?

— На тот момент испытания еще не начались, сударь. Рано было судить о будущих результатах.

— Но теперь-то мы можем о них судить с уверенностью? — осклабился есаул.

— Разумеется, сударь.

— Благодарю вас, господин майор, — кивнул Семенов Алексееву. — Ваше Высочество! — повернулся он к Цесаревичу. — Устав Конвоя не дает мне полномочий вести розыск в отношении родственников венценосной фамилии. Но факты таковы, что только покровительство Светлейшего князя Всеволода позволило молодому князю Огинскому-Зотову войти в число трех лучших абитуриентов Федоровского кадетского корпуса и, соответственно, попасть на прием в императорский дворец. Также отмечу, что во вступительном эссе молодой князь высказал идеи, почти дословно совпадающие с широко известной политической позицией московского наместника. Кроме того, беспрецедентный пробой, случившийся не где-нибудь, а прямо в императорском дворце, послужил бы неплохим доводом в пользу оной позиции! Могло возобладать мнение, что суровые времена, кои не устает нам пророчить Светлейший князь Всеволод, и впрямь на пороге — а значит, Империи нужен новый, более жесткий Глава Кабинета министров. А подходящая кандидатура уже на слуху… Ну и кто-то должен был заблаговременно подготовить во дворце условия для пробоя — и у Светлейшего князя Всеволода имелись для сего все возможности…

— Довольно, есаул! — строго оборвал Семенова Цесаревич. — Сие и в самом деле вне вашей компетенции! Извольте оставить Романова мне и Государю! Сами же вернитесь непосредственно к молодому князю Огинскому-Зотову! У нас ведь еще остался один неопрошенный свидетель?

— Не совсем так, Ваше Высочество, — с поклоном ответил докладчик. — Есаул Чжан — не свидетель, сие наш эксперт по охранным системам. Час назад он прибыл из Ливадии, где занимался оборудованием новой императорской резиденции. Чжан ознакомился с деталями случившегося вчера в столице и желает лично объяснить Вашему Высочеству, как именно духу Фу-Хао удалось преодолеть защитные рубежи дворца. Есаул полагает сие важным и уместным, но сам я его отчета еще не видел.

— Что ж, пусть объяснит, — поколебавшись, кивнул Цесаревич.

* * *

— Ваше Высочество, до вчерашнего дня все мы пребывали в совершенной уверенности, что несанкционированное проникновение духа в императорский дворец абсолютно исключено, — после короткого вступления перешел к сути дела китаец в алом кафтане Конвоя. Говорил есаул Чжан будто бы с легким акцентом, но понять его было можно без труда. — Однако в системе охраны скрывалась досадная уязвимость. Ею и воспользовался тот, кто послал Фу-Хао.

— То есть, молодой князь Огинский-Зотов? — взял в свои руки ведение допроса Цесаревич.

— Нет, Ваше Высочество. Молодой князь отнюдь не был хозяином Фу-Хао — иначе мы поняли бы это сразу, еще на входе. Скрыть от наших охранных систем, что владеешь фамильяром, невозможно.

Э, что это китаец несет? Врет, что ли — чтобы меня выгородить? Но зачем?!

— Но связь с духом у юноши имелась, — продолжил тем временем Чжан. — Более того, он искренне считал Фу-Хао своим фамильяром — и именно посему сумел воссоединиться с ним, уже будучи за охранным периметром. Дух пришел к тому, кто полагал себя его хозяином — минуя все препоны. На то он и дух. Что же касается молодого князя, то он точно не вынашивал злого умысла — иначе наша проверка сие бы выявила. Нет, намерения юноши были чисты — и как раз такого варианта мы не предусмотрели. А вот злодей предусмотрел — и нас перехитрил.

— И кто же, по-вашему, сей хитрый злодей, есаул? — поинтересовался Цесаревич.

— Истинный хозяин Фу-Хао, Ваше Высочество. Князь Сергей Огинский.

— Что за чушь?! — не скрывая разочарования, поморщился наследник. — Князь Сергей ушел в Пустоту! Всем известно, что после смерти хозяина никакие его приказы уже не имеют силы для фамильяра!

— Истинно так, Ваше Высочество. Не имеют. И сие может означать лишь одно.

— Что именно, есаул? — нахмурился Цесаревич. — Не тяните!

— Что князь Сергей до сих пор жив, — обронил китаец. — Жив, и продолжает отдавать приказы Фу-Хао.

Глава 23

в которой мне предлагают простой выбор

Известие о том, что князь Сергей жив, неслабо так меня поразило — я аж собственный приговор прослушал. И только когда, распавшись на половинки, с моих рук соскользнули и со звоном упали на мозаичный пол металлические перчатки, а стража спрятала свои грозные сабли и отступила, я понял, что нежданно оправдан. Поднял глаза на тронный подиум, но Цесаревича там уже не было — наследник престола успел по-тихому удалиться. Машинально я перевел взгляд на Семенова — тот тоже уже выходил из зала. В дверях есаул обернулся — на лице у него была недовольная гримаса. Впрочем, смотрел при этом офицер Конвоя вовсе не на меня, а на своего коллегу — китайца Чжана. Досадовал, что тот заранее не предупредил его о сделанных выводах и выставил в дурном свете перед Его Высочеством? Или уже размышлял, как теперь быть с охранными системами дворца? Духи его разберут!

Что до китайца, то прежде чем покинуть зал, он приблизился ко мне и, заложив руки за спину и слегка склонив голову на плечо, принялся меня внимательно разглядывать — словно какую-нибудь музейную диковину. Длилось так добрых полминуты, и за это время выражение его лица несколько раз сменилось: с любопытного на самодовольное, потом будто бы на встревоженное, затем на умиротворенное, а после на вовсе ничего не выражающее. Я же, не очень понимая, что и как следует делать в подобной ситуации, сперва просто выжидал, затем попытался встретиться с Чжаном глазами — однако взгляд китайца постоянно от меня ускользал. Наконец, решив, что сцена уж слишком затянулась, я выговорил:

— Э… Гм… Благодарю вас, господин есаул… Если бы не вы, я бы пропал!

— Еще не поздно, — будто бы не к месту заметил на это китаец.

— Что, простите? — нахмурился я.

— Пропáсть, — пояснил Чжан. — Еще не поздно пропасть… Будьте осторожны, молодой князь, — продолжил он после короткой паузы, особо выделив голосом мой титул — должно быть, желая этим что-то подчеркнуть, но что и зачем, я не понял. — Для вас пока ничего не закончилось. Напротив, насколько могу судить — все только начинается… Честь имею, сударь!

С этими словами китаец направился к выходу из зала, оставив меня, признаться, в некотором недоумении.

— Мои поздравления, сэнсэй! — дождавшись ухода Чжана, ко мне с поклоном приблизился Ясухару.

Ну вот, я снова для него «сэнсэй». Теперь, наверное, из-за невероятно высокого максимума маны. По этому показателю ему уж точно никогда меня не превзойти… Ладно, «сэнсэй» так «сэнсэй».

— Я ни минуты не сомневался в вашей невиновности, сэнсэй! — с пылом продолжил Тоётоми.

— «В твоей невиновности», — почти на автомате поправил я японца.

— В моей? — растерялся самурай.

— В моей, — усмехнулся я. — Но мы на «ты»!

— Право, мне неловко… — замялся Ясухару. — Но как вам… Как тебе угодно, сэнсэй!

— Вот, другое дело.

Подошли Воронцова с Алексеевым. Майор пожал мне руку и тоже горячо заверил, что с самого начала был абсолютно уверен в оправдательном приговоре.

— Среди Федоровских кадетов нет государственных преступников! — сияя, заявил старик.

— Зато попадаются идиоты, — хмыкнула в свою очередь Милана. — Это надо же додуматься: протащить духа в императорскую резиденцию! — воззрилась она на меня — насмешливо, но вроде бы беззлобно. — Все мозги в ману ушли, да?

— О сем мы еще поговорим, — малость помрачнев, пообещал Алексеев — не то девушке, не то мне. — А сейчас, милостивая государыня, милостивые государи, пройдемте в выделенные нам комнаты!

Так мы и поступили.

* * *

Чести лицезреть Цесаревича снова, уже на формальной аудиенции, мы в итоге так и не удостоились.

— Его Высочество занят, — объяснил нам Алексеев. — Вчерашний пробой обнажил слишком много проблем, так что в Петрополисе нынче попросту не до нас.

— Вот же ж… — не договорив, Воронцова метнула на меня недовольный взгляд.

Я виновато развел руками — в кои-то веки претензии ко мне Миланы имели под собой все основания.

— Ничего страшного! — попытался утешить девушку майор. — Его Высочество вас видел и впечатление наверняка составил!

— Боюсь даже предположить, какое именно впечатление! — буркнула Воронцова.

— В целом — благоприятное, — уверенно заявил заместитель начальника корпуса. — Будь иначе, нас по-быстрому спровадили бы в Москву порталом. А мы возвращаемся на поезде, согласно утвержденной программе. Так что все в порядке.

На удивление, Милану такой аргумент убедил. А вот меня — нет. Как ни крути, сакраментального «Я буду следить за вашими успехами» на этот раз не прозвучало, так что никакого покровительства нам Цесаревич не обещал. А мне оно, это покровительство, сейчас, честно говоря, совсем бы не помешало, ибо прежнего моего благодетеля, Светлейшего князя Романова, явно вскорости ждали не лучшие времена. Не говоря уже о мутной истории с Огинским, чью фамилию я носил — из доброй памяти безобидного покойничка Сергей Казимирович внезапно превратился в живого злодея, без пяти минут цареубийцу.

Как сообщил мне Алексеев, указом Императора мой «воскресший» приемный отец был лишен всех прав состояния, выведен из дворянского достоинства и заочно приговорен к каторжным работам, а принадлежавшее ему имущество — целиком и полностью отписано в казну. Плакало, в общем, наше с Надей наследство. Впрочем, завещание Огинского в любом случае аннулировалось — он же не умер.

При этом, мое усыновление почему-то осталось в силе. Как ни странно, за мной сохранился даже громкий титул молодого князя. Типа, сын за отца, тем паче — приемного, не отвечает, и все такое. Что ж, и на том спасибо.

Об утраченном богатстве я особо не горевал, разве что за Надю немного переживал: ей же, помнится, из тех средств десять тысяч империалов причиталось. С другой стороны, мы теперь в корпусе, на полном, так сказать, государственном обеспечении: жить есть где, кушать есть что, ну а дальше — видно будет.

И потом, насчет самой Морозовой еще нужно хорошенько разобраться: не сообщница ли она, часом, Сергея Казимировича? Не на пару ли они меня чуть не подвели под монастырь?!

Будет, кстати, сюрприз Алексееву, если вскроется, что Надя замешана! «Среди Федоровских кадетов нет государственных преступников», говорите? А вот не факт еще!

* * *

Поезд был тот же самый, что привез нас в Петрополис, но теперь он состоял всего из двух вагонов — недоставало того, где ехал есаул Семенов. Ну, как недоставало: никто из нас, кажется, ничуть на этот счет не переживал и по офицеру Конвоя не тосковал.

Стол в салоне нам накрыли на четверых. Вино на сей раз было красным, и, вероятно, без всяких хитрых добавок: все, что хотела, императорская охрана у нас уже выпытала, да и ехали мы нынче не в столицу — назад, в тихую провинциальную Москву.

А вот первый тост оказался неизменным: «За Государя Императора Бориса!» Поднял его Алексеев.

Второй, кстати, провозгласила Воронцова: за Его Высочество Цесаревича Иоанна. Третий предложил я: за здоровье сотника Емельянова и других пострадавших в ходе пробоя — всего ранения получили четверо офицеров Конвоя, двое — тяжелые. Погибших, к счастью, не было.

Четвертый бокал мы выпили за Федоровский кадетский корпус — это случилось уже к концу трапезы.

* * *

Покончив с ужином, я вернулся в купе, снял китель, разулся и только прилег на диванчик, как вдруг услышал в голове знакомо-беззвучное:

«Позволите присоединиться, сударь?»

Подскочив едва ли не под потолок, я скатился с дивана на пол, зачем-то призвав каждой рукой по щиту.

— Фу?!

«К вашим услугам, сударь!»

На столике возле часов появился золотой паук. Отпрянув, я торопливо развернул оба щита в ту сторону.

— Да как ты смеешь ко мне являться, тварь?! — прорычал, задыхаясь от возмущения — и отчасти, наверное, оторопи. — После того, что устроил во дворце?!

«Прошу вас, сударь, тише! — попросил в ответ дух. — Вас услышат!»

— Вот и пусть услышат! — и не думая сбавлять тон — кажется, даже слегка его еще повысив — воскликнул я. — Покрывать тебя я ни разу не намерен!

«В поезде сейчас нет никого, кто сумел бы со мной совладать, сударь, — комично разведя передней парой лапок — словно человек руками — проговорил Фу. — Да в том и нужды нет: если мы с вами не придем к соглашению, меня так или иначе ждет развоплощение!»

— Это еще почему? — хмуро буркнул я — уже, правда, тише.

«Я покинул прежнего хозяина, сударь».

— Князя Сергея? — зачем-то уточнил я.

«Уже не князя — сегодняшним высочайшим указом Сергей Казимирович лишен титула».

— И поэтому ты его бросил? — саркастически хмыкнул я. — Типа, якшаться с каторжником, пусть и приговоренным заочно — не круто?

«Дело не в том, сударь. Сергей Казимирович поступил со мной неподобающе. Обрек на встречу с теми, от кого я когда-то бежал в сей мир. Ослушаться я был не вправе, но, чудом уцелев, получил право разорвать нашу сделку. Ну, как оскорбленный манник может уйти от патрона — но сначала обязан исполнить поручение… Однако теперь мне остается либо покинуть сей мир — направиться туда, где ничего хорошего меня не ждет — либо слиться с Пустотой. Но есть и третий вариант — договориться с вами, сударь. Я бы предпочел сделать именно так».

— И что, думаете, я вам поверю? — прищурился я, поймав, однако, себя на том, что непроизвольно перешел с духом на «вы». — После того, как однажды вы меня уже подставили?

«Говорю же, сударь: у меня не было выбора! Подставил вас Сергей Казимирович. Как и меня».

— Так с какой стати я должен вам верить?!

«У меня нет убедительного ответа на сей вопрос, сударь. Посему я не прошу о полноценной сделке. Позвольте мне просто помогать вам — без каких бы то ни было встречных обязательств! Моя помощь точно не будет лишней! Несмотря на колоссальный уровень по мане, силой вы все еще простой Дворянин. И по-прежнему крайне неумелы в технике. Я мог бы посодействовать вашему развитию, сударь!»

— Сам как-нибудь справлюсь, — поморщился я.

«Не сомневаюсь, сударь. Но сколько на сие потребуется времени? Не отвечайте: ни вы, ни я не способны сего предсказать. А повышенный спрос с вас будет уже сейчас. От майора Алексеева поблажек не ждите: покамест ваши с ним интересы совпадают, но, когда скандал утихнет, он все вам припомнит, не сомневайтесь! И с огромным удовольствием вышвырнет из корпуса — ежели вы не потянете программу обучения. А будьте уверены: самостоятельно вы оную не потянете. На одной мане там не выехать. Теперь далее. Воронцовы. Не обольщайтесь примирением с Миланой — сына вам граф Анатолий не простил и не простит! Потом Романов. Вольно или невольно, вы его сдали. Светлейший князь, конечно, выкрутится — но ущерб понесет и обиду затаит. Ну и не забывайте об Огинском. Его планы вы также поломали, пусть того и не желая. Не слишком много врагов для юноши, считанные дни назад впервые узнавшего о магии?»

— Сколько есть — все мои, — сердито бросил я, в душе, впрочем, признавая: доля истины в словах Фу присутствует. И не такая уж и малая доля. Ну да и что с того?!

«Давайте дадим друг другу шанс, сударь, — не отступал между тем “паук”. — Назначьте мне испытательный срок! Вы же ничем не рискуете! В любой момент сможете меня изгнать — и я незамедлительно уйду в Пустоту!»

— Ну так валите туда сразу! — упрямо заявил я.

«Что ж… Если это ваше последнее слово, сударь — так я и поступлю, — неожиданно сдался Фу. — Но прежде — по пути — навещу есаула Семенова и намекну ему про вас и мир-донор. Уверен, тема его заинтересует…» — нет, не сдался, сволочь!

— Вы меня что, шантажируете? — холодно прищурился я, пряча смятение за презрительным взглядом.

«А что мне остается, сударь? Договориться я могу только с вами — спасибо Сергею Казимировичу, открывшему мне один лишь сей путь. Не получится — мне конец! Разве не будет справедливо, если я задействую для убеждения все доступные мне аргументы?»

— И на этом сомнительном фундаменте вы собираетесь строить сотрудничество? — фыркнул я.

«Ну, на других-то не получилось. И потом, напомню: я не прошу ничего взамен — кроме общего разрешения вам помогать. А уж пользоваться сей подмогой или игнорировать ее — в каждом конкретном случае вы будете решать сами!»

— А где гарантия, что при первом удобном случае вы не побежите к есаулу Семенову?

«А зачем мне так поступать, сударь — ежели мы с вами договоримся?»

— Ну, мало ли…

«Сударь, все просто: пока я буду вам верен — смогу жить. Паче чаяния предам — погибну. На что мне сие?»

— Это если ваши слова — правда.

«А ежели вдруг нет — что вы теряете, согласившись?»

— Не знаю, — вынужден был признать я. — Но до истории во дворце я тоже думал, что все под контролем! — заметил, кисло скривившись.

«Все никогда не бывает под контролем, сударь. Но сейчас выбор простой. Для меня: ваше согласие — жизнь, ваш отказ — Пустота. Для вас: согласие — моя помощь, отказ — новая беседа с есаулом Семеновым. Тут ни убавить, ни прибавить. Только определиться: да или нет. И определяться — вам, сударь!»

Да уж… Звучит и в самом деле просто. Но наверняка есть какие-то подводные камни. Просто я их пока не вижу — по неведению. Соглашусь — возможно, узнаю. Только тогда уже поздно будет.

С другой стороны, откажусь — вляпаюсь в очередную историю с Конвоем. Из которой так просто могу уже не выпутаться…

Ну и зараза же этот Фу!

— Короче, так! — тряхнув головой, бросил я. — Я не беру на себя никаких обязательств, но разрешаю вам мне служить. Да, формулировка именно такая, и другой не будет! Служить — в течение испытательного срока… Размер коего я установлю позже! — ухмыльнувшись, уточнил я. — В случае же малейших подозрений в ваш адрес оставляю за собой полное право выгнать вас ко всем чертям. То есть к злобным духам. Устраивает такой вариант?

«Вполне, сударь, — слегка припав на передние лапки, изобразил нечто наподобие поклона “паук”. — Благодарю вас… за доверие. Обещаю, о сделанном выборе вы не пожалеете. А сейчас, с вашего позволения, я исчезну до поры: у вас ожидаются гости».

— Гости? Кто? — удивился я, оборачиваясь к входу в купе.

Аккурат в этот момент дверца плавно отъехала в сторону, и внутрь шагнула Милана.

— Не помешаю? — с улыбочкой поинтересовалась она.

Дверь вернулась на место, сухо щелкнул запор. А затем на рубашке Воронцовой недвусмысленно расстегнулась верхняя пуговичка.

«Осмелюсь заметить, сударь: нынче в вино ничего подмешано не было!» — сообщил между делом Фу.

«Сгиньте», — беззвучно велел ему я.

«Как вам будет угодно, сударь!»

Выскочивших из петелек пуговиц было уже три, но все самое интересное еще оставалось впереди.

Глава 24

в которой я временно сажусь во главе стола

Первопрестольная встретила нас известием о смещении Светлейшего князя Всеволода Романова с поста московского наместника. Об этом судачили все и всюду: и мастеровые-железнодорожники на перроне, и праздная публика на привокзальной площади, где мы дожидались коляску, которая должна была доставить нас в корпус. И даже Федоровские кадеты в трапезном зале, куда сразу по прибытии направил нас Алексеев — было как раз время завтрака.

Говорили… разное. Так, кто-то утверждал, что Светлейший князь соблазнил гостившую в России юную племянницу герцога Ольденбургского, близкого родственника августейшей супруги Его Императорского Величества, и после сам подал в отставку, дабы сбить накал разразившегося международного скандала. В другой интерпретации, это была дочь Венецианского дожа, рассматривавшаяся в качестве возможной партии для самого Цесаревича Иоанна, и, соответственно, ушел Романов с высокого поста вовсе не добром, а был выгнан взашей разгневанным Борисом VIII.

Иные, однако, заверяли, что бывший наместник ни в чем не провинился — напротив, его незаурядные способности в очередной раз произвели на Императора впечатление, и тот решил отдать в управление Романову всю восточную часть России от Уральского хребта до Камчатки и Порт-Артура, высочайший указ о чем вот-вот будет обнародован. А некоторые даже с уверенностью пророчили Светлейшему князю скорое возвращение на пост Главы Кабинета министров — якобы, дело сие уже было решенным, осталось только придумать утешительно-почетную должность нынешнему Премьеру, графу Бестужеву-Рюмину.

Кстати, вот проводников последней версии, честно говоря, я бы на месте Конвоя и III Отделения взял на карандаш — очень уж подозрительно она перекликалась с реальностью.

Впрочем, с самим III Отделением тоже было не все просто. По слухам (их обсуждали громким шепотом), в московской губернской экспедиции жандармов ныне царил сущий разгром. Накануне вечером туда нежданно нагрянул десант из Петрополиса и заключил под арест чуть ли не половину личного состава. Временным начальником был назначен «варяг» — толком никому в Москве не известный есаул Собственного Его Императорского Величества Конвоя Семенов, его первым заместителем — почему-то избежавший опалы поручик Петров-Боширов, спешно произведенный в штабс-ротмистры.

На удивление, связать между собой отставку всесильного Романова и крутые перемены в бывшей епархии князя Огинского в голову никому не приходило. Возможно, потому, что о «воскрешении» Сергея Казимировича и заочном ему приговоре еще не стало широко известно — по крайней мере, никаких разговоров об этом я не слышал.

В корпусе в наше отсутствие тоже произошло нововведение — в масштабах страны и даже губернии, конечно, совсем не значительное, но, по-своему, знаковое: питаться нас, новичков, из прежнего большого зала перевели в соседний, второй от входа, предназначенный для кадетов первого года обучения. Здесь также стояло три стола, но гораздо меньшего размера: на двенадцать персон каждый. Причем, нас — меня, Воронцову и Ясухару — рассадили по разным, но непременно — во главе. Как пояснил мне Фу, эти почетные места отдавались нам не навсегда — в течение учебного года за удержание их за собой еще предстояло побороться. А вот возможности перейти за другой стол ни у кого теперь не имелось — отныне курс был поделен на три отделения, между которыми впредь подразумевалось товарищеское соперничество. Такие вот Гриффиндор со Слизерином.

Среди прочих, за своим столом я обнаружил молодую баронессу фон Ливен, княжну Тинатин Багратиони, а также Марию «Комната Номер 333!» Муравьеву. Кутайсов и Гончаров, ухитрившийся, несмотря на травму руки, успешно пройти вступительные испытания, ожидаемо сидели подле Миланы. Компанию же Тоётоми составлял, в частности, еще не так давно негодовавший по поводу лидерства японца Юдин.

А вот Надя на завтрак не пришла. Причем, за каждым из трех столов оставалось по паре свободных мест, так что вычислить, куда именно распределили Морозову, никакой возможности не было. Не знал этого и Фу.

«Помилуйте, сударь, я не всеведущ, — ответил “паук” на мой прямой вопрос. — Увидитесь — сами спросите у Надежды Александровны!»

«А где она, можете хотя бы сказать?» — недовольно поинтересовался я.

«Думаю, где-то на территории корпуса. Если желаете, сударь — могу ее поискать».

«Да, поищите», — велел я.

«Слушаюсь, сударь».

Много времени поиски у духа не заняли.

«Надежда Александровна на учебном полигоне, — сообщил мне Фу уже через каких-то пару минут. — В свободное время кадетам первого года обучения не возбраняется его посещать — чтобы самостоятельно практиковаться в магии».

«Это где?» — осведомился я.

«За перелеском, что явился сценой вашего с Надеждой Александровной последнего разговора».

«Эх…» — напоминание о том, как именно мы с Морозовой расстались, ввергло меня в некоторое уныние. Это ж еще мириться придется!

Ладно, решил я, беря в руку чашку с чаем: сделаю первый шаг — приду на этот самый полигон. А там — посмотрим!

* * *

Полигон оказался целым комплексом строений и открытых площадок за единой оградой. На входе дежурный кадет второго года обучения, окинув меня свысока строгим взглядом бывалого служаки, потребовал предъявить письменное разрешение администрации. Я лишь развел руками — нету, мол — и собирался уже с чистой совестью удалиться, отложив непростой разговор с Надей на потом, но, пренебрежительно пробормотав себе под нос что-то вроде «Салага!..», старшекурсник веско обронил:

— Обождите! — после чего шагнул к закрепленной на столбе ворот серебристой дощечке, в которой я узнал Мессенджер, он же «Удаленный писарь» — вроде того, что висел в столовой в особняке Сергея Казимировича.

«Почему вы мне не сказали, что сюда нужно разрешение?» — воспользовавшись возникшей паузой, упрекнул я Фу.

«Вы не спрашивали, сударь. А я помню наш уговор: помогать только в том, о чем вы прямо попросите — дабы не лишать вас возможности отвергнуть помощь».

«На подсказки и советы чисто информационного характера это не распространяется», — буркнул я.

«Впредь учту, сударь».

Тем временем, отослав запрос по Мессенджеру и оперативно получив ответ, второкурсник снова повернулся ко мне.

— Пропуск на вас получен, молодой князь. Можете проходить. Но в следующий раз извольте озаботиться получением разрешения заблаговременно!

— Непременно так и сделаю, — заверил я его. — Благодарю вас, сударь!

— Успешной тренировки! — пожелал мне на прощанье дежурный.

— Благодарю, сударь, — повторил я.

По наводке «паука», я застал Надю в зале боевой магии. В просторном помещении Морозова в одиночестве отрабатывала какую-то хитрую технику. Мишенью девушке служила батарея каменных шаров на полке у стены. К моему приходу добрая треть из них уже была аккуратно расколота надвое.

Призвав щит, чтобы случайно не попасть под шальной удар — по словам Фу, это было стандартным приемом безопасности на полигоне — я переступил порог и с улыбкой произнес:

— Доброе утро! Не сильно помешаю?

Очередной шар на полке с сухим треском распался пополам, и Надя порывисто повернулась к дверям зала. Черная кадетская форма ей весьма шла.

На миг лицо девушки озарилось радостью, но тут же внезапно потемнело тучей.

— Ты… Ты был с ней?! — потеряно выговорила Морозова вместо приветствия.

— Что? — несколько опешил я. — С кем?

— С Воронцовой, — прошептала Надя.

— Ну… Мы как бы в Петрополис ездили, я, она и Ясухару… И еще Алексеев! — сразу поняв, какой пикантный аспект нашего путешествия имеет в виду девушка, все же попытался уйти от ответа я.

— Ты был с ней, — уже без всякой вопросительной интонации убитым голосом пробормотала Морозова. — Я это чувствую.

Пальцы девушки сложились в какую-то фигуру — и я на автомате вскинул щит, который было убрал, едва Надя прекратила раскалывать камни на полке.

Заметив мои скрещенные пальцы, Морозова презрительно усмехнулась и демонстративно расслабила свои.

— Что, испугался? — хмыкнула она. — Знает кошка, чье мясо съела! Не бойся, бить не стану. Зачем пришел?

— Задать пару вопросов, — в тон ей ответил я, на ходу меняя планы с миролюбивых на жесткие. Чувствует она, блин! Что ж, если на то пошло, я тоже успел кое-что почувствовать — на своей собственной шкуре!

— И о чем же? — прищурилась девушка.

— Ты знаешь о чем. Вернее, о ком.

— Откуда? — на миг, вроде бы, потупившись, но немедленно снова подняв глаза на меня, пожала она плечами.

— От верблюда, — холодно бросил я и, узрев в Надином взгляде искреннее непонимание, перешел прямиком к сути. — Ты же была в курсе, что Сергей Казимирович жив?

— Что?! — попыталась изобразить изумление Морозова — вышло это у нее, надо признать, почти правдоподобно — разве что, может быть, самую малость с перебором.

— Ты была в курсе, — это был уже не вопрос — как и недавно у Нади насчет Воронцовой. Оставалось только добавить: «Я это чувствую!»

— Нет, — решительно заявила девушка. — Что за чушь вообще?! — воскликнула она, переигрывая уже заметно. — Сергей Казимирович ушел в Пустоту!

— Ага, ушел, — кивнул я. — Предварительно переговорив на смертном одре с тобой. О чем там шла речь, кстати? О том, как сподручнее инсценировать его смерть, а потом подставить меня?

— При чем тут ты?!

— То есть, насчет инсценировки возражений нет?

— Я не это имела в виду, — смешалась Морозова.

— А я — это. Признайся, ты с самого начала обо всем знала! И что Огинский вовсе не погиб, и об их с Романовым планах по организации провокации в Петрополисе! И о том, что первой жертвой этой провокации должен был стать я! И стал бы, не помоги мне в бою Милана с Тоётоми и не окажись у меня под четыре тысячи мерлинов маны!

— Сколько?! — вот теперь Надино удивление было совершенно непритворным.

— Сколько надо! Ликвидировать пробой хватило! Но вы с опекуном на это не рассчитывали, да?

— Понятия не имею, о чем ты говоришь, — запоздало взяв себя в руки, с каменным лицом заявила моя собеседница. — Но откуда бы тебе ни стало известно насчет Сергея Казимировича, не советую об этом болтать! То, что он жив, является государственной тайной! Это была секретная специальная операция III Отделения! Меня им пришлось в нее посвятить, но тебе о ней знать не положено! А насчет провокации и подставы — что за дикие фантазии?!

— Такая спецоперация, что теперь половина московской экспедиции, в ней участвовавшей, арестована!

— Да, я слышала, — кивнула Морозова. — Так, может быть, в этом и была цель Сергея Казимировича? — предположила она — как мне показалось, все же с сомнением. — Выявить в жандармских рядах злодеев?

— Нет, — мотнул я головой. — Цель была куда круче — устроить пробой в императорском дворце! Программа максимум — цареубийство, программа минимум — спровоцировать правительственный кризис и вернуть должность Главы Кабинета министров Всеволоду Романову. А то, что попутно погибнет новоиспеченный кадет Владимир Огинский-Зотов со товарищи… Так лес рубят — щепки летят! Скажешь, не знала этого? — со злостью бросил я в лицо девушке.

— Нет… — решительно мотнула она головой. — Не знала — и не верю!

— А я не верю тебе! — уже вовсе не сдержавшись, взорвался я. — Все ты знала! И специально съехала вниз в рейтинге — чтобы не попасть в первую тройку! — дошло вдруг до меня. — Хитро, ничего не скажешь!

— Неправда! — всплеснула руками Надя. — Даже если вдруг все было так, как ты говоришь — я ничего не знала! Только о том, что Сергей Казимирович жив!

— Не верю, — отрезал я.

— Но это так! Твои обвинения смехотворны… и оскорбительны! Я…

Она хотела еще что-то сказать, но внезапно осеклась, вытаращившись куда-то мне за спину. Решив сперва, что это какая-то очередная уловка, оборачиваться я не спешил и оглянулся, лишь услышав сзади знакомый голос:

— Сударыня, как говорят в мире-доноре, если тебя незаслуженно обидели — самое время заслужить! — в дверях зала, насмешливо улыбаясь, стоял Сергей Огинский.

Глава 25

в которой я заглядываю в Пустоту

— Откуда вам знать, как говорят в мире-доноре? — вырвалось у меня почти само собой.

— О, сударь, вы даже представить себе не в силах, сколь многое мне ведомо, — еще шире улыбнулся Сергей Казимирович.

Был он не в мундире, а в штатском костюме. Ну да, звания полковника его же, наверное, тоже лишили…

— И все-таки! — попытался я настоять на ответе. Во-первых, это действительно было важно, а во-вторых, никаких иных идей меня попросту пока не посетило.

В этот момент, должно быть, малость опомнившись, Морозова сделала быстрый шаг в сторону Огинского, но тот остановил ее резким жестом:

— С вами позже, сударыня. И вообще, Надежда Александровна, не могу сказать, что вполне вами доволен! — согнал он с лица улыбку.

— Простите? — непонимающе нахмурилась девушка.

— Вот кто тянул вас за язык, когда вы недосчитались книг в библиотеке?

— Да, я уже поняла свою ошибку, — потупилась Надя. — Но вы же меня не предупредили, что вернетесь за книгами! — пролепетала она. — Я сперва и в самом деле подумала, что в доме побывал вор! А после уже поздно было отступать…

— Хвала Ключу, Петров-Боширов оказался столь же глуп, как и вы, сударыня! — скривился Сергей Казимирович. — Остается лишь сокрушаться о незавидной судьбе III Отделения, когда он встанет во главе губернской экспедиции — после возвращения в Питер есаула Семенова! Впрочем, сие уже не моя печаль!

— Петров-Боширов возглавит губернскую экспедицию? — кажется, эта новость удивила Морозову даже сильнее, чем само нежданное явление в зал Огинского.

— Должен же кто-то будет ее возглавить, — пожал плечами Сергей Казимирович. — А всех заслуженных офицеров бросил в застенки Конвой!

— И правильно сделал! — кое-как собравшись наконец с мыслями, встрял в разговор я. — Без помощи московских жандармов вам бы этот фокус с мнимой смертью нипочем не провернуть!

— Можно было исхитриться, — не согласился Огинский. — Но да, пришлось бы поднапрячься, конечно…

— Зачем вам вообще все это понадобилось? — перешел я в атаку. — Я сейчас о той подставе с пробоем в Петрополисе. Неужели впрямь рассчитывали убить Императора? И чем он вам не угодил? — сказано все это было в основном для ушей Нади, ибо на откровенный ответ я, разумеется, не рассчитывал.

Однако, вопреки моим ожиданиям, отмалчиваться Сергей Казимирович и не подумал.

— Сие была идея Романова. Вполне, кстати, в вашем духе сударь: ведь как раз вы неустанно прочили его семье трон, — хмыкнул Огинский. — Опала, обрушившаяся нынче на Светлейшего князя, ни о чем вам не говорит? Вот то-то же! Нет, добраться до Бориса VIII — да хотя бы даже до Цесаревича Иоанна — никто, конечно же, на такое всерьез не рассчитывал. Сие было бы уже слишком хорошо.

— Слишком хорошо? — ахнула Морозова. — Смерть Государя — слишком хорошо? Сергей Казимирович, да что вы такое говорите?!

— Но пробой, случившийся не где-нибудь, а в самой императорской резиденции, должен был наглядно показать, что дела далеко не столь ладны, как уверяет граф Бестужев-Рюмин со своими подпевалами, — не обращая на нее внимания, продолжил Огинский. — Что дýхи не просто стучатся к нам в дверь — они уже порог переступили! А значит, времена заигрывания с Китаем и терпимости к Америке безвозвратно прошли! Снова нужен тесный союз с Европой, и прежде всего — с Англией. А никто лучше Всеволода Романова с сей политикой не управится. Вот так-то, сударь, — развел руками мой собеседник.

Собственно, ничего нового он мне не сказал. Да и на поставленный вопрос не ответил.

— Так ваш-то интерес тут в чем? — снова спросил я. — Не станете же утверждать, что вы тут лишь на подтанцовках у Романова?

— На подтанцовках? — усмехнулся Огинский. — Согласен, звучит так себе. Посему: нет. Все просто. Вы же сами излагали недавно экзаменаторам вопросы имперской внешней политики. Помните, что ставила Англия непреложным условием союза? Признание Россией независимости Польши. А сие для нашего рода вопрос принципиальный. Мой прапрадед командовал гарнизоном Сувалок — единственной польской крепости, оказавшей активное сопротивление Империи. Мой дед выступал активным участником последнего восстания. Ни у того, ни у другого не было, конечно, ни малейшего шанса на итоговый успех — а вот у меня сей шанс имелся. Увы, ныне он упущен — и во многом, благодаря вам, сударь!

Последнюю фразу Сергей Казимирович проговорил таким тоном, что я невольно втянул голову в плечи.

— И не тешьте себя иллюзией, будто верой и правдой послужили России, — сухо продолжил между тем Огинский. — От Польши Империи одни проблемы. Сие для русских царей что дорожный сундук, невосприимчивый к левитации — нести неудобно, а бросить жалко. От шашней с Китаем также не приходится ждать ничего хорошего. А Англия при всех их лондонских туманах — партнер пусть и жесткий, но, пока у тебя с ней есть общие интересы — вполне предсказуемый и безусловно полезный. Я сие понимаю, Романов сие понимает — понял бы и Борис VIII, ибо Государь кто угодно, но только не дурак. И рано или поздно сию истину он осознает — хотя теперь, увы, скорее поздно, чем рано. Ну да духи с ним, — махнул рукой Сергей Казимирович. — Он затянет с решением — ему и расхлебывать. Опять же, станет Петроплису не до Польши — значит, для Варшавы и Кракова новое окно возможностей откроется…

Покачав головой, Огинский умолк. Решительно не знали, что сказать на такое, и мы с Надей.

Морозова — краем глаза я время от времени на нее поглядывал — выглядела совершенно ошарашенной. Похоже, она и в самом деле не подозревала и о десятой доле от только что прозвучавшего.

Другой вопрос: зачем Сергей Казимирович нам это все рассказывает? Не просто же так бывший начальник губернской экспедиции III Отделения треплет языком?

Вариант ответа на последний вопрос, впрочем, почти тут же предложил сам Огинский.

— Ладно, что-то мы заболтались — словно в плохом авантюрном романе, — не слишком весело усмехнувшись, снова заговорил он через четверть минуты. — Я лишь хотел, сударь, чтобы вы не считали меня каким-то нелепым записным злодеем. Со своей стороны заверю, что не имею к вам персональных претензий: понятно, что действовали вы отнюдь не в пику мне или Романову, а исключительно в собственных интересах. И, не могу не признать, действовали достойно. Остановить пробой — все-таки не мерлин маны слить! В сем смысле я даже отчасти рад, что в вас ошибся. Недооценил. И полагаю важным, чтобы впредь между нами не было недомолвок — нам еще вместе работать.

— Работать? — вздернул брови я. — Вместе?!

Вот это поворот!

— Ну, вы же хотите отыскать путь в мир-донор? Одному вам трудновато придется! Или передумали и вас здесь теперь все устраивает? — лукаво подмигнул мне собеседник.

— Не передумал… — поняв, что должен что-то ответить, пробормотал я.

— Вот и отлично, — с довольным видом кивнул Сергей Казимирович. — Но осталось устранить одно маленькое недоразумение…

Ну да, как всегда. «Конница стояла над обрывом, и все было бы хорошо, если бы не одно “Но!”» Обязательно найдется какое-то «но»…

— У вас есть кое-что, принадлежащее мне, сударь, — резко посерьезнев лицом, проговорил Огинский. — И я желаю сие себе вернуть.

— Вы о княжеском титуле? — догадался я.

— Титуле? — кажется, искренне удивился мой собеседник.

— Ну да… — понял я, что попал пальцем в небо, но все же пояснил. — Мне оставили «молодого князя», а вас, как я понял, титула лишили…

— Пустое, — отмахнулся Сергей Казимирович. — Не Годуновыми дано, не Годуновым и обирать! Огинские от Рюриковичей свой род ведут. В западных землях мы были князьями, когда настоящий, невыдуманный придворным баснописцами предок Бориса и Иоанна, татарский мурза Чет, еще из Орды не выехал! Нет, сударь, дело вовсе не в титуле. Речь о Василии Алибабаиче. О моем фамильяре.

— И… Что о нем за речь?

— Верните мне моего духа — и подведем под прошлым черту, — разжевал наконец мой собеседник.

«Нет! — ахнул у меня в голове притихший до того Фу. — Не поступайте так, сударь!»

«Почему?» — машинально спросил я.

«Я не вернусь к нему! Лучше Пустота!»

— А если он не хочет? — поднял я глаза на Сергея Казимировича.

— А кого сие волнует? — пожал тот плечами.

«Сударь, умоляю: нет!»

— Ну, меня, например, — неуверенно заметил я. — Он говорит, что ни за что не станет к вам возвращаться!

— Вы сейчас вообще о чем? — ожидаемо потеряла нить нашего разговора Надя.

— Станет, ежели вы ему прикажете, — проигнорировав ее, ответил мне Огинский.

— Фу-Хао считает, что лучше для него будет кануть в Пустоту, — специально назвав духа полным китайским именем — чтобы подчеркнуть серьезность моего к нему отношения — заявил я.

— Сие он сейчас такой смелый, пока Пустота далеко, — хмыкнул Сергей Казимирович. — А как прижмет — покорится, куда денется!

— Ну-у… — в сомнении протянул я.

«Нет, сударь! — снова взмолился Фу. — Не выдавайте меня!»

«А почему бы и нет?»

«Потому что я действительно к нему не вернусь! Я оборвал сию нить навсегда — и ничуть не жалею. А значит — Пустота! Или еще того хуже!»

«Черт, что же мне с вами делать?..»

«Защитите, прошу!»

«А я сумею?»

Ответа не последовало.

«Я сумею? — с нажимом повторил я свой безмолвный вопрос. — Защитить».

«Не знаю», — сокрушенно признал дух.

«Тогда какой разговор?»

«Очевидно — мой последний…»

Вот же блин! Лучше бы Фу снова попытался прибегнуть к шантажу — тогда бы я с чистой совестью сдал его бывшему хозяину — и дело с концом. А так…

Черт возьми, мы же в ответе за тех, кого приручили!

— Сергей Казимирович, — снова поднял я глаза на Огинского, который все это время терпеливо ждал моего ответа. — Фу-Хао не желает к вам возвращаться. Принуждать его не хочу уже я. Давайте закроем этот вопрос полюбовно. Не столь ведь он и важен, по сравнению с прочими? Пусть сие станет знаком доброй воли с вашей стороны! — для убедительности я даже ввернул это старомодное «сие». — В конце концов, должен же я получить небольшую компенсацию за ту подставу с пробоем!

— Сие не обсуждается, сударь, — покачал головой Сергей Казимирович. — Вася мне необходим — и вы его мне вернете.

— Нет, — закусил я удила — уже даже не ради фамильяра, но далеко и не из чистого упрямства: если Огинский непреклонен в такой мелочи, о каком равноправном сотрудничестве между нами вообще может идти речь?! Без Фу он меня по-любому продавит, если пожелает!

— Ну, как знаете, сударь, — нежданно не стал спорить Сергей Казимирович — и в следующий миг удар магии сбил меня с ног.

Я успел заметить, как в воздухе вспыхнул алый огонек, начавший было вычерчивать иероглиф «Кагами» — но тут же угасший.

— Если вы надеялись на Зеркало, сударь, то напрасно, — самодовольно заявил Огинский. — Есть техники и против него! Не каждому, конечно, доступные…

— Вообще о нем не думал! — совершенно искренне процедил я сквозь зубы: почему-то атаки я не ждал, поэтому и не строил планов защиты — никаких.

— Тогда вы вдвойне самонадеянны, — заметил Сергей Казимирович, нанося мне новый удар.

Я успел скрестил пальцы, но Огинский без видимых усилий пробил мою оборону, играючи отшвырнув меня к стене зала.

«Почему такой слабый щит? — не понял я. — Фу, давайте, помогайте! За вас, в конце концов огребаю! Или вам и сейчас особое приглашение нужно?!»

«Я от вас отрезан, сударь! — пролепетал дух. — Сие особая техника — Сергей Казимирович мастак на такое».

«Толку от вас!»

«Простите, сударь…»

«К черту извинения — придумайте что-нибудь! Или отдать вас Огинскому?»

«Не надо, сударь! Я честно пытаюсь… Но противник слишком силен!»

«Блин, а то я сам не понимаю!..» — скривился я, кое-как приподнимаясь на локтях.

Тем временем Сергей Казимирович неспешно преодолел разделявшее нас расстояние и остановился в паре шагов от меня. В его правой руке появился длинный белый хлыст с раздвоенным, как змеиное «жало», концом.

— Не хотите по-хорошему, сударь — будем как получится, — проговорил Огинский, небрежно замахиваясь. — Обычно хватает трех ударов. Сие ваша последняя возможность отречься от Васи. Итак… Раз!

Беззвучно рассек воздух хлыст. Щит, в который я вложил все, что смог, если и ослабил удар, то разве что самую малость. «Жало» полоснуло меня по плечу и груди, рассекая погон форменного кителя, рубашку под ним и саму кожу — кажется до кости. Я заорал как резаный — хотя почему как? Руки подогнулись, и я вновь рухнул на спину.

— Больно? — слегка подавшись вперед, участливо поинтересовался у меня Сергей Казимирович. — Знаю, что больно, — сам же и ответил. — Но покамест не смертельно — всего лишь первый удар. Изволите получить второй — или одумаетесь?

Вместо ответа я показал ему кукиш. Именно что показал — магии, в него вложенной, Огинский даже не заметил.

— Ясно, — разочарованно кивнул он. — Тогда продолжим…

Новый удар хлыста пришелся мне в другое плечо и лег на грудь крест-накрест с первым. Закричать у меня уже даже не вышло — сил хватило только на вой.

— Два, — невозмутимо сосчитал свои подходы Сергей Казимирович. — Третий обычно бывает последним, — предупредил он. — Неужели Вася настолько для вас важен, сударь?

— Вася — нет… — каким-то чудом сумел выговорить я. — Честь — да. Вам, должно быть, этого не понять…

— Сказал бы, что сие, красиво, но не умно, — пожал плечами Огинский. — Однако к чему тут лукавить: сие и не умно, и не красиво. Что ж, сударь, похоже, теперь я вас, наоборот, переоценил. Вы свой выбор сделали, и выбор сей — нелепая смерть. Прощайте, Владимир Леонидович, — назвал он меня по моему прежнему отчеству и в третий раз занес руку с хлыстом.

Я невольно зажмурился, готовясь принять роковой удар и… ничего не почувствовал. Через секунду открыл глаза: хлыст моего противника рассыпался на пол ошметками. Что касается Сергея Казимировича, то смотрел он уже не на меня — на Надю, о присутствии в зале которой я, признаться, успел забыть. Пальцы обеих рук Морозовой были сложены в незнакомые мне комбинации.

— Вы-то куда лезете, сударыня? — недовольно — и малость удивленно — проговорил Огинский. — Не вмешивайтесь!

— Оставьте Володю в покое! — дрожащим не то от волнения, не то от напряжения голосом потребовала в ответ девушка.

— Сие не ваше дело, — хмуро буркнул Сергей Казимирович. — Пойдите прочь!

— Только после вас, сударь!

— Ну что ж…

Что бы ни собирался сделать Огинский, Надя ударила первой. Сергей Казимирович вдруг покачнулся и отпрянул, приблизившись на шаг ко мне. И тут же ответил. Вокруг Морозовой закружился синий смерч, девушка беспомощно взмахнула руками и кулем повалилась на пол.

Огинский снова повернулся ко мне — и наткнулся на выставленный мной вперед японский Огненный меч.

Призывать полноценную катану, как это делал Ясухару, у меня по-прежнему не получалось, а вакидзаси, как ни крути, коротковат. Вот и сейчас длины моего клинка хватило лишь на то, чтобы ткнуться противнику в бедро, войдя в тело едва на пару сантиметров. Так себе успех, надо признать…

— Вот как, сударь? — прищурился Сергей Казимирович, немного отступив — кажется, даже не прихрамывая при этом. — Желаете напоследок пофехтовать? Что ж, извольте!

В руке Огинского откуда ни возьмись возникла шпага. С виду металлическая, но при этом мерцавшая то красным, то синим цветом — прямо как сабля у одного из моих конвоиров на недавнем суде.

Вскинув оружие, Сергей Казимирович картинно мне им отсалютовал:

— Имею честь атаковать вас, сударь!

Клинок в руке противника был вдвое длиннее моего, и едва ли бы я сумел парировать удар, но Огинский, похоже, для начала специально скрестил шпагу с моим вакидзаси — и хваленный японский меч разом исчез, рассыпавшись фонтаном белых искр. Я поспешно попытался призвать его снова — но техника не сработала.

А Сергей Казимирович уже примерился для нового удара, противопоставить которому мне было уже нечего.

На этот раз я заставил себя не зажмуриться — и поэтому собственным глазами увидел, как опускающуюся на меня шпагу отбило в сторону пылающее лезвие. Я ошеломленно проследил взглядом вдоль невесть откуда взявшегося оружия. То явилось не само по себе — рукоять сжимали чьи-то пальцы. Я скосил глаза сильнее: пальцы принадлежали Ясухару.

— Ты… откуда взялся? — недоуменно выговорил я.

— Что значит откуда, сэнсэй? — бросил японец, парируя новый удар по-быстрому развернувшегося к нему Огинского. — Ты же сам нас позвал!

— Позвал? Вас?!

— Атакуй, Тоётоми, я прикрою! — голос принадлежал Воронцовой — та стояла за спиной японца, держа щит.

— Принято! — кивнул самурай.

Так, насчет «нас» кое-то прояснилось. А что в отношении «позвал»?

«Это я взял на себя смелость — от вашего имени, сударь, — принес ответ Фу. — Как в прошлый раз, из подвала. Тропинка была уже протоптана, и я сумел прорваться, несмотря на наложенный блок. Прошу простить, что действовал без позволения, но вы же сами потребовали что-нибудь придумать…»

Тем временем, Ясухару уверенно перешел в атаку, и под его яростным напором Огинский малость отступил. Тоётоми бросился теснить его и дальше, а Милана смогла приблизиться ко мне.

— Не поделишься маной, молодой князь? — проговорила она, опускаясь рядом со мной на колени — иначе до меня, лежащего, ей было не дотянуться. — Как тогда, в Питере? Мой щит пока держит, но это ненадолго!

— Бери! — едва ли не из последних сил приподнял я руку и вцепился пальцами в ладонь Воронцовой. Хотя нет, не из последних: еще меня хватило, чтобы отменить Зеркало — а вот дальше за происходящим я уже мог только пассивно наблюдать.

Шоу, впрочем, не затянулось. Пару раз ткнувшись в выставленный Воронцовой щит и убедившись, что так просто тот не пробить — моя мана, сложившись с силой Миланы, сработали на совесть — Огинский резко разорвал дистанцию с самураем. В тот же миг позади Сергея Казимировича появился серебристый прямоугольник портала, куда тот и ввалился спиной вперед. Ясухару с воинственным криком бросился было следом, но астральная калитка уже захлопнулась.

— Уф-ф, — выдохнул Тоётоми, пряча катану. — Что это был за тип? — повернулся японец к нам с Миланой.

— Приемный папаша нашего молодого князя, — хмыкнула Воронцова, мягко высвобождая свою руку из моей.

— Семейные неурядицы? — участливо поинтересовался японец.

— Типа того, — прохрипел я. — Там Надя, — показал затем глазами на тело девушки на полу. — В смысле, Надежда Александровна… Она, кажется, ранена…

— Я посмотрю, — вызвалась Милана.

Выпрямившись, она подошла к лежавшей ничком девушке, аккуратно тронула ту за плечо, затем, нахмурившись, взялась уже обеими руками и рывком перевернула Морозову на спину.

— Она не ранена, — негромко проговорила Воронцова через несколько секунд. — Она мертва.

— Что?!

Неведомая сила подорвала меня с пола и перебросила к Наде. Серо-голубые глаза Морозовой — сейчас почему-то казавшиеся темно-синими — были широко распахнуты. Я заглянул в них — и не увидел в направленном сквозь меня застывшем взгляде ничего, кроме всепоглощающей Пустоты.

ЭПИЛОГ

которым, впрочем, книга не заканчивается

— Я не желал такого исхода… — проговорил Огинский, обращаясь главным образом к стоявшему перед ним на столе хрустальному штофовому графину с сорокоградусной «Жубрувкой»[1], уже полупустому, и отчасти — к серебряной чарке, которую держал в руке. — Я же видел, что она призвала щит. А он у нее был весьма неплох, уж мне ли не знать: сходу нипочем не пробьешь. Посему и вложился в удар… Просто хотел ее немного отодвинуть, чтобы не мешала завершить дело! А она, оказалось, не себя щитом прикрывала, а того идиота… Дура! — Сергей Казимирович залпом осушил чарку и брезгливо разжал удерживавшие ее пальцы. Та спикировала на стол, и плавно поднявшийся в воздух графин тут же наполнил ее вновь.

— Сделанного не воротишь, князь… — заговорила в ответ, разумеется, не чарка, и даже не графин подал голос — слова принадлежали Всеволоду Романову, сидевшему в кресле по другую сторону стола от Огинского с бокалом красного вина в руке. Отставной московский наместник выглядел изможденным, словно провел день не в сборах в дорогу — к новому месту службы — а размахивая киркой в каменоломне, причем не прибегая к магии. Ныне по сравнению с ним даже «уговоривший» за неполный час половину штофа Сергей Казимирович смотрелся собранно и подтянуто. — И водкой лиха не зальешь… — добавил Светлейший князь, с прищуром наблюдая, как Огинский в очередной раз опрокидывает в рот содержимое чарки.

— Русской — не зальешь, — рассеянно согласился Сергей Казимирович. — А польской — почему нет? Личные беды помноженные на скорби нации — минус на минус должны дать плюс!

— У нас, русских, жизнь тоже не сахар, — неодобрительно покачал головой Романов.

— Вознесите за сие хвалу Неистощимому Ключу: сахар вреден для здоровья!

Чарка перед Огинским снова наполнилась.

— Кстати, о Ключе, — откинувшись в кресле, сменил тему разговора Романов. — Вернее, о загадочном мире, от оного Ключа отрезанном. Верно я понимаю, что рассчитывать на вашего пасынка нам впредь не стоит?

— Верно, — кивнул Сергей Казимирович. — Надежды Александровны он мне вовек не простит.

— Выходит, сие направление закрываем?

— Отнюдь, — мотнул головой Огинский. — Есть иные подходы, лишь немногим хуже.

— Купец Адамов? — оживился Светлейший князь. — Вы нашли его?

— Увы, пока нет. Трое моих агентов, хоть сколько-нибудь приблизившиеся к цели, пропали в Пекине без следа. Еще один, по моим сведениям, сидит в тюремной яме у китайцев. Остальные вынуждены действовать в разы осторожнее, а значит — медленнее.

— То есть, не Савва Адамов, — разочарованно пробормотал бывший московский наместник. — Тогда кто? Неужели та девица? Вы же, помнится, говорили, что она не в себе после холопской печати?

— Так и есть. Но я работаю над сим. К тому же, для моих исследований здравый ум объекта не столь уж и необходим. А иногда даже напротив, выступает помехой… — еще одна порция «Жубрувки» отправилась догонять предыдущие. — А вот чего мне по-настоящему не хватает, так это помощи Васи… — проглотив водку, словно воду, продолжил Сергей Казимирович. — Верный дух в таком деле незаменим!

— Достану я вам фамильяра, князь, — не преминул пообещать Романов. — Не легального, конечно, но хорошего.

— Нового я и сам легко могу раздобыть, — отмахнулся Огинский. — Только толку с него? С Васей мы столько лет срабатывались…

— Так за чем же дело стало? — развел руками Светлейший князь. — Сколько бы там ни было маны у нашего дерзкого кадета, серьезным противником его никак не назовешь!

— Ох, не спешите с выводами, Ваша Светлость, — вздохнул Сергей Казимирович. — Парень непрост, да и союзников, как оказалось, заводить мастак. Подумать только: он, молодая графиня Воронцова и тот японский молодой князь! Никогда бы не предположил, что они сумеют объединиться, пусть даже и всего лишь по ситуации… Ну да дело не в сем, — вскинув голову, заявил он. — Я же тогда до моего Алибабаича дотянулся, как он от меня ни закрывался. Не знаю уж, что там с ним приключилось во время питерского пробоя, но Вася и впрямь ко мне не вернется. Связь обрублена — и обрублена с его стороны. Насильно ее не восстановить. Посему я вчера и ушел несолоно хлебавши. Или вы всерьез думаете, что меня в открытой схватке одолели три кадета-первокурсника? — запальчиво поинтересовался Огинский.

Судя по выражению лица его собеседника, именно так тот до сих пор и думал, тем не менее Романов поспешил заверить:

— Что вы, князь, нет, конечно же! Как можно?

— Можно по-всякому, — уже слегка заплетающимся языком пробормотал Сергей Казимирович. — А вот нужно — так, как нужно… Да, к вопросу о насущных нуждах. Есть что-нибудь от нашего друга в Конвое?

— Он просил до поры себя не дергать — пока шум не уляжется.

— Уляжется сей — поднимется новый… — пожал плечами Огинский. — То есть, новостей нет?

— Нет.

— Ясно, — кивнул Сергей Казимирович. — Ну что ж, Ваша Светлость… — чарка порхнула было ему в руку, но, замерев на полпути, вернулась на стол нетронутая. Огинский пошевелил пальцами, и алкогольный туман в его взоре рассеялся без следа. Спина выпрямилась, голос зазвучал ровно и четко. — В сем бою мы с вами уступили. Но война наша только началась. Впереди еще ждет множество сражений, и не то важно, кто проиграл в первом, а лишь то, кто одержит победу в последнем, решающем. Полагаю, у нас неплохие шансы на итоговую викторию. А что касается потерь… Как сие ни печально, битв без них не бывает. Верно вы сказали: сделанного не воротишь. Довольно оглядываться — будем смотреть только вперед!

— Только вперед, князь! — отсалютовал собеседнику бокалом с вином Романов.

За окном загородной резиденции бывшего московского наместника разгоралась заря нового дня.

[1] Польский алкогольный напиток — водка, настоянная на особой траве, произрастающей на территории Беловежской Пущи. Российский аналог — «Зубровка»

Бонусная глава

в которой раскрывается тайна,

касающаяся меня разве что косвенно

Второкурсник отключился за миг до пика. «Прорвало» его уже в бессознательном состоянии. Так случалось всегда, никаких исключений. Но минут через тридцать этот ловелас очухается в полной уверенности, что побывал на седьмом небе. А вот себя при этом показал не лучшим образом. И скорее всего, устыдившись, навсегда уберется восвояси, бормоча комплименты и благодарности вперемешку с извинениями и оправданиями — а может, и обвинениями, это уж на что ему ума, чести и совести хватит. А если вдруг паче чаяния надумает задержаться и повторить попытку — пусть даже из самых лучших побуждений — она сама его выставит за дверь. И решительно отошьет, коли герой не поймет с первого раза и попробует подкатить снова позднее.

Второй раз он ей на дух не сдался — дважды в ее постели не оказываются.

А знал бы, бедолага, во что ему встали эти жаркие минуты — едва ли отважился бы на это и однажды.

Но догадаться о том кадету не дано. Если он и обнаружит понесенный ущерб — вернее, когда обнаружит — с необремененной пуританскими комплексами новоиспеченной первокурсницей Федоровки Марией Муравьевойон его нипочем не увяжет. Так же, как и каждый из тех полутора дюжин дурачков, поведшихся на ее стройные ножки и высокую грудь ранее. Строго по одному в месяц, аккурат с тех пор, как Маше исполнилось шестнадцать. Чаще — не имеет смысла, реже — расточительно.

Высвободившись из квелых объятий лишившегося чувств второкурсника, Муравьева змеей выскользнула из кровати. Встала, окинула себя оценивающим взглядом. Усмехнулась, увидев на правой ноге съехавший, но так и не снявшийся до конца чулок — единственное, что сейчас было на ней из одежды. Слегка нахмурилась, заметив на внутренней стороне бедра липкий белесый потек. Наскоро оглядевшись по сторонам, подняла с пола смятую форменную сорочку, убедилась, что та, упаси Ключ, не ее собственная, а гостя, и тщательно вытерла ею кожу. Затем, подумав, прошлась мягкой тканью еще и между ног и брезгливо отбросила испачканную рубашку.

Покосилась на голого кадета на кровати. Что ж, заметит — сам почистит. А не заметит — его проблема.

Равнодушно отвернувшись от сомлевшего гостя, Маша направила взгляд внутрь себя, подсчитывая полученные трофеи. Ровно дюжина, как она и рассчитывала. Можно, конечно, было взять и куда больше, но бабка по матери, умудренная опытом Василиса Алексеевна, учила ее в подобных делах не жадничать. Лучше срезать с шестерых раззяв по дюжине, растянув «удовольствие» на полгода — и остаться вне всяких подозрений, чем за раз откусить сразу сотню-другую — и нарваться на чреватый разоблачением скандал.

Мысленно произнеся слово «удовольствие», Муравьева кисло скривилась и снова посмотрела на второкурсника. Ощущения, испытываемые ею во время подобного рода постельных встреч, варьировались в диапазоне от «по барабану» до почти нестерпимого омерзения. Василиса Алексеевна утверждала, что ничего здесь не поделать — такова уж их родовая плата за ценные трофеи, но где-то глубоко в душе Маша все же лелеяла надежду, что однажды все будет иначе. Но, увы, каждый раз разочаровывалась. От сегодняшнего свидания, впрочем, она по этой части ровным счетом ничего и не ждала. Второкурсника подцепила буквально от безысходности, когда гордец Владимир Огинский-Зотов (дух его побери!) снова дал ей от ворот поворот.

Да уж, вздохнула Муравьева, окажись на месте этого никчемного типа молодой князь — не ровен час, что-то и впрямь могло сложиться по-другому. Было в Огинском-Зотове нечто необычное, будто бы нездешнее, чарующее — заставляющее каменное сердце сбиваться с ровного ритма, разливающее где-то в животе непривычно-приятное тепло, а ноги сводящее судорогой… С другой стороны, все это могло оказаться лишь предвкушением особого, богатого трофея — вот уж с кого наверняка можно было бы снять сто, а то и двести единиц, не опасаясь попасться на горячем…

Тряхнув густой копной каштановых волос, Маша позволила себе ухмылку: никуда от нее молодой князь не денется! Особенно теперь, когда канула в Пустоту эта его пассия — Морозова. Надю, конечно, жалко до слез, классная была девчонка, ну да нет худа без добра — не у Воронцовой же Огинский-Зотов побежит теперь искать утешения! Пусть на курсе и болтают, что в Питере между ними что-то такое было — друг другу они точно не пара. Есть еще, конечно, Тинатин Багратиони, но грузинская княжна у нас старомодно-строгого воспитания, сама на шею никому бросаться не станет. А она, Мария Муравьева, подобных предрассудков лишена. Так что все будет, дайте только срок!

Кивнув собственным мыслям, Маша обвела взглядом комнату, в которой доживала последние деньки — к началу учебного года всех первокурсников должны были переселить в одно казарменное крыло, на шестой, кажется, этаж. Эх, это ж снова придется делить жилье с соседкой! Так хорошо одной!

Машинально Муравьева скосила глаза на застеленную кровать справа от входа, несколько дней принадлежавшую некой молодой баронессе Остен-Сакен, девице некрасивой и тупой, как пробка — собственно, подобно пробке и вылетевшей после первого же вступительного испытания. Скосила — и обмерла: на покрывале, лениво шевеля мохнатыми лапками, по-хозяйски расположился огромный — с добрую ладонь — золотой паук.

«Приветствую, сестрица!» — слова возникли у Маши прямо в мозгу, но в том, что принадлежали они незваному восьминогому визитеру, у нее не было и толики сомнения.

Растерянно попятившись от паука, Муравьева вдруг поймала себя на неодолимом желании прикрыться. Удивление, вызванное этим чувством, на какое-то время даже затмило собой испуг: собственная нагота никогда ее не стесняла — так же, как ничуть не возбуждала чужая. А тут — на тебе, да еще и перед каким-то духом!

То, что перед ней именно дух, Маша поняла сразу.

Торопливо нагнувшись, Муравьева подняла с пола рубашку — кажется, ту самую, что минуту назад служила ей импровизированным полотенцем — и подтянула к груди, худо-бедно загородив аппетитные прелести. Мгновения, потраченные на это, дали ей время, чтобы немного собраться с мыслями, и, выпрямившись, она пробормотала:

— Злыдень бестелесный вам сестрица!

«А вы-то сами у нас кто, сударыня?» — насмешливо поинтересовался паук.

— Я — человек!

«Ой ли? Прям вот целиком и полностью?»

— На пятнадцать шестнадцатых, — буркнула Маша, поняв, что запираться бесполезно — не знал бы паук ее тайну, не стал бы задавать подобных вопросов.

«И на одну шестнадцатую — дух, — кивнул тот. — С прапрадеда пошло?»

— Согласно семейному преданию — с прапрабабки, — бросила Муравьева.

«Вот как? — вроде бы удивился ее странный собеседник. — Сие редкость. Обычно случается наоборот — человеческая девица и дух в образе мужчины… Но зато понятно, почему способности перешли по женской линии», — заметил он.

Не зная, что на это сказать, Муравьева лишь кивнула: ну да, мол, перешли, и действительно ясно почему.

«А я уж думал, III Отделение таких, как вы, еще перед войной повылавливало, — продолжил между тем дух. — А оно вот как оказывается…»

— Я весьма осторожна, — зачем-то пояснила Маша.

«Да, я заметил. Сколько вы сняли с лимита у сего доверчивого юноши?» — указал паук кривой лапкой на второкурсника.

— Двенадцать мерлинов.

«Умно. Стольником он был — Стольником и остался. Сольется однажды до нуля — удивится, конечно, но решит, что обсчитался. Потом, конечно, проверит… Станет теряться в догадках. Но на вас всяко не подумает. Да и как тут подумать — ему же с детства твердили, что предел маны неизменен…»

— Только не для меня, — отметила очевидное для обоих собеседников Муравьева.

«Только не для вас, — поддакнул ей дух. — А позвольте поинтересоваться, сударыня, на сколько вы прокачались за все время? Начали, полагаю, с шестнадцати лет? Или даже раньше?»

— С шестнадцати, — сама не понимая, почему так поступает, честно ответила Маша. — Тогда я едва-едва тянула на Стряпчего, теперь — уверенный шестой уровень, Окольничий.

«И останавливаться на достигнутом, полагаю, не сбираетесь?»

— С какой стати? — пожала она плечами.

«Ну, например, потому, что красть нехорошо?»

— Это не кража, — поморщилась Муравьева. — Честная сделка — по-своему, конечно. Они, — кивнула она на второкурсника, — свое получают сполна. А за удовольствие нужно платить. Много, как вы сами изволили отметить, я не беру. И дважды ни с кем не ложусь!

«Ну да, второй раз уже не сработает, — продемонстрировал осведомленность дух. — Да и чаще, чем один раз в лунный месяц — тоже…»

Несколько секунд они оба молчали, должно быть, думая каждый о своем.

— Кто вы вообще такой? — отступив еще на шаг и присев на краешек своей кровати, спросила наконец Маша. — И что вам от меня нужно?

«О, прошу прощения, что не представился, как положено, — спохватился ее собеседник. — Меня зовут Фу-Хао. Я, как вы изволили догадаться, дух. Может быть, мы с вами даже родственники, хотя, конечно, весьма и весьма дальние — посему я и дерзнул панибратски назвать вас сестрицей. Приношу извинения, если сие было неуместно…»

— Что вам нужно? — повторила свой вопрос Муравьева. — Собираетесь сдать меня в III Отделение?

«Помилуйте, сударыня, к чему мне сие? — картинно всплеснул парой передних лапок паук. — Их дела меня не касаются. А вот об одной услуге я вас попрошу. И попрошу весьма настойчиво».

— Об услуге? — вздернула брови Маша. — И о какой же?

«Оставьте в покое молодого князя Огинского-Зотова».

— Что? — ахнула она, ожидавшая чего угодно, но только не этого.

«Я видел, как вы вокруг него вьетесь. А теперь знаю зачем. И говорю: забудьте! Ни мерлина из лимита молодого князя я вам не отдам, даже не мечтайте!»

— Не очень-то и хотелось, — с деланым безразличием бросила Муравьева.

«Насколько я могу судить — хотелось, и очень, — самоуверенно заявил дух. — Но — нет! Забудьте о сем!»

— А то что? — не удержалась от вопроса она.

«А то подвалы III Отделения вам и вашей семье покажутся за счастье! И поверьте, сударыня: сие не пустая угроза!»

— Да уж верю… — хмуро пробормотала Маша. С духами шутки плохи — ей ли не знать! Сама такая… на одну шестнадцатую долю.

«Значит, мы договорились?»

— А если молодой князь проявит инициативу? — не спеша соглашаться, уточнила Муравьева.

«Поступите как порядочная девица», — хмыкнул Фу-Хао.

— Сдержанность порядочной девицы также не безгранична, — в тон ему заявила Маша.

«Проявите хоть толику оной сдержанности, сударыня — и я сочту свою просьбу исполненной».

— Ну, если так… Хорошо, я согласна, — помедлив с ответом уже для одной лишь видимости, кивнула она.

«Вот и отлично, — удовлетворенно кивнул глазастой головой паук. — За сим позвольте откланяться. И… доброй охоты, сестрица! В оговоренных нами рамках…»

— Да катитесь вы в Америку! — яростно бросила Муравьева, дождавшись, впрочем, пока дух исчезнет с покрывала.

А затем, выпустив из рук злополучную сорочку, неожиданно для самой себя уронила голову на ладони и разрыдалась — кажется, впервые с семилетнего возраста — когда узнала от бабки, кем является.

* * *

Через четверть часа, застав девицу в слезах, очнувшийся второкурсник был немало этим озадачен. Полез было с расспросами, но, натолкнувшись на глухую стену, предпочел подобру-поздорову ретироваться.

Маша исчезновения из комнаты «кавалера» даже не заметила.

Москва, 2021

От автора:

Милостивые государи и милостивые государыни!

Сие конец первой истории из цикла «Краденая магия».

Продолжение непременно появится, но покамест работа над ним находится в самой начальной стадии. Автор постарается поторопиться, но не в ущерб качеству — посему придется немного подождать.

Ну а дабы скрасить неизбежную паузу автор рекомендует читателям ознакомиться с другими своими книжными циклами, среди которых

«Путь Пустой Руки» (боевые искусства, ЛитРПГ, РеалРПГ, элементы бояръаниме): https://author.today/work/47307

«Неправильное число» (космическая фантастика, постап): https://author.today/work/26968

«Драконья кровь» (космоопера): https://author.today/work/24752

Первые книги всех названных циклов доступны бесплатно!

Приятного чтения!

Content

Кащеев Денис Георгиевич Краденая магия. Часть 2 [СИ]

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

ЭПИЛОГ

Бонусная глава