Кирилл Соловьев

СОЮЗ ОСВОБОЖДЕНИЯ

Либеральная оппозиция в России начала ХХ века

Новое литературное обозрение

Москва

2021

Редактор серии «Что такое Россия» Д. Споров

В оформлении обложки использован фрагмент картины И. Е. Репина «17 октября 1905 года». © Русский музей, Санкт-Петербург.

© К. Соловьев, 2021

© Д. Миронова, иллюстрации, 2021

© Д. Черногаев, дизайн серии, 2021

© ООО «Новое литературное обозрение», 2021

* * *

Общество

Девятнадцатый век был длинным. Он заявил о себе тогда, когда как будто эталонная французская монархия конца XVIII столетия неожиданно стала «старым порядком», когда парижские кружки научились идеалы Просвещения обращать в политическое действие, когда показалось возможным выстроить новое общество на новом фундаменте. Девятнадцатый век начался вместе с Французской революцией. Вместе с ней в европейскую жизнь пришло много важных понятий. Встал вопрос о нации и национализме. По-новому было прочитано слово «конституция». Возникло идеологическое размежевание среди интеллектуалов. Это была повестка на все последующее столетие.

Современнику девятнадцатый век порой казался скучным, чересчур прозаичным. Кому-то не хватало поэзии Средневековья, кому-то — героики Античности. В прошлом искали идеал, рассчитывали увидеть его возрождение в будущем. Это неудивительно: как раз тогда, в XIX веке, была изобретена история как наука. Дела минувшие стали предметом профессиональных изысканий. Возникла потребность в эстетическом переживании истории. Прежние века стали территорией открытий. Впрочем, девятнадцатый век умел быть разным. В то время как одни с наслаждением вдыхали архивную пыль, другие искали научное описание природы и общества. Это было время стремительного научного прогресса, невиданного прежде в истории. Жизнь человека менялась на глазах, и это внушало уверенность, что она будет меняться и дальше. Из чего делался вывод, что и правовые, и социальные институты не могут стоять на месте. Они тоже будут совершенствоваться. Эти два разных мироощущения сосуществовали, иногда накладываясь друг на друга. В чем-то они сходились. Они подразумевали необходимость дать описание общества и власти, наметив перспективы их эволюции.

В России европейская повестка множилась на местные проблемы. И для империи конец XVIII века был определяющим. Благодаря политике Екатерины II в России возникли сословные права, а значит, сословия, и что важнее — тогда начало складываться «общество», пока малочисленное и исключительно дворянское. Оно крепко держалось за дарованные привилегии, отлично помнило, что всесильное государство отныне само себя ограничило и не может высечь представителя благородного сословия. Замечательный российский историк Н. Я. Эйдельман писал о «непоротом поколении» русского дворянства, которое иначе себя ощущало, иначе понимало свое место в России, иначе действовало. 13 февраля 1797 года император Павел I запретил слово «общество». Сам по себе этот факт весьма показателен. Государь знал, чего бояться. Правда, он мог отменить слово, но не мог упразднить явление, которое оно описывало.

История общества в России — особый сюжет, достойный специального внимания. В данном случае стоит отметить лишь два соображения. На протяжении XIX века численность общества заметно росла. Общество оставалось меньшинством, но все более внушительным. В значительной мере это было следствием политики правительства, которое открывало высшие учебные заведения, учреждало земства, проводило судебную реформу, способствовало созданию акционерных компаний… В итоге менялся состав общества. К концу XIX века оно включало в себя не только и не столько дворянство. В первой половине столетия выпускник университета был практически обречен оказаться на государственной службе. В конце — у него уже был выбор. У него расширился круг чтения: преимущественно это были толстые журналы, которые и определяли повестку общественной дискуссии.

Какова же была численность общества? Об этом продолжают спорить. Едва ли это вообще разрешимый вопрос. По подсчетам Б. Н. Миронова, в 1870–1892 годах общественность составляла 10 % от всего населения страны, в 1906–1913 годах — 16 %. Иначе говоря, эти показатели хотя и медленно, но росли. Л. Хэфнер привел совсем иные цифры. Он учел численность членов общественных организаций в Самаре и Казани в начале XX века. На основе этих сведений исследователь пришел к выводу, что общественность — это не более 1,5–2 % городского населения (вместе с членами семьи — около 3 %).

Так или иначе, общество — малая часть населения. В общественное же движение была вовлечена малая часть общества. Само словосочетание остается в чем-то загадочным. Оно с трудом переводится на иностранные языки, не находит там прямых аналогов. Остается догадываться, когда и кем оно было введено в оборот. Видимо, его родителем был историк литературы А. Н. Пыпин. Российская словесность ему многим обязана: например, понятием «теория официальной народности». Изучая интеллектуальную сферу первой половины XIX века, он вышел на проблематику литературного движения, которое со временем преобразилось у него в общественное. Такая родословная понятия не кажется случайной. Вокруг толстых журналов и складывалось общество. Их читали, обсуждали, в редакциях знакомились и ссорились. В конце концов, именно журналы определяли общественную повестку. Она не могла быть собственно политической. В условиях цензуры, более или менее строгой, это было в принципе невозможно. Но такая повестка была на грани политического. Она подходила вплотную к «вечному вопросу» русской истории: о конституции — со всеми оттенками понимания этого термина, даже в отрицании ее. В том прежде всего и заключается феномен общественного движения: оно осуществлялось в «демаркационной зоне», которая отделяла легальное от нелегального.

В этом кроется известная трудность для исследователя общественного движения. Предмет его изучения не всегда очевиден, он «ускользает». Очевидно, что общественное движение не сводится к «подполью», но как тогда понять социальные масштабы этого явления? Политические партии пытались вести подсчет своих членов. Разумеется, им не стоит во всем доверять. Они были склонны преувеличивать свою численность. Однако в этом случае исследователь располагает количественными параметрами, пусть и не во всем надежными. Что же такое общественное движение за пределами этих партий?

Однозначного ответа на эту загадку нет, но есть одно обстоятельство, которое позволяет хотя бы приподнять завесу неизвестности. Была одна сфера общественной деятельности, которая разворачивалась строго на границе запретного и дозволенного: это земское движение. Его участники — именитые, влиятельные, состоятельные представители русского общества. Они были вхожи в «высшие сферы», часто непосредственно к ним принадлежали. Им было дозволено больше, чем многим другим. Само же земство, обладавшее некоторыми властными полномочиями, было центром притяжения самых разных сил. В его среде давало о себе знать недовольство сложившимся порядком. Земцев угнетала мысль об административном контроле над ними со стороны губернской или столичной администрации. Они мечтали поставить этому предел — в виде общероссийского земского собрания, Земского собора или парламента на английский манер. Каждодневная практика органов местного самоуправления подводила к мысли о политической реформе иногда весьма «благонадежных» лиц.

Сколько же было в России участников земского движения? До 1905 года общественное движение в России не могло быть многочисленным. По подсчетам исследовательницы Н. М. Пирумовой, речь идет о приблизительно 300 земцах (на 12 тысяч земских гласных). Естественно, речь идет о самых активных, деятельных представителях органов местного самоуправления, которые друг друга очень хорошо знали. Это единая среда, связанная не только общностью дела, но и семейными узами. Плотно стянутые воедино московские дворянские семьи становились своего рода ядром земского, а затем и всего общественного движения. Они были связаны друг с другом, с академическим миром, университетской кафедрой, высшими сферами. Значение земского движения не подлежит сомнению. Примечательно то, что его участники составляли чуть более 2 % от всех земцев в России, людей образованных и по определению занимавших активную общественную позицию.

Их общественная жизнь разворачивалась в дворянских поместьях, городских усадьбах. Это был мир, альтернативный чиновничьей канцелярии. Он строился на прочных социальных основаниях: речь шла о весьма благополучных людях. В то же самое время они были уверены в своем праве требовать что-то от власти. Это было уже не первое, а по меньшей мере четвертое непоротое поколение в истории России. Очень характерны слова адвоката, общественного и политического деятеля В. А. Маклакова о московских «лордах», которые хотя бы одним фактом своего существования олицетворяли возможную перспективу развития России — путем поступательной эволюции ее политических институтов.

Читающая публика

Говоря о русской интеллигенции, мы имеем дело с единственным, неповторимым явлением истории. Неповторима не только «русская», но и вообще «интеллигенция». Как известно, это слово, то есть понятие, обозначаемое им, существует лишь в нашем языке.

Вряд ли кто-нибудь станет спорить с историком и мыслителем Г. П. Федотовым по этому поводу. Осталось лишь определиться с понятием, дав ему хотя бы приблизительную дефиницию. По утверждению энциклопедического словаря Граната, интеллигенция — «слово, пущенное в оборот в одном из романов [П. Д.] Боборыкина и, несмотря на свою грамматическую неуклюжесть и логическую расплывчатость, прочно укоренившееся в нашем словесном обиходе». Нередко под интеллигенцией подразумевается совокупность социальных групп, занятых интеллектуальным трудом. Эта точка зрения все чаще находит своих критиков. Действительно, формальный подход к этому вопросу скорее «сбивает прицел». И. С. Розенталь, многие годы занимавшийся историей интеллигенции, подразумевал под ней прежде всего «термин, получивший распространение в России с 1860-х годов и обозначавший особую социокультурную общность, внесословное, свободно сложившееся средоточие лиц умственного и творческого труда». Споры об интеллигенции идут давно и, видимо, никогда не кончатся. Удобное, привычное слово было таковым и сто лет назад. И тогда, и сейчас речь идет о живом понятии, со своей судьбой, с множеством коннотаций, порой очень далеких по значению. Едва ли в этом случае оправдано спорить о смысле слова. Это в чем-то интересная, но безнадежно бесконечная игра. Важнее другое: активная часть образованного меньшинства — несомненно, ключевая сила в общественном движении России второй половины XIX — начала XX века. Это политическое, интеллектуальное, культурное, но в то же время (а может быть, даже в первую очередь) социальное явление, соответственно, имевшее более или менее отчетливое социальное измерение.

Общество XIX — начала XX века не отождествляло себя с народом[1]. Народ был привычным объектом рефлексии «общественности», которая полагала своим долгом говорить от имени «безмолвного большинства». Принадлежность к обществу и обусловливалась вовлеченностью в процесс осмысления общих проблем. Общественная мысль — необходимый атрибут общества (а следовательно, и интеллигенции), созидавшего смыслы и так или иначе транслировавшего их. Исходя из этого, наименьшее требование к представителю общественности — это принадлежность к читающей публике. По оценке И. С. Розенталя, в начале XX века ее численность составляла 1,5 миллиона человек. Но даже эта статистика не будет полной.

Можно ли считать всякого читающего представителем общественности? Зависит ли это от того, что он читает? Несомненный факт: публика прежде всего предпочитала периодические издания. Они составляли не менее трети печатной продукции, которую заказывали в библиотеках губернских городов России[2].

Распределение библиотечных требований по категориям литературы

В частных библиотеках беллетристику заказывали 62 % читателей, научные издания — 1,6 %. Таким образом, общество преимущественно читало беллетристику и периодику (ради все той же беллетристики). Как и полвека назад, литераторы владели умами читающей публики. Научные книги были чрезвычайно мало востребованы. Тем не менее, если ограничиться лишь этим кругом литературы и выделить наиболее популярных авторов, этот список будет весьма примечателен. Первым в этом рейтинге стоял В. Г. Белинский. Он заметно опережал всех остальных (его книги за 1891–1892 годы заказывали более 175 раз). Белинскому уступали Н. И. Костомаров, Н. К. Михайловский, С. М. Соловьев (их работы заказывали более 100 раз). Более 50 раз заказывали книги Г. Вебера, Н. М. Карамзина, В. И. Семевского, Г. Спенсера, А. Шопенгауэра и других. Таким образом, книги по истории и философии пользовались сравнительной популярностью среди посетителей библиотек.

Это общая картина. Среди отдельных категорий читателей ситуация разительно отличалась. Студенты читали прежде всего книги по медицине и ветеринарии (3278 требований), беллетристику (3277), по юридическим и политическим наукам (1905). Чиновники заказывали беллетристику (203), книги по юридическим наукам (77). Военные читали периодические издания (46), книги по истории (40), беллетристику (32), работы по медицине (31), по юридическим и социальным наукам (28). Лица свободных профессий — по медицине (398), беллетристику (263), по юридическим и политическим наукам (229). Среди торговцев ситуация была другой. Они заказывали беллетристику (198), книги по медицине (51), периодические издания (43). Если даже отнести все эти категории читателей к общественности, следует признать: она была очень разной.

Ее объединяла не общность текстов, а в первую очередь общность социальных практик. К концу XIX века новые формы политической кооперации приобрели иные масштабы. Само общество быстро менялось. Поразительно ускорялись потоки информации. Возникали новые формы общественной самодеятельности. За десять лет значительно увеличилось число лиц «интеллигентных профессий», количество периодических изданий, выпускаемых в России, почти удвоилось (в 1882 году — 554 периодических издания, в 1888-м — 637; далее рост становится куда более стремительным: в 1895-м — уже 841 издание, а в 1900-м — 1002). В 1889 году в России издавалось более 7 тысяч наименований книг, в 1913-м — более 30 тысяч. Столь же быстро росло число общественных организаций. Об этом свидетельствует количество отложившихся дел во втором делопроизводстве Департамента полиции об открытии новых обществ: за 1890 год насчитывается 182 дела, в 1891-м таких дел уже 218, в 1892-м — 260, в 1893-м — 318, в 1895-м — 374, в 1896-м — 475. И в дальнейшем имел место рост численности общественных объединений и союзов. Только за период с 1906 по 1909 год возникло около 4800 подобных организаций. Впрочем, масштабы этого явления станут понятнее, если иметь в виду, что, к примеру, в Австрии (Цислейтании) в 1900 году было 59 800 общественных ассоциаций, а в 1910-м — 103 700.

В России до 1890 года существовало 4 педагогических общества, в 1890–1895 годах возникло еще 19, в 1896–1899-м — 28, в 1899–1902 — 20. Следовательно, к 1902 году существовало 71 общество взаимопомощи учителей. Учителя собирались на съезды: например, зимой 1895–1896 годов имел место II всероссийский съезд деятелей по техническому образованию. В Нижнем Новгороде в 1896 году, как раз тогда, когда в этом городе проводилась Всероссийская торгово-промышленная выставка, проходили совещания учителей. В декабре 1902 — январе 1903 года состоялся Всероссийский съезд учителей.

В конце декабря 1903 года в Санкт-Петербурге открылся III съезд деятелей по техническому и профессиональному образованию. Периодически собирались съезды Всероссийского общества русских врачей имени Н. И. Пирогова. В начале XX века собралось семь съездов, на которые порой съезжались более 2 тысяч участников. Правительство препятствовало образованию объединений медицинского персонала. В 1898 году не было дано разрешение образовать Общество московских городских врачей. То же решение было принято в отношении Московского зубоврачебного общества. Формировались нелегальные объединения: например, в Москве в 1901 году фармацевтами были образованы Совет уполномоченных и Союз борьбы за 7-часовой труд.

Общественные формы самодеятельности — лишь часть сложной менявшейся картины. Так или иначе, расширялась сеть просветительских учреждений. С 1896 по 1910 год в России было открыто 57 тысяч начальных и 1,5 тысячи средних школ. В 1890 году было 12,5 тысяч студентов, в 1913-м — 127 тысяч. Менялось положение и в здравоохранении. В 1906 году в целом по России 1 врач приходился на 8600 человек (в городах — на 1540 человек). В 1913 году 1 врач уже приходился на 6900 человек (в городах — на 1400 человек). В России появлялось больше учителей и учащихся, профессоров и студентов, врачей и прочих медицинских сотрудников — всех тех, кто может быть отнесен к общественности.

Общественность — это не только социальные группы, «площадки» для высказываний, но и скорость передвижения людей и информации, а значит, городская инфраструктура. В 1903 году началось регулярное движение трамваев в Москве, в 1907-м — в Санкт-Петербурге. К 1904 году они ходили уже в 21 городе Европейской России. В 1910 году — в 39. В 1903 году Московская городская дума утвердила постановление «О порядке движения по Москве на автоматических экипажах». Речь шла об автомобилях, которые в начале XX века были еще диковинкой. К 1911 году в Санкт-Петербурге было уже 2 тысячи частных и 500 казенных автомобилей. Разрасталась телефонная сеть: в 1896 году она существовала в 56 городах, в 1900-м таких городов было 67, в 1910-м — 230.

Впрочем, вполне очевидно: данные показатели имеют лишь косвенное отношение к такому явлению, как «общество». Не всякий земский учитель или врач был составной его частью. Далеко не каждый читатель был его представителем. Для того чтобы понять характер феномена, следует обратиться к тем институтам, вокруг которых общество складывалось. В первую очередь это периодические издания. В России начала 1890-х годов было около 900 газет и журналов. Это существенно больше, нежели было раньше. И все же масштаб явления становится очевидным лишь в сравнении. Российские показатели в данном случае были в семь раз меньше, чем в Германии, в пять раз меньше, чем во Франции, в четыре раза меньше, чем в Англии. Пожалуй, как и всегда, более красноречивы не абсолютные, а относительные показатели. Так, в Швейцарии на один миллион населения приходилось 230 изданий, в Бельгии — 153, в Германии — 129, во Франции — 114, в Норвегии — 89, во Великобритании — 88, в Испании — 68, в Италии — 54, в Австрии — 43, в Греции — 36, в Сербии — 26, в России — 9.

В 1891 году по почте было переслано около 113 миллионов штук подписных периодических изданий. Таким образом, на одного образованного подданного Российской империи приходилось 5 экземпляров изданий в год (или же один экземпляр, если принимать в расчет все население страны). Разумеется, это было совсем немного. В Швейцарии на одного жителя приходилось около 30 экземпляров, в Дании — около 26, в Германии — более 18, в Бельгии — более 16, во Франции — около 11, в Италии — более 4.

Примечательно географическое распространение читающей публики. В 1887 году было более 1270 книжных лавок и магазинов. 283 находились в Санкт-Петербургской губернии, 177 — в Московской. Таким образом, 460 книжных магазинов (более 36 %) находилось в столичных губерниях. Столицы были центрами издательской деятельности. В 1892 году в Санкт-Петербурге было издано 3210 книг, в Москве — 1962. Вслед за столицами шли университетские города: Казань, Киев, Одесса, Харьков. А после них — Тифлис. При этом все прочие города существенно отставали от Санкт-Петербурга и Москвы. В 1893 году всего в России было издано на русском языке 7782 книг. В столицах — 5725.

Если попытаться нарисовать карту распространения интеллигенции в России в начале XX века, следует выделить немногочисленные точки губернских и столичных городов на огромной территории страны. Интеллигенция в России — это своего рода «центростремительная сила», неизменно предпочитавшая город деревне, губернский город уездному, столичный — губернскому. От слова, брошенного камнем в столице, кругами расходились толки, слухи, домыслы по всей стране. Волны общественной мысли в центре обращались в мелкую зыбь на окраинах. Ведь многое зависело от плотности коммуникации — а следовательно, от скорости циркуляции слов и идей. В таком случае интеллигенция — это в первую очередь социальная сеть, обеспечивавшая движение мысли. Она объединяла людей очень разных, с различным достатком и социальным опытом. По этой причине под словом «интеллигенция» скрываются не только различные социальные группы, но и разные «миры», мало пересекавшиеся между собой.

В земских собраниях

Один из ключевых институтов становления и эволюции российского общества — органы местного самоуправления, прежде всего — земства. Сам факт образования подобных учреждений способствовал складыванию новых страт, из которых общественность в значительной мере и состояла: это деятели местного самоуправления, земцы, и так называемый третий элемент, земские служащие: земские учителя, врачи, статисты, агрономы и другие. Во-вторых, земство — весьма авторитетная «площадка» для обсуждения наиболее актуальных вопросов современности, это одна из важнейших «фабрик идей» второй половины XIX — начала XX века. Наконец, земство — своего рода школа публичной политики, которой воспользовались многие будущие депутаты Думы. Органы местного самоуправления позволяли себе легально обсуждать вопросы общественной жизни, вплотную приблизиться к политической повестке, которая до 1904–1905 годов оставалась в «зоне умолчания».

Земцы и земские служащие существовали в разных социальных измерениях. На одном полюсе были представители знатнейших фамилий империи, на другом — лица с очень скромным статусом и жалованьем. Так, в 1890 году более половины народных учителей Московской губернии имели жалованье в 300–400 рублей в год, 16 % — 200–300 рублей, 27,5 % — 150–200, 2,5 % — менее 150 рублей. Как вспоминал князь М. В. Голицын, в Епифанском уезде Тульской губернии большинство школ размещалось в крестьянских избах. Специальных зданий было построено крайне мало. Большинство учителей были выпускниками земской трехлетней школы. Учительниц, окончивших гимназии или епархиальные училища, и учителей, имевших за спиной учительскую или духовную семинарию, было немного. Это не удивительно, имея в виду, что им было положено ничтожное жалованье, 10–12 рублей в месяц. 15 рублей получали очень редко. Чаще случалось обратное. Преподававшим в школах отставным солдатам, не получившим звание учителя, платили всего 8 рублей. За 1897 год М. В. Голицын посетил приблизительно 50 школ. Из них лишь восемь ни в чем не нуждались.

Эти проблемы вызывали живое сочувствие земских деятелей. Они ощущали свою органическую связь с «третьим элементом», подчеркивали значение земской школы, больницы. М. А. Стахович, орловский предводитель дворянства, в записке о местном самоуправлении в России полагал необходимым цитировать князя А. Б. Васильчикова, согласно которому, «главными органами самоуправления» были народные училища, земские собрания и мировой суд. Молодые люди, такие как сын генерала Д. И. Шаховской, оставили мысль о научной или чиновничьей карьере, занявшись постановкой народного просвещения и с головой уйдя в земское дело. На немногих земских «беседах» начала 1890-х годов, повестка которых отразилась в дневниках публициста и общественного деятеля К. К. Арсеньева, обсуждали в первую очередь проблемы народного образования. Согласно переписке графа П. С. Шереметева и князя Д. И. Шаховского, еще в 1897 году началась работа по составлению сборника «Всеобщее образование в России». Изначально речь даже шла о периодическом издании, посвященном проблемам народного образования. Однако школьное дело было не просто темой будущего сборника. «Кажется, было бы возможно в значительной мере объединить деятельность отдельных земств по народному образованию путем составления свода сведения об них и путем некоторого воздействия на самое направление и силу деятельности отдельных земств», — объяснял Шаховской Шереметеву в письме от 3 ноября 1897 года.

Впоследствии многие «земские слеты» были посвящены школьному делу (совещание общественных деятелей в Петербурге 13 января 1901 года, в марте 1901 года, собрание деятелей местного самоуправления в Курске 28–30 июня 1901 года, совещание 13 октября того же года). Такой подход способствовал установлению тесных межличностных связей. Граф П. С. Шереметев, сын богатейшего человека России, друга Александра III С. Д. Шереметева, поддерживал контакты с «красными» земскими служащими. Семья была им недовольна и даже ограничила в средствах. Граф жил крайне скромно. М. В. Голицын, порой останавливаясь у него, чтобы не стеснять хозяина, предпочитал обедать в гостинице. Председатель Московской губернской земской управы Д. Н. Шипов, радевший за земскую интеллигенцию, попрекал коллег за высокомерное отношение к земским учителям, врачам, агрономам и т. д. В мае 1903 года он писал: «Весь день провел с [Н. А.] Хомяковым и проспорили без конца. Хороший он малый, но все еще не перебродила в нем барская закваска и не может он хладнокровно и правильно отнестись к бессословной интеллигенции и в своем проекте о хозяйственном попечительстве, который он, между прочим, подавал Плеве, он проектирует попечительство исключительно крестьянское, чтобы оградить крестьянство от влияния интеллигенции». Подобный подход вызывал у Шипова нескрываемое раздражение. В Суджанском уезде Курской губернии земские служащие почитали председателя уездной управы Петра Долгорукова и даже с нежностью называли его «наш князь». Ведь князь всячески содействовал улучшению их жизни, занимался постановкой дела народного образования, организовывал агрономическую помощь крестьянам.

Земство было неоднородным. Оно собирало в себе противоречия, характерные для страны. Органы самоуправления, созданные в самодержавной России, могли быть интерпретированы по-разному. Двусмысленность положения земств отмечалось всеми — и слева, и справа. Одни видели в этом учреждении нонсенс, а другие — смутный образ будущего государственного устройства. При этом земство в значительной степени было сословным, дворянским учреждением. Нередкими, практически повсеместными были случаи, когда уездные предводители дворянства одновременно были председателями уездных земских управ. Такое совместительство имело место в 132 уездах (37 % от общего числа). В 29 уездах это явление было устойчивым — продолжалось от 14 до 36 лет. Существовала и другая тенденция. Предводители дворянства зачастую крепко сидели на своих местах (20–40 лет) и не собирались их никому уступать. Центром земской жизни были «дворянские гнезда» с их особой культурой и традицией.

Земство способствовало мобилизации наиболее активной части общества среди пассивного, мирно спавшего большинства, которое, разумеется, преобладало. Даже члены земских собраний не спешили являться на заседания. Абсентеизм был поразительный. Нередко на заседания приезжало менее половины участников, и их нельзя было проводить по причине отсутствия кворума. Иногда земские гласные не приходили на заседание, даже будучи в городе, где оно проводилось. В 1873 году в Москве на заседание губернского земства явились 33 гласных из 93. В Новгороде — 22 из 55. В Санкт-Петербурге — 28 из 62. В Симбирске — 21 из 63. В Харькове и Полтаве земские собрания не состоялись в назначенное время. В Твери оно было закрыто раньше времени из-за отсутствия кворума. Это была хроническая болезнь. В Смоленской губернии не смогли вовремя состояться очередные сессии 1869 и 1871–1873 годов, а также экстренные в 1871, 1872 и 1874 году. В Саратовской губернии были прекращены очередные сессии из-за отсутствия кворума в 1867, 1871, 1873, 1874, 1876 и 1877 году, а также экстренная сессия 1874 года. Характерно, что посещаемость уездных собраний была выше, чем губернских, на 20 и более процентов. Современники были склонны отмечать нерадивость отсутствовавших. Однако стоит сказать и о другом: сравнительно малочисленные присутствовавшие являли собой наиболее деятельную часть российской цензовой общественности, которая впоследствии самым активным образом участвовала в становлении политических партий.

Земская жизнь развивалась и эволюционировала. Это напрямую сказывалось на земских сметах большинства губерний. Так, за 1868–1903 годы в большинстве случаев они выросли в 5–6 раз. В некоторых губерниях эти показатели были существенно выше. Так, в Вятской губернии сметы выросли в 9 раз, в Московской — также в 9 раз, в Новгородской — в 20 раз, в Пермской — в 10 раз, в Полтавской — более чем в 13 раз, в Самарской — в 8 раз, в Черниговской — более чем в 10 раз, в Херсонской — в 13 раз и т. д. В некоторых губерниях этот рост был ниже средних показателей: в Бессарабской, Воронежской, Курской, Нижегородской, Олонецкой, Пензенской, Псковской. И все же в целом рост смет в земской России был весьма существенным. Эти изменения почувствовали как губернские, так и уездные земства.

Стремительный рост земских расходов как будто должен свидетельствовать об общественном благополучии. Однако все познается в сравнении. Положение земств и стоящей за ними общественности подчеркивается тем фактом, что совокупные бюджеты всех земств в 1877 году составляли менее 5 % от государственного, а в 1903 году — менее 6 %. Конечно, если речь идет о местных бюджетах, следовало бы учитывать не только земские средства, но и городов, мирские сборы, обязательные страховые платежи, расходы местных учреждений в неземских губерниях. В совокупности речь идет о 300 миллионах рублей, что составляло примерно 1/6 государственного бюджета (при этом из указанных 300 миллионов около трети тратилось на содержание полиции). В странах Западной Европы удельный вес смет органов местного самоуправления был существенно больше. В Великобритании и Пруссии они составляли половину государственного бюджета. В Италии — 38 %, во Франции — 32 %, в Австрии — 25 %. Иными словами, в России «первую скрипку» продолжало играть правительство. Земству приходилось выстраивать свою линию поведения, исходя из этого непреложного факта.

* * *

Россия была очень разной. Она развивалась асинхронно. Составлявшие ее части, народы, сословия бежали в разном темпе. Она знала много разных измерений. Администрация не позволяла забыть официальные границы губерний, военных, судебных округов. Припоминались границы прежних держав, давно уже почивших: например, Речи Посполитой. В кружках шепотом говорилось о России будущего, чьи очертания терялись в тумане. Была и земская Россия, одновременно официальная и неофициальная, уже существующая и вожделенная, как бы укорененная в истории. О ней говорили славянофилы, взывая к образам прошлого, к поэтизированному ими XVII веку. О земском начале писал А. И. Герцен. Правда, у него речь шла о республиканской форме правления. О Земском соборе помышлял министр внутренних дел граф Н. П. Игнатьев и первый русский марксист Г. В. Плеханов.

Слово «земство» имело свою пленительную силу. Оно взывало к традиции, к существовавшей практике и одновременно с тем давало надежду на обновление. Тогда, когда русская история «складывалась» в одну книгу, можно было напомнить читателю, что в прошлом были не только великие князья и цари, но и общество, «земля», далеко не всегда игравшая роль молчаливого статиста.

Вехи общественного движения

Общественное настроение по определению неустойчиво. Это маятник, который ходит слева направо и наоборот. В начале 1881 года, после убийства императора Александра II, случился консервативный разворот русского общества. Он охватил многих. В конце 1880-х годов движение пошло в обратном направлении. Это можно объяснять социальной и политической усталостью, исчерпанностью правительственного курса. Эти объяснения в той или иной степени убедительны, однако явно недостаточны.

Маятник не только смещается справа налево и наоборот. Постепенно меняется амплитуда его колебаний. Общество, пожинавшее плоды Великих реформ, изменилось. Шла урбанизация. Менялся внешний облик городов. Эволюционировал их быт. Росли тиражи газет, журналов. Появлялись новые социальные страты: земцы, земские служащие, адвокаты. Стало больше литераторов, журналистов, представителей прочих свободных профессий.

Все эти изменения шли вразрез с правительственной политикой 1880-х годов. Можно долго спорить о ее характере в царствование Александра III: были ли это контрреформы или преобразования тех лет были нацелены на корректировку того, что не слишком удачно делалось прежде. Пожалуй, важнее другое: правительство как будто не замечало изменений в социальном ландшафте страны, а они давали о себе знать.

В 1890 году было принято новое Земское положение. Земство должно было стать более дворянским и более зависимым от администрации. И то и другое случилось, но имело обратный эффект, нежели рассчитывало правительство. Положение не способствовало лояльности органов местного самоуправления. Скорее напротив: оно стало дополнительным фактором раздражения. Земские гласные от дворянства все чаще «не соответствовали видам правительства». Они боролись против произвола губернатора, за развитие народного образования и медицины, по мере своих сил защищали земских служащих. Гласные же от крестьян были ставленниками администрации и голосовали согласно указке земских начальников. Состав земских управ мало изменился. Более того, можно сказать, что он остался практически тем же. Согласно наблюдениям пензенского земца князя Д. В. Друцкого-Соколинского,

по наружности деятельность земства и при новом Положении о земских учреждениях 1890 года осталась совершенно такой, какой была и при старом. Действующий состав земских собраний, как губернского, так и уездных, видимо мало изменился, а еще менее персонал… управ… Если бы бывшему гласному в трехлетие 1889–1892 годов… каким-нибудь чудом пришлось не познакомиться с земской реформой и с местными толками о ней, он при постоянном аккуратном посещении земских собраний, как уездного, так и губернского, решительно не заметил бы в них никакой перемены.

Земство при этом оказалось обиженным. И главное: состав его все же менялся вместе с теми изменениями, которые претерпевало дворянство в целом.

Дворянство всюду разнилось. Так, в Тверской губернии Новоторжский и Весьегонский уезды отличались радикализмом. Бежецкий, Корчевский, Старицкий, Ржевский, Зубцовский представляли умеренное направление. Тверской, Калязинский, Кашинский, Осташковский, Вышневолоцкий были на правом фланге. Это пестрая картина в одной губернии. Что же говорить о России в целом?

Но о каком бы дворянстве, о каком бы земстве ни шла речь, в «высших сферах» к нему относились с подозрением, с презумпцией «неблагонадежности». 9 сентября 1898 года обер-прокурор Святейшего Синода К. П. Победоносцев писал С. Ю. Витте:

Земские учреждения в нынешнем виде вносят в отправление государственное безнравственные начала безответственности, разрушая сознание долга и необходимую определенность и способность к учету хозяйственных операций. Следовательно, с таким состоянием — разложения материального и нравственного — государственная мысль не может примириться, следовательно, потребно не только остановить дальнейшее развитие такого учреждения, но необходимо исправить его и поставить на верную почву.

Эти слова не были случайными из-за очевидной тенденции сужения коридора возможностей, предоставленных земским учреждениям. В 1893 году был издан закон о новых правилах оценки недвижимости при взимании земских сборов. В том же году был введен новый больничный устав, регламентировавший деятельность земской медицины. В 1894 году было установлено правило, согласно которому члены училищных советов должны утверждаться администрацией. В 1896 году в состав училищных советов были введены земские начальники. В 1900 году были учреждены Временные правила об установлении предельности земского обложения. Они заметно ограничивали финансовые возможности земства.

Все эти решения находились в диссонансе с очевидной тенденцией нарастания общественной активности. К этой проблеме можно подойти и с другой стороны: правительственная политика сама по себе была фактором такой динамики. Она вызывала страх, видимо, далеко не всегда оправданный. Губернское земство скоро исчезнет, и лучшие независимые люди уйдут из земства, объяснял В. И. Вернадскому 19 марта 1900 года тамбовский губернский предводитель дворянства К. Н. Чолокаев. 18 июля того же года лидер Московского земства Д. Н. Шипов писал своему другу М. В. Челнокову об угрозе самостоятельности земских учреждений и об их обязанности открыто выступить в защиту своих прав. Примерно тогда же, 16 мая 1900 года, один из известнейших общественных деятелей И. И. Петрункевич писал сыну: земство на грани гибели; министр финансов С. Ю. Витте, министр внутренних дел Д. С. Сипягин, обер-прокурор Святейшего Синода К. П. Победоносцев развернули атаку на органы местного самоуправления, так что теперь вряд ли кто-нибудь сможет им противостоять. 3 ноября 1900 года В. И. Вернадский записал в дневнике:

Действительно, рамки жизни рушатся — рамки общественной жизни. Политическая роль земства постепенно сглаживается, а сама идея самоуправления оказывается несовместимой с государственной бюрократической машиной. Оно и занятно, т. к. ясно проникло [в] огромные слои русской жизни сознание необходимости политической свободы и возможность достигнуть ее путем развития самоуправления. Вероятно, земство должно быть уничтожено, т. к. при таком общественном сознании и настроении не может быть достигнуто устойчивое равновесие, ибо самоуправление должно расширяться или постепенно гибнуть в столкновении с бюрократией.

Все или ничего, утверждал Вернадский: торжество бюрократии может предотвратить лишь торжествующее земство. Поэтому «антиземской» программе правительства необходимо противопоставить альтернативную программу, которая предполагала бы возвышение органов местного самоуправления в политической жизни страны.

Эскалация настроений и ожиданий происходила сама собой, помимо желания администрации. Последнее десятилетие XIX века началось с кампании помощи голодающим 1891–1892 годов. Тогда высшая бюрократия растерялась, а общество встрепенулось. «Из всех петербургских разговоров выносишь тяжелое впечатление. Особенно это ярко заметно теперь. Все чувствуют, что неправильно ведется дело, что назначения на высшие места не заслуживают критики», — так 2 ноября 1892 года описала сложившуюся ситуацию хозяйка аристократического салона А. В. Богданович. В итоге общественности неожиданно было позволено то, о чем прежде она и не помышляла.

К кампании подключились Вольное экономическое общество и Комитет грамотности. Прошли многочисленные собрания. Так, 27 октября 1891 года состоялось совещание у К. К. Арсеньева. В 1892 году — у М. И. Свешникова. В нем приняли участие около ста земских деятелей, обеспокоенных сложившимся положением вещей. 6 января 1893 года в Москве на квартире И. И. Петрункевича собрались Л. Н. Толстой, В. С. Соловьев, Д. И. Шаховской, Вернадские, А. А. Корнилов, М. Я. Герценштейн, С. А. Дриль, С. П. Миклашевский, В. А. Гольцев, Н. И. Иванюков и другие, всего около тридцати человек. Кое-кто сомневался в успехе дела. Это вызвало негодование князя Д. И. Шаховского: «Мы не должны и допускать мысли, что можно отказаться от такого дела, как помощь голодающим, кто чем может: сбором пожертвований или личным трудом; что отказ от такого дела был бы позором для русского общества». Его услышали. Надежд на официальный Красный Крест было мало. Ему не доверяли даже в великокняжеской семье. Великий князь Николай Михайлович, решивший пожертвовать 40 тысяч рублей голодающим, передал их не Красному Кресту, а лично В. И. Вернадскому.

«Я глубоко убежден, что нынешнее бедствие сыграет роль Крымской войны и также явится лучшей критикой и лучшей оценкой нынешнего regime’а и направления теперешних реформ», — писал 1 сентября 1891 года В. И. Вернадский жене. Случившееся свидетельствовало о хрупкости политической системы. Власть, вроде бы крепко стоявшая на ногах, оказалось беспомощной. По словам историка и общественного деятеля А. А. Кизеветтера, «становилось слишком ясным, что в этой социально-политической обстановке кроется какой-то глубокий порок, который никак нельзя было долее оставлять без внимания, не рискуя разорением крестьянского хозяйства, которое составляло фундамент всей экономической жизни страны». Для того чтобы перевернуть Землю, нужна точка опоры и рычаг. Кампания помощи голодающим позволяла с уверенностью утверждать: рычаг есть. Это земства: официально признанные учреждения, волею обстоятельств оказавшиеся в центре сетевых связей. Соответственно, по мысли князя Д. И. Шаховского, представлялось «единственно возможным опереться на существующее ныне земское самоуправление и стремиться к соединению наличных земских сил и отдельных земств». Шаховской об этом заявлял 30 декабря 1891 года на собрании университетских друзей: В. И. Вернадского, братьев Ольденбургов, А. А. Корнилова. Тогда же Корнилов прочитал записку о «необходимости примирения между собою различных оппозиционных элементов в обществе». Собравшиеся с ним согласились и постановили делать все возможное во имя консолидации оппозиционной общественности.

Кампания 1891–1892 годов — очень важный жизненный опыт для многих общественных деятелей. По подсчетам американского исследователя Т. Эммонса, большинство лидеров партии кадетов (52 %) родились между 1865 и 1870 годом. Они начали взрослую жизнь в период кампании помощи голодающим. Для целого ряда лидеров Конституционно-демократической партии она станет первым значимым шагом в общественной жизни.

Разбуженному обществу трудно было вновь заснуть. В 1893 году, после четырнадцатилетнего перерыва, собрался земский съезд. На нем преимущественно обсуждали актуальный на тот момент продовольственный вопрос. Однако этим дело не ограничилось. На земских съездах 1893 и 1894 годов решалось много проблем. В марте 1894 года земцы говорили о необходимости пересмотра недавно утвержденного Земского положения, о мелкой земской единице, о роли органов местного самоуправления в деле народного образования, о важности мелкого кредита.

В этом потоке явлений, все учащавшихся собраний и заседаний мелькали одни и те же имена. У событий есть предпосылки и контекст. Но у них есть человеческое измерение, особое лицо, без которых они были бы другими и, может быть, их даже вовсе бы не было. К делу помощи голодающим был привлечен Московский комитет грамотности, который был частью Московского общества сельского хозяйства. Это дело затеял князь Д. И. Шаховской. Он вошел в комитет. Его примеру последовали другие. Потомок князя М. М. Щербатова и родственник П. Я. Чаадаева, внук декабриста (о чем всегда помнил) князь Дмитрий Иванович Шаховской

не искал популярности, не искал власти над людьми, но заражал своим политическим горением и умел каждого повернуть к жизни лучшей его стороной. Он находил единомышленников, сплачивал их, пробуждал в них политическое сознание, направлял распыленную энергию к одной цели… Он несся вперед на гребне вздымающейся волны. В эти бурные годы Дмитрий Иванович не изучал историю, он скорее делал историю, поскольку это можно сказать об усилиях отдельного человека.

Общество в России разрасталось, но при этом оставалось малочисленным, а значит, это был тесный круг хороших знакомых, разнообразно связанных друг с другом. Любимым университетским профессором Д. И. Шаховского был философ и поэт В. С. Соловьев. Товарищами по студенческой скамье — будущий академик В. И. Вернадский и будущий государственный секретарь С. Е. Крыжановский. Близким другом семьи был К. Д. Кавелин, выдающийся правовед, столп классического российского либерализма. В свое время он был домашним учителем отца Шаховского. В квартире Кавелина, на 8-й линии Васильевского острова, Д. И. Шаховской познакомился с весьегонским предводителем дворянства Ф. И. Родичевым. Судьба крепко связала будущих лидеров Конституционно-демократической партии. А тогда Родичев предложил Шаховскому работу в Весьегонском земстве. Князя пришлось уговаривать: прежде он собирался быть учителем русского языка. Как вспоминала жена Ф. И. Родичева:

Появление Шаховского в уезде вызвало большие о нем разговоры. Его образ жизни удивлял всех, и добровольный отказ от назначаемого ему жалованья, показавшегося ему слишком большим, заставляло иных думать, что у него большое состояние: «Ну какой же человек попросит для себя только половину того, что ему ассигновано». Между тем он живет так скромно, ходит в полушубке. Рассказывали, что он пришел к кому-то по делу и о нем докладывали: «Пришел к Вам кто-то, одет просто, и лицо благородное».

В 1894 году уже популярный в столице экономист и публицист П. Б. Струве спросил Шаховского, как тот видит выход из политического тупика. Ответ был таков: «В виде самочинного собрания представителей земств, которые потребуют конституции». Это было почти пророчество, сбывшееся десять лет спустя. Как уже отмечалось, это была политика в отсутствии таковой. Это были новые вина в старых мехах, что, разумеется, не всем нравилось. Уже упомянутый Московский комитет грамотности обратил на себя внимание правительства. Был поставлен вопрос о пересмотре его устава. Одни были готовы смириться. Для других это было совершенно неприемлемо. Оппоненты столкнулись в особняке В. А. Морозовой в Москве. И. И. Петрункевич пришел туда вместе с Д. И. Шаховским. Те, кто доказывал необходимость бороться, были в меньшинстве. Пассивное большинство взяло верх. Участница собрания Е. Н. Орлова вразумляла Петрункевича: «Не время великих задач; мы плаваем не в открытом море, а близ берега, и я сижу в маленькой лодочке с моими друзьями, и мы делаем свое маленькое дело; так мы будем плыть дальше, я довольна своей лодочкой». Не все были довольны, а главное — и довольных жизнь порой выталкивала в открытое мое.

Для любой монархической страны смена государя — важная веха. На протяжении всего XIX столетия новое царствование подразумевало новый курс. Были основания его ждать и в 1894–1895 годах. Однако надежды не оправдались. Это было новое, сильное разочарование.

Мы уповаем, что счастье наше будет расти и крепнуть при неуклонном исполнении закона как со стороны народа, так и со стороны представителей власти, ибо закон, представляющий в России выражение монаршей воли, должен стать выше случайных видов отдельных представителей этой власти. Мы горячо веруем, что права отдельных лиц и права общественных учреждений будут незыблемо охраняемы. Мы ждем, Государь, возможности и права для общественных учреждений выражать свое мнение по вопросам, их касающихся, дабы до высоты престола могло достигать выражение потребностей и мысли не только администрации, но и народа русского… Мы верим, что в общении с представителями всех сословий русского народа, равно преданных престолу и отечеству, власть Вашего Величества найдет новый источник сил и залог успеха в исполнении великодушных предначертаний Вашего Императорского Величества.

Это отрывок из адреса Тверского земства, обратившегося к новому императору. Текст был написан П. Б. Струве в квартире его старой знакомой А. М. Калмыковой. Ф. И. Родичеву его передал Д. И. Шаховской. Родичеву текст понравился, он его одобрил. Тверской адрес был не единственным, хотя, пожалуй, самым смелым. Свои адреса подготовили Курское, Новгородское, Орловское, Полтавское, Псковское, Саратовское, Смоленское, Тамбовское, Тульское, Уфимское земства. Они были менее откровенны, чем Тверское. Однако эти скромные обращения земств стали причиной для отповеди со стороны государя.

В январе 1895 года в столице собралось много депутаций: земств, городов, дворянства, ремесленных и мещанских обществ, биржевых комитетов, крестьян, кавказских горцев, литовцев, евреев, поляков, финляндцев, латышей, киргизов и многих других. Все они рассчитывали поздравить молодого императора со вступлением на престол. Особенно запомнился прием депутаций земств, городов и дворянства. Он был намечен на 2 часа дня 17 января 1895 года. Депутации расположились в Николаевском зале Зимнего дворца. Вышел молодой государь, дошел до середины зала, остановился. Было видно, что он что-то хотел сказать. Все придвинулись ближе. Николай II прочел свою знаменитую речь, в которой содержались слова о «бессмысленных мечтаниях» земцев. Ожидания перемен не оправдались. «В Петербурге эти слова всеми комментируются, очень много недовольных. Все разочарованные уезжают домой. Очень немногие восхваляют речь царя, но сожалеют и те, что он это сказал. Теперь все, кто слышал слова царя, говорят, что видно в нем деспота», — записала в дневнике А. В. Богданович. По воспоминаниям Шаховского, вскоре в Москве состоялось совещание общественных деятелей. Обсуждали, как следует реагировать на правительственную политику. Предлагали воспользоваться зарубежной печатью, создать собственную организацию. По сведениям Департамента полиции, как раз тогда, в 1895 году, могла возникнуть Земская лига, объединение земцев и либеральной интеллигенции. Это было бы бюро земских съездов, которое бы координировало деятельность органов местного самоуправления. Кружок задумал К. К. Арсеньев, видный публицист, земец, один из редакторов журнала «Вестник Европы». Объединение тогда не сложилось, но о нем продолжали думать. По воспоминаниям Ф. А. Головина, в 1896 году, во время коронации нового государя, граф П. С. Шереметев беседовал с ним «о борьбе земского начала с бюрократическим, о ничтожности личности государя». Фактически это было приглашением Головина в состав тайного общества.

Как уже отмечалось выше, после цареубийства 1881 года общественные настроения заметно качнулись вправо. Теперь, десять лет спустя, они сместились влево, с очевидностью радикализировались. Правительство как будто этого не замечало. Оно продолжало прежний курс, в чем-то даже демонстрируя большую жесткость и напористость. В 1896 году фактически были упразднены комитеты грамотности: их реорганизовали в общества грамотности и передали в ведение Министерства народного просвещения, лишив тем самым статуса общественного объединения. В 1899 году было закрыто Московское юридическое общество.

От брошенных камней правительственных решений расходились кругами общественные настроения. Весьма информированный, близкий к «высшим сферам» генерал А. А. Киреев записал в дневнике 10 октября 1900 года:

Видел много культурного народа за эти дни, и все в один голос, одни с радостью (слепые дураки), другие с ужасом, констатируют один и тот же факт: современный государственный строй отживает свой век. Мы идем к конституции. Это яснее дня (и не пасмурного петербургского, а ясного кутаисского). Возвращаюсь из города с Победоносцевым, и он то же самое повторяет. Идем на всех парах к конституции, и ничего, никакого противовеса, какой-либо мысли, какого-либо культурного принципа нет. Слаб еще, не разыгрался поток конституционных идей, но плотина, ему противопоставленная, еще слабее.

Беспартийное строительство

Проще мерить прошлое настоящим, искать в минувшем то, что есть сейчас. Кажется естественным наличие партий, но их не было в конце XIX века. Мозаика общественной жизни должна была сложиться в целую картину. Пока она была рассыпана. Министр внутренних дел И. Л. Горемыкин называл общество «людской пылью». В известной мере он был прав. В огромной стране сравнительно малочисленные представители общества пока плохо знали друг друга. Они не знали, кто был каких взглядов, кто союзник, а кто оппонент, на кого можно положиться. Ведь публичный разговор о политике был невозможен. О формировании легального политического объединения никто и не думал. Нелегальные объединения, которые складывались прежде, занимали самые радикальные позиции. В силу своего положения они были маргинальными, оказывались на периферии общественного движения. Центром сопряжения различных общественных сил могло быть объединение сторонников более или менее умеренных взглядов. Общественность находилась в поисках оптимальной формы организации, эффективной, но не обременительной для своих членов.

Эти процессы затронули сторонников едва ли не всех существовавших на тот момент направлений общественной мысли. Так, в середине 1890-х годов появились неонароднические организации. В 1893-м в Берне возник Союз русских социалистов-революционеров, в 1895-м в Саратове — Союз социалистов-революционеров, который в скором времени перебрался в Москву. Подобные кружки возникли в то же самое время в Воронеже, Минске, Одессе, Пензе, Петербурге, Полтаве, Тамбове и Харькове. В 1899 году в Минске образовалась Рабочая партия политического освобождения России, появились кружки Союза социалистов-революционеров в Петербурге, Томске, Ярославле. В 1900 году в Париже В. М. Черновым была основана Аграрно-социалистическая лига. Сложилась целая сеть эсеровских кружков. Она стала основой будущей Партии социалистов-революционеров.

Особое место принадлежало Партии народного права. В 1894 году она образовалась в Саратове. Вскоре центр ее сместился в Орел. Там партию ждал разгром после того, как в Смоленске была обнаружена партийная типография. В ней был опубликован манифест. Партия призывала к объединению всех оппозиционных сил. Ее целью было «представительное правление на основании всеобщей подачи голосов, свобода вероисповедания, независимость суда, свобода печати, свобода сходок и обществ (ассоциаций), неприкосновенность личности и человеческих прав». По воспоминаниям одного из ее членов, О. В. Аптекмана, в партии ясно осознавали ничтожность сил общества. В силу этого следовало объединить всех противников действовавшего режима. В Партию народного права вошли и неонародники, и представители радикального крыла либерализма. Слово «партия» не должно вводить в заблуждение. Речь шла о кружках, не имевших определенной организационной структуры. Аптекман, вспоминая о партийной работе, ограничился рассказом об издательской деятельности, к которой, очевидно, и сводилась тактика его соратников. Партии как таковой за пределами типографии не существовало.

Не сидели без дела и социал-демократы. В начале 1890-х годов в Петербурге возникли марксистские кружки Д. Благоева, П. В. Точисского, М. И. Бруснева и многих других, образовался кружок Н. Е. Федосеева в Казани. В 1895 году в Петербурге был основан Союз борьбы за освобождение рабочего класса. Схожие организации появились в скором времени в Москве, Иваново-Вознесенске, Киеве, Екатеринославе, Одессе, Харькове, Самаре, Нижнем Новгороде, Ростове-на-Дону. «По сравнению с прежними кружками пропагандистов „Союзы борьбы“ были довольно крупными организациями. Но это были по-прежнему организации руководителей движения (курсив мой. — К. С.)», — подчеркивал Ю. О. Мартов.

Организационные поиски осуществлялись на правом фланге общественного движения, среди консерваторов. В 1890 году Л. А. Тихомиров и К. Н. Леонтьев, перед самой смертью последнего, обсуждали необходимость образовать «штаб» для борьбы с врагами самодержавия. Это мог быть научный или благотворительный кружок: что-то вроде «Вольного экономического общества справа». При этом Тихомиров и Леонтьев рассчитывали на создание объединения, следовавшего правилам конспирации. Они не исключали правительственных репрессий, но прежде всего побаивались оппозиционной общественности.

В 1900 году образовалось «Русское собрание», предтеча всех правомонархических партий в России. Оно учреждалось как научно-просветительское общество. Изначально это было оппозиционное объединение. Публицисты газеты «Новое время», стоявшие у истоков «Русского собрания», призывали к расширению полномочий земства и ограничению чиновничьего произвола. На первых порах заседания «Русского собрания» происходили на конспиративных квартирах. Правда, это было временное явление. Вскоре в «Русском собрании» возобладали охранительные настроения. Оно заняло крайне правые позиции, а бывшие его основатели были вынуждены покинуть объединение. Правда, судя по переписке одного из лидеров «Русского собрания» В. Л. Величко с графом С. Д. Шереметевым, эта организация не была идейно монолитной. В нее входили и сторонники прежнего, оппозиционного направления.

Свой путь в политику искали земцы. В 1895–1896 годах созывались общеземские совещания. В декабре 1895 года состоялся пятый съезд сельских хозяев, в котором участвовали многие деятели местного самоуправления. Там обсуждалось возможное введение волостного земства, иными словами — учреждение мелкой земской единицы. Многие земцы собрались в Москве в мае 1896 года во время коронации нового императора: 11, 12, 15 и 18 мая они присутствовали на банкете, где, воспользовавшись случаем, обсудили злободневные вопросы местной жизни. В августе 1896 года в Нижнем Новгороде провели совещание председатели губернских земских управ. Цель «беседы» — найти способ координации деятельности органов самоуправления, дабы правительство имело дело не с отдельными земствами, а с единым движением. С ним нельзя будет не считаться. Этому могли способствовать совещания председателей управ. Собравшиеся избрали бюро, которому следовало подготовить будущее заседание, оно было проведено через год. Однако в 1897 году подобное собрание не было разрешено властями. Председатели губернских управ все же встретились в 1898-м: они съехались на открытие памятника Александру II и провели свою очередную «беседу».

В феврале 1898 года черниговский земец В. М. Хижняков в письме князю Д. И. Шаховскому охарактеризовал прошедшее губернское земское собрание как «апатичное». В ходе заседания не чувствовалось «идеи», интереса к земскому делу. Самого Хижнякова и его товарищей это возмутило. Они договорились составить программу наиболее важных земских вопросов, которые можно было поднять в следующий раз. Взявшись за это дело, они решили согласовать свою линию с тем, о чем говорили земцы по всей России. Как раз по этой причине Хижняков обратился к Шаховскому как человеку информированному, участвовавшему в «московских совещаниях». Это была просьба, исходившая от земского меньшинства, малочисленного, но активного.

О проблеме общеземской организации много думали и говорили, но не знали, как к ней подступиться. В 1900 году организация общеземского собрания казалась маловероятной Д. Н. Шипову. В письме к председателю херсонской земской управы В. П. Андреевскому он предлагал собрать лишь 10–12 губернских председателей. Им предстояло обсудить программу реформирования системы управления. Андреевский благоразумно возражал: правительство узнает и об этом собрании. В таком случае надо созвать всех председателей, соглашался Д. Н. Шипов. Дабы совещание не обратило на себя внимание полиции, стоило воспользоваться предстоявшим в Москве в феврале 1901 года съездом деятелей по агрономической помощи местному населению. Собрание состоялось в Москве в ресторане «Эрмитаж» 13 февраля 1901 года. Присутствовали 26 человек, не считая самого Шипова и членов Московской губернской земской управы. Таким образом, на этом импровизированном съезде были представлены 12 земских губерний из 34. Начал собрание Шипов. Он говорил о коварной правительственной политике, всячески ограничившей сферу компетенции земства. По его мнению, оно не могло оставаться к этому равнодушным и должно было оказывать сопротивление. Последовавшие выступления были даже более радикальными. Председатель Саратовской губернской земской управы Н. Н. Львов настаивал на необходимости представительного строя, который был бы единственным спасением от бюрократического всевластья.

Новые подобные «беседы» были организованы довольно скоро: 6–8 марта 1901 года. Они были приурочены к съезду деятелей по народному образованию Московского учебного округа. Должны были собраться предводители дворянства. К этому времени по всей России прошли студенческие беспорядки. 19 февраля студенческая манифестация была разогнана в Санкт-Петербурге. 24 февраля в Москве по Тверской улице прошла толпа студентов. Они пели «Дубинушку», размахивали красными флагами. Волнения продолжились и 25-го. Незадолго до съезда (2 марта) был убит министр народного просвещения Н. П. Боголепов. Наконец, 4 марта в Санкт-Петербурге прошла демонстрация у Казанского собора, которая была разогнана полицией. Ходили слухи о многочисленных жертвах. Дворянские предводители не могли не откликнуться на то, что волновало всю страну. Среди них были братья Стаховичи, князь Павел Долгоруков, граф П. С. Шереметев и другие. Они собрались за обедом у московского губернского предводителя дворянства князя П. Н. Трубецкого. С докладом выступил его брат профессор Московского университета С. Н. Трубецкой. Он попытался разъяснить причины студенческих беспорядков, обвинял в подстрекательстве полицию. Разговор был продолжен 8 марта. Спорили о том же: о стеснении земств, о варварском обращении со студентами.

Такого рода встречи происходили регулярно. Завязывались контакты, упрочивались отношения, ставились новые вопросы. Вставала задача оформления этого движения.

Д. Н. Шипов вынашивал тайный план. Он рассчитывал составить и подписать адрес императору, в котором бы разбивались основные положения нашумевшей записки С. Ю. Витте. Министр финансов доказывал несовместимость самодержавия и земства. Следовало бы сказать обратное: самодержавие немыслимо без земства. В качестве автора такого текста Шипов наметил Ф. Д. Самарина, видного общественного деятеля, племянника одного из «отцов-основателей» славянофильства. Подписать адрес должны были по 5–10 человек от каждого земства. Конечно, предварительно следовало сговориться. С этой целью и надо было провести совещание председателей губернских земских управ.

Предстояли тяжелые и в итоге неудачные переговоры с Самариным. 16 июля 1901 года состоялось совещание в его имении. Кроме Шипова, приехали князь Петр Дмитриевич Долгоруков, Р. А. Писарев, князь П. Н. Трубецкой, Н. А. Хомяков. Шипов подготовил записку, которую предварительно прочитал московскому земцу Н. Н. Хмелеву. Тот ее полностью одобрил. В ходе совещания Долгоруков, Писарев и Хомяков поддержали Шипова. Трубецкой не проявил большого интереса. Самарин категорически возражал. «Верно говорит Писарев, что у Самариных ум и талант критический, но вовсе нет духа творчества и широты взгляда», — впоследствии возмущался Шипов. В действительности участники совещания не в полной мере восприняли логику Самарина, которая была даже более враждебна им, нежели казалось. Он требовал определенности. Его не устраивала формула «живого общения» самодержавия с обществом. Самарин сознавал, что из этой установки могли последовать самые разные выводы. Шипов становился все более раздражительным, в итоге потерял терпение и спросил: «Необходимо ли участие общества в государственной жизни?» Самарин вполне определенно ответил, что нет. Шипов, в частности, писал о Самарине: «Непонятная у него для меня логика и удивляюсь, как может такой человек, отрицательно смотря на современное общество, так и на настоящее правительство, рекомендовать полную пассивность в надежде на появление нового Петра Великого, тогда как сам признает, что вероятнее революция». Дальше вести переговоры было бессмысленно. К подготовке записки решили подключить князя Г. Е. Львова или С. А. Муромцева.

Компактное по численности, но представительное собрание было очевидной альтернативой массовому объединению, о котором тогда и речи не могло быть. И если оказывалось невозможным, чтобы эта организация формировалась согласно тем или иным формальным критериям, оставалось лишь рассчитывать на неформальное объединение. Примерно в то время, когда Шипов только задумывал свой кружок, в Санкт-Петербурге возникло похожее объединение. В феврале 1900 года, когда в столице проходил съезд статистов, было организовано несколько частных совещаний, на которых говорилось о необходимости объединения интеллигенции. Ради этой цели было избрано бюро, в состав которого вошли П. Н. Милюков, В. Я. Богучарский, В. И. Чарнолусский, В. Я. Муринов, А. А. Никонов, А. В. Пешехонов, Н. А. Рубакин. Бюро провело несколько заседаний, после чего фактически распалось.

Наконец, существовал надежный способ координации общественного движения — печатное слово. В конце 1890-х годов Петрункевич задумал создать газету, вокруг которой могло сложиться новое объединение. К этому проекту он привлек М. Я. Герценштейна и Г. Б. Иоллоса. «В настоящее время газета, может быть, — единственная сила; она д[олжна], главным образом, стоять высоко в смысле идейном», — записал в дневнике В. И. Вернадский 20 марта 1900 года. В тот день Вернадский встречался с Петрункевичем. Они обсуждали подготовку издания, которое должно было объединить лучшие либеральные силы. Главным редактором согласился стать К. К. Арсеньев.

Уже был сформирован редакционный комитет, были найдены деньги, оставалось лишь добиться разрешения властей. Благодаря А. Ф. Кони состоялось свидание одного из инициаторов издания Г. Б. Иоллоса с начальником управления по делам печати князем Н. В. Шаховским. «Значит, дело идет о консолидации либеральных сил?» — прямо поставил вопрос Шаховской. «Да», — признался Иоллос. Шаховской полагал это вредным и нежелательным, однако обещал не препятствовать изданию газеты, если министр ее дозволит. Более того, судя по дневнику В. И. Вернадского, С. Ю. Витте высказывался в пользу разрешения издавать газету, и либералы рассчитывали, что министр финансов воспользуется в данном случае своим влиянием на Д. С. Сипягина. И все же этот проект тогда реализован не был. По подсчетам историка К. Ф. Шацилло, только за три года, с 1898-го по 1900-й, земцы обращались в Министерство внутренних дел за разрешением на свой печатный орган 12 раз — и без особого успеха.

О периодическом издании славянофилов, способном объединить сторонников консервативного реформизма, мечтал и А. А. Киреев: «План наш был иметь орган совершенно независимый и самостоятельный, орган of His Majesty Opposition (оппозиции Его Величества. — К. С.)». В июле 1896 года Д. А. Хомяков от имени группы единомышленников представил этот проект на утверждение министру внутренних дел И. Н. Дурново. «И так много журналов, — заметил министр, — в новых нужды не ощущается». Пройдет несколько лет, и в 1900 году П. В. Жуковский говорил о том же самом с новым министром, Сипягиным. «Конечно, идея His Majesty Opposition ему (Сипягину. — К. С.) и непонятна, и не „по нутру“, — подытоживал в дневнике Киреев. — Он инстинктивно ей враждебен. Как тут действовать?! Как организовать консервативную партию, когда те, которым хочешь служить, к[оторых] хочешь спасти, этого не понимают, что для такого служения нужна свобода слова! Что служить молча могут только лакеи, а не верные слуги».

В России такого рода проекты не осуществились. Издаваемые же за рубежом социал-демократическая «Искра», эсеровская «Революционная Россия», а впоследствии — конституционалистское «Освобождение» играли роль организационных центров, вокруг которых сплачивались единомышленники. На это рассчитывали и земцы, правда, предпочитавшие оставаться в рамках закона. В 1898 году Д. Н. Шипов разослал председателям губернских земских управ проспект будущего общеземского издания. В 1901 году он призывал их возбудить вопрос об учреждении газеты, посвященной проблемам местного самоуправления. Это не получалось реализовать. В начале девятисотых годов идею создания руководящего печатного земского органа вынашивал и председатель Екатеринославской губернской земской управы М. В. Родзянко (будущий председатель III и IV Думы), рассчитывавший на превращение Екатеринослава «в некое подобие земских Афин». «По его замыслам, это должен был быть орган, вокруг которого могли сплотиться все деловые круги конституционного умонаклонения», — вспоминал работавший в то время в провинциальных редакциях А. Б. Петрищев. И вновь проект остался проектом. Вместо общеземского печатного органа появилась всего лишь «Екатеринославская земская неделя».

Магический кристалл идеологии

На идеи есть своя мода. Популярнейшие разлетаются по свету. Каждый переиначивает их на свой лад. Но и они меняют людей, их представления о должном и сущем. На рубеже XIX–XX веков трудно было конкурировать с социалистическими идеалами. Только они, казалось, шли в ногу со временем. Технический прогресс, промышленный подъем, стремительная урбанизация, поразительные достижения научного знания — все это подводило к мысли: и человек скоро будет другой, и общество, и культура. Все привычные категории права отживали свой век. «Неужели вы воображаете, что через тридцать лет в Европе еще будет существовать частная собственность?» — недоумевал экономист марксистского (на тот момент) толка М. И. Туган-Барановский. Разумеется, он был убежден в обратном: «Пролетариат все это сметет. Исчезнет к тому времени и полицейское государство. Все будут свободны. Не забывайте, что люди учатся летать. При развитии авиации полицейское государство не может существовать. Воздух не знает ни границ, ни паспортов».

В кружках собирались вокруг книг и спорили о них. В этом была альтернатива политике. Малочисленные объединения, которые даже не могли мечтать о широкой социальной поддержке, компенсировали свою немощь уверенностью в том, что обладают монополией на истину. Именно они верно толкуют священные тексты, в то время как остальные безнадежно ошибаются. Очень важно уметь их правильно читать и не впадать в «ересь». В декабре 1903 года С. Г. Сватиков разъяснял П. Б. Струве, в чем значение В. И. Ленина при всей его резкости и нетерпимости:

Я в нем люблю ту страстность, с которой он всегда старался охранить марксизм теоретический и практический от всяких ошибочных выводов и действий. Как верный пес, лаял он на всех, пытавшихся замутить чистоту учения Маркса. И что же? Его страстная полемика принесла свои результаты. Мы, Dieu merci[3], теперь марксисты, а не «струвисты», как это было со многими еще не так давно. Да и в Вас самих, уважаемый Петр Бернгардович, открыл он зловредные семена зла, которое, возрастая, увело Вас, увы, далеко от нашего лагеря, открыл тогда, когда Вы были восходящим светилом русского марксизма, и на Вас, да на Михаил’Ваныча (имеется в виду М. И. Туган-Барановский. — К. С.) молились новообращенные питерские юные «марксята». Теперь-то многим видно, что Вы были не столько марксистом, сколько «струвистом».

Кружковая культура прививала особый стиль мышления. Он строился вокруг чтения «священных» текстов в надежде «поймать» верную интерпретацию. Это была интеллектуальная игра, исключавшая компромиссы. Выпадение из такого кружка влекло за собой и личные разрывы. В январе 1901 года Струве встретился с П. Б. Аксельродом. Они дружески беседовали. Струве жаловался на статьи В. И. Ульянова. Показалось, что Аксельрод «в душе» согласен со Струве. Правда, он этого не сказал. Несколько дней спустя Струве признался жене, что А. Н. Потресов ненавидел его, полагая предателем: «Он слишком партийный человек, и я думаю его восстановляет против меня глухое сознание, что моя деятельность может умалить значение их „партии“ в узком смысле, что я смогу известную часть общественного внимания и общественных симпатий отвлечь от них». По оценке Струве, Потресов шел «совершенно на буксире у узколобых и злобствующих Жоржа [Г. В. Плеханова] и Ильина [В. И. Ульянова], и, к сожалению, переход на другие пути для него невозможен». Струве жаловался, что марксизм не научил своих сторонников мыслить. «Необходимо освежение и общественных идей, и философского миросозерцания». 12 января 1901 года П. Б. Струве писал жене: «По-видимому, Вл. Ил. [В. И. Ульянов] поработил их всех так же, как Жорж [Г. В. Плеханов] поработил В. Ил. и Павла [П. Б. Аксельрода]. Говорят, Юлий Ц. [Ю. О. Цедербаум (Мартов)] тоже совершенно под влиянием Вл. Ил. Вот что [есть] „фанатизм“». В его понимании социализм — это не готовая модель, это клубок пока не разрешенных проблем. В то же самое время политическая свобода — очевидная задача, которая должна сплотить всю общественность.

М. О. Гершензон, многие годы сотрудничавший со Струве, предлагал взглянуть на проблему иначе: социализм — это нравственное начало, путеводная звезда. По словам публициста, философа, общественного деятеля Г. А. Ландау, русская интеллигенция лишь «околачивалась» около социализма, не будучи способной искренне принять его основные положения, равно как и отвергнуть его. Соответственно, программа наиболее амбициозного политического объединения не должна порывать с социализмом, но должна предложить то, что может объединить все общественное движение: а именно программу политического освобождения. Эту точку зрения разделяли и некоторые социалисты: например, Е. Е. Лазарев и В. К. Дебогорий-Мокриевич.

Споры шли вокруг социализма. Он был интеллектуальным вызовом конца XIX века. Эту повестку ощущали публицисты разных взглядов. Беспрестанно сражался с марксизмом Б. Н. Чичерин. Но он был практически одинок в своей борьбе. Народнические построения перенимали в правительственных кругах. Об отчуждении частновладельческой земли рассуждали многие сановники империи: А. С. Ермолов, А. Н. Куломзин, Н. Н. Кутлер. Ярчайший представитель русского консерватизма К. Н. Леонтьев с интересом слушал рассказы Л. А. Тихомирова о современных социалистических учениях. К удивлению последнего, Леонтьев с воодушевлением отнесся к перспективам социализма в России.

Для молодых людей идейный выбор чаще всего был проще. Как вспоминал Н. П. Анциферов, в 1905 году гимназисты Киева делились на две группы: на эсеров и социал-демократов. Такой вопрос обычно и задавали товарищу: «Ты эсер или социал-демократ?» Как будто третьего не было дано. Причем стороны спорили, кто из них левее.

Эсеры с Михайловским и Лавровым в руках говорили, что они левее. Жертвенный героизм «сознательной личности», «кровь мучеников — семя обращения». Герои поведут за собой толпу. Террор приблизит революцию. Это первый этап. Нам, русским, не нужно ждать роста производительных сил, мощных кадров промышленного пролетариата. У России особенная стать… Социал-демократов эти доводы не убеждали. Их тактика научно обоснована гением Маркса. Их войско — уже достаточно сильный пролетариат, в особенности таких промышленных центров, как Петербург и Москва. Революцию сделают не личности, а массы, вооруженные учением Маркса, и эта революция будет окончательна, так как она будет созданием масс передового пролетариата, который выдвинет своих вождей.

Либералы, социалисты, консерваторы — казалось бы, объединения, периодические издания, отдельных, общественных деятелей можно группировать по этим направлениям. Проблема в том, что в России рубежа XIX — начала XX века не было легальных партий; в большинстве случаев действовала предварительная цензура. И главное: было ограничено пространство публичной политики. У общества не было привычки открыто и определенно говорить о политической сфере, а следовательно, не было ясных программных установок, представлений о себе и других. Надо было выговориться, дабы понять хотя бы свое кредо. Идеологические построения в России XIX века были довольно туманны в своих очертаниях. По этой причине никогда не закончится спор о том, к кому ближе славянофилы — к либералам или консерваторам. Требует специальных пояснений вопрос об идеологических предпочтениях А. И. Герцена и Б. Н. Чичерина. Таких примеров можно провести много.

Будущий либерализм искал себя между Герценом и Чичериным, видимо, чаще предпочитая легендарного Искандера (псевдоним А. И. Герцена. — К. С.). Все зависело от точки отсчета и приоритетов. Но в этом пространстве могло быть много разнообразных комбинаций. Публицистика рубежа веков знала иного рода демаркационные линии. Было принято говорить о прогрессивной печати, к которой причислялись журналы «Вестник Европы», «Русское богатство», «Русская мысль», «Северный вестник», газета «Русские ведомости», «Санкт-Петербургские ведомости», специальные издания «Юридический вестник», «Хозяин», «Русский врач». Особое значение имел «Вестник Европы». По оценке марксиста А. Н. Потресова, это был «флагман» земского либерализма. У него не было и не могло быть отчетливой заявленной позиции. Она складывалась шаг за шагом, «кирпичик» за «кирпичиком». По словам Потресова,

земский либерализм названного органа не имел своей выработанной теории, своих догматических очертаний… Он был эмпириком par exellence… Но неуклонно регистрируя каждый факт произвола… отстаивая земскую школу против церковно-приходской, крестьян — против земского начальника, самоуправление — против неправомерного вмешательства губернской власти… он был не только присяжным защитником самостоятельности земской жизни, но eo ipso[4] — раз земская жизнь была в центре общественной жизни — и всеобщим юрисконсультом эпохи.

Те, кто станут ярчайшими представителями русского либерализма начала XX века, в 1890-е годы оказались на перепутье политических учений. В октябре 1890 года князь Д. И. Шаховской писал другу И. М. Гревсу о перспективах политической борьбы. Они были по меньшей мере неочевидными. Вспоминался лидер итальянского Рисорджименто Дж. Мадзини. Он ринулся в бой «без видимых оснований возможности фактического успеха, но у него была вера в родной народ, а у нас такой веры, я думаю, нет (то есть мы не видим в народе скорых союзников». Требовалась предварительная работа. Пока не сформировавшееся движение нуждалось в программе.

Самый первый пункт — это вопрос о разделении власти между главой и народом. Второй — провозглашение прав всякого гражданина и прав не только политических, но и социальных. А именно: всякий имеет право на труд и только на продукт своего труда, всякий имеет равное с другими право в пользовании продуктами, не являющимися результатами труда, всякий немощный имеет право общественного призрения, всякий имеет право на школу.

В том же году Шаховской еще более отчетливо сформулировал свою позицию:

Для меня либерализм — необходимое условие проведения различных социальных реформ, не только потому что он осуществляет возможность поднятия этого вопроса и сколько-нибудь разумного его обсуждения, а еще и потому, что только он, либерализм, способен развить в народе правосознание, а без развитого правосознания всякая социальная реформа является деспотизмом… является в известной мере несправедливостью и вредом…

Какие же практические меры моего социализма?

Я говорю о мерах государственных.

1. Национализация земли. Или лучше: признание за каждым одинакового с другими права пользоваться землей и стремление к уничтожению всякого капиталистического земельного хозяйства, собственником которого не было бы общество.

2. Отчуждение орудий труда в общественную пользу…

3. Уничтожение процентов.

4. Уничтожение милитаризма…

После издания первого тома «Очерков по истории русской культуры» (1896) П. Н. Милюкова причислили к марксистам, что было верно лишь отчасти. Он действительно весьма скептически относился к народничеству и полагал его устаревшим течением. И все же эмоционально круг авторов «Русского богатства» — флагмана народнической мысли того времени — был для него ближе марксистских кружков. Тесные отношения связывали Милюкова с семьей В. А. Мякотина и А. В. Пешехонова, ведущих публицистов журнала. Они часто приходили к Милюкову в его квартиру на Петербургской стороне. На одно такое собрание явились Н. А. Рубакин, Г. А. Фальборк, В. И. Чарнолусский, В. В. Девель, Б. П. Никонов и, разумеется, Пешехонов. Выступал Милюков. Он развивал мысль о необходимости вести борьбу «на границе легальности», и ему с Пешехоновым было поручено составить конституцию.

Зимой 1900 года Милюков выступал в Горном институте на студенческом собрании. Оно было посвящено памяти П. Л. Лаврова, одного из патриархов народничества, скончавшегося в феврале 1900 года. Милюков сделал акцент на том, что уже в эмиграции взгляды Лаврова заметно изменились. Он склонялся в сторону эволюционного социализма, встречая непримиримого противника в лице М. А. Бакунина и его сторонников. Милюков подводил своего слушателя к мысли, что любая конспирация неизбежно оборачивается террором, который считал явным признаком тупикового развития революционного движения. На том вечере в числе студентов был Б. В. Савинков, впоследствии один из руководителей боевой организации Партии социалистов-революционеров. Позднее он полушутя говорил Милюкову: «Я, собственно, ваш ученик».

Это выступление дорого стоило Милюкову. К нему на квартиру нагрянула полиция, провела обыск, изъяла текст «конституции». Сам Милюков отправился в дом предварительного заключения на Шпалерной улице. Дверь камеры захлопнулась. На маленьком железном столике, привинченном к стене, лежала книга. Оказалось, что это «Житие протопопа Аввакума». Милюков раскрыл ее на случайном месте и наткнулся на фразу: «И то творят не нам мучение, а себе обличение». Утром Милюкову принесли белье… Друзья ежедневно приносили цветы и лакомства. Доставлялись книги из Публичной библиотеки, которые вскоре заняли особый угол в камере. Это все понадобилось для подготовки третьего тома «Очерков по истории русской культуры». Тем временем арестанты перестукивались друг с другом. Допрашивал Милюкова генерал Шмаков, который потребовал от него признания. Милюков не понимал, в чем ему следовало признаться. Генерал увещевал, приводил в качестве примера революционеров, которые не скрывали своих деяний. Несколько раз Милюкова в закрытой карете привозили на допрос на Тверскую улицу, где располагалось Санкт-Петербургское губернское жандармское управление. Через полгода Милюкову объявили, что он свободен, но в столице проживать не может.

В представлении полицейских начальников Милюков был тесным образом связан с социалистическим движением. На практике все было сложнее. Впоследствии на одном из московских собраний П. Н. Милюков, крайне раздраженный демагогией левых, позволил себе резкое высказывание: «Зачем, господа, нам спорить? Вы делайте за сценой гром и молнию, а мы будем играть на сцене». Милюков не щадил самолюбия оппонентов. Его реплика была полемически заостренной. Однако эта фраза не была случайной. В ней заключалась целая политическая философия, особое мировоззрение. Милюков невысоко ставил внешние эффекты в политике, полагаясь на знание ее тайных пружин. Он был шахматистом и рационалистом, считал себя реалистом. В политике следовало стремиться к возможному, не поддаваясь сиюминутным увлечениям. «Эксцессы» социалистического движения, в его представлении, относились как раз к числу внешних эффектов, порой весьма полезных. Но не они определяли политическую погоду.

* * *

Партий в традиционном смысле этого слова пока не было, не было и партийной дисциплины. Был бульон идей, в котором «варилось» общество. Он был замешан на теориях русского социализма, «особого пути», марксизма, анархизма и т. д. Не всегда общественному деятелю приходилось выбирать между одним и другим. Порой он мог брать всего понемногу. В записке министра внутренних дел И. Л. Горемыкина есть ссылки на И. С. Аксакова и К. Маркса. Элементы социалистического идеала можно найти во взглядах многих представителей высшей бюрократии. Это не делало их социалистами. Речь идет о другом, о характеристике самого явления общественной мысли, которая складывалась из сопряжения противоположных взглядов. Это создавало условие для рождения «кентавров», сочетавших несочетаемое.

В условиях эскалации конфликта речь шла о приоритете в политической борьбе: это могла быть конституция, гарантия прав человека, социальный переворот или устойчивость существовавшего порядка. Выбор в известной мере определял человека, его сделавшего. В этом и заключается драматическое расхождение классического и нового либерализма. Либералы классического образца, Б. Н. Чичерин или К. Д. Кавелин, оттачивали свои выводы в журнальных статьях. Это были интеллектуалы, которые писали для интеллектуалов. Новое поколение искало себя в практической деятельности. Оно интуитивно нащупывало программу, создавало альянсы, договаривалось с возможными союзниками.

Конституция

Она не молвила ни слова

И не явила нам лица,

Но громче рокота морского

Звучали сильные сердца…

Это стихи В. Я. Брюсова о ней, о конституции. Есть магия слов, которая не ощущается спустя десятилетия. В России начала XX века о конституции мечтали. Сейчас трудно понять и воспроизвести эти эмоции. Конституция подразумевала не только новые политические формы, права человека и гражданина. Сам факт ее принятия обозначил бы радикальный разворот в понимании того, что есть Россия. Это было бы вопреки бесконечным разговорам о российской государственности. Было привычным повторять, что у страны свой политический путь, что самодержавие исключает социальные конфликты, а значит, необходимость их правового регулирования. Россия не нуждалась в системе сдержек и противовесов, в разделении властей: общественный мир и гармонию обеспечивало самодержавие. Конституционный порядок в России, напротив, обозначал бы обрушение этой идеальной конструкции. В таком случае воплощалось то, что, по мнению славянофильствующих, не могло осуществиться в России.

В этом случае конституция — больше чем конституция. Это магическое слово, а ее принятие — символический акт. Он исключал компромиссы и прагматику. В октябре 1905 года известнейший немецкий правовед из Гейдельберга, учитель для многих русских юристов Г. Иеллинек отчитывал своего молодого коллегу, а заодно — члена Союза освобождения Б. А. Кистяковского за радикализм проекта конституции (речь идет о документе, опубликованном «освобожденцами»). Иеллинека возмущала сама постановка вопроса о всеобщем избирательном праве, которое не оспаривали его русские знакомые. «Это господство глупости и реакции. У нас в Бадене оно привело к победе центра и клерикалов. Теперь университеты погибнут…» Кистяковский посоветовал Иеллинеку не писать об этом в немецкой прессе. Для русской общественности (в том числе многолюдной диаспоры в германских университетах) это было бы неприемлемо. Иеллинек послушался, однако в частных разговорах неутомимо критиковал проект, «целиком проникнутый бессмысленным обезьянничаньем». Кистяковский предлагал Струве отослать проект конституции и известнейшему М. Веберу, также преподававшему в Гейдельберге. Тот живо интересовался российскими делами. Вебер специально выучил русский язык и со словарем разбирал статьи из «Освобождения». При этом, как и Иеллинек, он возмущался этим печатным органом из-за его чрезмерного радикализма, — предупреждал Кистяковский.

Среди представителей российской общественности много было согласных с Иеллинеком и Вебером. Например, М. М. Ковалевский летом 1905 года поражался легкомыслию своих знакомых: «Всеобщее избирательное право — это в безграмотной, дикой, разноплеменной стране… Неужели у вас не понимают, что из этого может произойти такая поножовщина и пугачевщина, что мы взвоем по самодержавию?» Не высказывал симпатий к всеобщему избирательному праву В. А. Маклаков. Во время парижской конференции оппозиционных и революционных партий осенью 1904 года П. Н. Милюков предлагал не упоминать в резолюции требование всеобщего избирательного права. По его мнению, это могло многих отпугнуть от оппозиции. Лидер эсеров В. М. Чернов возражал: по его мнению, этот пункт был необходим, дабы съезд не считался реакционным. Такая точка зрения в итоге возобладала.

Прагматичный разговор о конституции едва ли был в полной мере возможен. Она жила в мечтах, казалась окном в новую жизнь. Это был не просто документ. Ему было предназначено знаменовать разрыв с традицией и становление новой России. Характерны рассуждения из объяснительной записки к «освобожденческой» конституции, которая так возмутила немецких правоведов: для освободительного движения «демократия есть не только факт, но и морально-политический постулат. Выше исторического оправдания для всякой общественной формы оно ставит оправдание нравственное».

В кружках и салонах

Сложно отделить протопартийные организации, кружки, салоны. Линия размежевания между ними крайне условная. Это были «житейские» объединения, сложившиеся скорее вокруг общего настроения, а не программы. Салоны тоже имели свою политическую направленность. На квартире К. К. Арсеньева преимущественно собиралась либеральная общественность, близкая к направлению «Вестника Европы». Другой центр притяжения — газета «Гражданин», а точнее — ее издатель князь В. П. Мещерский, пользовавшийся колоссальным влиянием в ближайшем окружении императора. У генерала Е. В. Богдановича собиралась чиновная публика. Обычно около двадцати человек приходили на его завтраки, которые отличались особой изысканностью. Иногда там бывали специальные приглашенные. Тогда собирались уже несколько десятков человек. Согласно воспоминаниям Л. А. Тихомирова,

завтраки Богдановича очень привлекали служебных и деловых людей, которые старались получить приглашение «бывать» у генерала. Во-первых, Богдановичи жили в весьма центральном пункте — на Исаакиевской площади, дом № 9. Заходить к ним было удобно. Во-вторых, у Богдановича бывали на завтраках разные влиятельные его приятели из высших учреждений, иногда даже министры. Гости сами собой создавали интересный круг, который привлекал каждого из них. Можно было встретить нужного человека, закинуть словечко просьбы в удобной обстановке, разузнать кучу новостей в разных ведомствах.

Особый политический салон сложился на квартире К. Ф. Головина. Туда приходили земцы, преимущественно придерживавшиеся умеренно консервативных взглядов: Н. А. Хвостов, С. С. Бехтеев, А. А. Нарышкин, А. Д. Поленов и другие. Иногда там появлялись лица совсем иной «складки»: один из столпов земского конституционализма граф П. А. Гейден или высокопоставленный чиновник, будущий государственный контролер П. Х. Шванебах. 29 ноября 1897 года Н. А. Хвостов писал Ф. Д. Самарину:

Я хочу предложить Вам в среду вечером отправиться со мной вместе на журфикс к одному моему близкому приятелю Константину Федоровичу Головину. Это очень умный образованный человек. Будучи в параличе и совсем слепым, он пишет романы и финансовые статьи. По средам у Головина собирается всегда человек десять, редко больше. Там бывают и приезжие предводители, и профессора. Иногда бывает сенатор [Н. С.] Таганцев и [С. С.] Гончаров, бывали [А. Н.] Куломзин и оба Оболенских. Бывал [А. С.] Ермолов до назначения в министры, бывает [А. А.] Нарышкин. По отношениям моим к Головину я уполномочен водить к нему всех своих знакомых, за то он бывает премного благодарен.

Ф. Д. Самарин последовал совету и 3 декабря зашел к Головину, в его квартиру на Сергиевской улице в Санкт-Петербурге. На следующий день он сообщил жене:

Головин занимает нарядную квартиру в первом этаже. Собираются у него в большой гостиной, отделанной очень хорошо, хотя не по-модному, а скорее на старинный лад. Сам он сидит неподвижно в кресле. Одет он в какую-то блузу или куртку, а ноги покрыты пледом. Вид у него крайне жалкий — худой, измученный, на лице ни кровинки. Левая рука и правая нога не действуют, а в другой ноге часто происходят какие-то судороги, по-видимому, для него очень мучительные. Глаза, как мне показалось, полузакрыты. Не видит он ровно ничего. Словом, он производил бы впечатление страдальца, умирающего, если бы он не говорил. А говорит он без умолку буквально. Он очевидно человек образованный, очень начитанный, память у него громадная, и есть некоторая доля остроумия. Он привык, чтобы его слушали, и сам себя слушает. Надо признаться, что это производит несколько неприятное впечатление.

В Петербурге в доме Барсуковых на Большой Морской также часто бывали именитые гости. Они собирались в зале, увешанном портретами православных иерархов. Именно поэтому хозяева дома, историки Н. П. Барсуков и А. П. Барсуков, называли его в шутку «Патриаршей палатой». Сюда приезжали Шереметевы, Гудовичи, Воронцовы-Дашковы, Сабуровы, Бобринские, Сипягины, Святополк-Мирские, Шуваловы. Гостями «Патриаршей палаты» были также историки И. Хрущов, К. Губастов, писатель И. Горбунов, поэт В. Величко. Все выше названные лица (и к тому же, естественно, братья Барсуковы) часто собирались в Фонтанном доме, принадлежавшем семейству Шереметевых. Такое совпадение вполне объяснимо: речь идет о вхожих в семью графа С. Д. Шереметева его ближайших родственниках или сотрудниках — будучи сам историком, он возглавлял Общество любителей древней письменности и Общество ревнителей русского исторического просвещения. Назвать этот круг знакомых и родственников объединением можно лишь с большой долей иронии, учитывая характер подобных собраний. Судя по дневникам А. П. Барсукова, заседания «Патриаршей палаты» — это в первую очередь трапеза, а во вторую — вист или другая карточная игра. Иногда в доме Барсуковых проводились литературные вечера. Политические вопросы обсуждались не часто, и к единству мнений собравшиеся приходили редко. Все же «Патриаршая палата» — не политическое объединение, основанное на единстве взглядов и убеждений, а компания близких родственников и хороших знакомых.

По словам К. Д. Кавелина, «русская история делалась кружками», в малочисленных объединениях интеллектуалов, вооруженных пером и книгами, — и без особой надежды на какую-либо массовую поддержку. Не стоит к кружкам относиться высокомерно. У них была своя социальная природа, своя модель поведения, в которой стоит разобраться. Слово «общество» подразумевает единство, а его не было. Общество рассыпалось на множество кружков — со своими идеями, лидерами, традициями. Там шел спор об общих принципах, о книгах, о гипотетических перспективах России и даже всего человечества.

В сущности, это была не политика, а литературная деятельность, результаты которой при всем ее разнообразии можно было уместить под обложкой одного журнала — «Русского богатства», «Мира Божьего» или «Вестника Европы». Беллетристика, публицистика, критические заметки — все работало на одну задачу: отстаивание собственного кружкового идеала, по определению конфликтного в отношении всех своих «соседей».

У каждой такой общности были свои «повадки». Журналист, писатель, а впоследствии и общественный деятель А. В. Тыркова вспоминала вечер именин одного из титанов народнической мысли Н. К. Михайловского в ноябре 1900 года. «Побывать на именинах Николая Константиновича считалось знаком отличия, этим можно было похвастать, щегольнуть. Это было почти служение народу». Длинный стол был завален пирогами и закусками. «Кипел самовар. Но гости налегали не столько на чай, сколько на водку, наливки, вина». Самым шумным из собутыльников был публицист, социолог С. Н. Южаков, постоянный автор «Русского богатства». Он все не давал покоя Тырковой, чем вызывал ее плохо скрываемое раздражение.

В тот день Михайловскому пришли сотни поздравительных телеграмм. По словам литератора П. Д. Боборыкина, это был «праздник русской интеллигенции» (именно Боборыкин придумал слово «интеллигенция»). Историк В. И. Семевский видел в Михайловском преемника Белинского, Добролюбова и Чернышевского. Он был центром особого направления. «Когда это направление было деятельным, он был его выразителем в легальной печати, когда оно было подавлено, рассеяно, Н. К. [Михайловский] остался одним из немногих последних могикан, не забывших те слова, с которыми они вышли в свой крестовой поход против неправды». Выступал и П. Н. Милюков, пока только восходившая звезда на политическом небосклоне. Он говорил, что «эпоха [Великих реформ] должна повториться и с еще большей силой, еще больше перевернуть подгнившие устои нашей жизни». Публика аплодировала. Тырковой стало противно:

Чувствовалось, что если бы волна, которую они якобы призывали, действительно вдруг поднялась бы с нежданной для них мощью, они оказались бы не в числе торжествующих. Им стало бы страшно за свое благополучие, за свои привилегии умственных белоручек… И чем горячее они аплодировали, тем больше я видела, что не эти с аппетитом кушающие форель люди создадут «великую волну».

Тыркова была неправа. Она недооценила «кулинарную волну» и несомненный потенциал поглощавших форель. Вилки станут новым политическим орудием, а последовавшая за «волной» «банкетная кампания» заметно раздвинет пределы возможного.

У марксистов вечеринки проходили иначе, более чинно. Все той же Тырковой вспоминались долгие разговоры о Марксе, его трудах, цитатах из них. Она часто гостила на квартире М. И. Туган-Барановского, одного из наиболее авторитетных марксистов рубежа веков. Он проживал в столице недалеко от Лиговского проспекта. Там, на углу с Гусевым переулком, находилась редакция журнала «Мир Божий». Его владелицей была Александра Аркадьевна Давыдова, теща Туган-Барановского. Отчасти это определяло направление издания. Правда, только отчасти, так как А. А. Давыдова предпочитала не придавать журналу определенного направления, не подчинять его марксистской догме. Вечерами у Тугана

пили чай, судачили о народниках, спорили без конца. Угощение было незатейливое: бутерброды с чайной колбасой и сыром, иногда варенье, печенье. Чай разливала и проливала Лида [Туган-Барановская], забывала, кто как пьет, заговорившись, оставляла кран самовара открытым и не замечала, что горячая вода льется себе да льется на скатерть. Михаил Иванович [Туган-Барановский] говорил много, других слушал рассеянно, съедал с ближайшей тарелки все пряники, потом предлагал гостям уже опустошенную тарелку.

Туда приходил и П. Б. Струве. Как-то обсуждали нашумевшую книгу М. Нордау о вырождении человечества. Далеко не все соглашались с прочитанным.

И вдруг в разговор бурей ворвался молодой рыжебородый человек. Он высвободил из-под длинных, небрежно причесанных, тоже рыжих волос большие уши, схватился за них обеими руками и, оттягивая их так, точно хотел вырвать их с корнями, завопил: «Как нет вырождения? Да вы посмотрите на меня, на мои уши!»

Все смеялись, а он со страстью твердил свое. «Петя, да перестань. Ну что за глупости ты говоришь», — успокаивала его жена. Это был как раз Петр Струве.

Сколько раз потом, в несравненно более серьезных вопросах, приходилось мне слышать его захлебывающийся голос, его страстную отрывистую речь, в которой так странно смешивались глубокие, иногда даже пророческие речи с неожиданными истерическими выкриками.

Это тоже слова А. В. Тырковой. Так получилось, что она была близка к марксистам. П. Б. Струве, М. И. Туган-Барановский и В. И. Ульянов были женаты на ее школьных подругах. Эти молодые люди пошли походом на патриархов народничества. Ареной для поединков служили собрания Вольного экономического общества. Там-то и блистали Туган и Струве. Впрочем, у них был серьезный оппонент из противоположного, народнического лагеря — В. П. Воронцов.

Редактор

Мыслящий человек не может стоять на месте. Он постоянно меняется. Нешумные повороты на перекрестках его интеллектуальной биографии порой бывают важнее громоподобного движения военных колонн. Сложность в том, что такого рода эволюция не стирает прошлое, а придает ему новые оттенки. Человек остается собой в каждый момент биографии. Он может отказаться от прежних выводов, от прошлых симпатий, но не сможет отказаться от самого себя — с характерными для него интеллектуальными приемами, стереотипными реакциями, эмоциональной конституцией, в огромной степени предопределяющей его выводы.

Может быть, в большей степени, чем к кому-либо, эти замечания относятся к П. Б. Струве, который стремительно менялся в течение всей своей жизни и при этом всегда оставался узнаваемым. Круговорот его идей начался со славянофильства, с работ И. С. Аксакова, и фактически закончился ими. Между этими двумя почти сходящимися точками был марксизм, социальный либерализм, национал-либерализм… На каждом повороте Струве был искренен и честен перед собой.

О Струве как лидере русского марксизма написано много. Едва ли есть смысл повторять хорошо известные факты. И все же будет нелишним напомнить, что в 1890 году Струве организовал марксистский кружок в Санкт-Петербургском университете. В него вошли будущий родственник Струве В. А. Герд, будущий правомонархист Б. В. Никольский, будущий кадет князь В. А. Оболенский, будущий известный историк и член партии кадетов Н. П. Павлов-Сильванский, будущий лидер российской социал-демократии А. Н. Потресов и другие. Эти «люди будущего» начинали свою интеллектуальную биографию, внимая Струве. Может быть, и по той причине, что он лучше других расслышал «музыку времени», в чем-то даже опережая его. Много лет спустя П. Б. Струве так описал свое увлечение марксизмом:

Как в 1885 г. я стал, по страсти и по убеждению, либералом и конституционалистом, так года три спустя я стал — на этот раз только по убеждению — социал-демократом. Только по убеждению, ибо социализм, как бы его ни понимать, никогда не внушал мне никаких эмоций, а тем более страсти. Я стал приверженцем социализма чисто рассудочным путем, придя к заключению, что таков исторически неизбежный результат объективного процесса экономического развития. Ныне я этого не считаю.

Сила и слабость Струве была в том, что он никогда и ни в чем не был ортодоксален. Это касалось и марксизма. Для него была неприемлема философская основа этого учения, диалектика которого коренилась в чуждых ему метафизических построениях гегельянства. Вслед за немецким неокантианцем А. Рилем он предлагал разводить «сущее» и «должное», утверждая, что явление может быть объяснено лишь явлениями, а не метафизическими идеями. По этой же причине он ставил под сомнение перспективы социальной революции. Если социализм является следствием капитализма, то последний должен заключать в себе элементы социалистического уклада, эволюционное развитие которого только и может служить гарантией установления нового общественного строя. В 1894 году Струве опубликовал «Критические заметки по вопросу об экономическом развитии России», в которых предложил собственное осмысление марксизма, предполагавшее синтез экономического учения К. Маркса и философских построений неокантианства. Эта работа имела удивительный успех. Баронесса В. И. Икскуль сообщала А. М. Калмыковой, что «Критические заметки» «лежат на столах у всех министров» и в «кабинетах их только и говорят о книжке его». Благодаря этой работе Струве стал восприниматься как один из наиболее значимых теоретиков русской социал-демократии. По словам С. Л. Франка, он «стал родоначальником и вождем марксизма в этом его специфическом смысле идейного движения 90-х годов XIX века». Однако Струве чувствовал себя своим не только в этой среде. Примерно в то же самое время его имя получило известность и в земских кругах, так как именно он был автором «Открытого письма императору Николаю II», написанного в 1895 году от имени земской делегации, которой молодой царь заявил о беспочвенности ожиданий скорых политических преобразований в России. Письмо заключало предостережение императору о неминуемом крахе режима в случае продолжения курса Александра III.

Зимой 1894–1895 годов Струве познакомился с В. И. Ульяновым (Лениным), с которым впоследствии тесно сотрудничал. В частности, Струве помог опубликовать сочинение Ульянова «Развитие капитализма в России», более того, именно он и дал ему название. И это при том, что сама работа наводила на Струве «эстетическое уныние», так как в ней, по его оценке, отсутствовало какое-либо «движение мысли».

2 марта 1895 года Струве был избран членом третьей секции («аграрная статистика и политическая экономия») Вольного экономического общества, в которой яростно отстаивал марксистские взгляды, подвергая жесточайшей критике прежде господствовавших там народников. Это вызвало общественный интерес. Студенты приходили на заседания послушать, как молодой экономист сокрушал прежние идеалы и, казалось бы, устоявшиеся принципы. Он говорил, «жестикулируя, размахивая руками, тряся рыжеватой бородой, быстро сбрасывая и снова надевая пенсне (постоянная его привычка)». Запоминалось

какое-то духовное изящество его облика при внешней неряшливости и расхлябанности, матовый цвет и тонкие черты лица и столь типичная для него манера речи — заикаясь, «экая», останавливаясь и ища подходящих слов, — выражение напряженного усилия мысли в самом процессе говорения.

В 1896 году Струве как один из лидеров российских социал-демократов участвовал в работе IV Конгресса II Интернационала в Лондоне. Год спустя он начал издавать свой первый журнал «Новое слово». Он и М. И. Туган-Барановский стали редакторами этого издания. Журнал создавался как орган социал-демократической мысли. В нем публиковались статьи Ю. О. Мартова, Г. В. Плеханова, В. И. Ульянова, В. И. Засулич, Е. В. Тарле и других. Тогда же, в 1897–1901 годах, Струве редактировал книжную серию «Образовательной библиотеки», в рамках которой был издан новый перевод первого тома «Капитала» К. Маркса. Именно Струве написал манифест для I съезда РСДРП, состоявшегося в Минске в марте 1898 года.

Волею судеб Струве стал «партийным» лидером, будучи слишком противоречивой фигурой для этой роли. Н. К. Крупская вспоминала, как ее удивил Струве, отдыхавший в кресле с томиком стихов А. А. Фета, «стилистически» расходившегося с передовой общественностью. В письмах А. Н. Потресову Струве делился своими впечатлениями от понравившейся ему поэзии Федора Сологуба, что вызвало порицание друга и соратника. Примерно тогда же Струве признавался, что считал издание князя В. П. Мещерского «Гражданин» «самым радикальным русским органом» и высоко его по той причине ценил.

В Струве смущала сложность, смелость быть собой. Самого же Струве поражал догматизм «однопартийцев». Он настаивал на развитии социал-демократической концепции в соответствии с движением научной мысли.

Повторять вещи, ставшие фразами и, в сущности, ложью, практически вполне безопасно — общественную эволюцию не оболжешь. Но нравственно это противно; это не мирится с теоретической совестью. Ради нее и во имя нее необходима борьба с ортодоксальным марксизмом, необходима критика или, вернее, самокритика марксизма. Потребность теоретической совести в этой критике чрезвычайно велика.

В 1899 году Струве приступил к изданию нового журнала — «Начало». Он все более отступал от традиционной марксистской догмы. Так, Струве поставил под сомнение возможность классовой борьбы в Западной Европе, так как единое культурное пространство представляло собой цельную систему, во многом сглаживавшую остроту социальных противоречий. Впрочем, отнюдь не только ортодоксальные марксисты были недовольны направлением издания. 22 июня 1899 года журнал «Начало» был закрыт властями.

«Ортодоксия тускла и не может не быть тускла», — признавался Струве. Переосмысливая интеллектуальный опыт марксизма, он постепенно отказывался от многих его теоретических построений. Подверг беспощадной критике положение о неизбежности обнищания пролетариата, ставил под сомнение будущее обострение социальных противоречий и, более того, доказывал неубедительность марксистской теории стоимости.

В марте 1901 года Струве вернулся в Петербург и неожиданно оказался в самой гуще общественной жизни. Уже 4 марта он принял участие в студенческой манифестации у стен Казанского собора, после чего был арестован и отправлен на год в ссылку. В качестве места жительства он выбрал Тверь. Сотрудничество с нарождавшейся социал-демократической «Искрой» не могло быть продолжено. Струве ограничился лишь публикацией статьи «Самодержавие и земство», посвященной записке С. Ю. Витте, в которой доказывалась несовместимость неограниченной власти царя и местного самоуправления. В сущности, этот текст писал уже либеральный публицист.

Наш политический кризис состоит не в том, чтобы тот или иной класс общества, та или иная другая общественная организация готовы были с оружием в руках броситься на существующий государственный порядок и сломить его, а в том, что этот строй сам не может держаться, так как он не обеспечивает русскому обществу в его целом возможности выполнять ту широкую творческую работу, в которой так нуждается наша отсталая страна, — писал П. Б. Струве. — Не баррикады, не бомбы, не крестьянские бунты угрожают современному русскому правительству и существующему политическому строю. Главный враг правительства оно само, его собственная задача, та бессмысленная задача сохранения существующей государственной формы, которой оно, правительство, подменило всякую творческую работу и ради которой оно должно пресекать эту последнюю. Эта охранительная по форме, разрушительная по существу деятельность самого правительства создала и поддерживает ту душную предгрозовую атмосферу, в которой живет современная Россия, она растит и готовит русскую революцию.

В Твери Струве близко сошелся с одной из наиболее авторитетных фигур земского движения — И. И. Петрункевичем, который впоследствии вспоминал:

Каждый день, когда я был свободен от занятий в [земском] собрании или в комиссии, он заходил ко мне в гостиницу; нередко в это же время приходил Александр Александрович Бакунин, и мы толковали о том же, что составляло тему наших бесед в Москве, в кружке Вернадского, Шаховского, Корнилова, Новгородцева и других, все о том же, о политическом положении России, о необходимости создать свободную прессу за границей для борьбы с правительством…

Именно Петрункевич в скором будущем финансово поддержал издание печатного органа либерального направления.

В ноябре 1901 года семья Струве выехала в Швейцарию, в декабре за ней последовал и сам Петр Бернгардович. Начались переговоры с различными кругами русской общественности. Если прежние соратники, социал-демократы, категорически отказались иметь дело с новым изданием, социалисты-революционеры выразили свою готовность к сотрудничеству. Также удалось наладить контакты с представителями финской оппозиции, с Бундом. Однако наибольшее значение имели переговоры с земскими деятелями, представители которых приехали к Струве вскоре после обустройства последнего в Германии. «Вы знаете, Д[митрий] И[ванович], ведь дело у него пойдет», — делился впечатлениями с князем Д. И. Шаховским один из видных земских деятелей Н. Н. Львов.

В марте 1902 года П. Б. Струве поселился под Штутгартом, в поселке Гайсбург. Здесь же разместилась и редакция нового журнала — «Освобождение». Посетивший в марте 1903 года Струве С. Л. Франк впоследствии вспоминал:

Как сейчас помню впечатление от дома и семейной обстановки. В большом зале, служившем столовой, на столе сидел годовалый сынишка П[етра] Б[ернгардовича] Лева… навстречу мне вышла, как всегда, сияющая лаской и приветом Нина Александровна, и меня окружили трое старших мальчиков, в возрасте от шести до трех лет. Помню ужин с оживленной беседой, редакционный кабинет, заваленный книгами и бумагами, скромную, почти убогую обстановку квартиры и настроение непрестанного горения мысли, идейного оживления и редакционных текущих забот, наполнявшие всю жизнь П[етра] Б[ернгардовича] и Н[ины] А[лександровны].

Первый номер вышел 18 июня 1902 года.

Только слепые и малосмысленные люди не видят и не разумевают явственных исторических знамений грядущих великих событий; только глухие и оглушенные не слышат работы народных сил, созидающих новый дух, новые общественные отношения, —

утверждал П. Б. Струве в своей первой статье в журнале «Освобождение». Он доказывал зарождение широкого революционного движения, с которым вскоре придется считаться правительству.

Это движение по существу своему либеральное и демократическое: либеральное, потому что оно направлено на завоевание свободы; демократическое, потому что оно отстаивает самые жизненные, материальные и духовные интересы народных масс.

События 9 января 1905 года в Петербурге давно были предсказаны Струве. Согласно дневниковым записям А. В. Тырковой, он подчеркивал «громадное значение зубатовщины и легальных организаций. С них должно начаться движение в России, как оно начиналось и в других государствах». Революция разворачивалась стремительно. Периодические издания в стране становились все более радикальными, цензура не могла контролировать публикации. В итоге журнал «Освобождение» мог даже уступать в резкости изданиям, выходившим в Москве и Петербурге. Спрос на «Освобождение» падал. Журнал выходил все реже, утрачивая свое первоначальное значение. Встал вопрос о его закрытии, к которому Струве относился двояко. 28 июня 1905 года он писал А. А. Корнилову:

Прекращение «Освобождения» для меня лично — большое облегчение, но… в том разброде, который характеризует все движение, оно будет явным для всех свидетельством этого разброда и в этом смысле есть глубоко печальный факт, хотя без этого разброда оно было бы точно показателем силы и успехов движения в самой России.

В октябре

Петр Бернгардович совсем потерял голову. По десять раз в день бегал он на станцию метро, к газетному киоску, хватал все выпуски, утренние, вечерние, ранние и поздние, полдневные и закатные, обычные и экстренные… Целые страницы были полны Россией, и на каждой можно было найти новые подробности, подтверждающие силу движения. Струве ходил по улицам Пасси [в Париже], раскрыв перед собой газету, как щит, рискуя попасть под извозчика, натыкаясь на прохожих, не обращая внимания на их поношения, довольно заслуженные. Дома он бессмысленно заглядывал во все комнаты, бормотал непонятные слова, смотрел на нас невидящими глазами.

И наконец, вечером 17 октября стало известно о Манифесте об усовершенствовании государственного порядка.

Как раз в этот день Нине Струве пришло время родить. Это был ее пятый ребенок. Нина не легла в больницу, а проделала привычную работу у себя дома. Как и подобало жене редактора конституционного журнала, она выбрала для родов знаменательный день 17 октября, когда была дана конституция… Взлохмаченный Струве, потрясая пачкой газет, расталкивая всех, ворвался в спальню, где его жена напрягалась в последних родовых муках: «Нина! Конституция!» Акушерка взяла его за плечи и вытолкнула из спальни. Через полчаса родился пятый струвененок.

Друзья впоследствии шутили, что даты рождения детей Струве в каком-то смысле иллюстрировали эволюцию его взглядов. Первый сын родился 1 мая, последний — 17 октября.

«Беседа»

1899 год был годом перелома. До Манифеста 17 октября было еще далеко, и ничто его не предвещало. Однако тогда, в 1899-м, была составлена «антиземская» записка С. Ю. Витте, закрыто Московское юридическое общество, был уволен как будто сочувствовавший земству министр внутренних дел И. Л. Горемыкин. «Итог пятилетнего царствования все больший и больший раскол между правительством и народом, между Петербургом и Россией. Какое-то особенное преобладание двора, придворной сферы в правительственной деятельности и в общем строе дела», — так 22 ноября 1899 года записал в дневнике московский голова князь В. М. Голицын о назначении министром внутренних дел Д. С. Сипягина. Попутно он жалел «доброго» Горемыкина, сетовал на всесилие петербургских кружков и указывал на растерянность общества, готового сравнивать нового министра с одиозной фигурой графа Д. А. Толстого, ближайшего сотрудника Александра III. Но более всего общественность была взбудоражена студенческим движением и правительственной реакцией на него. 29 июня 1899 года были изданы Временные правила, предполагавшие «отбывание воинской повинности воспитанниками высших учебных заведений, удаляемых из сих заведений за учинение скопом беспорядков».

«Преобразованная русская армия снова превращается в арестантские роты. Мы возвращаемся к худшим преданиям дореформенного времени, — отметил Б. Н. Чичерин в письме к бывшему военному министру графу Д. А. Милютину. — И в то время это делалось в исключительных случаях, всякий раз по особому Высочайшему повелению. Теперь же это возводится в правило…» Позднее, в историографии, некоторые авторы небезосновательно полагали, что революция в России началась уже в 1899 году. Что-то подобное чувствовали и современники тех событий. «Может быть, вообще мы присутствуем при окончательной гибели университетов в России, и они заменятся… политехникумами, как больше подходящими к грубой и некультурной форме русского государства», — писал жене В. И. Вернадский 27 августа 1899 года. Согласно воспоминаниям общественного деятеля И. П. Белоконского, 1899 год во многом напоминал 1889 год, когда все ожидали, что земство вот-вот прекратит свое существование. Ни в 1889-м, ни в 1899-м этого не случилось. Однако предчувствие событий отнюдь не менее значимо, чем сами события.

Приблизительно тогда в Москве, в Малом Знаменском переулке, в усадьбе князей Долгоруковых, собрались хорошо знавшие друг друга земцы. Кто стоял у истоков кружка, сказать трудно. Согласно выпискам князя Д. И. Шаховского из протоколов первого заседания, инициатива принадлежала князю Павлу Долгорукову. С этим не соглашался граф П. С. Шереметев, правда, он не уточнял, кто именно был зачинщиком собрания. Граф В. А. Бобринский упрекал Шереметева за излишнюю скромность. По его сведениям, идея организации кружка принадлежала как раз самому Шереметеву. (Кстати, время от времени заседания «Беседы» проходили в доме Шереметевых на Воздвиженке или в их Фонтанном доме в Петербурге.)

Чугунная ограда, раскидистые деревья тенистого сада, прихожая с парадной лестницей, белый зал, кабинет — так много лет спустя, уже в эмиграции, описывал долгоруковский особняк Н. Н. Львов. В 1792 году в этом доме родился поэт П. А. Вяземский. С 1804 по 1811 год здесь жил Н. М. Карамзин. В этом доме он писал «Историю государства Российского». В 1896–1898 годах на первом этаже снимал квартиру художник В. А. Серов. Теперь же, 17 ноября 1899-го, здесь собрались шесть человек: хозяева, братья-близнецы Долгоруковы, князья Петр и Павел, граф П. С. Шереметев, граф Д. А. Олсуфьев, Ю. А. Новосильцев и В. М. Петрово-Соловово. Этот кружок пока не назывался «Беседой». Название было предложено позднее Н. А. Хомяковым, кооптированным в объединение лишь в 1901 году. Его задумка была вполне остроумной. Все знали о перлюстрации: министр внутренних дел, вне зависимости от фамилии, был большой ценитель частной переписки. На «беседу» можно было звать друзей без особой боязни быть превратно понятым полицейским начальством. Впрочем, «собеседники» не слишком стеснялись своих встреч. О них узнал В. К. Плеве — и в начале 1904 года прислал бумагу губернскому предводителю московского дворянства князю П. Н. Трубецкому с просьбой довести до сведения князя Павла Долгорукова, что ему известно об этих собраниях. Долгоруков написал министру:

Вы совершенно правы. Я собираю у себя своих единомышленников, и мы ведем разговоры о будущей конституции в России. Имею честь довести до вашего сведения, что я противник существующего абсолютизма.

В 1902 году знакомый писал князю Павлу Долгорукову:

Недавно сравнительно я узнал случайно от своего родственника о существовании основанного несколькими либералами тайного общества, называемого Вами «беседами», состоящего пока только из 30 членов из цвета нашей аристократии, в числе коих состоите вы, князь, с Вашим братом князем Петром Дмитриевичем, граф В. А. Бобринский, князь С. Н. Трубецкой, князь М. В. Голицын, граф П. А. Гейден, граф П. С. Шереметев, М. А. и А. А. Стаховичи, Д. Н. Шипов и др. Перечислять всех излишне. Общество это, несмотря на свое нелегальное существование, преследует цели совершенно не свойственные частным лицам, идущие вразрез с мероприятиями правительства. Слишком красноречиво говорят об этом журналы «бесед», в особенности первый — программный, и потому я не буду много распространяться, полагая, что все это хорошо вам известно, как представителю Бюро этих «Бесед».

В 1905 году в составе «Беседы» числились уже 56 человек. Кружок пополнялся посредством кооптации, причем для утверждения кандидата требовалось согласие абсолютного большинства присутствующих. Это было элитарное объединение, в которое входили почти исключительно представители высшей аристократии. «Беседу» в шутку называли «палатой лордов»: из 56 человек, числившихся в ее составе, было 12 князей, 7 графов, 2 барона. Из 42 человек, принимавших непосредственное участие в работе кружка, было 9 князей и 5 графов.

Подавляющее большинство «собеседников» принадлежали к дворянскому сословию. Практически все члены объединения были крупными землевладельцами. Были среди них и очень состоятельные люди. Н. Н. Львову принадлежало около 29 тысяч десятин земли. 11 тысяч десятин находились в собственности В. М. Петрово-Соловово, 10 тысяч принадлежало графу Д. А. Олсуфьеву. Примерно столько же — его брату М. А. Олсуфьеву. 9 тысяч десятин находилось в собственности графа В. А. Бобринского. 7 тысячами десятин владел князь Павел Долгоруков, около 2 тысяч было в собственности его брата, Петра Долгорукова. Более 6 тысяч принадлежало графу П. А. Гейдену. Граф П. С. Шереметев был сыном одного из богатейших людей страны С. Д. Шереметева, который владел 151 тысячей десятин, разбросанных по 22 губерниям России. Немалую прибыль приносили ценные бумаги и дома в столице. Ежегодный доход графа составлял 1 миллион рублей. «Мы… все более или менее крупные помещики, с определенным положением по нашему имени, люди исключительно одной среды», — отметил князь Петр Долгоруков на заседании кружка 25 августа 1903 года.

Он был совершенно прав. Это были неслучайные лица: среди них было 2 губернских предводителя дворянства и 16 уездных, 7 председателей губернских и 2 уездных земских управ. Предводители дворянства по должности возглавляли земские собрания. Соответственно, около 62 % членов кружка принадлежали к высшему руководящему звену органов местного самоуправления — это без учета трех «собеседников», которые состояли членами земских управ.

Средний возраст «собеседников» к 1899 году был 35 с половиной лет. Они начали земскую деятельность в конце 1880-х — начале 1890-х годов, когда стоял вопрос о дальнейшем существовании органов местного самоуправления, когда разворачивалась кампания помощи голодающим.

В «Беседе» были представлены преимущественно центральные нечерноземные губернии. Из 43 «собеседников» 27 работали в земствах Московской, Тульской, Орловской, Курской, Владимирской, Ярославской, Тамбовской, Рязанской, Тверской губерний. Больше всего было земцев из Московской (7 членов «Беседы»), Тульской (8) и Орловской (4) губерний. Столь же многочисленны были представители Саратовской губернии (5 человек). Правда, это исключение из правила: отдаленные от Москвы губернии были в целом представлены относительно скромно. Так, «Беседу» посещали земцы Псковской, Харьковской, Полтавской, Самарской, Смоленской губерний.

При самом поверхностном изучении списка участников кружка бросаются глаза близкие родственные связи «собеседников»: в объединении числились шесть пар родных братьев и одна пара троюродных: И. П. Демидов и Л. П. Демидов, Петр и Павел Долгоруковы, А. Ф. Мейендорф и Ю. Ф. Мейендорф, Д. А. Олсуфьев и М. А. Олсуфьев, А. А. Стахович и М. А. Стахович, С. Н. Трубецкой и Е. Н. Трубецкой. Троюродными братьями были А. А. Бобринский и В. А. Бобринский. Два «собеседника», ученики Б. Н. Чичерина Ю. А. Новосильцев и В. М. Петрово-Соловово, вместе со своим учителем служившие в Тамбовском земстве, были женаты на дочерях князя А. А. Щербатова. Его третью дочь взял в жены другой член «Беседы» (правда, ни разу не посетивший заседаний) князь Е. Н. Трубецкой. Председатель Тульской губернской земской управы князь Г. Е. Львов был женат на сестре одного из активнейших участников объединения графа В. А. Бобринского, которая в то же время была племянницей другого «собеседника», лидера «прогрессивной» партии Тульского земства Р. А. Писарева.

Авторитетность земцев имеет и определенное математическое выражение: речь идет об участии в земских съездах, куда старались приглашать наиболее влиятельных деятелей местного самоуправления. В мае 1902 года на съезде присутствовали 16 настоящих или будущих членов объединения (из них 15 хотя бы раз посетили заседание кружка), и это составило около 30 % участников совещания. На апрельском съезде 1903 года из 28 земцев, собравшихся в Петербурге, 10 уже входили или вскоре вошли в состав «Беседы». В процентном отношении число «собеседников» колебалось в пределах 30 %. На ноябрьском съезде 1904 года, чрезвычайно важном для развития земского движения и в целом политического процесса в России, присутствовали 25 «собеседников». Всего же на съезд приехали 96 человек: то есть около 25 % присутствовавших — члены кружка. 37 членов «Беседы» принимали участие хотя бы в одном из них, то есть около 70 % от общего числа «собеседников». «Кружок этот („Беседа“. — К. С.)… не имел прямой организационной связи со съездами, и тем не менее влиял на ход работ и физиономию съездов», — писал Петр Долгоруков в воспоминаниях, посвященных П. А. Гейдену.

Авторитет и влияние участников объединения прошли проверку на земском съезде 24–25 мая 1905 года. Тогда был поставлен вопрос об избрании делегации к императору для поднесения обращения монарху. Больше всех голосов набрал П. А. Гейден (161), затем следовал Г. Е. Львов (141 голос), потом — Н. Н. Львов (113 голосов). 106 голосов получил И. И. Петрункевич, 103 — Д. Н. Шипов, 92 — Петр Дмитриевич Долгоруков, 91 — Ф. А. Головин, 84 — Павел Дмитриевич Долгоруков, 81 — Н. Н. Ковалевский, 78 — Ю. А. Новосильцев, 72 — Ф. И. Родичев, 68 — Д. И. Шаховской. В этом своеобразном «рейтинге» земских деятелей десять позиций из двенадцати принадлежали членам «Беседы» (лишь И. И. Петрункевич и Ф. И. Родичев не входили в кружок).

«Беседа» собиралась 3–5 раз в год. В заседаниях принимали участие от 6 до 23 человек, в среднем — 13. Члены кружка платили ежегодные взносы (по меньшей мере 10 рублей в год). Организацией собраний и рассылкой необходимых материалов заведовало специально созданное бюро. В конце 1904 года в него входили Павел Дмитриевич Долгоруков, Р. А. Писарев, Ф. А. Головин, В. А. Маклаков. Обязанности председательствующего и секретаря, который вел протокол, исполнялись по очереди всеми «собеседниками». В 1904 году появился свой постоянный секретарь и архивариус. Им стал В. А. Маклаков. Казначеем — С. Л. Толстой, сын Л. Н. Толстого.

«Беседа» была центром притяжения земцев, недовольных существовавшей политической системой. В качестве основного противника рассматривался «приказной режим», пренебрегавший общественным мнением и правами личности. По словам Н. Н. Львова, его могущество строилось на авторитете монаршей власти, инерции масс и физической силе. Однако у него не было социальной поддержки. В условиях обострения политического кризиса это предвещало его скорый крах. Неприятие бюрократической модели управления способствовало консолидации как славянофилов, мечтавших о единении царя и народа (М. А. Стаховича, Н. А. Хомякова, П. С. Шереметева, Д. Н. Шипова и других), так и конституционалистов (П. А. Гейдена, Петра Дмитриевича и Павла Дмитриевича Долгоруковых, Ф. Ф. Кокошкина, В. А. Маклакова, В. М. Петрово-Соловово, Д. И. Шаховского и других).

У тех и других было много точек пересечения. Они все полагали, что в основе будущего режима должен лежать принцип незыблемости гражданских прав. «Нужны — свобода личности, свобода совести, свободное выражение общественного мнения, свободное развитие земских и городских учреждений, наконец, выборное представительство общества в законодательных учреждениях страны», — доказывал Н. Н. Львов. Все «собеседники» были сторонниками расширения полномочий земства, его реорганизации (учреждения мелкой земской единицы, областного земства), введения народного представительства. В «Беседе» намеренно не оговаривалось, какими функциями должно быть наделено это учреждение, законодательными или законосовещательными. Участникам кружка был задан вопрос:

Не является ли желательным, чтобы во всяком случае продолжала существовать «Беседа» с той недоговоренностью, которая теперь в ней имеется между ее членами для объединения с теми оппозиционными течениями, которые боятся договаривать?

Большинство отвечали утвердительно. Князь Петр Долгоруков объяснял:

Пускай мы в «Беседе» расходимся во мнениях о необходимости борьбы с самодержавием, лишь бы мы сходились во мнениях о необходимости борьбы с административным произволом: слишком уже чувствуется необходимость объединения всех оппозиционных партий, необходимость сговора между ними.

Иными словами, программа «Беседы» включала в себя минимальные требования радикального крыла земской оппозиции и представляла максимум того, что могли требовать от власти славянофилы.

При этом не было жесткой грани, отделявшей позицию конституционалистов от их славянофильствующих коллег. Так, один из основателей Союза освобождения конституционалист Н. Н. Львов определял свои политические взгляды следующим образом: «Que c’est l’invasion des idées liberales dans une tête féodale»[5]. В университете Львов, по собственному признанию, был «белоподкладочником» (то есть он, будучи студентом, всячески подчеркивал свою «благонадежность», враждебность к оппозиции). Львов изменился в дни трагических событий на Ходынском поле. Но и после 1896 года об Александре III он отзывался с неизменным почтением, а нелюбимых общественностью земских начальников считал «идущими от народа». На съезде же Союза освобождения в Шаффгаузене в 1903 году Львов убежденным демократам доказывал недопустимость «прямолинейного применения демократических принципов»: «Все для народа, но не все через народ».

В то же время славянофил граф Д. А. Олсуфьев в студенческие годы был оппозиционером весьма радикального толка. По окончании университета он уже склонялся в пользу славянофильства. Перелом в мировоззрении произошел под влиянием князя Г. Е. Львова, в недалеком будущем — члена Союза освобождения. Славянофильство Олсуфьева имело своеобразные черты. Сам он аттестовывал свои взгляды как «славянофильски-народнические». В священной триаде (православие, самодержавие, народность) он заменил третий элемент — народность — на народничество.

Прогрессивное монархическое народничество — вот было наше тогдашнее направление: деревня, хозяйство и общественная деятельность около народа, разделяя политические и духовные идеалы; а таковыми мы считали тогда православие и самодержавие на мистической его основе, —

так Олсуфьев характеризовал свои и Львова взгляды в 1890-е годы. На тот момент его монархизм имел глубоко демократические основания.

В Саратовском земстве существовали две партии. Одну, консервативную, возглавлял демократ по убеждению и в силу семейной традиции, в прошлом убежденный либерал, в будущем — конституционалист граф Д. А. Олсуфьев. Во главе прогрессивной партии стоял, по выражению А. А. Корнилова, «старозаветный русский дворянин», в прошлом «белоподкладочник», а ныне либерал с «феодальной головой» Н. Н. Львов. Подобное противостояние представляется символичным. Между позицией Львова и Олсуфьева пропасти не было. «Политическая философия» каждого из них представляла собой открытую систему, подверженную внешним влияниям и способную интегрировать разнородные элементы. Она была во многом эклектичной, но при этом недогматичной и гибкой.

Тактика «Беседы» предполагала диалог с существовавшей властью, которая в целях своего самосохранения должна была осознать необходимость идти на уступки рационально мыслившим представителям общественности. В противном случае, по мнению «собеседников», стране грозила неминуемая революция, чреватая катастрофическими последствиями как для власти, так и для общества. Вероятные сценарии были подробно рассмотрены в докладе Н. Н. Львова на заседании кружка 22 августа 1902 года. По его словам,

революционное движение имеет целью дать обществу все реформы в государственном строе сразу, а поэтому дает их всегда скомканными, недостаточно продуманными, слишком теоретичными.

Такие преобразования не решают накопившиеся проблемы, а лишь создают новые и тем самым способствуют обострению кризиса. Кроме того,

когда вспыхнет революция со всеми ее ужасами и несправедливостями, то естественно, что вся благомыслящая часть общества, ныне враждебно относящаяся к правительству, бросится за помощью к этому же правительству, ища в нем средства к спасению общественного спокойствия и безопасности.

В итоге должна была установиться реакция, последствием которой стала бы окончательная дезорганизация общественной и политической жизни.

Чтобы побудить правительство к реформам, «Беседа» старалась использовать имевшиеся в ее распоряжении механизмы давления на власть. Прежде всего, «собеседники» могли рассчитывать на общественное мнение, которое следовало предварительно сформировать. Уже на первом заседании они пришли к выводу, что их

цель — пробужденное общественное движение, общественное мнение, сейчас в России слабое и искусственно подавленное, чтобы оно стало более авторитетным для Петербурга.

В понимании членов кружка общественное мнение — результат деятельности наиболее политически активных элементов.

Общественный деятель должен идти впереди среднего обывателя, увлекать его, а не приспособлять к его точке зрения свою мысль. Он должен угадывать, чем объединить возможно больше людей, —

объяснял Н. Н. Львов на заседании «Беседы» 31 августа 1904 года.

Кружок объединял не столько теоретиков, сколько практиков, которые точно знали, что хотели от него получить. «Беседа» способствовала координации общественного движения в различных частях страны. Благодаря ее решениям множество земских и дворянских собраний могли одновременно подавать однотипные адреса и ходатайства правительству, которые становились фактом общественного мнения. Инициировались кампании в печати (например, в журнале «Вестник Европы», в газете «Русские ведомости»). С их помощью можно было донести позицию земств до широкой публики. Участники кружка считали, что со сформировавшимся общественным мнением любая власть вынуждена считаться, а с его представителями — договариваться.

Право и «Право»

И. В. Гессен был в гостях у кузена В. М. Гессена. Там он познакомился с присяжным поверенным А. И. Каминкой. Они живо обсуждали юридические обзоры в «Журнале Министерства юстиции». Наличие этого печатного органа никак не компенсировало отсутствие серьезного правоведческого журнала. Несколько дней спустя И. В. Гессен с сыновьями отправился на Невский проспект покупать им гимназическую форму. И там вновь встретил Каминку. Наконец, он решился спросить то, о чем думал в последнее время: нельзя ли сделать практические выводы из их беседы? Проще говоря, стоит ли только печалиться? Может быть, взяться за организацию периодического издания? Каминка обрадовался. Его тоже увлекала эта мысль. Так и появилась газета «Право».

Разумеется, к этому делу был привлечен В. М. Гессен, а также чиновник Министерства внутренних дел, приват-доцент Н. И. Лазаревский. У газеты было много состоятельных пайщиков. Это были адвокаты В. Н. Герард, В. О. Люстиг, Н. П. Карабчевский, П. Г. Миронов, А. Я. Пассовер, П. А. Потехин. С их помощью Каминке удалось собрать около 30 тысяч рублей.

Долго думали над названием. Предлагали разные варианты: «Законность», «Закон», «Суд», «Жизнь», «Юриспруденция» — и все отвергали. И вдруг Лазаревский чуть гнусавым голосом произнес: «Право». Сначала все переглянулись, а потом послышалось: «Недурно». А затем: «Право! Право! Очень хорошо! Отлично!»

Началась работа. Каждый четверг проходили редакционные совещания. Это были оживленные обсуждения и научных, и общественных вопросов. Первый номер вышел 8 ноября 1898 года. Газету ждал оглушительный успех, которого никто не предсказывал. У «Права» появилось 2200 подписчиков. Со временем их численность выросла до 10 тысяч. Для специального юридического издания это были удивительные цифры.

В этом деле участвовали звезды юридической науки. Уголовный отдел курировал В. Д. Набоков, видный ученый, сын бывшего министра юстиции, будущий депутат I Думы и отец В. В. Набокова. Научное лицо издания в значительной мере определял Л. И. Петражицкий, известнейший правовед своего времени, совершивший настоящий переворот в юриспруденции.

У истории своя поступь: порой незаметная, порой пугающе ускоряющаяся. Спустя годы и десятилетия ее течение кажется безальтернативным — как будто оно шло по руслу реки или по колее давно построенной дороги. При этом из истории нельзя изъять случай, благодаря которому разрозненные события складываются в единую картину. Зимой 1901 года И. В. Гессен, устав от работы, решил навестить Н. И. Лазаревского. На его квартире он застал незнакомца: рослую, грузную фигуру, в которой при этом было что-то изящное и породистое; «открытое благородное мужественное лицо с пытливыми глазами». Это был князь Петр Дмитриевич Долгоруков, председатель Суджанской уездной земской управы. Он готовил сборник статей, посвященных мелкой земской единице. Речь шла о ключевой проблеме, волновавшей все земство, которое было не достроено — ни сверху, ни снизу. Это непосредственно сказывалось на эффективности самоуправления, на положении крестьянства. Лазаревский отказался редактировать сборник и представил Долгорукову Гессена, который плохо понимал проблему, но все же поспешил согласиться.

Долгоруков говорил от имени «Беседы», которая взялась за целую серию издательских проектов. «Право» стало основным партнером земского кружка. Газета согласилась осуществлять редакцию сборников, необходимые технические работы, а также договариваться с авторами, большинство из которых так или иначе сотрудничали с изданием. В ходе работы над книгами регулярно устраивались совещания, на которых присутствовали как представители неземской интеллигенции (по большей части университетские профессора), так и «собеседники». Во время встреч решались проблемы технического свойства и достигалось согласие по вопросам программного характера. При участии «Беседы» были изданы сборники «Мелкая земская единица» (СПб., 1902–1903), «Нужды деревни по работам комитетов о сельскохозяйственной промышленности» (СПб., 1904), «Аграрный вопрос» (М., 1905), «Крестьянский строй» (СПб., 1905). В работе над ними приняли участие звезды общественной мысли и гуманитаристики того времени, ведущие интеллектуалы России: К. К. Арсеньев, П. Г. Виноградов, И. В. Гессен, В. М. Гессен, М. М. Ковалевский, А. С. Лаппо-Данилевский, П. Н. Милюков, Ф. Ф. Ольденбург, И. И. Петрункевич, А. В. Пешехонов, В. Д. Спасович, А. И. Чупров, А. И. Шингарев и другие. В итоге издательская деятельность способствовала установлению тесных контактов между либерально настроенными земцами и представителями литературных и научных кругов. Не так просто было встретиться людям со столь различным социальным опытом. Из этих знакомств и вырос Союз освобождения, а впоследствии Конституционно-демократическая партия.

Кулинарный комитет

Общественное движение — явление одновременно и политическое, и неполитическое. Это политика в условиях ее отсутствия. При таких обстоятельствах объединяться лучше за обеденным столом и произносить не речи, а тосты. В 1901 году Союз писателей был закрыт. Объединения литераторов не допускались. Но никто не мог запретить совместные ужины. Подчас такие трапезы собирали около 200 человек. Доступ на них был не для всех. Был организован особый комитет, который фактически отбирал участников подобных сборищ. В шутку его именовали «кулинарный». В него входили около десяти человек: Н. Ф. Анненский, В. Я. Богучарский, Е. Д. Кускова, Н. К. Михайловский, А. В. Пешехонов и другие. Впоследствии большинство из них вошло в Союз освобождения. На собраниях литераторов обсуждались животрепещущие вопросы современности. Порой резолюции, принятые в ходе товарищеских ужинов, публиковались на страницах журнала «Освобождение».

Одним из наиболее убежденных сторонников «кулинарного единения» был Н. Ф. Анненский, журналист и литератор из круга «Русского богатства». Он всячески способствовал созданию «единого фронта» всех недовольных — например, в кухмистерской Иванова, в сравнительно дешевом заведении, где за 2 рубля с человека гостей потчевали «сомнительной рыбой». Анненский почему-то называл ее лабарданом. За этой нехитрой трапезой можно было обсуждать разные вопросы, которые обычно сводились к политике. Председательствовал, разумеется, сам Анненский.

Это происходило в столице, на углу Николаевской и Кузнечного переулка, «в грязненьком помещении, где купцы справляли свадебные обеды и похоронные тризны». Обычно собирались несколько десятков человек. Намного больше людей приходили на юбилейные торжества, когда чествовали, например, Н. К. Михайловского или В. Г. Короленко. Последний не хотел помпезного празднования, но пришлось уступить настоянию коллег. Был создан специальный организационный комитет, который в значительной части совпадал с кулинарным. В него вошли Н. Ф. Анненский, П. И. Вейнберг, И. В. Гессен, А. В. Пешехонов, Ф. Д. Батюшков, Н. К. Михайловский. Заседания проходили на квартире Вейнберга на Фонтанке, рядом с Невским проспектом. Помимо сугубо организационных вопросов комитет определил программу предстоявшего мероприятия. В результате в зале ресторана «Контана» собралось около 400 человек. Это были сливки столичной интеллигенции.

Этот важный организационный опыт весьма пригодится осенью 1904 года. Банкетная кампания того времени станет звездным часом «кулинарного комитета», который будет вознесен на неведомую прежде высоту.

Патриарх

В августе 1865 года в Чернигове открылось первое заседание губернского земства. Это происходило в здании дворянского собрания. Собралась публика, в том числе и гласные. В большинстве случаев это были представители местного дворянства — и только пять крестьян. Они приютились на углу стола. Все были взволнованы. Заседание открыл губернатор князь С. П. Голицын, выступавший в парадном камергерском мундире. Расслышать что-то было трудно из-за не очень хорошей акустики. Вслед за Голицыным встал губернский предводитель дворянства И. Н. Дурново, спустя двадцать лет оказавшийся министром внутренних дел. Он гарантировал, что дворянство выполнит свой долг перед государем. Среди присутствовавших был и студент юридического факультета Санкт-Петербургского университета Иван Ильич Петрункевич.

И хотя земство преимущественно составляли выходцы из «благородного сословия», земское собрание заметно отличалось от дворянского. Последнее было шумным, многолюдным, беспорядочным. Периодически давали о себе знать местные Маниловы, Собакевичи, Ноздревы. Съезжались помещицы, рассчитывавшие показать «обществу» своих дочерей-невест. В земском собрании все было иначе. Здесь меньше выкрикивали, а больше обсуждали. Было больше порядка и меньше суеты.

Зарождавшаяся земская деятельность неизменно соседствовала с политической, пока запретной и опасной. В 1878 году в Харькове праздновали юбилей украинского писателя Г. Ф. Квитки-Основьяненко. Собралось много народа из разных губерний, в том числе из Киева, центра украинофильства. Приехали черниговцы: А. Ф. Линдфорс, А. А. Русов, В. А. Савич, И. И. Петрункевич. Последний говорил не о покойном писателе, а о политической обстановке в России. Совсем недавно был убит шеф жандармов Н. В. Мезенцов. Петрункевич не оправдывал террористический акт, он был против любого террора, сверху или снизу. Полагал, что насилие свидетельствовало о слабости и власти, и общества, которое не может солидаризироваться с убийцами. Однако оно должно четко и определенно сказать, что не одобряет и правительство, цепляющееся за старое, вместо того чтобы ступить на новую торную дорогу государственных реформ. В этом случае и террористические акты сойдут на нет. «Общество… одинаково против убийства из-за угла и против виселицы». Петрункевича слушали с напряженным вниманием. Лишь однажды выкрикнули: «Это призыв к революции!» Петрункевич не остановился. По окончании выступления зал встал и долго рукоплескал. Многие подходили пожать руку оратору. Были среди них и офицеры. Все повторяли: «Давно было пора это сказать».

Этот опыт придавал оптимизма и смелости. Петрункевич решился на рискованный шаг: вступить в переговоры с народовольцами. В этом деле ему помог А. Ф. Линдфорс — и более никто. Посвящать других людей в это опасное мероприятие было чревато неприятными последствиями. Народовольцы поставили условие: никто не должен был знать их фамилий. Собрание имело место на квартире известного киевского украинофила В. Л. Беренштама. Узнай о том полиция, все бы закончилось печально — и для него, и для всех его гостей.

И все же никто не узнал. Собрание прошло спокойно. Продолжалось с 8 вечера до 12 часов ночи. В нем участвовали отнюдь не случайные лица: В. А. Осинский, П. Л. Антонов, Е. Н. Ковальская, Л. А. Волькенштейн и другие. Некоторые из них были повешены в Одессе и Киеве весной 1879 года как участники террористических актов. Петрункевич и Линдфорс просили народовольцев приостановить террористические акты, дабы земцы могли поставить перед правительством вопрос о неотложности политической реформы. Стороны услышали друг друга, но ни о чем не договорились.

Об этом совещании знал украинофил И. А. Житецкий. Он преподавал Софье Паниной, дочери графини Анастасии Сергеевны Паниной. Житецкий взялся провести А. С. Панину на собрание, где та могла послушать совещавшихся (конечно, не принимая участия в обсуждении). И все же по его окончании она пригласила некоторых из присутствовавших к себе. Среди них был И. И. Петрункевич. Так они познакомились. Спустя три с половиной года, 16 августа 1882-го, они обвенчались в Смоленске.

Но до этого памятного события было еще далеко. Пока Петрункевич готовился к предстоявшему земскому собранию. Оно было перенесено на январь 1879 года, что несколько спутало карты. Черниговцы не стали терять времени и попытались наладить контакты с Московским и Тверским земствами, а также столичной печатью. Петрункевич рассчитывал сделать Москву центром сборки всего земского движения. В этом деле ему теперь активно помогала и Анастасия Панина.

Московское земство не было настроено решительно. Приходилось искать другого союзника. Ими оказались некоторые столичные профессора: например, М. М. Ковалевский и В. А. Гольцев. Они взялись помочь с организацией земского съезда. Было решено созвать его в марте. Добившись предварительных договоренностей, черниговцы отправились в Санкт-Петербург, где пробыли с конца декабря 1878-го до начала января 1879 года. Там они обратились в редакции журналов «Вестник Европы» и «Отечественные записки» и газеты «Молва». Многие двери в столице открывались благодаря фамилии Паниной. «Делегацию» принял издатель «Молвы» В. А. Полетика. Он встретил Петрункевича с его спутницей за две комнаты до своего кабинета. Все три двери, что вели к кабинету, Полетика закрыл за ними на ключ. Он предвидел серьезный разговор — и не ошибся. Петрункевич изложил свою программу, отметив нежелательность непримиримой борьбы революционеров и правительства. Общество нуждалось в порядке, в новом порядке. Полетика слушал внимательно, выразил сочувствие и предложил принять участие в издании «Молвы». От Чернигова до Петербурга 1500 верст: предложение не представлялось актуальным. Да и Петрункевича заботили совсем другие проблемы. Было ясно, что Полетика рассчитывал на материальную поддержку нежданных гостей, а идти на политический риск предсказуемо не желал.

Издатель «Вестника Европы» Е. И. Утин пригласил черниговцев на обед. Пожалуй, он был еще более любезен, чем Полетика. Разговор шел оживленный. Утин был интересным собеседником. Он рассказал о настроениях в столице, об идейных течениях в Петербурге. Тем не менее результат переговоров был тот же. К договоренностям прийти не удалось.

Оставалась надежда на Н. К. Михайловского, стоявшего во главе «Отечественных записок». Он сам пришел в гостиницу «Европейская», где тогда проживала Панина. И опять состоялась оживленная беседа. Петрункевич говорил о целях земства, о будущей конституции, самой демократичной из всех возможных. Она должна была исключить всякое неравенство, упразднить сословия. Михайловский спросил, сможет ли Петрункевич обещать, что вся земля перейдет к крестьянам. Петрункевич ответил, что последнее слово должно принадлежать конституционному собранию. «В таком случае народу наплевать на вашу помещичью конституцию. Когда народ возьмет власть, он сам напишет свою конституцию, какой вы ему не дадите».

Несмотря на возникавшие трудности, Петрункевич готовился к земскому собранию в Чернигове. Он составил адрес, проект которого стал достоянием гласности. Его распространяли, переписывали и даже продавали в городе. Это стало известным и местной администрации, которая по-своему готовилась к собранию.

Зал был переполнен. Все ждали выступления Петрункевича, но его доклад не состоялся. Предводитель дворянства Н. И. Неплюев прервал выступавшего: прежде чем допустить чтение доклада, он считал необходимым ознакомиться с его содержанием. Собрание взволновалось. Петрункевич протестовал и в итоге решил читать вопреки протестам Неплюева. Тот начал неистово звонить в колокольчик. Петрункевич продолжал читать. Тогда Неплюев бросил колокольчик, объявил перерыв и отправился в свой кабинет. Петрункевич оставался на месте. Несколько минут спустя Неплюев вернулся. Петрункевич возобновил чтение доклада. Тогда Неплюев поднялся и объявил собрание закрытым, после чего вновь направился в свой кабинет. Там он дал распоряжение полиции очистить зал от гласных и публики. Возмущенные земцы решили бороться за попранные права и обратиться по этому поводу в Сенат, то есть применить вполне легальное средство борьбы. При этом присутствовавшие признавали, что правительство само побуждало общество к насилию, «к единственному средству слабых — к террору».

Сенат признал действия Неплюева незаконными, однако отметил, что отмена его решения невозможна. Именно по этой причине Сенат оставил жалобу без последствий.

Тогда Петрункевич написал записку «Очередные задачи земства». К. Ф. Волков взялся опубликовать ее во Львове, то есть в Австро-Венгрии. Австрийская полиция ворвалась в типографию, брошюру изъяли, и она считалась безвозвратно утраченной. Однако один экземпляр был доставлен издателю «Вольного слова» М. П. Драгоманову, и тот опубликовал ее в 1883 году. В 1911-м В. Я. Богучарский прислал Петрункевичу заинтересовавшую его статью. Оказалось, текст принадлежал перу самого Петрункевича. Это подтвердила и его жена, переписывавшая брошюру в 1879 году.

В марте 1879-го должен был состояться земский съезд в Москве. Туда отправились Линдфорс и Петрункевич. Они рассчитывали на помощь М. М. Ковалевского, но тот забыл о своем обещании найти помещение для форума. Между тем некоторые гласные уже прибыли на съезд. Черниговцы обратились к В. А. Гольцеву, который тоже позабыл о намечавшемся мероприятии, но все же взялся за поиски квартиры. Ее нашли в доме князя Кропоткина на углу Кречетниковского и Дурновского переулков. Собрались около 30 человек, представлявших разные губернии. Больше всего было тверичей. Там были братья Бакунины, Павел и Александр, М. И. Петрункевич, Т. Н. Повало-Швейковский, В. Н. Линд и другие. Собравшиеся говорили о необходимости постоянной организации для борьбы за конституцию. На этом съезд и завершился. И. И. Петрункевич отправился в отпуск в Тверь. 3 апреля 1879 года, в ожидании поезда на вокзале, он обратил внимание на суету полиции, жандармерии. Оказалось, что день назад, 2 апреля, А. К. Соловьев стрелял в Александра II.

27 апреля 1879 года к Петрункевичу наведались гости: в его усадьбе появились исправник и четверо жандармов. Они объявили, что, согласно предписанию министра внутренних дел Л. С. Макова и шефа жандармов А. Р. Дрентельна, Петрункевич должен быть арестован и немедленно отправлен в сопровождении двух жандармов… «Куда?» — перебил Петрункевич. «Вы узнаете это на месте, так как мне это неизвестно», — услышал он в ответ. Петрункевичу было дано два часа на сборы. Он собрал вещи, документы, попрощался с родителями и попросил заехать к А. С. Паниной, которая жила в 20 верстах от Плиску, в Нежинском уезде. В сопровождении жандармов он проследовал на вокзал, где Петрункевич и его «свита» дождались поезда из Киева, сели в вагон второго класса и отправились в Курск. Ехали молча. У Петрункевича было время подумать о случившемся, а главное — о том, что его ожидало в ближайшем будущем. Оставалось лишь гадать: если они едут в Санкт-Петербург, Петрункевича скорее всего поджидала Петропавловская крепость; если в Москву — ссылка в Сибирь или на берега Тихого океана.

В Москве Петрункевича поджидали уже семь жандармов, они торжественно встречали его у дверей вагона. У вокзала стояла карета с зашторенными окнами. Петрункевича привезли в Басманную часть, где он провел весь день, а вечером доставили на Ярославский вокзал. Утром они были в Ярославле, где сели на пароход, чтобы продолжить путь до Костромы. В ту пору железная дорога еще не связывала Ярославль и Кострому. «Волга, великолепное утро, новый край, все действовало возбуждающе и привлекло внимание, — описывал свои впечатления Петрункевич. — Я как бы забыл о своем новом положении, чувство радости охватило меня, и я не замечал, что вокруг меня образовалась пустота; публика, которой на пароходе было много, держалась подальше от меня».

В Костроме после некоторых мытарств Петрункевича поселили в гостиницу, где он пробыл десять дней под домашним арестом. Туда же доставили его брата Михаила Ильича и А. С. Панину. Местом жительства Петрункевичу был определен город Варнавин на высоком берегу реки Ветлуга. В единственном на весь Варнавин каменном доме размещались казначейство и полицейское управление.

Петрункевич обнаружил в Варнавине целое кладбище польских ксендзов, сосланных туда за участие в восстании 1863–1864 годов. В городе было всего три улицы и церковь святого Варнавы, в честь которого он и получил свое название. Не было ни аптеки, ни уездной больницы, ни уездного врача, ни мирового судьи. Когда там оказался Петрункевич, не было и телеграфа. Да и торговли почти не было. Население было повально неграмотным. В городе не было даже помещения, где могли бы с удобством собраться земские гласные в составе 35 человек. Зимы в Варнавине были снежные и такие лютые, что ртуть замерзала в термометре, то есть морозы были ниже –39 °C.

Варнавинская администрация и полиция относились к ссыльному любезно и предупредительно. Но Петрункевича, конечно, тяготило то, что в любой момент к нему мог явиться полицейский и совершить обыск. Ему было запрещено выезжать за город, получаемая им почта могла быть задержана, а письма прочитаны исправником. Ему представился случай изменить свое положение. Товарищ А. Ф. Линдфорса по гвардейской службе С. С. Перфильев управлял канцелярией Министерства внутренних дел. Он предложил Петрункевичу занять должность предводителя дворянства в одном из уездов Северо-Западного края. Это освободило бы его от всех ограничений. Но Петрункевич отказался из принципиальных соображений: правительственная политика была для него неприемлема.

Назначение министром внутренних дел графа М. Т. Лорис-Меликова и упразднение Третьего отделения сыграло свою роль в судьбе Петрункевича. В июне 1880 года он получил предложение выбрать для места жительства один из трех городов: Владимир, Ярославль либо Смоленск, разумеется, оставаясь под надзором полиции. Петрункевич предпочел Смоленск как город более южный, а значит, и теплый.

Он устроился работать в местной газете «Смоленский вестник». Там он познакомился с сенатором В. П. Безобразовым, экономистом и публицистом. Они часто ходили в Лопатинский парк, где за бутылкой красного вина беседовали о земских проблемах и о придворной жизни, о которой рассказывал Безобразов. Однажды Безобразов пришел не один, а со своим товарищем по Александровскому лицею, духовщинским предводителем дворянства Петром Петровичем Друцким-Соколинским-Ромейко-Гурко, который стал посещать Петрункевича ежедневно. Их дружеским отношениям не мешала даже разность во взглядах. Друцкой приносил Петрункевичу свои переводы с английского. Особенно он любил поэта А. Попа.

В то время Петрункевич вынужденно не встречался с А. С. Паниной. Летом 1880 года ее дочь Софья тяжело заболела брюшным тифом. Девушку удалось выходить, спасти. Дабы уберечь дочь от дурных последствий болезни, А. С. Панина увезла ее во Флоренцию, где они провели зиму и весну 1881 года.

В январе 1881-го к Петрункевичу зашел жандармский полковник П. А. Есипов. Петрункевич было решил, что тот пришел с обыском. Но это было не так. Ему предстояло подготовить обзор о состоянии губернии за истекший год. Обычно он это делал по привычному шаблону. Но Лорис-Меликов требовал совершенно другого, и Есипов решил просить помощи Петрункевича. Со своей стороны, он обещал не править отчет без разрешения автора. Петрункевич подумал и на следующий день согласился. Для работы ему предоставили, по его выражению, «целый ворох бумаг», в том числе сведения о политическом движении во всей России.

Петрункевич провозился с обзором около двух недель. Он обнаружил в бумагах множество ошибок, что подтвердило его догадку о невысоком уровне компетентности полиции. В документе Петрункевич высказал свои собственные взгляды: поставил под сомнение цензурные ограничения, отметил необходимость упрочения принципов законности и недопустимость административного произвола. Тем не менее отчет был принят жандармским полковником и отправлен в Санкт-Петербург.

1 марта 1881 года был убит император Александр II. На событие все реагировали по-разному. Многие развернулись резко вправо, требовали мести, «белого террора». Петрункевич придерживался другого мнения, в чем сильно расходился со своими смоленскими знакомыми и соседями.

Примерно тогда смоленские губернатор, вице-губернатор, городской голова, прокурор, жандармский полковник и многие другие получили анонимные письма с призывом к неповиновению императору. Губернатор Лев Платонович Тамара вызвал к себе жандармского полковника П. А. Есипова, дал ему поручение расследовать эту историю и предложил обратиться за помощью опытного сыщика, но Есипов отказался, полагаясь на собственных сотрудников. В тот вечер он зашел к княгине Е. И. Суворовой, состоявшей в связи с губернатором. В негодовании она протянула Есипову записку, адресованную ее дочери княгине Е. К. Святополк-Четвертинской. К записке прилагалась пачка любовных писем Суворовой к Тамаре. Читая записку, Есипов, как обычно, обращал внимание не столько на содержание, сколько на почерк, который показался ему искусственным. Он напоминал почерк подметных писем. Есипов показал записку прокурору В. В. Денисову. Вместе они слово за словом разобрали записку и подметные письма и пришли к выводу, что все они были написаны губернатором.

Вскоре Тамара вновь вызвал к себе Есипова. Губернатор заявил, что ведет свое расследование. По его оценке, письма написаны рукой Паниной под диктовку Петрункевича. Тамара уже сообщил об этом министру внутренних дел и предложил отправить Петрункевича в Сибирь, а графиню оставить под надзором полиции где-нибудь под Смоленском. Есипов выслушал губернатора и отправился к прокурору, который вспомнил, как однажды обедал с Тамарой и А. П. Энгельгардтом. За обедом они крепко выпили, и Тамара признался, что хочет жениться на А. С. Паниной. Энгельгардт возразил: «По слухам, она выходит замуж за Петрункевича». — «Ну, Петрункевича можно убрать в Сибирь, а Панину попридержать в Смоленске», — парировал Тамара.

Есипов и Давыдов уведомили о своем «открытии» министров внутренних дел и юстиции. Этим дело и кончилось. Некоторое время спустя А. С. Панина гостила у министра внутренних дел графа Н. П. Игнатьева, который признался: «Я не выслал Петрункевича в Сибирь, как на том настаивал губернатор Тамара, а перевел самого Тамару в Житомир. Он там, в Смоленске, запутался в бабьих делах».

Жандармский полковник Есипов помогал и дальше. Он был своего рода «ангелом-хранителем» Петрункевича. Весной 1882 года Есипов настойчиво намекал Петрункевичу, что угроза А. С. Паниной исходит из Петербурга: интриги плели родственники бывшего мужа Анастасии Сергеевны. Есипов посоветовал ей на время уехать, и Панина отправилась с дочерью Софьей в Одессу. Тогда же стало известно, что бабка Софьи графиня Наталья Павловна Панина ходатайствовала о том, чтобы отобрать у Анастасии Сергеевны Софью и «освободить» ее от опеки над дочерью. Ее опекуном становился сановник, государственный контролер Д. М. Сольский.

Это было продолжением старого конфликта. В 1880 году Анастасия Сергеевна явилась в контору Паниных и потребовала от управляющего капитал, принадлежавший ее дочери, в размере нескольких сотен тысяч рублей. Управляющий растерялся и отдал все деньги. Узнав об этом, графиня Н. П. Панина написала письмо императору с просьбой назначить над внучкой опекуна. Анастасия Николаевна Мальцева, мать А. С. Паниной, бывшая при императрице Марии Александровне, упросила ее не удовлетворять требование Паниной и оставить девочку матери. В итоге об этом решении объявил А. С. Паниной сам министр внутренних дел М. Т. Лорис-Меликов. Однако вскоре он был обескуражен, узнав, что Анастасия Сергеевна связана с революционным движением. Лорис-Меликов тут же поехал к ней и потребовал вернуть деньги. Прошло несколько месяцев, но деньги А. С. Панина так и не вернула. Вскоре пришла новость о смерти императрицы Марии Александровны. Графиня Н. П. Панина отправилась в Зимний дворец и там столкнулась с самим Александром II, который ненадолго вернулся из Царского села. Государь сообщил, что накануне говорил с женой о Софье Паниной и обещал императрице оставить ее у матери: «Это был последний наш разговор, последний предмет, о коем шла речь».

16 августа 1882 года Анастасия Сергеевна и Иван Ильич Петрункевич обвенчались. На следующий день уже жена с дочерью выехали в Петербург. Там она сообщила родственникам о своем замужестве, чем вызвала настоящую сенсацию. При этом в столице за ней неотступно следили агенты полиции.

Родня бывшего мужа обратилась к министру внутренних дел графу Д. А. Толстому с просьбой отобрать Софью у матери, которая вышла замуж за «террориста». В 1882 году к Анастасии Сергеевне явился петербургский градоначальник А. А. Козлов и объявил, что по высочайшему повелению должен отобрать одиннадцатилетнюю дочь и доставить ее в Екатерининский институт…

А. С. Петрункевич жила в Петербурге, чтобы видеться с дочерью — в определенные дни и часы, в присутствии пепиньерки[6]. И. И. Петрункевич остался в Смоленске один: его дети от первого брака жили в Петербурге с Анастасией Сергеевной. Вскоре сын Александр заболел брюшным тифом, и новый смоленский губернатор А. А. Кавелин отпустил Петрункевича ненадолго в Петербург. Когда Петрункевич приехал к семье на Бассейную улицу, он увидел, что здоровью сына ничто не угрожает. Естественно, за ними велось наблюдение, так что не было и речи о том, чтобы ходить по знакомым. Как раз в те дни скульптор П. П. Забелло отлил из гипса бюст А. С. Петрункевич. Впоследствии бюст много путешествовал вместе с семьей, побывал в Твери, Москве, Гаспре, снова в Петербурге — и в 1915 году был подарен Софье Паниной.

У Петрункевичей бывал флигель-адъютант граф П. П. Шувалов, близкий ко двору, один из организаторов «Священной дружины», тайной организации, созданной для защиты царя от террористических актов. Граф недолюбливал министра внутренних дел Д. А. Толстого, выражал сочувствие Анастасии Сергеевне, пытался ей по возможности помочь. Благодаря его связям Петрункевичам удалось избавиться от слежки, которая особенно досаждала Анастасии Сергеевне. Шувалов и Петрункевич говорили о положении России, о конституционной реформе, об исчерпанности сил самодержавия. В чем-то соглашались, однако расхождений было больше. Шувалов стоял за «аристократическую конституцию», за «палату лордов по-русски», он даже прислал Петрункевичу записку с проектом государственных преобразований.

Вернувшись в Смоленск, Петрункевич ежедневно писал Анастасии Сергеевне, ждал писем от нее. Это хоть как-то скрашивало одиночество. Однажды Есипов сообщил ему, что вся его переписка перлюстрируется и что ее внимательно читает сам министр, граф Толстой. Тогда супруги решили посмеяться над министром и принялись бранить его в письмах чуть не ежедневно. Похоже, Толстому надоело это читать, и распоряжение о перлюстрации было отменено. Петрункевич полагал, что министр интересовался их перепиской с женой, подозревая чету Петрункевичей в тесных контактах с П. П. Шуваловым, которого опасался. Но переписка подтвердила отсутствие таких связей.

В мае 1883 года Петрункевичу было предоставлено право выбрать любой город в качестве места жительства, за исключением столиц. Он не задумываясь назвал Тверь. Там жил брат, семья Бакуниных, это было недалеко от Москвы и Санкт-Петербурга. Туда он перебрался уже в июне 1883 года. В скором времени его принял тверской губернатор А. Н. Сомов: «Вы доставили бы мне большое удовольствие, если бы избрали другой город и уехали отсюда». Петрункевич соглашался уехать только при условии, если Сомов испросит у министра внутренних дел разрешение о выезде Петрункевича с семьей за границу. Но губернатор в ответ замахал руками: «Что вы, что вы! Чтобы я обратился к графу Дмитрию Андреевичу с такой просьбой?!»

Тверь, сравнительно небольшой город с малочисленным обществом, была «столицей» земского либерализма. Центром притяжения местной общественной жизни была семья Бакуниных. На Дворянской улице в доме Арбузова обсуждались вопросы политики, литературы, философии. Здесь завязывались контакты. Бакунинское гнездо, Прямухино, было известно во всей губернии. Там родился М. А. Бакунин, гостили Н. В. Станкевич и В. Г. Белинский. С Бакуниными Петрункевич познакомился еще в 1864 году, когда учился в Санкт-Петербургском университете. Он жил на углу Большой Морской и Гороховой в мансарде дома Штрауха. А рядом — Г. И. Успенский. Как-то к братьям Петрункевичам пришел Александр Александрович Бакунин, уселся на одну из кроватей и, закурив толстую папиросу, стал расспрашивать об их политических взглядах. Он совсем недавно вернулся в Россию, был среди гарибальдийцев, в Лондоне сотрудничал с А. И. Герценом.

С семейством Бакуниных породнился и Михаил Петрункевич, который был женат на Любови Гавриловне Вульф, племяннице Бакуниных. По их протекции Петрункевич-младший стал старшим врачом в Тверской губернской земской больнице, он пользовался репутацией одного из ведущих организаторов земской медицины. Решением министра внутренних дел Д. А. Толстого он был уволен с должности, однако земство не подчинилось этому решению. Было постановлено никого не назначать на должность старшего врача до восстановления в ней М. И. Петрункевича.

В 1886 году срок ссылки закончился. Петрункевичи проехали по Крыму и вернулись в Черниговскую губернию. Там И. И. Петрункевича избрали земским гласным. Все как будто возвращалось на круги своя — при неизменном внимании к нему со стороны администрации. Петрункевича вызвали в Чернигов к губернатору А. К. Анастасьеву, известному своим самодурством. Тот передал письменный приказ киевского генерал-губернатора А. Р. Дрентельна, согласно которому Петрункевичу запрещалось проживать в Черниговской, Полтавской, Киевской, Волынской и Подольской губерниях. Анастасьев, внешне весьма любезный, утверждал, что не причастен к этому решению и готов ходатайствовать о его отмене, если Петрункевич откажется от звания гласного. Петрункевич был убежден, что на самом деле Анастасьев был зачинщиком этого приказа. И не собирался идти у губернатора на поводу. Он понимал, что, если сложит с себя обязанности гласного, совершит политическое самоубийство. Разумеется, он отказался. Анастасьев не унимался: «Конечно, я понимаю трудность вашего положения, но мне так хочется добиться отмены вашей высылки, что я сделаю вам большую уступку и, хотя не могу быть уверенным в согласии генерала Дрентельна, но все же… попытаюсь его убедить, если вы дадите мне слово, что не будете посещать земское собрание». Петрункевич все более раздражался: «Я нахожу, что это предложение еще менее для меня приемлемо, так как я считал бы недостойным действовать так относительно моих избирателей, только что мне оказавших свое доверие после более чем семилетней моей ссылки». Анастасьев еле сдерживался, но не терял надежды добиться своего. Он обещал содействовать отмене постановления Дрентельна, если Петрункевич даст ему письменные гарантии «придерживаться направления сообразно духу ныне царствующего государя». Петрункевич решил прекратить эту игру: «Позвольте мне, ваше превосходительство, сказать вам, что мы с вами совершенно различно смотрим на наши обязанности. Вы в качестве главы местной власти министра и потому вынуждены менять свое направление сообразно направлению министров. Вы изволили служить при графе Лорис-Меликове, затем при графе Игнатьеве, теперь вы служите при графе Толстом. Все они не похожи друг на друга и каждый вел свою политику, и вслед за каждым из них вам приходилось вести их политику. Я не служащий человек, а простой обыватель. Первая моя обязанность — иметь собственное мнение и иметь честность без утайки моих мыслей поступать согласно с тем, что думаю. Поэтому не только написать вам, но и сказать, что я переменил свои понятия и разделяю направление графа Толстого, было бы чистой ложью. Поэтому ваше предложение я считаю еще более неприемлемым, чем два предыдущие». В ответ Анастасьев дал Петрункевичу 24 часа на устройство дел и отъезд из губернии.

Петрункевич получил право вновь вернуться в родную Черниговскую губернию только в октябре 1904 года: министр внутренних дел П. Д. Святополк-Мирский позволил ему жить там, где ему заблагорассудится. До этого времени Петрункевичи обосновались в Твери, купив 225 десятин в Новоторжском уезде. Покупка земли позволила ему избираться в Тверское земство, и в итоге Петрункевич стал гласным. Это вызвало неудовольствие уже тверского губернатора П. Д. Ахлестышева, но поделать с этим он ничего не смог. Возможно, у молодого губернатора просто не хватило опыта.

В 1889 году Петрункевич получил разрешение поселиться в Москве. Этому способствовала фрейлина императрицы Е. С. Озерова, с которой А. С. Петрункевич встретилась в Царском Селе. Озерова взялась помочь. Она переговорила с министром внутренних дел И. Н. Дурново. Тот признал, что Петрункевича ни в чем определенном не обвиняют, просто около него постоянно собираются «вредные» люди. Озерова возмутилась, обратилась к императрице, и высочайшее вмешательство принесло свои плоды. Благодаря переезду в Москву Петрункевичи смогли дать сыновьям достойное гимназическое образование.

Петрункевичи поселились на Смоленском бульваре:

Раньше я очень мало знал Москву, и только прожив в ней семь лет, прочувствовал всю ее оригинальность и привлекательность, ее действительно своеобразную красоту и резко выраженный национальный характер, благодаря ее церквям, улицам, их названиям, демократической толпе, народной массе, так мало заметной в Петербурге, где преобладали холодная современность, чиновник и интеллигент.

В Москве Петрункевич почти никого не знал. Исключение составлял В. А. Гольцев, с которым он сблизился еще в Твери. По субботам у Гольцева собирались писатели, профессоры, артисты. Обычно такой вечер завершался непритязательным ужином. Петрункевич очень скоро сошелся с завсегдатаями этого «салона». Среди них был и В. И. Вернадский. Тот познакомил Петрункевича со своими близкими друзьями: А. А. Корниловым, князем Д. И. Шаховским, братьями Ольденбургами, а также с П. И. Новгородцевым, В. Э. Грабарем, В. М. Хвостовым. У Гольцева бывали также: М. Я. Герценштейн, С. А. Дриль, Н. А. Каблуков, П. Н. Милюков, С. А. Муромцев, А. И. Чупров, И. И. Янжул… У С. А. Дриля и И. И. Янжула проходили свои вечера, на которых Петрункевич тоже бывал.

Петрункевичи купили имение Машук в Новоторжском уезде Тверской губернии: полуразвалившийся дом, бывшую усадьбу Львовых на высоком берегу реки Тверцы, а еще запущенный парк и большой лес. П. Б. Струве описывал имение так: «Местность у них красивая: имение расположено на высоком берегу довольно быстрой и широкой Тверцы, много красивых и высоких хвойных и лиственных деревьев, вообще все гораздо красивее, чем в Воробьеве, не говоря уже о роскоши усадьбы, представляющей деревенское палаццо». Рядом была дача М. И. Петрункевича в селе Константиново. Там его семья проживала каждое лето. Наконец, Машук — это реальная, а не формальная собственность, составляющая избирательный ценз, а значит, и связь с деревней, корнями. К лету 1897 года усадьба была отремонтирована, и можно было переезжать. К Петрункевичам-старшим присоединилась и семья сына, Михаила Ивановича, с тремя детьми. В 1900 году в Машук переехал доктор М. П. Литвинов с семьей. Летом 1900 года там гостил П. Б. Струве, который познакомился с Бакуниными. В имении Машук встречались люди разных поколений. А. А. Бакунин представлялся Струве либералом 1840-х годов, а И. И. Петрункевич — либералом современным: он «больше реалист в общественных вопросах». По словам Струве, Петрункевич — «один из самых умных людей, с которыми мне приходилось сталкиваться: он легко схватывает самое существенное, остроумно обобщает и формулирует».

В 1903 году директор Департамента общих дел Б. В. Штюрмер приехал ревизовать земские учреждения Тверской губернии. Он взял с собой бывшего профессора Демидовского лицея в Ярославле И. Я. Гурлянда, с которым многие годы сотрудничал. Уже после ревизии, в ноябре или декабре 1903 года, Штюрмер, Гурлянд и Петрункевич оказались за одним столом, в гостях у председателя Новоторжской уездной управы Н. А. Балавинского, свояка Штюрмера. Ревизоры дружно порицали земских служащих. Они полагали, что тем слишком многое позволено, в то время как они должны находиться под контролем земской управы. Петрункевич тщетно убеждал столичных гостей, что сложившееся положение разумно и что оно соответствует задачам местного самоуправления. Гурлянда волновала и другая проблема. Он был уверен, что земство втайне надеется на конституцию, а значит — на демонтаж самодержавного строя. Петрункевич, не желая таиться, откровенно признался, что он сторонник конституции, принятие которой неизбежно: такова логика исторического процесса. Едва ли он удивил Гурлянда, однако и сочувствия не вызвал. 21 января 1904 года было объявлено о закрытии Тверского губернского и Новоторжского уездного земств, дела которых передали правительственным комиссиям. И. И. Петрункевича же выслали за пределы Тверской губернии.

У Казанского собора

Обычно жизнь меняется, когда этого уже не ждут. Вялотекущее начало 1901 года вгоняло в тоску чету Струве. В конце января Нина Александровна, ссылаясь на В. В. Вересаева, писала о равнодушии общества, которого ничто не интересует и не волнует. «Петик мой, ты рвешься сюда, — восклицала она, — а здесь так тяжело. Настроение у всех препакостное, хуже и не помню. Начинаю и я терять веру в общество».

4 марта 1901 года на Казанской площади в Санкт-Петербурге состоялась демонстрация, в которой преимущественно приняли участие столичные студенты. Они выступили в поддержку учащихся Киевского университета. Некоторые из киевских студентов были отданы в солдаты за участие в беспорядках. Среди участников оказались многие известные общественные деятели: Н. Ф. Анненский, Р. В. Иванов-Разумник, В. А. Мякотин, А. В. Пешехонов, П. Б. Струве, М. Т. Туган-Барановский, А. В. Тыркова.

Казанская площадь была заполнена людьми. Кругом — конная полиция, рядом с ними — казаки. По Невскому в сторону Казанского собора плыли потоки людей. Полицейский офицер всех пропускал. «Потом, слегка нагнувшись с седла, сказал вежливо, с улыбкой: „Вы, господа, лучше шли бы домой“». Над группой студентов на ступеньках собора взвился небольшой красный флаг. Топот казачьих лошадей. Слова команды. А. В. Тыркова пошла к собору: «Полицейский опять наклонился с седла, еще пристальнее посмотрел на меня и внушительно предупредил: „Идите. Туда я вас пропущу, но назад вы, может быть, и не пройдете“». М. И. Туган-Барановский шел за ней. На ступеньках раздавались женские истерические крики, визги, возгласы, лозунги «Долой!». Толпа перемешалась с казаками. Студенты кричали, перебегали с места на место. Одна из девушек схватилась за узду казачьей лошади. По лицам молодых людей текла кровь. Городовые тащили под руки девушку. «Она иступлено кричала, отбиваясь от них». Там, у собора, было много знакомых лиц. Некоторые из них вместе ели «лабардан». Среди них был и П. Б. Струве. Он был в исступлении. Увидев Тугана, бросился к нему: «Это черт знает что такое! Как они смели? Как они смеют меня, меня по ногам колотить нагайками! Вы понимаете — меня!» Манифестантов окружили двойным кордоном городовых. Когда совсем стемнело, их повели по Казанской улице.

Вечером того же дня в Союзе писателей собрались 44 человека под председательством Н. К. Михайловского. Все подписали письмо, подготовленное А. В. Пешехоновым, и разослали его в российские и зарубежные газеты. Подписантов позднее вызывали в Департамент полиции. Особенно начальство интересовали те, кто состоял на государственной службе, их предполагали уволить. В итоге пострадал писатель В. В. Вересаев. Струве был арестован, и на свидание в тюрьму его жену Нину провожал А. А. Корнилов. Н. А. Струве рассказала ему, что они с мужем планируют издавать журнал за рубежом и рассчитывают на сотрудничество Корнилова. В ответ тот признался, что его занимает мысль об учреждении либеральной партии наподобие Союза благоденствия.

Журнал

Об этом думали задолго до 1901 года. В августе 1896 года П. Б. Струве провел переговоры с П. А. Дементьевым, бывшим предводителем дворянства Весьегонского уезда. Пятнадцать лет назад его обвиняли в связях с народовольцами. В 1881 году, спасаясь от возможного преследования, Дементьев эмигрировал в США, где проживал под именем Питер Деменс. Там он занимался лесозаготовками, прокладывал железные дороги. Деменс был одним из основателей города Санкт-Петербург (Сент-Питерсберг) во Флориде, где некоторое время жил сам. Периодически он публиковался в российской печати под псевдонимом «Тверской». В 1896 году посетил Россию и провел переговоры со Струве. Речь шла о печатном органе, журнале, который издавался бы за границей и объединил бы все оппозиционные силы. Дементьев был настроен решительно. Он рассчитывал на «активно революционный орган», полагал привлечь на свою сторону радикальную оппозицию. Струве иначе определял приоритеты. Это должен был быть журнал конституционной партии:

Теоретическая политическая программа органа должна требовать для России свободу личности, печати, слова и, как единственной гарантией всего этого, ограничения самодержавия народным представительством.

Журнал мог быть востребован уже имевшимися центрами общественной жизни России: земствами, университетами, легальной прессой, комитетами грамотности и другими. С их помощью следовало распространять издание, а главное — идеи, которые бы оно отстаивало. П. А. Дементьев планировал выделить на журнал 20 тысяч долларов: по его расчетам, этого было вполне достаточно для первых шагов. Однако из этого проекта ничего не вышло. Поразительно, насколько слова из 1896 года были созвучны сказанным шесть лет спустя.

Переговоры о создании нелегального издания, вокруг которого объединилась бы оппозиционная Россия, Струве вел с февраля 1900 года. Как раз в это время социал-демократы готовились к началу выпуска «Искры». В этой связи планировалось координировать работу сразу над двумя изданиями. Струве побывал в Европе, где провел переговоры с наиболее видными российскими социал-демократами, но безуспешно. И все же пока речь шла о разногласиях, а не о конфронтации. В марте 1901 года Струве вернулся в Россию, и его закружили события на Казанской площади. Затем ссылка, вынужденное затишье — и вместе с тем переговоры с тверскими земцами; наконец, переезд в Германию. У земской оппозиции было два возможных кандидата на пост редактора нелегального издания: П. Н. Милюков и П. Б. Струве. Милюков недавно вернулся в Россию после «болгарской ссылки». Он и сам не был готов к новой эмиграции. Сосланный в Тверь Струве рассчитывал переехать в Западную Европу и был открыт для переговоров. В итоге Струве оказался в Штутгарте, куда и были доставлены 100 тысяч рублей на издание журнала. Весной 1902 года Струве посетили князь Д. И. Шаховской и Н. Н. Львов, который вернулся в убеждении, что «дело пойдет». Журнал «Освобождение» начал издаваться с июля 1902 года.

Но перед этим, в марте 1902 года, Струве провел переговоры с немецкими издателями, рассчитывая на их поддержку. В Берлине он встретился с Д. И. Шаховским, беседовал с В. В. Вересаевым и Г. Б. Иоллосом. Они одобрили его план и обещали всяческую помощь. Многие положительно реагировали на идею нового нелегального журнала, как, например, один из лидеров социал-демократии П. Б. Аксельрод. Приступая к работе, Струве договаривался, налаживал контакты, согласовывал позиции, выстраивал стратегию на будущее. Видимо, в этой связи он даже решил перечитать герценовский «Колокол».

Возникали проблемы технического порядка. В марте — апреле 1902 года Струве искал издательство, которое взялось бы публиковать журнал. Рассматривалось множество вариантов, но все они срывались: в Берлине, Нюрнберге… Остановились на предложении И. Г. Дитца, немецкого марксиста, известного издателя. Этот видный социал-демократ, депутат Рейхстага с 1881 по 1918 год, руководил издательством в Штутгарте. Там печатались труды К. Маркса и Ф. Энгельса, первые номера «Искры», журнала «Заря». Там же издавалось и «Освобождение».

Семье Струве приходилось преодолевать множество трудностей. Было очевидно, что бремя повседневной работы падет на Нину, и она себя к этому готовила. Ей даже пришлось на время передать знакомым сына Лёву, которому было всего три месяца. 9 мая 1902 года она писала мужу:

Тяжело мне его отдавать, горько как-то не видеть, как развлекается и растет этот хорошенький мальчик, которого я уже очень люблю. Но, с другой стороны, я сознаю, что ему будет лучше у Анны Ивановны, что о нем одном будут заботиться, где у него будет своя няня. Лучше будет и Котику (сын П. Б. Струве Константин (1900–1948). — К. С.), на которого даже будут больше обращать внимание и который скорее поумнеет и будет почище жить, а то теперь его-таки порядочно грязно держим, т. к. некогда много с ним возиться. Все же делаю я это конечно ради дела, ради того, чтобы больше быть в состоянии помогать тебе, работать с тобою… Вчера я много и очень интересно разговаривала с Дм. Иван. [Шаховским] и глубоко прочувствовала, какая огромная ответственность лежит на нас обоих. Отдача Лёвы и есть результат размышлений и дум на эту тему. Я чувствую, что ради дела это надо сделать, это очень упростит и облегчит жизнь. Отдаю я его в безусловно хорошие руки, он будет окружен всевозможными заботами. Хотя сердце и сжимается, когда подумаю, что целый год не увижу его милых живых умных глазок и хорошенького личика.

Новость о готовящемся издании вызвала возбуждение в среде русских литераторов. Общественные деятели образовали особую группу для поддержки «Освобождения». Это произошло на даче Н. Ф. Анненского в Куоккале (в Великом княжестве Финляндском; ныне Репино). Собралось около двадцати человек. В их числе были князь Д. И. Шаховской, А. В. Пешехонов, П. Н. Милюков, В. Я. Богучарский, Г. А. Фальборк, В. И. Чарнолусский, В. А. Мякотин, И. П. Белоконский и другие. В феврале 1902 года писатель Богучарский совершил целое путешествие, посетив Тулу, Курск, Харьков, Крым: он вербовал сотрудников для зарождавшегося издания. В Крыму он вел переговоры с М. Горьким, Н. А. Рубакиным, А. П. Чеховым. В Санкт-Петербурге тогда шел Кустарный съезд, то есть съезд деятелей по кустарной промышленности. Его участники были оповещены о предстоявшем «Освобождении». П. Н. Милюков написал программную статью. Ее обсуждали в Москве на совещании земцев, среди которых были представители Курской, Московской, Санкт-Петербургской, Саратовской, Тверской, Ярославской и других губерний. Это были И. И. Петрункевич, М. И. Петрункевич, Д. Е. Жуковский, Л. Л. Бенуа, А. П. Мертваго, В. Я. Богучарский, князь Д. И. Шаховской, князь Петр Дмитриевич Долгоруков, Н. Н. Львов, В. И. Вернадский, П. И. Новгородцев, В. Е. Якушкин, С. А. Котляревский.

Наш орган не будет «революционным», но он будет всем своим содержанием требовать великого переворота русской жизни, замены произвола самодержавной бюрократии правами личности и общества, —

с этих слов начинался журнал «Освобождение». Речь шла о формировании широкого общественного движения:

Это движение по существу своему либеральное и демократическое: либеральное, потому что оно направлено на завоевание свободы; демократическое, потому что оно отстаивает самые жизненные, материальные и духовные, интересы народных масс.

В статье «От русских конституционалистов» (которую как раз написал Милюков) разъяснялось, что такое «свобода». Это прежде всего порядок, альтернативный тому хаосу, который был неизбежным следствием самодержавия бюрократии. Конституция — не прихоть профессуры и литераторов, это жизненная необходимость. Ее нет — есть многочисленные циркуляры, временные правила, множество толкований законодательных норм. Эта проблема формулировалась даже так: «самодержавие как гражданская война».

Перед Струве стояла задача подобрать авторов и ближайших сотрудников. О секретарстве он вел переговоры с братом одного из лидеров социалистов-революционеров В. М. Чернова, но безуспешно. С этой задачей справился член Социал-демократической партии Германии И. Зак (в Департаменте полиции его знали как Рувима Стрельцова). Такой выбор был едва ли случайным. Струве, даже будучи издателем «Освобождения», продолжал нести за собой марксистский багаж. Он с неизменным интересом обсуждал с Заком все детали жизни немецкой социал-демократии, каждый жест А. Бебеля. Его продолжали связывать добрые отношения со многими немецкими марксистами: Э. Бернштейном, А. Брауном, К. Цеткин и другими.

Для обзора русской заграничной и нелегальной печати Струве пригласил С. Л. Франка. Познакомился с П. Н. Милюковым, который произвел впечатление «научного генерала, но человека, более серьезного, чем [М. М.] Ковалевский, и в сущности более смелого, чем компания „Русских ведомостей“, которая вся почти состоит из трусов». У журнала был широчайший круг авторов: Н. А. Бердяев, С. Н. Булгаков, В. И. Вернадский, М. О. Волошин, М. О. Гершензон, братья Павел и Петр Долгоруковы, Б. А. Кистяковский, А. Ф. Кони, В. Г. Короленко, П. Н. Милюков, В. Д. Набоков, И. И. Петрункевич, Е. В. Тарле, А. В. Тыркова, Д. И. Шаховской, разумеется, сам Струве и многие другие. Они практически всегда публиковались под псевдонимами: участие в этом издании никак не поощрялось властями. К настоящему времени далеко не все псевдонимы разгаданы, и авторство ряда статей остается под вопросом.

Впоследствии большую роль в редакции играл историк, общественный деятель А. А. Корнилов. Еще в 1903 году Н. Н. Львов убеждал его переехать в Европу и помогать П. Б. Струве. Обещал платить ему 3000 рублей: «Струве изнемогает один, ведя этот в высшей степени полезный орган, а вы приехали бы с обновленным опытом и оказали бы ему сильную поддержку». За это высказывались и саратовские земские гласные: К. Б. Веселовский и С. А. Котляревский. В апреле 1904 года князь Петр Долгоруков обещал «командировать Корнилова к Струве».

«Освобождение» было нелегальным, но не революционным изданием. П. Б. Струве всегда это подчеркивал. В этом был известный риск. В мае 1902 года Нина Струве советовала супругу:

Пусть орган будет не революционный, но сейчас ничего нельзя говорить против революционного движения и не надо очень подчеркивать на словах, что орган нереволюционный. Это и так будет видно.

В самом деле, это было хорошо видно.

Теперь передо мною лежат четыре номера, вышедших за лето, — в сентябре 1902 года писал поэт М. А. Волошин. — Нигде ни малейшей претензии на полную нецензурность, нигде царь дураком не назван. Прекрасные внутренние обозрения — не хуже, чем в «Вестнике Европы», только без недомолвок… Во всем чувствуется сила и связь с «землей».

Князь Петр Долгоруков сказал примерно то же, но другими словами:

Нужно говорить тоном не шайки, а тоном будущего правительства, которое чувствует за собой силу. Надо говорить… с монархом и с теперешним самодержавием как с историческим фактом, но так как оно пережило себя, то помочь ему перейти в другую форму, для чего становиться иногда в его положение и работать также над созидательной работой перерождения России, а не только критиковать.

В журнале «Освобождение» должна была заявить о себе ответственная оппозиция, готовая сформировать правительство. Задолго до 1905–1906 годов С. А. Муромцев поучал В. Д. Набокова: «Вы должны твердо и точно знать, что вы станете делать сейчас, если в Ваших руках окажется власть».

Издание журнала было масштабным проектом, а значит, дорогим. На него требовались немалые средства. Прежде всего, следовало полагаться на поддержку земств. Изначально была договоренность со Струве, что ему лично будут ежегодно платить более 3000 рублей в год. Дорогостоящим было само издание. По подсчетам современного исследователя В. Ю. Канищева, с июля 1902 по апрель 1905 года только оно потребовало 223 900 марок. Немалые средства уходили на пересылку тиража в Россию, зарплату сотрудникам, телефонные переговоры и т. д. Значительные суммы внес издатель, философ, богатый землевладелец Д. Е. Жуковский: 30 тысяч рублей золотом. Он и впоследствии финансово поддерживал журнал. В мае 1903 года в Штутгарт заехал князь Петр Долгоруков. Он привез Струве значительное денежное вспоможение. Это заметили и филеры, беспрестанно наблюдавшие за редакцией «Освобождения». Прежде Струве с супругой сидели дома: у них явно не хватало средств. Теперь они много расхаживали по магазинам. По словам Е. Д. Кусковой, Долгоруков был «кассиром» «Освобождения»: он собирал на него деньги, привозил их Струве, развозил журнал по России. От него приходили добрые вести о финансовых поступлениях. В феврале 1904 года князь Петр Долгоруков сообщил Струве, что было собрано 40 тысяч рублей на журнал. Земцы поддерживали «Освобождение» до последних дней его существования. В июле 1905 года в квартире В. Д. Набокова в Санкт-Петербурге собрались князь Петр Долгоруков, князь Д. И. Шаховской, П. Н. Милюков. Было поддержано решение и дальше издавать «Освобождение». 5000 рублей из своих личных средств на журнал выделил сам Набоков. 2300 рублей передал П. Д. Долгоруков от имени центральной организации Союза освобождения. Всего П. Б. Струве должен был получить перевод на сумму 7300 рублей.

Струве проживали под Штутгартом, в Гайсбурге[7]. Этот городок был заселен рабочими. Многие из них состояли членами социал-демократической партии. У некоторых в квартирах висел портрет одного из лидеров немецких марксистов А. Бебеля, а рядом — кайзера Вильгельма. Семейство Струве разместилось в уютном фермерском доме. В их распоряжении было пять комнат, кухня, две кладовки. Там проживала его большая семья с четырьмя детьми: Глебом, Алексеем, Константином и Львом. Старшему Глебу было тогда пять лет. При них была няня Анна Николаевна.

На руках Анны Николаевны был четверо неугомонных мальчишек, но ее на всех хватало, всюду успевала она наводить порядок. Она варила прекрасное варенье, поедавшееся в невероятном количестве, она учила немецкую кухарку стряпать русские кушанья.

Там была и редакция «Освобождения». Немалую роль играла секретарь издания Юлия Григорьева Топоркова (Губарева). Ее отличало чувство юмора, совсем не характерное для самого П. Б. Струве. Топоркова была сослана в Вологду по делу партии «Народное право» и оттуда бежала. Семейству Струве ее рекомендовал князь Петр Долгоруков. Нина Струве убеждала мужа:

Это в высшей степени нужный человек. Точный и исполнительный до методичности совсем не русской, бесстрашный, энергичный и необыкновенно работящий. Все транспортное дело может быть ей поручено! Я считаю, что для «Освобождения» будет это большим счастьем… Как секретарь тебе, она тоже прекрасный помощник.

Часто на квартиру в Гайсбург приезжал кто-нибудь из России. Гостей всегда было много.

Струве целыми днями сидел дома, работал. Филеры Департамента полиции, неотлучно следившие за ним, удивлялись: бывало, он не выходил на улицу по 6–8 дней. Изредка он появлялся в типографии, на почте или в банке.

Впоследствии, в 1904 году, Струве переехал во Францию. Были основания опасаться, что правительство Германии пойдет навстречу своим российским коллегам и приостановит издание. Власти Вюртемберга были уже готовы к этому решению. Так что переезд редакции был вынужденным и неизбежным. Струве устроился в Пасси, на окраине Парижа. Он остановился в небольшом трехэтажном особняке. Внизу были гостиная, столовая, кухня. На втором этаже располагались жилые комнаты. На третьем — библиотека и кабинет П. Б. Струве. Русская эмиграция в Париже жила бурной жизнью. А. А. Корнилов приехал туда в ноябре 1904 года. Вместе с коллегами по «Освобождению» он ходил в театр «Трокадеро», где выступали лидер французских социалистов Ж. Жорес и писатель А. Франс. Особенно ждали выступления Жореса, который не разочаровал. Ходили в Русскую высшую школу общественных наук, где познакомились с М. М. Ковалевским. Побывали на диспуте Ленина и Струве. Ленин предсказывал диктатуру пролетариата. Струве, разумеется, оппонировал. Вспоминал об опыте Вандеи[8], о могучей силе традиционализма, неукротимости контрреволюции. Выступали и анархисты. Вечер закончился настоящей дракой. На таких встречах преимущество было за социалистами, марксистами или народниками, их было заметно больше «освобожденцев». Как писал сам Струве, к нему относились в целом добродушно, к «Освобождению» — почтительно, но при этом враждебно. Еще в сентябре 1902 года М. А. Волошин делился впечатлениями с А. М. Пешковским о «походе», затеянном революционной печатью против журнала: «Ругань полилась ушатами, целые номера были посвящены ей, и русская революция на время забыта».

«Освобождение» быстро завоевывало аудиторию. Уже 11 сентября 1902 года Н. Н. Львов писал Струве воодушевляющие новости. По словам графа С. Л. Толстого, его отцу, Льву Николаевичу, журнал очень понравился: «Он находит, что „Освобождение“ встало на верный путь». Издание понравилось и земцам.

У нас в Саратове журнал зачитывается с увлечением и, переходя из рук в руки, обращается в клочки (бумага ужасно скоро рвется), даже представители дворянской партии прислушиваются к голосу «Освобождения». Мне приходится слушать хорошие отзывы от таких людей, которых трудно чем-либо расшевелить.

И это при том, что журнал проникал в Россию в малом количестве экземпляров. Очевидно, что многие задерживались на почте.

Впоследствии Н. М. Иорданский признавался Струве, что

ни «Искра», ни плачевная «Революционная Россия» не могут заменить «Освобождения» в его политической роли среди врагов самодержавия. Вам, вероятно, известно, что в интеллигентном Петербурге уже считается дурным тоном не знать, что напечатано в последнем номере «Освобождения». Вы отравляете ядом недовольства самые широкие слои, т. е., с моей точки зрения нейтрализуете их, — на худой конец, а, быть может, и больше.

Доставить в Россию

В центре всей организационной работы была Нина Струве. Она вела переговоры с авторами, типографией, сотрудниками редакции и, прежде всего, с контрабандистами. Она вникала в подробности технологии процесса — доставки в Россию нелегальной печатной продукции. Овладела особым жаргоном, даже спорила с «профессионалами». Решая проблемы, стоявшие перед изданием, Нина разъезжала по всей Европе.

Сейчас пью кофе, иду дать окончательные инструкции… затем к [О.] Брауну [лидеру немецких социал-демократов], [Г. Б.] Иоллосу (я раз была у него, но не застала), затем повидаю «знакомого», который с нас столько денег стащил и ничего не сделал. Затем еще схожу в Рейхстаг и завтра в 8 ч. 5 м. утра уеду в Дрезден, где буду в 11 час. проведу весь день, выеду к ночи, в Праге буду в понедельник в 6 утра, опять весь день проведу и к ночи выеду в Вену, где и буду во вторник утром, —

писала Н. А. Струве из Берлина 30 января 1903 года. Переговоры по большей части посвящались доставке журнала в Россию. Это была первостепенная проблема, стоявшая и перед изданием, и впоследствии перед Союзом освобождения. Приходилось экспериментировать, идти одновременно разными путями, полагаясь на друзей и союзников. Часть номеров рассылалась по почте, преимущественно случайным лицам. В ноябре 1902 года князь Д. И. Шаховской предложил рассылать журнал всем предводителям дворянства. Кроме того, он высказал идею рассылать не журнал, а его отдельные статьи. Эта мысль пришлась по душе Н. А. Струве.

За доставку «Освобождения» взялся польский революционер Юзеф Каневский, проживавший в Лондоне. У него была своя агентура, занимавшаяся перевозкой нелегальной литературы. Делал он это небескорыстно. За пуд «товара» редакция «Освобождения» платила 100 рублей. В Санкт-Петербурге «товар» доставлялся управляющему конторой княгини Юсуповой Л. Л. Бенуа (набережная Мойки, 92–94), в Пскове — управляющему страховым отделом губернской земской управы Н. Ф. Лопатину, в Твери — А. А. Чукаеву, в Ревеле — И. Н. Зунделевичу. Впоследствии были найдены и другие каналы доставки: через Игнатия Браудо (в Вене), через Яссы. По сведениям Н. А. Струве, на конец 1902 года 500–600 экземпляров журналов высылались в письмах, 1000 экземпляров разных номеров перевозились через границу; 1200–1300 экземпляров продавались за границей.

Оказывали поддержку и различные оппозиционные силы. Материалы по студенческому вопросу, издаваемые «освобожденцами», распространялись эсерами. Помогали Бунд (Всеобщий еврейский рабочий союз в Литве, Польше и России), связанное с толстовцами издательство «Свободное слово». В конце 1904 года лидер Грузинской партии социалистов-федералистов Г. Деканозов взялся перевести в Россию 500 экземпляров журнала. Особо заметной была роль финского подполья. К. Циллиакус купил специальную яхту для транспортировки из Швеции в Финляндию нелегальной литературы самого разного направления. По его собственному признанию, он перевез около 1000 пудов такого рода изданий. В 1902 году было подписано соглашение между П. Б. Струве и финским публицистом, политиком А. Неовиусом о транспортировке журнала «Освобождение». Два раза в месяц сотрудница Неовиуса приезжала из Стокгольма в Выборг. Обычно с ней было 5–10 кг «товара», который следовало доставить в Петербург. Для этого была создана особая «техническая группа», которую возглавил В. В. Хижняков. Помимо него, в группу вошли В. Я. Богучарский, Е. Д. Кускова, С. Н. Прокопович, С. П. Миклашевский, Л. П. Куприянов, Н. Д. Соколов. Рядом со станцией Куоккала находилась дача генерала Миклашевского. Его дети были активными членами Союза освобождения. Как раз на даче была организована перевалочная база, откуда журналы небольшими партиями доставлялись в Санкт-Петербург, а затем распространялись по России. Для Департамента полиции не было секретом, что журнал находил своего читателя. Полиция не дремала. 2 октября 1903 года В. К. Плеве получил донесение, что на станции Белоостров были задержаны две женщины с 400 экземплярами «Освобождения». Выяснилось, что это были учительница Е. И. Репьева (ближайшая помощница В. В. Хижнякова) и В. А. Миклашевская (урожд. Кропоткина). 17 ноября 1903 года были задержаны журналистка А. В. Тыркова и приват-доцент Санкт-Петербургского университета Е. В. Аничков. У них обнаружили 333 экземпляра «Освобождения» (плюс девять первых книг «Освобождения», брошюра «Самодержавие и земство», три экземпляра «Материалов по рабочему вопросу»).

Это был первый опыт Тырковой, и он оказался неудачным. Е. Д. Кускова попросила ее съездить в Гельсингфорс и привезти оттуда «Освобождение». Ей предстояло доставить две объемные папки, одной это было трудно сделать. Компанию ей составил Е. В. Аничков. Тырковой предстояло сыграть роль светской дамы. Она одолжила у сестры бархатную ротонду на лисьем меху с песцовым воротником, взяла свою большую шляпу. Вечерним поездом в купе первого класса (а не третьего, как обычно) они отправились в Гельсингфорс, где заняли номер в лучшей гостинице. Неизвестные финны привезли туда холщовые мешки с «Освобождением», напечатанным на индийской (очень тонкой) бумаге. Журналы следовало разместить под платьем. Аничков решился на отчаянную смелость и спрятал издание в карманах шинели. Утром следующего дня прибыли в Белоостров, где проходила граница между Великим княжеством Финляндским и собственно Российской империей. Там проверяли паспорта. Жандармы вошли в купе, попросили показать паспорта, открыть чемоданы. И вдруг один из жандармов провел рукой по висевшей шинели и нащупал там толстые пачки. Открыл… и попросил следовать за ним.

В Петербурге их отвезли в дом на Мойке. Там располагалось охранное отделение (а прежде, 70 лет до того, — последняя квартира А. С. Пушкина). После допроса отвели в комнату с хорошей мягкой мебелью. Зашел молодой жандармский офицер: «Вы арестованы еще вчера. Надеюсь, что вас прилично кормили?» Тыркова поблагодарила. Офицер сообщил, что уже заказал завтрак в ресторане «Донон», очень модном в столице: ресторан находился поблизости, в соседнем здании.

На третий день Тыркову отвезли в дом предварительного заключения. Надзирательница отвела ее в одиночную камеру. Железная кровать с соломенным матрасом, железный столик, железное сиденье, привинченное к стене, умывальник и уборная — вот и вся обстановка. Комната освещалась тусклой лампой и маленьким окном под потолком. Арестантам полагались суп и каша. Еду можно было заказывать в тюремном ресторане, естественно, заметно уступавшем «Донону». В тюремной лавке можно было купить молоко, чай, булки, масло, шоколад. Три раза в неделю можно было получать провизию из дома. Родные также могли прислать одеяло, простыни, подушку, книги.

Надзирательница спросила Тыркову, не хочет ли она чаю. Предложила принести кипяток, но у Тырковой не было ни чая, ни сахара. Надзирательница внимательно осмотрела арестантку, сочувственно вздохнула и обещала принести свой чай. Ушла. Тыркова осталась в одиночестве, но не в тишине. Отовсюду слышался шелест голосов: шорох, шепот, смех. На следующий день на прогулке ей объяснили, что между 8 и 9 часами вечера разрешалось переговариваться с соседками.

К Рождеству следствие было закончено. За Тыркову был внесен залог в 1000 золотых рублей. Это сделала Вера Гернгросс, жена Е. А. Гернгросса, будущего начальника Генерального штаба. Прямо из тюрьмы, со Шпалерной, Тыркова поехала к Гернгроссам на Конногвардейский бульвар. Гернгросс с интересом выслушал ее рассказ о тюрьме, потом подвел к окну, выходившему на бульвар:

У нас в конном полку есть свои революционные воспоминания. Очень давние, от 14 декабря 1825 года. Командир полка все утро тогда простоял у этого окна, ждал знака от императора Николая I. Было приказано, если мятеж будет разгораться, вывести конную гвардию против бунтовщиков. Этого делать не пришлось. Государь сам справился. Но если понадобится, наш полк и сегодня сумеет усмирить бунтовщиков.

Тогда, в декабре 1903 года, в гостиной Гернгроссов, Вера решилась сказать школьной подруге, что скоро начнется война с Японией. А. В. Тыркова услышала, удивилась, но сразу почти забыла, так как все ее мысли были о другом.

Предстоял суд.

Большая палата, высокий потолок, высокие окна, через которые светило уже обещавшее весну солнце. За длинным покрытым зеленым сукном столом сидели люди в мундирах. У некоторых была на шее длинная цепь, судейская или сословная. Меня (Тыркову. — К. С.) и Аничкова посадили слева от председателя на деревянную скамью, огороженную деревянной же решеткой. Сторожили на уже не жандармы, а солдаты с винтовками.

Союз освобождения поручил защиту присяжному поверенному М. Л. Мандельштаму. Помогал ему Б. Г. Барт, сын известного народника Г. А. Лопатина. Аничкова защищал Н. П. Карабчевский.

Суд приговорил обвиняемых к двум с половиной годам тюремного заключения. Мандельштам тут же подал прошение, чтобы ввиду болезни Тырковой разрешили на некоторое время вернуться домой. Судьи согласились. Она отправилась домой, а Аничков — в «Кресты». Союз освобождения взялся переправить Тыркову за границу. С ее стороны это было трудное решение: предстояла разлука с детьми. Все устроила Е. Д. Кускова. Она торопилась. Никто не знал, на какой срок освободили Тыркову. Кускова предупредила, что за неделю все будет готово к бегству. В намеченный день на вокзале Тыркову должен был ждать В. В. Хижняков. Утром она налегке вышла из дому. В руках — только маленькая сумочка. Паспорт и деньги были зашиты в юбку. На вокзале, как и было оговорено, стоял Хижняков. Они доехали до Сестрорецка. Вышли. Им предстояло пройти до финляндской границы. Внешне они походили на обычных дачников. Солдаты с винтовками ими не заинтересовались. Путники сделали большой крюк, чтобы обойти Белоостров, а в Куоккале вновь сели в поезд. Финны поджидали беженцев в Выборге. Все бумаги были уже готовы. Вечером предстояло отправиться в Стокгольм. Тыркова и две дамы, финские провожатые, доехали до Або (ныне Турку). Там стоял пароход. Опасность подстерегала именно здесь. Паспорта проверяли финские и русские жандармы. У Тырковой был паспорт финки, но ответить на вопрос по-фински или по-шведски она бы не смогла. Жандарм взял у нее паспорт, осветил фонарем, посмотрел на документ и ничего не спросил.

Случай Тырковой и Аничкова был, видимо, самым громким в ряду задержаний перевозчиков «Освобождения». Сына генерала от инфантерии Д. Е. Жуковского продержали под арестом всего три дня, а потом отпустили, позволив беспрепятственно заниматься издательской деятельностью. Он перевозил 136 экземпляров журнала «Освобождения». 28 апреля был арестован В. Н. Самойлов. У него было 15 номеров. По сведениям Н. А. Струве, на июль 1904 года из 15,5 пудов литературы, отправленных в Россию в мае того года, до читателя дошло около половины.

Журнал распространялся в разных концах империи: на Байкале и в Самарканде, в Варшаве и Олонецкой губернии. Журнал получали бывший военный министр, министр народного просвещения П. С. Ванновский и писатель А. П. Чехов.

На пути к союзу

По мнению Д. И. Шаховского, общественное движение развивалось само собой, силою обстоятельств. Власть, упрямо проводившая репрессивную политику, утратила свое обаяние. Общество же нуждалось в новой организации и, главное, в новом, неподцензурном издании. На рубеже 1901–1902 годов в ходе съезда естествоиспытателей шли переговоры, завязывались беседы, в которых принимали участие преимущественно представители «третьего элемента». В марте 1902 года во время I съезда деятелей по кустарной промышленности земцы и земские служащие пытались объединиться. Предмет обсуждения все тот же: организация «прогрессивных сил».

К 1903 году журнал уже был, а партии не было. Весной 1903-го было решено летом созвать съезд, который должен был положить начало новому объединению. Время и место предстоявшего форума должен был объявить П. Б. Струве. В итоге съезд запланировали провести в июле в Шафгаузене (Швейцария).

Семья Петрункевичей покинула Машук в начале июля. Путь пролегал через Берлин, Франкфурт, Фрайбург. Во Фрайбургском университете работал сын Петрункевича Александр Иванович. Он был ассистентом у профессора зоологии А. Вейсмана. В том году он женился на студентке Ванде Гартшорн. Петрункевич-старший как раз получил возможность познакомиться с невесткой. Сына и его жену он разглядел уже на перроне. Петрункевичи поспешили выйти из вагона. Пока они протискивались через толпу, карманники вытащили из портфеля Ивана Ильича паспорт, деньги и бумаги. Денег был сравнительно немного, а отсутствие паспорта создавало большие трудности. После радостного свидания пришлось срочно идти в полицию и заявлять о случившемся. Однако шансов найти преступников не было никаких.

Во Фрайбурге Петрункевичи пробыли десять дней. Там они узнали, что участники съезда должны были собираться в Шафгаузене. Распорядителем предстоявшего форума был назначен Д. Е. Жуковский. Земцев должны были представлять князь Д. И. Шаховской, князь Петр Дмитриевич Долгоруков, Ф. И. Родичев, В. И. Вернадский, Н. Н. Львов, С. А. Котляревский, Н. Н. Ковалевский, Д. Е. Жуковский и супруги Петрункевичи. От представителей неземской интеллигенции должны были выступать П. Б. Струве с супругой, П. И. Новгородцев, С. Н. Булгаков, И. М. Гревс, В. В. Водовозов, Б. А. Кистяковский, Н. А. Бердяев, С. Л. Франк, С. Н. Протокопович, Е. Д. Кускова. Съезд был рассчитан на три дня. Каждый день заседание должно было проходить в трактирчике очередного городка. На форуме преобладали земские лидеры. Впоследствии Водовозов вспоминал, что на съезде не было Н. Ф. Анненского, П. Н. Милюкова, А. В. Пешехонова и Г. И. Шрейдера.

Тогда было решено создавать союз, а не партию, дабы «не насиловать» волю будущих его членов, а также разнообразных групп, которые со временем могли к нему примкнуть. Это должен был быть союз кружков, в том числе на Юго-Западе России, в Области войска Донского, в Сибири. Оставался вопрос о создании подобных объединений на окраинах: в Финляндии, Прибалтике, на Кавказе, в Царстве Польском. На сей счет единодушия не было. Съезд завершился в Констанце, на берегу Боденского озера. На следующий день Струве, Долгоруков, Шаховской, Родичев и Петрункевичи отправились на пароходе в Линдау, где предстояла встреча с К. М. Панкеевым, богатейшим землевладельцем Херсонской губернии, который обещал поддержать «Освобождение» значительной суммой. Тут, правда, их ждало разочарование. Переговоры не принесли ожидаемого результата. И вновь на пароходе они пересекли Боденское озеро, чтобы затем разъехаться в разные стороны.

Фактически тогда, 20–22 июля 1903 года, состоялся первый съезд Союза освобождения. Его участники знали, что за ними наблюдают. За П. Б. Струве следили внимательно. Приходилось следовать правилам конспирации. Собравшиеся изображали туристов, сходившихся за обеденным столом в одном из ресторанов у Констанцкого озера. В первый день на уединенном холме в Гогентвилле, во второй — в Радолфцелле, в третий — в Констанце.

На совещании были заслушаны доклады князя Петра Д. Долгорукова о положении «конституционной партии» и ее перспективах, а также о финляндском вопросе; С. Н. Булгакова — о возможной крестьянской реформе; В. В. Водовозова — о социальном положении рабочих.

П. Д. Долгоруков настаивал на необходимости диалога со всеми оппозиционными силами России: недовольными существующим положением вещей славянофилами, ущемленными в правах старообрядцами и сектантами, национальными меньшинствами, представителями оскудевавшего дворянства, студенческими организациями, земскими служащими и т. д. Он полагал, что им следовало воспользоваться аграрными беспорядками, рабочими выступлениями и даже террористическими актами, что необходимо тесно сотрудничать с прессой, искать контакты с представителями высшей бюрократии, договариваться с предпринимательским сообществом. Такая линия поведения подразумевала компромиссы с различными силами, в том числе консервативными, которых не следовало опасаться. Докладчик называл такую тактику «партизанской», основанной на признании собственной слабости. Но именно в этом может заключаться сила движения, ибо тактика должна быть соразмерна возможностям. Одновременные петиции общественных организаций, земских и дворянских собраний, присяжных поверенных, аристократических кружков и т. п. могли принести свои плоды. Долгоруков предлагал искать «уязвимые места» в политической системе Российской империи и целенаправленно воздействовать на них.

Особое внимание Долгоруков уделял национальному вопросу. Складывавшийся Союз освобождения искал точку опоры, что было непросто в «пористом» и малочисленном российском обществе. Естественным союзником ему представлялись национальные движения на окраинах страны, прежде всего в Великом княжестве Финляндском. Как раз в дни съезда князь Петр Долгоруков рассчитывал свести Струве с политическим деятелем Финляндии сенатором Л. Мехелином. По оценке Долгорукова, тот пользовался заметным влиянием на финляндские дела, а также на общественное мнение всей Европы.

Я скажу Вам лишь в двух словах, что нахожу безусловно своевременным с тактической стороны более близкое сношение с нашей партией с финляндской оппозицией, не затрагивая вопроса о других национальностях, так как Финляндия единственная которая теперь имеет совсем особое устройство. Затем с Мехелином интересно поговорить о технике унии Финляндского сейма с будущим правительством России.

Эти контакты были нелишними: как отмечалось выше, финны играли колоссальную роль в транспортировке журнала.

На съезде решались вопросы и стратегического порядка. С. Н. Булгаков считал, что конституционализм должен быть демократическим. Лишь в этом случае он мог обрести подлинную политическую силу.

Для русского освободительного движения является как бы аксиомой, что политический либерализм и социально-экономический демократизм, требования политической свободы и демократической социальной реформы не могут быть разъединяемы в его общей программе. Без осуществления требований либерализма, возможно, полной политической свободы не имел бы цены, да и невозможен демократизм социально-экономический и, наоборот, отрешенный от программы демократической социальной реформы, либерализм теряет свою жизненную силу, не может выполнить до конца своих же освободительных задач.

По оценке Булгакова, действующая власть не могла провести необходимые реформы, а, следовательно, они становились возможными лишь после смены режима.

Желать или ожидать от русского самодержавия освобождения и поднятия культурной и гражданской личности крестьянина, значило бы то же самое, что мечтать о том, чтобы волк стал внимательным любвеобильным пастухом овец, Квазимодо — Аполлоном, тюремщик — глашатаем свободы, гнилое болото, заражающее и оскверняющее воздух — цветущим и благоухающим садом. Ведь уже одним фактом своего существования, возможного лишь при условии постоянной, скрытой и открытой, борьбы с обществом, самодержавие создает и поддерживает атмосферу всеобщего бесправия…

На совещании было приято решение о создании политического союза, готового отстаивать необходимость конституционного строя в России. Осенью 1903 года постепенно складывались группы Союза освобождения. Проходили местные съезды. Особое значение имел съезд в Харькове 15 сентября. В тот день все могло закончиться печально. Хозяина квартиры, на которой планировалось провести собрание, накануне арестовали. Пришлось в срочном порядке снять новую и предупредить делегатов. В итоге собрание прошло незамеченным для полиции. Среди его участников были князья Павел и Петр Долгоруковы, князь Д. И. Шаховской, И. П. Белоконский, В. Я. Богучарский, С. Н. Булгаков, Н. Н. Ковалевский, Е. Д. Кускова, В. М. Хижняков и другие. Всего собралось 15 человек. Было принято решение поднять на предстоявших земских собраниях вопрос о необходимости политической реформы, хотя и ожидалось, что поддержку большинства он не получит. Надо было готовить и новый земский съезд.

Такой съезд собрался 8 ноября 1903 года в Москве. Это произошло в известном Щербатовском доме, где проживал Ю. А. Новосильцев. То был первый «новосильцевский» съезд. Собрались около 30 земцев, а также адвокаты, профессора, литераторы. Большинство собравшихся высказались за то, чтобы выдвинуть на земских собраниях конституционные требования.

Тамбовский земец В. М. Петрово-Соловово предполагал, что подобные совещания имели место и в иных городах. «На них, нисколько не стесняясь, говорят прямо и откровенно о необходимости ограничения самодержавия и затем оно разносится по городу через иных участников съезда и через домашнюю прислугу, которая разносит чай и жадно слушает разговоры». Осенью 1903 года земские собрания приняли резолюции, которые давали основание считать, что конституционное движение постепенно оформлялось, упрочивало свои позиции. Так, Тамбовское земство ходатайствовало, «1) чтобы правительство в тех случаях, когда оно желает знать мнение местных людей по законодательным вопросам не вызывало их по своему усмотрению, но представляло земским собраниям выбирать их; 2) чтобы все законодательство, касающееся местного управления, предварительно рассылались на заключение земских собраний и с их мнением вносились в Государственный совет и 3) чтобы лица, так или иначе привлеченные правительством к обсуждению законодательных вопросов, были гарантированы от всяких административных взысканий». Тамбовцы утвердили эти резолюции единогласно. Подобная же ситуация сложилась в Туле.

Общественное движение и правительство

В Москве в 1901 году на банкете в Татьянин день в Литературно-художественном кружке В. А. Маклаков произнес речь о расхождении «общества и правительства, мысли и власти». Он закончил свое выступление «пожеланием, что если у нас власть не умеет быть мыслью, то чтобы мысль стала властью». В том, чтобы разводить общество и правительство, есть своя правда. Об их конфликте много написано и сказано, зачастую самими современниками. Недоверие к бюрократии было тотальным. Его разделяли земцы, университетские профессора, гвардейские офицеры, аристократы, представители царствующего дома, да и сами чиновники. Бюрократию подозревали в совершенном незнании российских реалий и во всеобщей непорядочности. Считалось, что в столичных канцеляриях придумали свою, никогда не существовавшую Россию и установили в ней несправедливые правила. Это мало у кого вызывало сомнения. Был и другой стереотип, относившийся уже к общественности. Разделявшие его не сомневались в «неблагонадежности» большей части (если не всей) «публики», которую составляли оппозиционеры всех мастей, явные или скрытые. Однако правительство и общественность были слишком близки друг к другу. Они менялись местами, играли несвойственные им роли.

В значительной мере речь шла о выходцах из одного круга. Их объединял общий жизненный опыт, происхождение, образование, круг общения. В апреле 1903 года в прошлом государственный служащий А. А. Корнилов приехал в Санкт-Петербург в расчете встретиться с руководством Министерства внутренних дел. До 1900 года он заведовал крестьянскими делами при иркутском генерал-губернаторе. Теперь же ему не повезло оказаться в ссылке. Он надеялся на понимание со стороны директора Департамента полиции А. А. Лопухина, но тот не принял просителя. Была надежда добиться аудиенции у самого министра — В. К. Плеве. В приемной Корнилов встретил много знакомых. К нему подошел нижегородский губернатор генерал П. Ф. Унтербергер и протянул руку. За ним ближайшие сотрудники Плеве — В. И. Гурко и А. В. Кривошеин. Гурко объяснял Корнилову, что они все «на одних дрожжах». «Да, — согласился Корнилов, — на одних дрожжах, а хлебы-то вышли разные: в то время, как вы директорами департаментов служите, я приехал просить, чтобы меня не слишком часто сажали в тюрьму». Гурко расхохотался, а Кривошеин улыбался.

Корнилов не был исключением. Будущий видный член партии кадетов князь В. А. Оболенский в 1893 году поступил на государственную службу — в отдел (с 1894 года — Департамент) сельской экономии и сельскохозяйственной статистики Министерства земледелия. Там он занял должность младшего редактора, что в других департаментах соответствовало должности столоначальника (иными словами, он практически сразу оказался на «среднем этаже» российской бюрократической иерархии). Именно в эти годы Оболенский сблизился с марксистами, часто встречался с А. Н. Потресовым и П. Б. Струве, подумывал о сотрудничестве в социал-демократическом издании.

Оболенский был далеко не единственным чиновником, оказавшимся в рядах оппозиции. Некоторое время спустя в их числе состоял и товарищ министра внутренних дел князь С. Д. Урусов, и главноуправляющий землеустройством и земледелием Н. Н. Кутлер. И. В. Гессен долгое время был чиновником Министерства юстиции. В этом же ведомстве служил и его родственник В. М. Гессен. Б. Э. Нольде возглавлял Второй департамент МИД. Все они впоследствии вошли в партию кадетов или были к ней близки. Среди видных октябристов (и членов фракции «Союза 17 октября») бывших чиновников было и того больше: это попечитель Казанского, а впоследствии Харьковского учебного округа М. М. Алексеенко, попечитель Харьковского, а затем Санкт-Петербургского учебного округа В. К. Анреп, чиновник особых поручений при финляндском генерал-губернаторе Э. П. Беннигсен, руководитель отдела печати МИД и директор Санкт-Петербургского телеграфного агентства А. А. Гирс, чиновник особых поручений при министре народного просвещения Е. П. Ковалевский, старший инспектор Государственного банка Г. Г. Лерхе, директор и председатель совета Санкт-Петербургского телеграфного агентства Л. В. Половцев, директор департамента в Министерстве земледелия и государственных имуществ Н. А. Хомяков. Эту же должность (правда, позднее) занимал другой заметный представитель Союза 17 октября С. И. Шидловский. Стоит упомянуть и кутаисского губернатора В. А. Старосельского, который вскоре после отставки вступил в РСДРП.

Сложившиеся связи не забывали и не разрывали. Будучи издателем газеты «Право», И. В. Гессен (равно как и многие другие представители печати) тесно сотрудничал с С. Ю. Витте, готовил для него проекты документов. Гессен снабжал министра земледелия А. С. Ермолова нелегальной литературой (а именно проектом «освобожденческой» конституции). По сведениям курского земского деятеля В. Ф. Доррера, на ноябрь 1902 года ближайший сотрудник С. Ю. Витте В. И. Ковалевский сотрудничал с Суджанским земством, а значит, с князем Петром Долгоруковым, ключевой фигурой общественного движения начала XX века.

Наконец, многие земцы получали высокие назначения. По подсчетам Б. Б. Веселовского, в первой половине 1890-х девять земских деятелей (гласных, членов управ, предводителей дворянства) стали губернаторами или вице-губернаторами. Во второй половине 1890-х таковых стало меньше. Однако привлечение деятелей местного самоуправления к государственной службе продолжилось. Один был назначен губернатором (А. Ф. Трепов), другой — вице-губернатором, трое были привлечены к работе в министерствах. В начале 1900-х, то есть во время пребывания на постах министров Д. С. Сипягина и В. К. Плеве, таких назначений стало существенно больше. 17 деятелей местного самоуправления стали губернаторами или вице-губернаторами. Среди них были такие фигуры, как С. Н. Гербель, А. Д. Зиновьев, А. А. Ладыженский, В. Ф. Лауниц, А. Б. Нейгардт и другие. Эта тенденция сойдет на нет в 1904 году и вновь напомнит о себе уже в 1906-м.

Знаменателен и другой факт. Многие участники земских собраний были представителями высшей бюрократии: это и И. Л. Горемыкин, и А. С. Ермолов, и князь М. И. Хилков, и князь Л. Д. Вяземский, и Е. И. Ламанский, и Д. М. Сольский, и М. Н. Любощинский, а также многие другие.

Конечно, идиллии во взаимоотношениях власти и общественности не было. При всех точках схождения слишком разнились роли. Волею обстоятельств они находились по разные стороны вымышленных баррикад. Конфликт «мы и они», «власть и общественность» врезался в память красочными сценами, а в некоторых случаях — годами жизни, проведенными вдали от родных мест. В феврале 1904 года князя Д. И. Шаховского вызвали к министру внутренних дел В. К. Плеве, чтобы отчитать его за участие в земском съезде. Поначалу они сидели и молчали. Смотрели друг на друга. Много лет спустя, в эмиграции, Тырковой так вспоминались слова министра, о которых ей в тот день поведал сам Шаховской: «Я ни на кого и ни на что не посмотрю… я вас загоню туда, куда Макар телят гоняет… Я вас в бараний рог согну…» Шаховской вернулся оскорбленный и обескураженный, он даже говорил: «Плеве надо убить». Судя по дневниковым записям А. В. Тырковой, Плеве был непомерно груб и жесток, но все же старался оставаться в рамках внешних приличий. По словам министра, Шаховской постоянно устраивал скандалы, «вместе с еврейской либеральной шайкой» совершал неприличные выходки, руководил «мерзейшей» провинциальной газетой. Все эти сведения доходили до министра. Он решил наконец познакомиться с биографией ярославского земца и в итоге пришел к убеждению, что Шаховского следовало бы выслать «в одну из отдаленнейших губерний», о чем и доложил царю. «Но к величайшему моему изумлению его величество не согласился со мной. Государь сказал, что он не тронет вас, пока вы не устроите еще нового скандала. Этим вы, конечно, обязаны заслугам вашего отца и положению некоторых членов вашей семьи (намек на сестру Д. И. [Шаховского] — Н. И. Оржевскую). Я счел нужным передать вам это. Теперь вы предупреждены, и от вас зависит ваша дальнейшая судьба». Шаховской попросил объяснить, о каких скандалах идет речь. «Вы настолько умны, что отлично знаете, к чему клонится вся деятельность Министерства внутренних дел, а следовательно, должны знать, что идет с ней вразрез».

Плеве не был просто охранителем. Его мотивация была сложнее, а тактика изощреннее. Он умело менял регистр в общении с оппонентами. Мог быть груб и деликатен, предельно жесток и любезен. П. Н. Милюков вспоминал, как его везли из тюрьмы «Кресты» на Фонтанку, на квартиру министра внутренних дел. Это было неожиданностью. Милюков не сомневался, что едет на Тверскую улицу, где предстоял очередной допрос. Но, вопреки ожиданиям, его ввели в кабинет В. К. Плеве. Тот сидел за большим столом и любезным жестом предложил Милюкову сесть в кресло. Милюкова усадили за маленький чайный столик. Подали чай. Плеве начал с комплиментов в адрес «Очерков русской культуры». Много добрых слов говорил о В. О. Ключевском, который вступился за Милюкова и просил освободить его. Министр даже ссылался на государя, который попросил встретиться с историком, поговорить с ним и освободить «в зависимости от впечатления». Милюков долго рассказывал о перипетиях своих взаимоотношений с полицией. «Вся эта беседа шла в мирных тонах, без примеси криминального элемента, и обещала кончиться благополучно». Вдруг Плеве спросил, согласился бы Милюков занять пост министра народного просвещения. Тот признался, что такое предложение не принял бы, так как в этой должности ничего существенного сделать нельзя. Вот о кресле министра внутренних дел Милюков бы подумал. Плеве не подал виду, что обратил внимание на ответ, но сделал соответствующие выводы. Милюкова отвезли обратно в «Кресты». В ожидании перемен прошла неделя — но ничего не произошло. И когда от его оптимизма почти ничего не осталось, Милюкова вновь повезли на Фонтанку, но дальше передней не пустили. К нему вышел Плеве. Он стоял перед Милюковым, как перед просителем, говорил совсем иным тоном:

Я сделал вывод из нашей беседы. Вы с нами не примиритесь. По крайней мере, не вступайте с нами в открытую борьбу. Иначе мы вас сметем… Вы живете на Удельной. Продолжайте там мирно жить и не бывайте в Петербурге. В особенности не подписывайтесь под петицией писателей, которая там готовится. Иначе вы меня подведете. Я дал о вас государю благоприятный отзыв… Вы свободны…

С этими словами Плеве ушел в кабинет. Милюкову Плеве представился

каким-то Дон Кихотом отжившей идеи, крепко прикованным к своей тачке — гораздо более умным, чем та сизифова работа спасения самодержавия, которой он был обязан заниматься.

Министр

В XIX веке в значительной мере сложился современный язык описания политических процессов. Именно тогда идеологические ярлыки стали определяющими для оценки политиков. Либералы противопоставлялись консерваторам, реформаторы — реакционерам. Эти понятия пережили XIX столетие, во многом утратив прежнее значение. Однако XIX век оказался сложнее порожденного им языка. В то время — стремительной институциональной перестройки власти и общества — складывались явления, не умещавшиеся в прокрустово ложе привычных понятий. На практике либералы по многим параметрам могли оказаться консервативнее консерваторов, а реакционерами могли быть отчаянные реформаторы.

В историографии имя В. К. Плеве с реформами не ассоциируется (разве только с полицейскими). Напротив, у него прочная репутация реакционера и, соответственно, непримиримого противника подлинного реформатора С. Ю. Витте. Впрочем, можно предложить и другую интерпретацию фигуры Плеве, которой придерживались многие в начале XX века, в том числе и сам Витте. Плеве — отнюдь не идейный реакционер, а карьерист, с легкостью менявший свои убеждения ради успешного продвижения по службе. Согласно дневнику А. Н. Куропаткина, в ноябре 1903 года

Витте сделал следующую характеристику Плеве: человек не государственного склада ума, никаких новых широких путей не изобретет и России не выручит. Но очень умен, опытен, обладает сильным характером, лично смел, очень хитер и чрезвычайно способен к интриге. Необычайно умеет скрывать свои мысли и планы.

Спустя два месяца Витте дал расширенную характеристику своему вечному оппоненту:

Великий человек на малые дела; глупый человек на дела государственные. Неоткуда явиться у него достаточному кругозору. Прошлое к тому не подготовляло. Домашнего воспитания не получил, в семейной жизни ничего не нашел. 20 лет был прокурором и упражнялся в красноречии без внутреннего убеждения в справедливости им произносимого; 20 следующих лет ведал делами полиции и полицейским сыщничеством на политической подкладке. Все, что имеет, добился своим трудом. Огромная, почти невероятная выдержка; исключительное уменье владеть собою; никто не знает, что он думает; личное мужество. Низкопоклонство сверху. Политика с государем — одно поддакиванье. Отсюда ряд неудачных назначений. Там, где сам выбирает — люди дельные и ему нужные, но хамы.

По словам Витте, Александр III несколько раз отказывался назначать Плеве на «самостоятельную должность», так как он «отличный полицейский, но не имеет никаких убеждений». Командовавший корпусом жандармов П. В. Оржевский говорил о Плеве так: «По течению и мертвая рыба плывет». А будущий министр земледелия А. А. Риттих считал Плеве просто «отчаянным карьеристом».

Впрочем, могла быть и совсем другая оценка. Сотрудник Министерства внутренних дел В. Ф. Романов, в частности, писал:

Плеве знал, что за опоздание в реформах расплата близка, он высчитывал, сколько обычно бывает неудачных покушений, и высчитал, что следующее покушение на него будет его смертью. Не проще ли в такой обстановке даже заядлому карьеристу уйти со сцены? Никто, обвиняя Плеве, никогда не подумал, особенно Витте в своих воспоминаниях, какие же причины побуждали Плеве оставаться на своем посту уже будучи приговоренным к смерти. Не следует ли эти причины назвать их настоящим именем — «благородное сознание своего долга»? Ведь если карьерист-воин, дослужившись до высоких должностей, не бежит от службы после объявления, хотя бы и гибельной беспобедной войны, то он получает к названию «карьерист» еще и эпитет «герой».

Плеве долго был «вторым» в Министерстве внутренних дел, никак не становясь «первым». Возникал естественный вопрос: как один человек мог с успехом быть сотрудником у таких разных людей, как М. Т. Лорис-Меликов, Н. П. Игнатьев, Д. А. Толстой, И. Н. Дурново? С неизбежностью возникало подозрение в беспринципности Плеве. Самому же «вечному» товарищу министра оставалось лишь молча мечтать о министерском портфеле. Одна дама как-то спросила Плеве, почему его не назначают министром. Последовал ответ, в итоге оказавшийся пророческим: «Подождите, вот как последует несколько выстрелов в министров, тогда подумают и обо мне».

Когда Плеве был назначен, он хотел перевести с собой и своего старого сотрудника и доверенного человека — экспедитора Государственной канцелярии И. Т. Таточко. В бытность Плеве государственным секретарем через него проходили все дела личного состава Государственного совета. Все знали, что Таточко нем как рыба и ни с кем не поделится государственной тайной. Трудолюбие и знание канцелярского позволило ему сделать неплохую карьеру, несмотря на то что у него не было высшего образования. Теперь же Таточко, к удивлению Плеве, упорно отказывался от повышения. Министр попросил объяснений. Чиновник долго мялся и наконец сказал:

Вас ведь, ваше высокопревосходительство, скоро убьют, и я останусь ни при чем. Новый министр возьмет на мое место своего человека, а я лишусь всякого места, да и пенсии той не получу, на которую я могу рассчитывать.

В итоге Плеве, не желая отказываться от услуг столь полезного сотрудника, настоял на том, чтобы пенсия Таточко была определена вперед, еще до выхода в отставку.

Фигура Плеве отчасти таинственна: многие обстоятельства его биографии еще не исследованы, его подлинные мотивы не всегда очевидны. И все же едва ли имеет какую-либо научную перспективу реконструкция психологического портрета этого государственного деятеля. Его собственные, подчас весьма противоречивые высказывания не позволяют создать простой, одномерный образ. Интереснее другое: деятельность Плеве на высших государственных постах была сопряжена со значимыми институциональными преобразованиями (или их проектами), за которыми стояло особое понимание политических процессов в России и путей их регулирования.

Даже сочувствовавшие Плеве лица отказывали ему в способности подниматься до вопросов государственного строительства. Чиновник особых поручений при статс-секретаре Великого княжества Финляндского (которым как раз был Плеве), профессор Э. Н. Берендтс в частных беседах прямо говорил о своем начальнике, что «в суждениях своих он ума и такта государственного человека не обнаруживает». По словам В. И. Гурко, он был лишь «огромный чиновник».

Тем не менее у Плеве был свой взгляд на многие явления. Согласно воспоминаниям все того же Гурко,

русский народ — его серая земледельческая масса — ему представлялся в виде загадочного сфинкса, и он любил говорить, что будущее России зависит от того, насколько государственной власти удастся верно разгадать его затаенную сущность.

Видимо, сам Плеве считал, что ему эта тайна поддалась. Он весьма критически оценивал нравственное состояние крестьянства, не верил в его способность обеспечивать социально-экономический прогресс страны, а главное — полагал, что «мужик» не мог быть прочной опорой власти, так как всякий крестьянин, независимо от состояния, готов к беспорядкам. Следовательно, власти приходилось надеяться только на саму себя, на свою способность предвидеть будущее, оперативно реагировать на вызовы настоящего, подавлять недовольных.

Ощущение скорой революции пронизывало русское общество. На первом же своем докладе у императора Плеве сказал:

Если бы двадцать лет назад, когда я управлял Департаментом полиции, мне бы сказали, что России грозит революция, я бы только улыбнулся. Ныне, Ваше Величество, я вынужден смотреть на положение иначе.

Плеве знал, с кем и как говорить. В публичной сфере он озвучивал иные мысли. В июне 1904 года в интервью французскому корреспонденту он отмечал, что

в России недовольны существующим строем одни «иностранцы», как то: поляки, финляндцы и в особенности евреи… Россия и самодержавие — синонимы, а потому русские, избивая евреев, проявляют как патриотизм, так и лояльность.

Французский журналист возражал: в оппозиции тон задавали русские люди.

Совершенно верно, — признавал Плеве. — Только их не стоит принимать в расчет. Они не пользуются у народа ни каплей доверия, народ издевается над ними, так как чувствует, что они действуют в ущерб его интересам. И кроме того, народ не понимает их.

Министр внутренних дел приходил к выводу, что революция в России невозможна: «Революция производится большинством, а большинство — за нас».

Созвучны этому высказыванию и слова начальника переселенческого управления А. В Кривошеина, будущего главноуправляющего землеустройством и земледелием в правительстве П. А. Столыпина. В 1903 году он писал начальнице Родионовского женского института в Казани Марии Казем-Бек:

Твои мнения об общем положении дел преувеличены. В России власть так сильна, что бояться ее умаления еще рано. Все эти бунтующие элементы — это маленькая пленка на огромной поверхности России, болезнь нароста, а не организма; смазать как следует и болезнь пройдет. Но все-таки лечить надо, иначе болезнь будет запущена, да она и запущена уже порядком. Управление И. Н. Дурново, Горемыкина, Сипягина сделало свое дело. Я лично верю в огромный ум Плеве, в его способность поставить верный диагноз и затем его решимость, определив болезнь, дать тот способ лечения, какой будет в его силах. Но он одинок, кругом государя целая партия лиц, преследующих свои цели; непрерывно идет глухая и упорная борьба; последствия ее — нерешительность, колебания, полное отсутствие плана и единства действий. Затем я считаю весьма вредным оставление на месте Витте. Эти два человека не могут действовать вместе, и нравственность Витте не возбуждает во мне доверия; он предаст что угодно и кого угодно для личных целей. Он России не знает и в своей деятельности руководствуется теориями, а не жизнью.

Политический кризис, имевший место в России, Плеве связывал с асинхронностью развития страны:

Рост общественного сознания, как естественное последствие преобразований, раскрепостивших личность, совпал с глубокими изменениями бытовых условий и коренною ломкою народно-хозяйственного уклада. Быстро развернувшаяся социальная эволюция опередила работу государства по упорядочению вновь возникших отношений.

Таким образом, в динамично менявшемся обществе упрочилась мысль о необходимости преобразования властных институтов. Плеве полагал, что не стоит идти на поводу отчасти наивного, отчасти своекорыстного общества. Перед Россией стояли задачи масштабного реформирования всех сторон культурной, хозяйственной жизни страны. Он считал, что эти грандиозные задачи под силу только «историческому самодержавию».

Плеве ставил перед собой сразу несколько важнейших задач. Во-первых, следовало вернуть доверие «лучшей части общества» к правительству. В силу этого не стоило подвергать излишней дискриминации представителей земского и городского самоуправления. Эту мысль проводил граф П. С. Шереметев в беседе с Плеве 2 мая 1903 года, по-видимому, находя понимание со стороны последнего: «Самодержавие нам необходимо, но основанное на местном самоуправлении. Поэтому для меня земство есть основа самодержавия. Если же угнетать земство, вообще местных людей, то мы неизбежно придем к конституции в России»[9]. Сам Плеве говорил: «Я, конечно, готов искать опоры в дворянстве и в земстве — в людях направления [Ф. Д.] Самарина»[10].

Во-вторых, надо было «приподнять значение церкви» и в связи с этим укрепить значение прихода. И наконец, на очереди стоял крестьянский вопрос. Правительство должно было задуматься об улучшении быта земледельческого населения.

По словам Гурко, Плеве весьма приблизительно представлял себе положение деревни. И все же у него было свое понимание аграрного вопроса, весьма далекое от какого-либо догматизма. 1 мая 1902 года он объяснял А. А. Половцову:

Совершенно секретно я должен сказать вам, что я отнюдь не сектант в теориях о землепользовании. Я сознаю, что коллективизм и выразитель его — общинное владение — вздор, ведущий лишь к неурядице. Но я не могу допустить внезапного распространения на крестьян общегражданских прав во всей их полноте; переход к такому строю должен быть постепенный… Считаю также необходимым сохранение известной части земельной площади в неотчуждаемом владении крестьян (Bauerland) и не допускаю возможности, чтобы вся земля перешла в Latifundia, а крестьянское население превратилось исключительно в наемных рабочих.

Проект положения крестьянского общественного самоуправления был составлен руководившим Земским отделом МВД Гурко, весьма критически оценивавшим общинный уклад. Он вспоминал, что намеченный им «план состоял в том, чтобы выработать такой проект положения о крестьянском общественном самоуправлении, который можно было бы путем самого незначительного изменения и дополнения превратить в положение о всесословном сельском обществе и волости». Проект, подготовленный Гурко и в итоге поддержанный Плеве, должен был приблизить момент создания всесословной волости. Помимо этого, Земским отделом были пересмотрены все циркуляры МВД, изданные с 1860-х годов. Многие из них были отменены. Был издан Наказ для земских начальников, устанавливавший правовые рамки деятельности этих должностных лиц, предприняты меры по повышению их квалификации. Для них издавались специальные сборники законодательных актов.

Министерство стремилось системно подойти к проблемам деревни, пересмотрев все действующее законодательство о крестьянах. В ноябре 1903 года Министерство внутренних дел подготовило записку, посвященную предстоявшей крестьянской реформе. В бюрократических сферах ее обычно приписывали товарищу министра А. С. Стишинскому. В действительности же ее автором был Гурко. По мнению министра юстиции Н. В. Муравьева, «новый закон имеет целью окончательно закрепостить крестьян, окончательно отделить и уединить их от прочих сословий. Их хотят низринуть в бездну. У них будут свои власти, свой суд, свои законы». Подобное умозаключение лишний раз подчеркивает, что трудно понять текст, не имея к нему «ключей». Ведь замысел авторов записки был прямо противоположным — создать предпосылки для демонтажа общинного строя. Основное положение всего проекта — новый порядок землепользования, позволяющий избавиться от чересполосицы и повысить эффективность крестьянского хозяйства. Предполагалось облегчить выход крестьян из общины, добиться неделимости семейных наделов. Путь от записки к закону весьма продолжительный. Гурко оставалось лишь надеяться, что к осени 1905 года удалось бы добиться первых результатов. Однако делу помешала Русско-японская война, которая заслонила собой все внутренние проблемы.

В конце января 1903 года начальник переселенческого управления А. В. Кривошеин писал таврическому губернатору В. Ф. Трепову:

Деятельность Министерства [внутренних дел] сейчас очень напряжена во всех почти Департаментах. Как Вы знаете из юбилейной речи В. К. [Плеве], он признает переселенческое дело важнейшим из вопросов русской земельной политики, а потому потребовал от меня переработки всей программы настоящей деятельности управления, предполагая значительно расширить и углубить эту деятельность. В. К. [Плеве] работает много, до предела человеческой возможности и требует того же и от нас всех, но что выйдет из этой работы, пока сказать трудно. Я лично уверен, что его программа правильна — борьба с нарушителями порядка активная и решительная, и развитие самодеятельности общества и местного самоуправления, говоря громко — порядок и разумная свобода в пределах русской действительности. Понятно, что пока на первом плане стоит порядок, но я верю, что органическая работа по преобразованиям будет идти следом. Я продолжаю думать, что единственный человек, который может сделать многое на благо общее — это В. К. [Плеве], но он должен считаться со столькими людьми и влияниями — идет такая борьба этих влияний, что поручиться за исход и даже предсказать его я не берусь.

Важнейшее направление деятельности министра внутренних дел — взаимодействие с органами местного самоуправления. Плеве встречался с земцами с первых дней своего министерства. Разбирая причины крестьянских беспорядков в Полтавской губернии, он провел совещания с местными земскими деятелями. Плеве убеждал их в готовности правительства привлечь общественность к обсуждению вопросов государственной важности. Земцы же, вопреки ожиданиям, просили министра внутренних дел совсем о другом: о введении в губернии положения об усиленной охране.

Плеве пытался договориться с председателем Московской губернской земской управы Д. Н. Шиповым. Он предлагал своего рода сделку: земство будет встречать поддержку со стороны Министерства внутренних дел, а взамен не станет поднимать политических вопросов на своих заседаниях. Шипов колебался, его коллеги в большинстве своем не слишком верили министру, да и Плеве не проявил должного такта. Договоренность не состоялась. Тем не менее земцы привлекались Министерством внутренних дел для обсуждения различных вопросов местного хозяйства. Разумеется, это было слабой заменой политической реформы. Впрочем, ее необходимость Плеве не отрицал. Он думал над учреждением законосовещательного органа, в котором были бы представлены деятели местного самоуправления.

При всей своей решительности один вопрос Плеве никогда не стал бы обсуждать. По его мнению, в России, по крайней мере в данный момент, должно было сохраняться самодержавие. С точки зрения Плеве, эта историческая форма правления обеспечивала стабильность всех правовых и социальных институтов в стране. Необходимый диалог с представителями общественности должен был строиться, в том числе, на идее незыблемости самодержавия. В январе 1903 года в разговоре с председателем Харьковской губернской земской управы министр заметил: «У „нас“ теперь очень заняты вопросом о расширении сфер деятельности земств… Но вот в чем дело. Вот демаркационная линия (проводит линию по столу): с одного бока — самодержавие, с другой стороны — самоуправление. Сумеют ли земцы удержаться от искушения переступить эту линию». В ялтинском разговоре с Витте он весьма четко определил свою «диалектику власти»: в России правительство — демиург, творец истории, оно ведет за собой народ — так было и так останется впредь. В силу этих причин вопрос о социальной поддержке режима, о которой говорил Витте, Плеве, в сущности, не интересовал.

В рамках этой мировоззренческой схемы самодержавие вполне совместимо и с широким распространением самоуправления, и с законосовещательными представительными учреждениями. Кроме того, сама возможность проведения значительной (в сущности, политической) реформы при минимальном изменении действовавшего законодательства привлекала опытного чиновника. Модель преобразований, предложенная Плеве, предполагала следование традициям бюрократического законотворчества, когда существенные изменения должны происходить исподволь, незаметно, как будто «вкрадываясь» в имеющиеся законы и положения. Новое следовало надстраивать над старым, не отменяя, а лишь поправляя его.

Проекты Плеве в значительной своей части не были реализованы. По мнению С. Е. Крыжановского, они и не могли состояться. Плеве в воспоминаниях Крыжановского представляется отвлеченным (и не слишком симпатичным) «мечтателем», бравшимся за большие реформы, но совершенно не знавшим, как их реализовать на практике. В этом виделось проявление особого бюрократического стиля реформаторской деятельности, сказывавшегося и прежде, и впоследствии. В России начала XX века конкурировали различные проекты преобразования страны, в основе которых лежали конфликтные по отношению друг к другу идеологические построения. Сторонники конституции, Земского собора, восточной деспотии, демократической республики или же анархии имели в виду свою будущую Россию, альтернативную существующей. Проект же В. К. Плеве имел свои качественные отличия. Он был не идеологическим, а технологическим. Он предполагал существенные преобразования в рамках действовавшей системы. Эти особенности тем более важны, что оттеняют диссонансы проекта в политическом развитии России того времени. В XIX веке произошла институционализация управления, которое стало более профессиональным и технологичным. Вместе с тем институционализации власти не случилось, она оставалась сугубо персонифицированной. Плеве предлагал «забыть» о власти, решая имевшиеся проблемы управления. Эта позиция министра помимо его воли становилась своего рода провокацией. Она возбуждала напрасные надежды, мобилизовывала даже «благонамеренную» часть общества — и в итоге приносила ничтожные результаты. Взбудораженная публика подвергалась новым репрессиям и в итоге становилась все менее «благонамеренной».

Нужды деревни

Перед правительственной политикой рубежа столетий стояли две взаимоисключающие задачи: сохранить преемственность по отношению к предыдущему курсу и в то же самое время отвечать на новые вызовы времени, которые затронули и Россию, и мир вокруг. Россия конца XIX века пережила драматические изменения и в экономической, и в социальной, и даже в бытовой сфере. Благодаря стремительной индустриализации появились и новые отрасли экономики, и новые социальные страты. Разрастались города, менялся их внешний облик. Все это прямо и опосредованно оказывало влияние на жизнь деревни: на цены на хлеб и на землю, а как следствие — и на быт всех, кто так или иначе был связан с земледелием.

Земельный, рабочий, национальный и другие вопросы вставали во весь рост и подразумевали необходимость принципиального решения. В бюрократических кругах не боялись такого подхода. Проблема заключалась в том, что один сюжет «цеплял» другой, одно преобразование подразумевало следующее. И все вопросы правительственной политики так или иначе стягивались в один: о будущем существовавшего политического режима. Его перспективы оценивались пессимистически всеми: и социалистами, и либералами, и даже консерваторами. При этом в высшей бюрократии политическая повестка была невозможной. Это не значит, что ее не было, это значит только то, что она была своего рода «фигурой умолчания». О ней практически не говорили, но всегда имели в виду. 9 октября 1904 года издатель газеты «Право» И. В. Гессен объяснялся с начальником Главного управления по делам печати Н. А. Зверевым, который проводил нехитрую мысль: «Вы можете писать, что Вам угодно, критиковать существующие порядки, как Вам угодно, но только не о конституции».

Но не говорить о ней не получалось…

14 января 1902 года на Министерство внутренних дел была возложена обязанность пересмотреть законодательство, регламентировавшее жизнь крестьянства. С. Ю. Витте, отстаивавший интересы собственного ведомства — Министерства финансов, не собирался выпускать это дело из своих рук. 22 января 1902 года под председательством самого Витте было образовано сельскохозяйственное совещание, получившее характер надведомственного учреждения. Оно было названо Особым совещанием о нуждах сельскохозяйственной промышленности. Министр финансов рассчитывал быстро и окончательно разрешить вопросы, волновавшие сельскую Россию. Конечно, он бы опередил МВД во главе с его руководителем Д. С. Сипягиным. Однако случилось непредвиденное: Сипягин был убит. Новый министр — Плеве — был настроен решительнее и делиться сферой своих прерогатив с министром финансов не собирался.

Чиновник Министерства финансов Е. Дементьев писал И. Х. Озерову в 1902 году:

Назначение Плеве для нас было ударом; наше Министерство не знает, как к нему подступиться и положительно боится его, а Ковалевский, в частности, ненавидит его и боится вдвойне (из довольно компетентного источника я слышал, что Плеве считает его не государственным деятелем, а «государственным шарлатаном»). Какой политики будет держаться Плеве, никто не знает и даже сплетен по этому поводу мало. Ясно одно: он слишком умен, тактичен и осторожен, чтобы ограничиться одними репрессалиями и прать на рожон, как Сипягин. Не подлежит сомнению, что он даст нечто положительное. Очень и очень многие думают, что он переведет фабричную инспекцию к себе. А наш несомненно ее отдаст (знаю это положительно), ибо ему надоело, да и вредно для его положения ссориться с Министерством внутренних дел из-за инспекции, когда ему по более серьезным причинам надо быть с ним в дружбе. Но пока Плеве флага еще не выкинул, а потому все вопросы и дела отложены, говорится откровенно, «до выяснения, какое займет положение Плеве».

Желая сохранить инициативу в своих руках, Витте перевел работу совещания на качественно новый уровень, инициировал создание местных сельскохозяйственных комитетов. Причем, к удивлению многих, комитетам была предоставлена возможность коснуться «вопросов общего правопорядка и общего управления, поскольку таковые отражаются на сельском хозяйстве и местной жизни вообще».

Обосновывая необходимость подобных совещаний, Витте говорил с Плеве буквально словами земцев:

в данном случае, никакими репрессиями и мерами полицейского воздействия (Витте особенно упирал на это слово) ничего достигнуть нельзя. Движение гораздо глубже чем думают. Невозможно думать, что движение, ныне наблюдаемое в обществе, создано сельскохозяйственными комитетами. Корни его в нашем прошлом, ближайшее в реформах Александра II. Здание перестроено, а купол остался нетронутым. Отсюда понятно стремление к увенчанию здания. Понятно желание свобод, самоуправлений, участия общества в законодательстве и управлении. Нельзя не опасаться, что если Правительство, тем или иным способом, не даст выхода этому чувству легальными путями, оно пробьется наружу другим способом. Поэтому Правительство не только должно пойти навстречу движению, но должно, по возможности, встать во главе его, овладев им… Невозможно, в настоящее время, не считаться с общественным мнением; Правительству необходимо опереться на образованные классы.

Этот подход обеспечивал Витте стратегическое преимущество. Во-первых, комитеты могли рассматривать самый широкий круг вопросов. Эти же проблемы выносились и на петербургское совещание под председательством Витте, который только и имел право снимать их с обсуждения. Во-вторых, проект, впоследствии подготовленный Министерством внутренних дел, также следовало обсуждать «на местах». Он должен был поступить к тем же самым лицам, которые уже обсудили, в сущности, те же вопросы, но в сельскохозяйственных совещаниях. Таким образом, Витте с неизбежностью опережал своего конкурента. Наконец, министр финансов рассчитывал обрести популярность в земских кругах и прилагал к этому определенные усилия.

Общественность должна была этим воспользоваться, сыграть на ведомственных противоречиях. Князь П. Д. Долгоруков отмечал: они носят не случайный, а системный характер: «Тут-то и высказалась вся неурядица, вся анархия нашего бюрократического строя, о которой говорилось еще в первом номере „Освобождения“».

Петр Долгоруков вспоминал земский съезд на квартире у Д. Н. Шипова 23–25 мая 1902 года, где обсуждалась в том числе и работа в будущих комитетах. Говорили до поздней ночи. Значительное большинство высказались за участие в работе местных комитетов.

При том было решено на таких экстренных и краткосрочных комитетах не стоит останавливаться на тактической стороне вопросов об экономическом подъеме страны, а следует затронуть более общие вопросы, непосредственно могущие ему содействовать, что и является вполне возможным благодаря толкованию задач местных комитетов председателем Особого совещания.

Иными словами, первоочередной должна была стать политическая повестка: положение и полномочия органов местного самоуправления, правовой статус крестьянства.

В итоге план сработал. Было создано 82 губернских, 536 уездных и окружных комитетов. К работе были привлечены более 12 тысяч человек, в основном деятели местного самоуправления. Отсутствие скорых результатов разочаровывало. Местная администрация ставила препоны трудам местных комитетов. Важнее, пожалуй, другое: эта работа позволила мобилизовать силы значительной части земских собраний, поставить перед ними, в сущности, политические вопросы. В 45 уездных и 33 губернских комитетах случились так называемые инциденты: проще говоря, столкновения с местной администрацией, которая не допускала к обсуждению тех или иных вопросов. По подсчетам С. Н. Прокоповича, либеральные постановления были приняты 354 уездными и 64 губернскими комитетами. В 31 комитете так или иначе были затронуты политические вопросы.

В феврале 1903 года Е. Каткова писала О. А. Новиковой (урожд. Киреевой):

Только и толкуют теперь, что о сельскохозяйственных комитетах, с которыми чуть не во всякой губернии выходят истории. Везде со стороны губернаторов стремление свести деятельность совещаний к нулю, а со стороны земств вопли о том, чтобы их слышали.

Местная администрация пыталась взять под контроль ход обсуждения аграрного вопроса в комитетах, но это не всегда получалось. Вологодский губернатор заблаговременно готовился к заседанию. Назначил его у себя дома, специально подобрал участников, сразу заявил, что будут рассматриваться лишь те вопросы, которые включены в программу. Неожиданно для него два-три земца потребовали расширения круга обсуждаемых тем. Губернатор, ничего не опасаясь, поставил вопрос на обсуждение. Он не сомневался, что его поддержат. «Хозяин губернии» ошибся: 21 голос был подан за предложение, 18 — против. Созданные правительством учреждения не были ему вполне подконтрольны. Они жили своей жизнью, следовали своей логике.

Организация

О революциях давно спорят, будут спорить и дальше. Многое зависит от точки отсчета, от стиля мышления автора. Кто-то следит за политической конъюнктурой, за схваткой «бульдогов», которые периодически высовываются из-под ковра. Для кого-то важнее биржевые индексы. Для иных — газетные репортажи. Тем интереснее революции, не соответствующие канону, которые одним своим фактом ломают привычные шаблоны. Первая русская революция из их числа. Не вполне ясно, когда она началась, когда завершилась. Современники не были в том единодушны. Они далеко не сразу признали революцию. Некоторые колебались диагностировать ее и осенью 1905 года. Это свидетельствует в пользу того, что сам характер политического процесса не укладывался в привычные рамки. Его генезис остается неочевидным для исследователей. Эскалацию политического кризиса можно объяснять убийством В. К. Плеве, первыми шагами князя П. Д. Святополк-Мирского в должности министра внутренних дел, земским съездом в Санкт-Петербурге в ноябре 1904 года или Кровавым воскресеньем. Однако первые признаки надвигавшегося землетрясения чувствовались раньше, уже в начале 1904 года. Плеве был жив и здоров. Настроенный весьма решительно, он уверенно противостоял всем оппозиционным течениям. Тем не менее 1904 год начался III съездом деятелей по техническому образованию и IX Пироговским съездом врачей. Эти профессиональные форумы стали общественно значимыми собраниями, в которых принимали участие тысячи представителей интеллигенции из самых разных сфер. И многие из них уже в январе 1904 года позволили себе политическую демонстрацию.

Министерство внутренних дел сочло необходимым закрыть Технический съезд. Но тотчас же открывался Пироговский. Его участники даже успели пообедать с радетелями за техническое образование в России. Это была одна среда, единый процесс. Пожар, столь быстро распространявшийся, что его трудно было тушить. Граф П. А. Гейден поделился впечатлениями с женой: «Здесь на съезде было до 1000 врачей и почти столько же преподавателей. Ведь они развезут дух съезда по всей России. По всему видно, что крайнее направление преобладает».

Предстоял съезд Союза освобождения…

Съезд в Шафгаузене 1903 года ничего не предрешал. Организации пока не было, но шли споры о ней. Еще весной 1902 года юрист Б. А. Кистяковский, приятель Струве, сомневался в целесообразности создания какого-либо политического объединения. Даже кружки к слишком многому обязывают. Они скорее отпугнут заинтересованную общественность. Его личный опыт подсказывал, что общественность весьма аполитична, не склонна к решительным разворотам и что лучше опираться на личные связи. В апреле 1903 года Кистяковский признавал: кружки уже есть, но партию создавать не стоит. Не получится из литературных объединений сложить общенациональное движение. Маленькая же партия журналу «Освобождение» не нужна и даже вредна.

«Освобождение» издается не для интеллигентной молодежи и полуинтеллигентных рабочих… (как «Искра» и «Революционная Россия»), на которых само слово «партия», «революционная организация» действует магически и чарующе. В кругах людей солидных и испытанных, для которых «Освобождение» имеет наибольшее значение, организация партии «Освобождение» несколько увеличит престиж органа «Освобождение». Но образование партии «Освобождение» будет и прямо вредно для «Освобождения»…

По мысли Кистяковского, журнал должен был представлять не какую-либо партию, а все общественное движение в его многообразии. В итоге на дело «Освобождения» будет мобилизована вся интеллигенция, в том числе и радикально настроенный «третий элемент». Журналу не стоит выдвигать собственную программу. Она не сможет понравиться всем или хотя бы большинству. Зато журнал может быть многим интересен.

Этот пессимизм разделяли далеко не все, но он был характерен. Кистяковский не видел, как в современной России создать большую партию. Будущее показало: его опасения не были безосновательными. И все же 3–5 января 1904 года состоялся давно ожидавшийся первый съезд Союза освобождения. Это произошло в Санкт-Петербурге. В первый день — в квартире адвоката И. А. Корсакова, во второй день — у профессора А. И. Каминки, в третий — у профессора Л. И. Лутугина. В основном в нем приняли участие представители местных групп, которые сложились в разных частях империи: разумеется, в столицах, в Киеве, Одессе, Харькове, Юрьеве, Владимире, Вологде, Вятке, Костроме, Курске, Нижнем Новгороде, Орле, Саратове, Самаре, Симферополе, Смоленске, Тамбове, Тифлисе, Туле, Чернигове, Ярославле. Собрались около 50 человек, очень разных по взглядам, социальному опыту, настроениям: 19 земцев, 29 представителей свободных профессий. Были среди них народники, для которых создание Союза освобождения было прежде всего тактическим решением. На его долгую жизнь они не рассчитывали. Были и осторожные земцы, боявшиеся даже намека на социалистические лозунги. Так, их смущало выражение «защита интересов трудящихся масс».

В распоряжении исследователей, к сожалению, нет его стенограмм. Тем не менее материалы, оказавшиеся в распоряжении историков, свидетельствуют о трудном поиске формулы внутреннего единства, которая, разумеется, не могла устроить всех. Дискуссия развернулась между земцами и так называемой петербургской группой, объединявшей наиболее радикально настроенных членов Союза освобождения. Как часто случается, умеренные взяли верх. Было принято решение назваться «союзом», а не «демократической партией». Казалось, утвержденное название меньше обязывало. Союз провозглашался объединением автономных местных и профессиональных организаций. Он не стремился к партийной монолитности и, в сущности, не мог претендовать на нее. Возобладала линия тех, кто считал, что новое объединение должно включать прежде всего солидных взрослых людей, а не учащуюся молодежь.

Прежде всего обсуждалась программа объединения. Коренной ее пункт — упразднение самодержавия. Ставились разные вопросы: о характере желательного государственного строя, о внешней политике, о будущей тактике. Вопрос о государственном строе был, разумеется, основным. В целях конспирации рукопись доклада была поименована «Об австрийской избирательной реформе, из сочинений Геллерта». Был принят устав Союза. Во главе объединения становился избираемый Совет, который получил право в случае единогласия его членов кооптировать в свой состав «освобожденцев». На последнем заседании съезда был избран Совет. О результатах баллотировки знали только те, кто вел подсчет, и, конечно, сами члена Совета.

В него вошли земцы: князь П. Д. Долгоруков (Москва), Н. Н. Ковалевский (Харьков), И. В. Лучицкий (Киев), Н. Н. Львов (Самара), И. И. Петрункевич (Тверь), князь Д. И. Шаховской (Ярославль). Вошли и представители неземской интеллигенции (Н. Ф. Анненский, В. Я. Богучарский, Л. И. Лутугин, А. В. Пешехонов, С. Н. Прокопович, В. В. Хижняков). С Советом была тесным образом связана «большая петербургская группа» (12–14 человек). В нее входила особая «техническая группа», которая отвечала за доставку журнала в Россию. Ее членами были В. Я. Богучарский, Л. П. Куприянов, Е. Д. Кускова, С. П. Миклашевский, Н. Д. Соколов, В. В. Хижняков. Это были наиболее активные, сплоченные «освобожденцы», стоявшие на левом фланге. По словам В. Я. Богучарского, вокруг «большой петербургской группы» в столице начали возникать «малые»: профессоров, учителей средней школы, адвокатов, чиновников и т. п.

Первый съезд должен был стать началом политического цикла, за которым последовала бы дальнейшая структуризация общественного движения. Определенные шаги в этом направлении были сделаны. 20 февраля 1904 года состоялся съезд земцев-конституционалистов.

Правда, движение не могло быть должным образом организационно оформлено. Даже сравнительно массовое объединение в условиях самодержавной России не имело шансов на существование. Члены Союза освобождения к конспиративной деятельности в большинстве случаев не были готовы. Началась Русско-японская война. Активность «освобожденцев» фактически сошла на нет. Иными словами, с момента проведения первого съезда и вплоть до «правительственной весны» осени 1904 года Союза освобождения не было. Был журнал «Освобождение» и те, кто его распространял. Прошло десять заседаний Совета Союза освобождения. В столицах обсуждался проект конституции, однако не было организации партийного типа. Значит ли это, что Союз освобождения не сыграл какой-либо роли накануне Первой революции? С этим нельзя согласиться: его значение поразительно. Принятые решения, деятельность некоторых «освобожденцев» во многом определили характер политических процессов рубежа 1904–1905 годов.

Что же такое Союз освобождения? Почему он заявил о себе именно тогда, на рубеже 1903–1904 годов? Чем обусловлена общественная активность начала 1904 года? Ответ на третий вопрос проще, чем может сначала показаться. Он становится более или менее очевидным, если обратиться к повестке земцев на 1903 год. Во-первых, в начале 1903 года в земской среде всерьез продолжали обсуждать будущее сотрудничество с В. К. Плеве. Казалось, его беседа с председателем Московской губернской земской управы Д. Н. Шиповым открывала широчайшие перспективы встраивания органов местного самоуправления в политическую систему страны. Полагалось (и небезосновательно), что министр уже готов к формированию всероссийского представительства с участием земцев. По крайней мере, они активно привлекались к работе министерских комиссий, что внушало определенные надежды и хотя бы временно повышало их самооценку. Во-вторых, земская Россия была взбаламучена деятельностью Особого совещания о нуждах сельскохозяйственной промышленности и, прежде всего, местных комитетов. С ними связывалось много надежд, в итоге не оправдавшихся. В-третьих, в Министерстве внутренних дел не могли определиться, что лучше, кнут или пряник, в общении с деятелями местного самоуправления.

Волна поднималась, в том числе усилиями власти, и та же власть пыталась сбить ее новыми репрессиями. 8 января были провозглашены карательные меры в отношении неугомонного Тверского земства. В апреле 1904 года министром внутренних дел не был утвержден в должности председателя Московской губернской земской управы Д. Н. Шипов. Он целых одиннадцать лет возглавлял Московское земство, а значит, был в центре всего земского движения России. Тот факт, что Шипова не утвердили в должности, вызвал плохо скрываемое раздражение у земцев даже самых умеренных взглядов. Разворачивалось правительственное наступление. Прошла ревизия земства в Суджанском уезде, в Курской губернии. Были приняты соответствующие кадровые решения. Шепот недовольства перерастал в ропот, который постепенно становился все громче.

Герои и толпа

Для оппозиционной общественности едва ли не узловым был вопрос о конвертации своего недовольства в политические изменения. Мертвую зыбь 1902–1903 годов можно было объяснять по-разному: либо затишьем перед бурей, либо отсутствием перспектив у революционного движения. В 1902 году В. А. Маклаков писал своему зарубежному корреспонденту:

Что-то страшное, дикое и неуловимое делается у нас. Убийство Сипягина в противоположность боголеповскому вызвало усиленную реакцию. Она пока еще только грозит, чувствуется в назначениях, отдельных мерах, но чувствуется отчетливо и последовательно. А недовольство все крепнет, покорное, трусливое, но всеобщее. Все «интеллигентное» общество ждет, что его что-то спасет. Конечно, ждут спасения извне; кто с нетерпением и страхом ожидает возрождения партии террора, кто ждет спасения от такого массового движения, как на Юге, потому что не стали стрелять в мужиков, сбитых с толку ложным манифестом, войска, кто надеется на рабочих и финляндцев. Одно несомненно: повод к репрессиям явится; репрессия все задавит — тоже верю. Недолго, год или полтора, наше правительство будет — не управление страной (так в источнике. — К. С.), а борьба со страной и все по-прежнему гадко и противно.

В версии Маклакова массовые движения сродни явлениям природы. Они периодически случаются, драматически меняя расклад сил. На них стоит уповать как на чудо — или же убедить себя, что это чудо неизбежно. Среди представителей леворадикальной общественности мало кто сомневался, что революция, политическая или социальная, пролетарская или буржуазная, уже на горизонте. Осталось только верно распределить роли. Летом 1902 года в марксистских кружках уверенно декларировали, что социал-демократическое движение обрело прежде неведомую силу. Рабочий готов к смелым шагам. В этой связи Струве и его «Освобождение» смотрелись опасной силой, готовой перехватить почти случившуюся победу. Одна из марксисток в кругу своих товарищей по эмиграции так объясняла ситуацию 1902 года:

Теперь, когда социал-демократическое движение окрепло, из разных щелей вылезли те, что раннее прятались и выжидали, теперь их будет вылазить все больше, они почувствовали, что есть люди-рабочие, которые для них вытянут каштаны из огня, вы увидите, что вокруг Струве сгруппируются либералы, которые чувствуют, что не сегодня-завтра рабочие пойдут в огонь и после этого эти господа явятся… они заберут в свои руки власть, а когда рабочие посмеют высказать послание, чтобы и их голос был услышан, мы переживем повторение «июньских дней». Рабочие выйдут на улицу потребовать себе права, а наше «либеральное» правительство их перестреляет тысячами.

Эта точка зрения находила понимание. Кружковая культура создавала иллюзию всесилия. Тот, кто обрел знание законов истории, не сомневался в своей итоговой победе, а значит, и в широкой поддержке масс. В июле 1904 года А. В. Тыркова нашла в Женеве квартиру Ульяновых. Она хотела встретиться со школьной подругой Надей Крупской. Ульяновы жили на окраине города, в рабочем квартале. Это был небольшой домик, который обходился семье в 40 франков в месяц. Прислуги не было. По словам Тырковой, в доме были разгром и грязь, хозяевам было не до домашних дел. «Владимир слишком идеализирован, слишком верил. Если бы ты знала, сколько грязи, мелочности… Прямо руки опускаются», — объясняла Н. К. Крупская. Тут вошел Ленин. «Некрасивый, маленький, лысый, с умными, внимательными глазами». Тыркова набросилась на него с упреками: почему он пошел на партийный раскол, который играл на руку правительству? Ленин согласился с этим доводом: «Но иначе нельзя было». Чувствовалось, что с «освобожденкой» он говорить не хотел. Ульяновы потом заходили к Тырковой. «Ведь нас с вами, когда революция настанет, повесят и спрашивать не станут, что им взять, отрезки или всю землю. Или вы надеетесь уцелеть?» — спрашивала Тыркова. «Конечно, — не сомневался Ленин. — Это вас повесят, а меня никогда. Как только наступит революция, мы станем во главе движения». Тыркова не верила, что у него есть связь с массами. Собеседник не колебался: «В одном Петербурге я считаю не меньше 3000 организованных рабочих. Мы будем руководить ими. А они связаны органически с толпой». Все это не убеждало Тыркову. Она полагала, что в пылу партийной борьбы Ленин был не в состоянии верно оценить расклад политических сил.

«Освобожденцы» учились проводить границу между собой и партийными социалистами. Они тоже были за революцию, но за другую. Ставка делалась не на физическую мощь, а на общественное мнение. Динамичное колебание настроений, считали они, обескровливает власть. 13 апреля 1905 года В. Д. Набоков пояснял свою позицию П. Б. Струве:

Я глубоко убежден, что пока у господствующего режима есть в его распоряжении, физическая сила, он добровольно не уступит свой позиции. Рано или поздно, неизбежно открытое столкновение… Разумеется, чем сильнее и прочнее будет организовано общественное мнение, тем больше надежды, что оно выйдет победителем и эта победа не будет кровавой.

Насилие — возможное следствие политического кризиса, однако отнюдь не основной инструмент борьбы. В. И. Вернадский еще в сентябре 1902 года полагал необходимым от него отмежеваться. Следовало вполне определенно, недвусмысленно сказать о неприятии политических убийств:

Ведь система убийств всегда лишает придерживающуюся ей группу нравственной силы, выдвигает на первое место людей руки, а не дела, и то отношение к убийствам, которое теперь проявляется в русском обществе, есть отношение нездоровое и перевернутое.

Массовое движение скорее разочаровывало «освобожденцев». Оно не казалось союзником будущей революции. Может быть, даже наоборот — смотрелось гибким материалом в руках власти. Так называемая зубатовщина, полицейский социализм, тому подтверждение.

У нас начались сильные фабричные волнения, — сообщал в середине марта 1902 года приват-доцент Московского университета С. А. Котляревский, — причем на некоторых фабриках полиция безусловно поддерживала рабочих. Московские фабриканты крайне недовольны «новым курсом» [Д. Ф.] Трепова и великого князя Сергея Александровича. Совещания механических рабочих приняли резко выраженный характер пропаганды антиреволюционной. От очевидца я слышал, что один из лекторов говорил, как теперь интеллигенция и дворянство стремятся к конституции, но рабочие должны всячески противодействовать этому стремлению, так как они могут получить удовлетворение своих нужд лишь от самодержавной власти. Ведь в 1860 г. хотели ввести конституцию (?), и тогда крестьяне до сих пор не были бы освобождены. С другой стороны, даются самые широкие экономические обещания, до 8-ми часового рабочего дня и безусловного права стачек включительно.

Это была распространенная точка зрения. Сложившееся положение вызывало сильное раздражение и в среде высокопоставленной бюрократии. В конце марта 1902 года фабричный инспектор Московского округа А. Астафьев разводил руками:

Только что возвратился из Петербурга, куда ездил счетом уже пятый раз в нынешнем году. Причиной поездки — наши московские дела, которые дошли до Геркулесовых столбов необдуманности, легкомыслия, глупости и подлости со стороны здешнего «обера» (очевидно, имеется в виду Трепов. — К. С.). Короче сказать, в Москве теперь в полном расцвете trade-union’ы, но только с той разницей, что они состоят при охранном отделении и считают в числе своих членов и главных руководителей нашего простого рабочего, требующего «казенного жалованья» и «отобранья в казну фабрик». Кавардак получается прямо невероятный… Движение может разрастись до огромных размеров и принять безобразные формы, соответствующие уровню развития нашего рабочего.

Это предсказание, но не откровение. В те дни схожие идеи высказывали многие. Работа с массами не слишком занимала лидеров Союза освобождения. На этом не делался акцент ни в 1903-м, ни в 1904 году. В 1905-м могло показаться, что у Союза освобождения есть надежда на то, чтобы быть услышанным широкими массами. В. А. Герд (брат Нины Струве) сообщал П. Б. Струве:

В этом отношении очень интересна и, я думаю, много обещает работа С. Н. [Прокоповича]. Ему удалось теперь захватить талантливую гапоновскую публику и на развалинах ее начать организовывать самостоятельный Союз рабочих Петербурга с общей кассой и автономными группами по заводам и по районам. Не знаю, как это пойдет дальше, но пока мне кажется, он на правильном пути и скоро явится организованная армия рабочих, наполовину политически сознательных, которая будет крупной силой, хотя еще и не революционной, но с резко оппозиционным настроением.

Столь же оптимистично был настроен публицист П. А. Берлин, который тоже делился своими соображениями со Струве:

Я все теперь обдумываю… о хождении демократов в рабочий народ. Для меня лично становится все яснее, что без внушительной поддержки рабочих либеральное движение не добьется широко-демократической конституции. А между тем социал-демократическая партия оказалась не на высоте той увлекательной исторической роли, которая нетерпеливо суфлируются ей самой историей. Ведь в ответ на эти огромные события она лишь бормочет: подглядывай за либералами, как бы они что-нибудь не стащили у рабочего народа. Мне думается, что пора начать в «Освобождении» кампанию организацию рабочих для завоевания демократической конституции. И никак не соглашусь с Вашей фразой, что вы не идете к рабочим, не конкурируете с социал-демократией…

Надежды были напрасными. Даже в профессиональных политических союзах, созданных в том числе с подачи «освобожденцев», их роль оказалась не столь велика, как можно было ожидать, а чаще всего ничтожно мала. Арсенал средств был тот, что описал князь Петр Долгоруков еще в Шафгаузене летом 1903 года.

Смерть министра и теория катастроф

Согласно теории катастроф, переход системы в новое качество происходит резко, неожиданно. Важна точка бифуркации — тогда с прошлым не успевают проститься. Видимо, это случилось 15 июля 1904 года, когда был убит министр внутренних дел В. К. Плеве. В редакцию «Освобождения» об этом сообщил издатель И. Дитц по телефону из Берлина. В семье П. Б. Струве по этому поводу было ликование. Самого Струве в Штутгарте тогда не было. Но его близких «била лихорадка».

Убит. Нет его, чиновника-деспота, топтавшего и давившего все живое и желающего жить. Быть может, это радость рабов, которых какая-то внешняя сила избавила [от] жестокого хозяина.

В Париже на собрании эсеров многие рыдали (от радости, конечно). В этот день В. А. Маклаков возвращался домой из Клина. В купе вагона он встретил князя Е. Н. Трубецкого, сообщил ему новость. Все в вагоне ответили радостными восклицаниями. У Трубецкого просияли глаза, он поднял руку для крестного знамения, но вовремя опомнился и сказал: «Царство Небесное».

Первые шаги князя П. Д. Святополк-Мирского о многом говорили. После 20-летнего заключения была освобождена из Шлиссельбургской крепости В. Н. Фигнер. Из ссылки были возвращены Н. Ф. Анненский, В. А. Мякотин, А. В. Пешехонов, Г. А. Фальборк, В. И. Чарнолусский и другие. Получил возможность вернуться в Россию Н. А. Рубакин. Были восстановлены в правах князь П. Д. Долгоруков, П. Н. Милюков, И. И. Петрункевич, Ф. И. Родичев и многие другие.

Святополк-Мирский много общался с земцами. А. А. Стахович писал князю П. Д. Долгорукову:

Вчера провел два часа у Мирского, взаимное интервью. Довольно интересное… О «ней», Костиной жене (то есть о конституции. — К. С.), говорили много и свободно. Совестится Манифеста 26 февраля [1903 года], который он надеется дешифровать, хотя Плеве унес собой шифр в могилу. Созыв выборных губернских земских собраний местных людей для разработки совместно с Министерством разных вопросов — в его программе. Рыдзевский (мой зять) назначен товарищем министра и командиром корпуса жандармов!!??

8 сентября земцы собрались в Москве на квартире Ф. А. Головина. Это было будущее бюро земских съездов. Было принято решение в ноябре провести съезд во второй столице. Харьковский земец В. Г. Колокольцев сообщил об этом своему приятелю С. Н. Гербелю, бывшему харьковскому вице-губернатору, а на тот момент начальнику Главного управления по делам земского и городского хозяйства. Они вместе обедали и беседовали о том, что было и что будет. Гербель отметил, что место съезда избрано крайне неудачно. Едва ли московский генерал-губернатор великий князь Сергей Александрович содействовал бы проведению этого форума. Гербель предложил договориться с новым министром внутренних дел. Сам был готов выступить в качестве посредника. В итоге земская делегация встретилась с князем Святополк-Мирским. Он отнесся к идее съезда вполне сочувственно, вместе с тем выдвинул несколько условий. В съезде должны были принимать участие только председатели губернских земских управ. Это должны были быть те лица, которые прежде собирались под эгидой Д. Н. Шипова. И наконец, на съезде не должно быть И. И. Петрункевича. Приходилось принимать все условия. В Союзе освобождения решили провести в Петербурге одновременно два съезда, один из них нелегально. В сущности, должно было пройти одно мероприятие, которое, разумеется, не соответствовало бы «видам правительства».

Предчувствуя большие события, цензовая общественность приходила в состояние крайнего возбуждения. Как раз в сентябре М. В. Челноков видел

графиню В. Н. (Бобринскую; она была сестрой Н. Н. Львова. — К. С.); она носится по городу и повсюду ораторствует о необходимости общественным представителям подать коллективное заявление государю, что он должен разделить ответственность перед страной с представителями общества и что д[олжно] б[ыть] немедленно учреждено временное правительство.

Уже в конце сентября 1904 года газеты стали заметно смелее. На это обратила внимание А. В. Тыркова, о чем не преминула сказать в ближнем кругу П. Б. Струве. Его жена Нина только посмеялась, но Тыркова показала ей газету. Н. А. Струве побежала звонить мужу. Вечером он приехал с П. Д. Долгоруковым и П. Н. Милюковым. «Ну где ваша конституция?» — спросил Милюков. Тыркова показала им газеты, но это не произвело большого впечатления. Милюков полагал, «что пока еще надо годами, а не месяцами считать ход политического освобождения в России». В начале октября он поехал на несколько дней в Петербург. Вернулся окрыленным:

То, что мы задумывали, с таким трудом лепили по маленьким кирпичикам, ценой усилий и ухищрений громоздили, считая, что еще годы и годы придется вести черную полузаметную работу, все это уже есть.

Более того, Милюков пришел к заключению, что жизнь далеко ушла вперед. Следовало очень спешить, чтобы не отстать, не опоздать. Общественное движение тогда шло в разных скоростях. Где-то запаздывало, осторожничало, где-то торопилось, предвкушая скорую победу. Так или иначе, границы дозволенного стремительно расширялись.

8 октября Святополк-Мирский встречался с Ф. А. Головиным. Министр объяснял, что Совет по делам местного хозяйства, задуманный еще В. К. Плеве, предполагалось образовать как представительное учреждение: 40 человек — от земств, 20 — от Сибири и других окраин. Он высказал опасение, что это могло привести к конституции. «Головин ему отвечал, что огромное большинство земцев и конституции не желает и что только крайние элементы — меньшинство — не удовлетворится реформой [Государственного] Совета». Один из собеседников министра, князь Г. Е. Львов, был смущен и растерян: «У нас нет никакой программы». Он почти не сомневался в том, что земству нечего будет ответить, если вдруг его о чем-либо спросят.

Князь Львов сказал министру, что на предстоящем совещании среди деятелей несомненно будет поставлен общий вопрос, а общий вопрос есть вопрос конституции. Министр ответил, что он не верит конституции, но если бы этот вопрос оказался поставленным, то и его необходимо было бы разрешить. В вопросе о конституции его, министра, смущает, что это равносильно распадению Империи, ибо как удовлетворить тогда Польшу, Армению и другие племена и народности. Свое положение министр находит весьма прочным, поворота к прошлому быть не может и, если бы он, например, сменен Штюрмером, то последнему оставалось бы только продолжить начатую политику.

Тогда многое менялось. И. И. Петрункевич получил разрешение приехать в Санкт-Петербург. Он пришел на квартиру к директору Департамента полиции А. А. Лопухину, который принял его с небывалой учтивостью и даже выразил радость в связи со снятием с Петрункевича ограничений. Лопухин обещал устроить ему встречу с новым министром князем П. Д. Святополк-Мирским. В конце октября, вечером, Петрункевич явился на Фонтанку, в Департамент полиции. Его провели в кабинет на первом этаже.

Передо мною стоял еще не старый генерал, совсем не воинственного вида, приветливый, с добрыми глазами, простой и симпатичный. Он стоял за письменным столом, разделявшим нас, и протянув руку через стол, он пригласил меня занять кресло, стоявшее против стола.

Князь подтвердил, что все ограничения, наложенные на Петрункевича, сняты. Они поговорили о предстоявшем земском съезде. Святополк-Мирский не был против, но должен был доложить об этом императору. Он сообщил о съезде председателей управ. Оказалось, что предполагалось собрание земских гласных — а на это разрешения не было.

В скором времени Петрункевич и И. В. Гессен оказались в особняке С. Ю. Витте на Каменноостровском проспекте. Витте принял их в своем кабинете. Петрункевич пытался доказать, что конституционный строй неизбежен, что правительству придется уступить. Витте ему оппонировал тоном, не терпящим возражений:

В своем суждении… вы не принимаете в расчет, во-первых, что государь относится к самодержавию, как к догмату веры, как к своему долгу, которого ни в целом, ни в части он уступит кому бы то ни было не может. Это его вера, и вы бессильны ее изменить; во-вторых, общество русское не настолько сильно, чтобы вступить в борьбу с самодержавием, которые опирается на тысячелетнюю историю, на веру в его жизненность и силу и на привычку видеть в нем свою защиту и опору. Крестьянство будет на стороне самодержавия, а не на стороне так называемого общества, которое будирует, не учитывая своих сил.

Витте

не верит в силу идей и знает, что человечеством двигают не идеи, а материальные интересы. Интересы же народа тесно связаны с интересами самодержавия, которое одно могло дать народу в 1861 году свободу и землю вопреки желанию дворянства, и тогда будировавшего против самодержавия, как теперь будирует общественность, интересы которой лежат не в одной плоскости с интересами народа.

Святополк-Мирский отправил в Москву Гербеля уговорить земцев провести земский съезд не в столице, а где-нибудь в провинции, например в Нижнем Новгороде. В таком случае Министерство внутренних дел обещало не чинить им препятствий. Миссия Гербеля окончилась неудачей, бюро уступать не собиралось. Подготовка к съезду шла полным ходом. 3 ноября состоялось совещание у Ю. А. Новосильцева. Тогда же была избрана комиссия, ответственная за подготовку проекта резолюций. Комиссия тут же принялась за работу, но результаты этой деятельности могли вызвать раскол. Смущал 10-й пункт, в котором говорилось о необходимости конституционного строя. Против выступил Д. Н. Шипов, который не скрывал своих славянофильских идеалов и говорил о неприемлемости конституции. Учитывая колоссальный авторитет Шипова, комиссия пошла на уступки. Формулировка 10-го пункта была заметно смягчена. Было решено, что обе формулировки, более туманная и вполне определенная, будут баллотироваться на съезде. Для решения организационных вопросов в Петербург были делегированы Д. Н. Шипов, князь Г. Е. Львов и И. И. Петрункевич. Им предстояло провести переговоры со Святополк-Мирским. Беседа была доброжелательной и непринужденной. Святополк-Мирский говорил о недоверии императора к собраниям, подобным предстоявшему. Тем не менее сторонам удалось договориться: съезд было предложено считать неофициальным собранием и проводить непублично. Правительство обещало не препятствовать встречам на частных квартирах, но по окончании съезда министерство должно было быть оповещено о его резолюциях.

* * *

В условиях «правительственной весны» осени 1904 года поразительно быстро получала воплощение программа действий, на которые рассчитывали «освобожденцы» еще в начале года. Отлаженная инфраструктура связей позволяла координировать усилия многих людей, определявших лицо общественного движения. Пытаясь осмыслить историю Союза освобождения, следует отказаться от привычных понятий и категорий. Это не партия. Сила Союза — не в численности, а в совсем другом. Вокруг журнала «Освобождение» складывался круг литераторов, активистов, читателей. Сопряженное с различными трудностями распространение нелегального издания способствовало налаживанию отношений, контактов. Складывалась сложная сетевая структура, которая оперативно реагировала на печатное слово.

Съезд в Париже

Политический кризис разворачивался на фоне Русско-японской войны, тяжелой и неудачной. В Союзе освобождения отношение к ней было двойственное. Летом 1904 года П. Б. Струве изрекал за обеденным столом: «Они [власти] этого не понимают, а войну поймут. Их надо бить по голове палкой. Японцы и будут такой палкой». Струве кричал, вертелся на стуле, хватал со стола то хлеб, то нож, то стакан чая.

Струве жил тогда на окраинах Парижа, в Пасси. А. В. Тыркова и Ю. Г. Топоркова в это время были наверху, в библиотеке. Но вдруг они услышали дикий вопль. П. Б. Струве стоял на лестнице кричал дикими голосом, потом стал кого-то выпроваживать. С шумом захлопнулась дверь. «Нина! Где Нина?» Он искал жену, а ее не было дома. Струве влетел в библиотеку. Оказывается, к нему зашел эсер Максимов, который представлял японцев и от их имени предложил Струве деньги. «Мне, вы понимаете, мне предлагать японские деньги?! Как он смел? Мерзавец!» — кричал Струве.

Струве явно не знал о подноготной подготовки конференции оппозиционных и революционных организаций, которая состоялась в Париже 30 сентября — 9 октября 1904 года. В гостинице «Орлеан» собрались представители почти всех ключевых сил политической оппозиции. Организатором конференции был представитель финской оппозиции Конни (Конрад Виктор) Циллиакус[11]. Он получал средства от японского резидента Акаси Мотодзиро и согласовывал с ним свои действия. Представитель Японии не вполне понимал, зачем звать на съезд «освобожденцев», которые представлялись ему чересчур умеренными. Тем не менее они были приглашены: на этом приглашении настоял сам Циллиакус.

В конце апреля — начале мая 1904 года Циллиакус провел предварительные переговоры с Союзом освобождения (а именно с П. Б. Струве) и социал-демократами (с Г. В. Плехановым). Иными словами, подготовка съезда началась за несколько месяцев до убийства В. К. Плеве, до начала «правительственной весны». Социал-демократы колебались. В июне они склонялись к тому, чтобы согласиться. В августе возникли сомнения. В сентябре было принято окончательное решение в съезде не участвовать.

Союз освобождения представляли В. Я. Богучарский, князь Петр Дмитриевич Долгоруков, П. Н. Милюков, П. Б. Струве. Партию социалистов-революционеров — В. М. Чернов и Е. Ф. Азеф. Польскую социалистическую партию — В. Иодко-Наркевич, А. Воронский, Б. А. Анджеёвский, К. Кессес-Крауз. Латышскую социал-демократическую рабочую партию — Ф. Озолс. Грузинскую партию социалистов-федералистов-революционеров — Г. Деканозов, А. Т. Габуния. Армянскую революционную федерацию — М. Варанданян. Польскую национальную лигу — З. Балицкий, Р. Дмовский. Финляндскую партию активного сопротивления — К. Циллиакус, А. Неовиус.

Финская делегация, занимавшая особое положение на съезде, вполне определенно заявила о своих целях: «Мы твердо надеемся, что конституционная Россия не пожелает воспользоваться огромным превосходством своих материальных сил, чтобы задушить жизнь финляндского народа, а, наоборот, признает права Финляндии. Мы полагаем, что правительство и парламент Империи, создав в России новую эру царства закона, признают без ограничений силу основных законов Финляндии и найдут справедливым усилить гарантии внутренней независимости Великого княжества. Освобождение России от самодержавного гнета должно иметь своим последствием положение, при котором управление Финляндией не будет больше расшатываться самодержавными декретами».

Председателем был избран Циллиакус. Он себе выбрал двух помощников: П. Н. Милюкова и Р. Дмовского. Секретарями стали П. Б. Струве и князь П. Д. Долгоруков.

Участники совещания признавали рост общественного недовольства и, главное, дезорганизацию самой власти в России. Соответственно, вопрос о ликвидации правящего режима становился в высшей степени актуальным. Решение этой задачи требовало координации действий оппозиционных сил. Делегаты соглашались, что решают общую политическую задачу ниспровержения самодержавия, а значит, введения представительного строя, основанного на принципах демократизма. Все организации, участвовавшие в форуме, выступали за всеобщее избирательное право. Кроме того,

собрание сочло возможным… констатировать, что все участвующие в конференции партии при разрешении национального вопроса сходятся в признании за каждой народностью права на национальное самоопределение и на гарантированную законами свободу национального развития. Собрание единодушно признало, что настоящий режим является не организацией мирной совместной культурной работы различных национальностей, а организацией насилия, одинаково тяготеющего над всеми национальностями.

Учитывая состав собрания, едва ли стоит удивляться, что на нем был поднят национальный вопрос. Его инициировал Р. Дмовский. Он спросил присутствовавших, как русские либералы отнесутся к участию поляков в общей борьбе. П. Н. Милюков не видел к тому препятствий. Правда, он считал, что нет необходимости четко определять отношение собравшихся к будущему национальному устройству России, чтобы никого не отпугнуть. П. Д. Долгоруков дал на этот вопрос более определенный ответ:

Конституционалисты в принципе за децентрализацию, областную автономию и федеративное устройство, но для скорейшего осуществления конституции практичнее об этом не говорить, чтобы не осложнять непосильно работу учредительного собрания. Во всяком случае и национальностям будет лучше жить и добиваться своих прав в правовом государстве, чем в полицейском.

Каков же план действий? «Освобожденцы» предлагали присоединиться к намеченным «демонстрациям» земских собраний, которые должны были заседать в конце октября. Ожидалось, что собрания будут требовать политической амнистии. Собравшиеся не возражали. При этом Чернов предполагал, что рабочие выдвинут лозунг «Долой самодержавие!». На предложение требовать окончания войны Долгоруков возражал: «Мы же должны настаивать на созыве представителей народа для выслушивания их мнения о войне… Прекращение войны может быть на руку правительству… Мы помогли бы… укреплению самодержавия». К. Келлес-Крауз предлагал отложить споры, он считал, что не может быть и речи о единообразии требований, что гораздо важнее, чтобы они были выдвинуты одновременно. С ним соглашался В. Я. Богучарский: «Дело в том, чтобы — где возможно — в различных формах демонстративно поднять вопрос о политической свободе. Одно учреждение — о свободе печати, другое — о гарантии прав личности и т. п.» Струве поддержал Богучарского. Он предлагал не противопоставлять активные и пассивные формы борьбы, так как в условиях самодержавной России одно равнялось другому. В любом случае это было прямое выступление, нарушавшее, казалось бы, устойчивый порядок.

Тогда же было принято решение о создании информационного бюро революционных и оппозиционных партий. Была избрана комиссия — по одному представителю от каждой партии. В итоге связной пункт возник в Копенгагене. Им руководил Циллиакус. Видимо, важнее было другое: тогда была намечена тактическая линия общероссийской манифестации, к которой были готовы самые разные политические силы[12]. По словам П. Н. Милюкова, на парижском съезде «были намечены революционные выступления на 1905 год».

В скором времени, 20–22 октября, состоялся второй съезд Союза освобождения. Он собрался в Санкт-Петербурге на квартирах Я. Я. Гуревича, В. И. Семеновского, А. В. Евреинова. «Освобожденцы» поддержали решение о проведении земского съезда, наметили банкетную кампанию, посвященную 40-летию со дня принятия Судебных уставов 1864 года. Земцам предстояло возбудить вопрос о политической реформе на ближайших земских собраниях. Поднимался вопрос о создании профессиональных политических союзов, которые уже в 1905 году объединятся в Союз союзов.

Съезд в Петербурге

Заседание земского съезда было назначено на 6 ноября в два часа дня. Гости съезжались на Фонтанку в квартиру И. А. Корсакова (дом 52). Адрес держался в секрете. Но его многие знали, в том числе полиция. По дороге извозчик спрашивал одного из участников, Р. Ю. Будберга: «Что это, барин, в доме номер 52 покойник, что ли? Уже пятого везу туда». Квартира Корсакова была на третьем этаже. При входе надо было расписаться в явочном листе. Студент раздавал список участников и материалы докладов. Большой зал квартиры был переполнен. Участники «лепились по стенам» на маленьких диванчиках. Когда настала пора избрать председателя, дружно кричали: «Шипов». Кроме него, председателями были избраны князь Г. Е. Львов и И. И. Петрункевич. Заседание открыл Шипов. Он рассказал об истории земских съездов. После исторического экскурса В. Е. Якушкин поведал собравшимся о многочисленных обращениях к съезду: Московского университета с 1200 подписями студентов и профессоров, Московского сельскохозяйственного института, Технического училища, Санкт-Петербургского политехникума и других. Все высказали недовольство современным положением, все требовали реформ, но пока никто не говорил о конституции. Заседание завершилось. Собравшиеся, около 60 человек, отправились обедать в гостиницу «Европейская».

Участники обеда чувствовали наружное спокойствие и внутреннее напряжение. В соседнем помещении сидели корреспонденты различных газет. Они не могли присутствовать на заседании, но пытались хоть что-то узнать о происходящем. И все дали подписку не разглашать сведения о съезде. В. Н. Лодыженского, известного застольного оратора, попросили произнести тост. Отведав супу, Лодыженский поднял бокал:

Многоуважаемый Дмитрий Николаевич [Шипов], много лет потрудились вы над сплочением земств всей Руси в одно целое — и вот результат почти исключительно ваших трудов. Мы сегодня здесь присутствуем, как мне кажется, при закладке какого-то здания, и здание это кажется мне земским собором. Вы положили первый камень этого собора, и так как в каждом соборе должен быть и протопоп, то позвольте мне выпить за ваше здоровье как первого будущего протопопа Земского собора.

Тост встретили аплодисментами. Поднялся и сам Шипов:

Позвольте мне ответить Вам, В. Н. [Лодыженский], Вашими же словами. Два года тому назад, в мае 1902 г., на таком же товарищеском обеде, как и сегодня, Вы нам рассказывали, как провинциалка приехала осматривать Москву; конечно, прежде всего она отправилась в Кремль. Идет и видит, стоит собор; она спрашивает: «Это что за собор?» — «Это Успенский». — «А это?» — «Это Архангельский». — «Послушайте, а где же земский?» — «Земский? Пожалуйте к городовому». Вот теперь, как видите, мы собрались все здесь, говорим свободно, и нас к городовому не зовут. Пью за то, чтобы впредь русская публика — Ваша провинциалка — свободно находила тот собор, в протопопы которого Вы меня просите, и не попадала за это ни к городовому, ни в участок.

К А. А. Стаховичу подсел редактор газеты «Право» И. В. Гессен. Они о чем-то тихо говорили. Лодыженский, сидевший на другом конце стола, это подметил и произнес тост:

Сегодня днем мы присутствовали при появлении зари права на Руси (в совещании обсуждался вопрос о необходимости положить в основу русской жизни правовое начало), а вот смотрите, «Право», положим, в кавычках, уже присосалось к Стаховичу; от души желаю, чтобы право и, конечно, без кавычек присосалось не только ко всем нам, но и ко всей России.

В тот день саратовский земец А. М. Масленников вспоминал, как на вокзале его провожал на съезд чуть не весь город, и все провожавшие требовали свободы.

7 ноября следующее заседание состоялось на Кирочной, 34, в квартире Брянчанинова. Р. Ю. Будберг подъехал к дому вместе с М. И. Петрункевичем. У ворот стоял околоточный. Он взял руку под козырек и указал на подъезд: «Вам, господа, сюда». Для заседания был предназначен зал домашнего театра. На сцене стоял стол со стульями с высокими готическими спинками. Они предназначались для сопредседателей. На месте оркестра сидели секретари: Л. Д. Брюхатов, Ф. А. Головин, Ф. Ф. Кокошкин, Н. Н. Хмелев.

Работу начали с чтения приветствий съезду. Среди них были телеграмма ссыльных Архангельска, постановление Саратовской городской думы. Некоторым показалось, что под сценой горит огонь. Оказалось, что под сценой сидели два студента и барышня, записывавшие за выступавшими. Поскольку было темно, они зажгли свечу, которая и смутила земцев. Один из студентов был сыном А. А. Стаховича. Он упрашивал отца взять его на съезд. Тот категорически возражал. Младший Стахович пробрался на квартиру Брянчанинова раньше времени и вместе с приятелями залез под сцену. Студентов выгонять не стали, их посадили в соседнюю комнату, где все было слышно.

У присутствовавших завязался спор о представительной власти. Тон задал И. И. Петрункевич, который говорил о славянофильских теориях. По мысли Петрункевича, в основе этого учения лежало представление о том, что в основе государственной власти лежит не право, а «социально-этический принцип», взаимная любовь народа и царя. Оратор с этим не соглашался. Он полагал, что с 1600-х до середины 1800-х годов в России было рабство, а потом — неограниченное своеволие чиновничества. Все это время свобода личности, свобода мысли неизменно подавлялись. Петрункевича поддержал В. Д. Кузьмин-Караваев. Еще резче выступил Ф. И. Родичев. Ему будет одинаково больно и оскорбительно, если будут пороть — с целью проучить или исправить. Насилие, которое творится во имя любви, остается насилием. Если игнорируется принцип права, начинается произвол.

Все ораторы «метили» в хорошо известную программу Д. Н. Шипова, убежденного славянофила.

Человек огромного ума и знаний, крупный ораторский талант, давно уже живущий исключительно общественной деятельностью в ущерб личной, обаятельная личность в частных отношениях (со многими из противников его воззрений он в личных дружеских отношениях), — и вот такого-то деятеля пришлось проваливать, да еще в самых заветных его желаниях…

Шипов поднялся. Зал замер в ожидании. Его нельзя было переубедить. Убедить других он тоже не мог. Он сказал то, чего от него ждали. Шипов говорил об особой исторической судьбе русского народа, о его религиозности и монархизме, о солидарности, которая сплачивает все общество, поверх сословных или классовых перегородок.

Началось голосование. 81 участник съезда поддержал требования конституции, 27 — Шипова. Поехали на обед. Выступал С. А. Котляревский, за ним — Ф. И. Родичев. Их речи были адресованы Шипову и носили примирительный характер. Однако разговор не клеился. Вспомнили, что 7 ноября отмечался праздник лейб-гвардии гусарского полка. Чествовали присутствовавших гусар: «Уж коли такие лейб-гусары, как Свечин и Стахович, пошли в атаку на существующий строй, то ему не устоять». В тот же вечер И. В. Гессен пригласил участников съезда 9 ноября посетить Тенишевское училище. Там они должны были встретиться с представителями 12 редакций столичных газет. А 8 ноября земцы встретились у В. Д. Набокова на Морской, 47, и вначале, как водится, были зачитаны телеграммы с приветствиями.

В тот день была принята итоговая резолюция съезда.

После ноябрьского съезда

«Факт тот, что резолюция нашего съезда (ноябрьского. — К. С.) сыграла огромную роль. Прежде запретные мысли после нее стали везде выражаться открыто и приобрели права гражданства», — писал жене 27 ноября граф П. А. Гейден. О конституции говорить уже было можно. Союз освобождения переносил свой центр в Россию, расширялось пространство гласности, многое стало дозволено в легальной печати. В Санкт-Петербурге стала выходить газета «Наша жизнь», издателем которой был профессор финансового права Л. В. Ходский. Многие «освобожденцы» (В. Я. Богучарский, Е. Д. Кускова, С. Н. Прокопович, Д. И. Шаховской) решили с ней сотрудничать. С. П. Юрицын начал издавать газету «Сын Отечества». Ее поддержали Н. Ф. Анненский, В. А. Мякотин, А. В. Пешехонов и другие. Юрицын был человеком состоятельным, он вложил в издание около 100 тысяч рублей. Фактическим редактором газеты был Г. И. Шрейдер, в ту пору «освобожденец», а в будущем член Партии социалистов-революционеров.

К концу осени 1904 года общество радикализировалось. Земским собраниям приходилось так или иначе определяться в отношении ноябрьского съезда. Обсуждение его резолюций приводило к размежеванию земских собраний на фракции. Как писал влиятельный черниговский земец В. М. Хижняков своему сыну Василию, консервативные земцы собрались на частное совещание еще до начала декабрьской сессии земского собрания и подготовили проект адреса в «крайне елейном и славянофильском духе» (правда, в последнем пункте этого документа указывалось на необходимость «выслушать голос земли и собрать представителей народа»). Узнав об этом, гласные, придерживавшиеся более радикальных взглядов, устроили собственное совещание и подготовили свой проект. Так что работу самого собрания предваряли, по сути дела, фракционные совещания. На самом собрании разразились страстные дебаты: земцы не расходились с 9 часов вечера до половины четвертого утра. В конце концов председательствовавший на том заседании предводитель черниговского дворянства А. А. Муханов заявил, что он не может допустить в адресе требование ограничить самодержца, и в итоге «охранительный» проект был отклонен. На следующий день дискуссия продолжилась. В. М. Хижняков представил текст адреса, разработанный земцами радикального толка. Проект обсуждался редакционной комиссией около трех часов у А. А. Муханова и с некоторыми поправками был утвержден большинством голосов. Адрес был зачитан в зале заседаний, где собралось чрезвычайно много народа. И когда гласные одобрили его, раздался гром аплодисментов, а с задних рядов — возгласы «долой самодержавие!»

Приходили в движение и оппозиция, и охранители. 11 декабря 1904 года В. И. Вернадский писал жене о событиях в Тамбовской губернии:

Новое — организация консерваторов и теперь здесь определенно говорят: либеральная партия и консервативная партия. Численно они почти равны. В смысле личностей, ораторов, знающих земское дело лиц — перевес на стороне либералов. Но неопределенная по убеждениям группа собрания имеет перевес и ее голос зависит от всякой минуты или случайности… В общем, это совсем новое деление в Тамбовском земстве, и оно интересно с точки зрения роста общественного сознания в России.

И все же при равновесии сил, судя по рассказу Вернадского, на том собрании верх взяли конституционалисты.

Их оппоненты перешли в наступление в Орловской губернии. «Сейчас я на дворянском собрании, очень бурном, так как реакционеры хотели было бы воспользоваться отсутствием брата Михаила (М. А. Стаховича. — К. С.) и взять верх», — писал В. Я. Богучарскому А. А. Стахович 16 декабря 1904 года. По его оценке, консервативное крыло собрания было не в силах настоять на своем. В Орле сложились две партии. По сведениям графа А. В. Олсуфьева, подобная ситуация имела место и в Москве. «В самой Москве, по рассказам Юрия (его сына, Ю. А. Олсуфьева. — К. С.), обозначаются резко два течения: одно чисто конституционное, другое же стоит за сохранение настоящего порядка при энергичном тушении всякого проявления желания перемен в данный момент», — рассказывал Олсуфьев А. А. Гирсу 7 января 1905 года.

Консолидация «охранительных» сил приобрела характер настоящей кампании, широкомасштабной, хорошо продуманной и подготовленной. В центре ее оказались братья Самарины (прежде всего Ф. Д. Самарин). Они были возмущены легкомысленной позицией знакомых и соседей. Дабы исправить эту ситуацию, Самарины решили подготовить записку, в которой бы разъяснялось настоящее положение вещей: в которой бы доказывалось, что ни законодательное, ни даже законосовещательное представительство для России в данный момент неприемлемо. Записку должен был составить кружок идейно близких людей, созванных Самариными. В ходе обсуждения члены этого кружка пришли к общему мнению, что такую декларацию хорошо было бы приурочить к предстоявшему московскому дворянскому собранию. Если бы ее поддержали дворяне Московской губернии, она стала бы серьезным политическим документом. По крайней мере, можно было рассчитывать на образование идейно сплоченной группы соратников из участников собрания. Ближе к концу декабря записка была составлена. Ее размножили и по списку рассылали «надежным» дворянам Московской губернии. Составители записки призывали всех сочувствовавших приехать в Москву и подписаться под документом. Сочувствовавшие вскоре стали навещать Самариных. Ф. Д. Самарин не упускал случая поговорить с каждым, убеждая в своей правоте и попутно выясняя настроения поместного дворянства.

Насколько могу судить, — вспоминал он впоследствии, — преобладала растерянность и беспомощность. Не знали, за кем идти и чего держаться. Чувствовалось, что власть поколебалась, что происходит что-то совершенно необычное и страшное, но никто не отдавал себе ясного отчета, что все это значит и, главное, как относиться к переживаемым небывалым явлениям. Искали, куда примкнуть, за что и за кого ухватиться; хотели сплотиться, чтобы не быть затерянными в той толпе, которая гудела, волновалась и всех заглушала.

Самарины пытались вовлечь в политическую борьбу людей, далеких от общественной жизни, не имевших определенных взглядов и до этого момента бывших «статистами» на дворянских или земских собраниях.

О. Н. Трубецкая вспоминала, как на Поварской у дома Ф. Д. Самарина проводились настоящие митинги по 100–130 человек, где обсуждались составленная записка и проект адреса. Конституционалисты и сторонники созыва Земского собора, узнав о такой активности «самаринской партии», решили предпринять ответные меры. Ф. Ф. Кокошкин подготовил свою записку, в которой доказывалась необходимость представительных учреждений. Она была разослана московским дворянам, которые приглашались в дом графа Хрептовича-Бутенева для ее подписания. Однако было слишком поздно: организоваться сторонники конституции не успели. Победа осталась за «самаринской партией»: их адрес прошел значительным большинством (219 против 147).

Таким образом, с ноября 1904 года происходила политическая «поляризация» общества. Земские, дворянские собрания раскалывались надвое. Причем каждый был вынужден решить, к какой фракции примкнет. Уйти от участия в политической борьбе оказывалось невозможным.

Как раз тогда, в ноябре 1904 — январе 1905 года, по инициативе Союза освобождения разворачивалась банкетная кампания. Совет Союза освобождения решил ее провести еще в январе 1904-го, приурочив к годовщине крестьянской реформы 19 февраля 1861 года. Однако начало Русско-японской войны 1904–1905 годов и смерть Н. К. Михайловского вынудили отложить акцию. 8 октября 1904-го Совет Союза освобождения вернулся к этой идее, вспомнив о сорокалетии Судебных уставов, изданных 20 ноября 1864 года. Задача кампании — обозначить существовавшее в России общественное мнение, которое должно было показать себя даже более радикальным, чем предполагавшийся земский съезд ноября 1904 года.

Банкетная кампания была составной частью тактики Союза освобождения осени 1904 года; помимо организации банкетов, она предполагала создание профессиональных союзов (адвокатов, инженеров, профессоров, писателей и т. д.), принятие радикальных резолюций в земских и дворянских собраниях. По мнению лидеров Союза, это с неизбежностью вынудило бы правящий режим идти на уступки. Причем даже малейшие колебания власти означали бы качественное изменение политической ситуации. По словам П. Б. Струве,

при самодержавии Россия находится в состоянии скрытой или, вернее, вогнутой внутрь хронической революции, которая неизбежно перейдет в острую форму, если не будет предпринята крупная реформа. Маленькая конституция может или, вернее, должна породить дальнейшее политическое движение, которое в случае упорства правящих классов неизбежно приведет к большой революции.

Изначально предполагалось назначить все банкеты на 20 ноября или же близкие к нему даты. В действительности они организовывались и в ноябре — декабре 1904 года. В некоторых случаях (например, в Иркутске, Красноярске, Симферополе, Томске) банкеты состоялись и в январе — феврале 1905 года.

В итоге в 34 городах прошло свыше 120 банкетов. Около 50 тысяч человек приняли в них участие. Больше всего участников банкетная кампания собрала в Саратове — около 1500 человек. На банкете в Киеве было 100 человек. Выступали Е. Н. Трубецкой, С. Н. Булгаков, Л. А. Куперник. 21 ноября 1904 года в Санкт-Петербурге на банкет пришли 650 представителей либеральной общественности: адвокатов, литераторов, земских деятелей. Председательствовал В. Г. Короленко. Все присутствовавшие подписались под резолюциями Союза освобождения. В столице прошли три банкета, а также собрания адвокатов, учителей, профессуры, артистов. В тот же день, 21 ноября, банкет должен был состояться в Москве, в ресторане «Эрмитаж». Обер-полицмейстер его запретил. Собрались в ресторане «Континенталь». Пришли около 150 человек. Пели «Марсельезу» и «Дубинушку». Тогда же в Москве было проведено общее собрание присяжных поверенных и их помощников, которые, солидаризировавшись с решениями земского съезда от 6–9 ноября, вынесли резолюцию с требованием учреждения законодательного представительства. Всего в Москве прошли три банкета. Помимо адвокатов, собрания провели врачи, инженеры. Волнения охватили Московский университет, Бестужевские курсы, Петровско-Разумовскую академию. Студенческие демонстрации прошли на Страстном бульваре, Дмитровке, на Тверском бульваре, Арбате.

Кампания способствовала популяризации решений земского съезда. В начале каждого банкета зачитывались 11 пунктов его постановлений, в том числе требование конституционных преобразований. Представители Союза освобождения, выступавшие на этих собраниях, отмечали, что в условиях самодержавия Судебные уставы 1864 года не могли в полной мере обрести характер юридической нормы. Бюрократическая система управления исключала функционирование независимой судебной системы. Необходимым условием для ее существования была бы конституция. Участники кампании не ограничивались словами о политической реформе. Так, в Самаре 17 ноября 1904 года была принята резолюция с требованиями созыва Учредительного собрания, прекращения Русско-японской войны и полной политической амнистии. На банкете 5 декабря 1904 года в Ростовском коммерческом клубе звучали призывы к единству всех оппозиционных сил в России.

Банкетная кампания освещалась в периодической печати. Отчеты о ней, а также подписанные участниками банкетов петиции регулярно помещались в газетах «Наша жизнь» и «Сын отечества», издававшихся с начала ноября специально для этой цели, а также, разумеется, в нелегальном журнале «Освобождение». Это вынудило Министерство внутренних дел 2 декабря 1904 года приказать «редакторам периодических изданий не печатать отчетов, сообщений и статей о каких-либо касающихся изменения нашего строя адресах, постановлениях, заявлениях и речах, имевших место в земских, городских или сословных собраниях ученых и других обществ и частных лиц». В правительственном сообщении от 14 декабря 1904 года участники подобных собраний, в том числе банкетов, предупреждались о юридической ответственности за такого рода действия.

Консервативные круги пытались организовывать собственные банкеты, на которых подписывались верноподданнические адреса императору с просьбой сохранить незыблемыми основы самодержавного строя. Однако эти инициативы большого распространения не имели.

И. В. Гессен писал в газете «Право»:

Отныне конституционная смута окончилась и заменилась ясным и определенным сознанием. Если требования общества не будут удовлетворены, наступит тем более острый и тяжелый разлад, что теперь уже нет места недоразумениям и неясностям.

Банкетная кампания заметно расширила состав участников общественного движения, вовлекая в него прежде политически пассивные группы. Так, 3 декабря 1904 года В. Я. Богучарский писал Нине Струве:

Иногда, когда вдумываешься в то, что творится, когда смотришь на это мгновенное, почти чудесное преображение страны, кажется, что находишься накануне Великой французской революции. Как там в [17]89 году не было ни одного республиканца, а вскоре не осталось уже ни одного монархиста, так у нас сейчас профессора, чиновники, домовладельцы-думцы, еще вчера не интересовавшиеся конституцией и почти не слыхавшие про нее, сегодня вдруг, совершенно необычайным образом, единогласно вотируют конституционные резолюции.

Банкетная кампания изменила характер общественного движения, способствуя его демократизации и приданию ему характера всероссийской политической акции.

Демократическая интеллигенция, «третий элемент», расширила и углубила требования земской оппозиции, придала им большую определенность и вынесла на улицу. На этих многочисленных банкетах обывателю впервые приходилось подходить к формулировке политических требований и приобретать вкус к участию в общественной жизни.

Теперь казалось многое возможным. В декабре 1904 года И. В. Гессен объяснял «освобожденцам», «что уже поздно заниматься пропагандой и агитацией, ибо немедленно надо добывать конституцию». Многим казалось, что нечего больше делать: «ибо действительно не пробавляться же бесконечно повторением банкетов». Представлявший левое крыло Союза освобождения Г. А. Ландау призывал добиваться расширения движения. И. В. Гессен не соглашался: раньше стоило думать о привлечении широких масс, теперь настала пора действовать. Схожую точку зрения проводил С. Н. Прокопович: «теперь мол за banque (видимо, имеется в виду ва-банк. — К. С.) или мы все в январе „выдохнемся“ и будем закинуты к черту на куличики или добудем конституцию». В. Я. Гуревич возражал, полагая банкетную кампанию лишь важным этапом политической борьбы. Эта позиция встречала непонимание и даже раздражение Прокоповича.

Революция

Столица застыла в ожидании 9 января. Но в общественных кругах не хотели просто ждать. Накануне, 8 января, И. В. Гессен заехал к Витте. В передней стоял князь А. Д. Оболенский. «Что-то завтра произойдет?» — спросил он. Председатель Комитета министров встретил гостей сухо, с раздражением. Сразу заметил, что он не в силах влиять на положение дел в стране.

Вечером прошло совещание в редакции «Сына Отечества» на Невском проспекте. Было около 11 часов вечера, а собравшиеся литераторы обсуждали необходимость избрать делегацию к Витте. Выкрикивались фамилии. В итоге в делегацию должны были войти Н. Ф. Анненский, К. К. Арсеньев, И. В. Гессен, Максим Горький, Н. И. Кареев, Е. И. Кедрин, В. А. Мякотин, А. В. Пешехонов, В. И. Семевский, рабочий Д. Кузин. Около полуночи они были у Витте. Витте обещал переговорить по телефону с министром внутренних дел князем П. Д. Святополк-Мирским, который вроде бы согласился принять делегацию. Они заторопились на Фонтанку, но швейцар сообщил: «Их сиятельство уже легли почивать». Делегацию поджидали в Департаменте полиции, располагавшемся дверь в дверь с квартирой министра. Там литераторов встретил генерал К. Н. Рыдзевский, товарищ министра внутренних дел, который заявил, что все необходимые распоряжения уже сделаны, и посоветовал воздействовать на рабочих.

В тот день многие старались хоть что-то предпринять, чтобы предотвратить несчастье. 13 января 1905 года министр императорского двора и уделов барон В. Б. Фредерикс рассказал А. А. Кирееву предысторию Кровавого воскресенья:

В субботу 8-го было известно, что бунт (или приготовления к нему) уже вполне готов, и никаких мер к предотвращению его не было принято. Фр[едерикс] отправился к царю, умоляя его приказать принять меры предосторожности… Военное положение… Он с согласия царя едет к градоначальнику [И. А.] Фуллону и застает его плачущим (буквально), принимающим из рук доктора капли… «Ah, m-r Baron, donnez-nous la constitution…»[13]

В ночь на 11 января, около 4 часов утра, целая орава полицейских ворвалась в квартиру Гессена. Обыск почти не производился. Полиция спешила увести Гессена, очевидно, как участника делегации. Оказалось, что его везли не на Литейный проспект, в дом предварительного заключения, а через Троицкий мост, то есть в Петропавловскую крепость. Такая судьба ждала практически всех членов делегации. Пешехонова даже сопровождали казаки с саблями наголо. Исключение было сделано для Арсеньева, который имел высокий гражданский чин. Горький к тому времени скрылся из Петербурга.

Заключенных поместили не в мрачном равелине, а в двухэтажном здании с относительно просторными и теплыми камерами, с маленьким окном под самым потолком, которое еле пропускало свет. Их раздели догола, вручили тюремное белье, туфли, серый халат. Члены делегации погрузились в беспросветную тишину. Время от времени у дверей камеры неожиданно появлялись тюремщики. На короткую прогулку их выводили в маленький дворик.

Жена Гессена делала все для спасения супруга. И. Г. Щегловитов, на тот момент обер-прокурор уголовного кассационного департамента Сената, испугался ее визита и буквально запер перед ее носом дверь. Директор Департамента полиции А. А. Лопухин заверил ее, будто Гессен совершенно здоров, что не соответствовало действительности. Помог Витте, который откликнулся на ее просьбу. Неизвестно, по этой ли причине, но заключенных в итоге освободили. Гессен по телефону поблагодарил Витте, и тот просипел в ответ: «Дураки, потеряли голову и не знают, что делают».

Кому-то могло показаться, что события 9 января — случайный эксцесс. Жизнь возвращалась в привычную колею. «По Невскому изредка патрулируют маленькие отряды городовых с околоточными во главе. „Революция“ кончилась…» Но у истории тихий ход. Часто она незаметно совершает свои обороты. Внешнее спокойствие дезориентировало. Между тем в столичных гимназиях собирались средства для рабочих. Учителя беседовали с гимназистами, давая вполне определенную оценку случившемуся. Адвокаты устроили нечто вроде забастовки, решив воздерживаться от ведения гражданских дел.

14 февраля 1905 года начальник Московского охранного отделения В. В. Ратко подал записку о положении революционного дела в России. Характерно, что, говоря о политических партиях, на первое место он поставил Союз освобождения, который заметно радикализировался и стал центром сборки оппозиционного движения. По сведениям Ратко, Союз тесно сотрудничал с Партией социалистов-революционеров и частью Российской социал-демократической рабочей партии. Среди революционно настроенных групп начальник охранного отделения особо выделил земства, дворянские собрания, интеллигенцию, большую часть промышленной буржуазии. Все они, «за весьма малыми исключениями, готовы на борьбу за освободительные реформы». Говоря об учащейся молодежи, он отметил, что она «совершенно бросила науку и исключительно посвятила себя политиканству». Рабочие находились под влиянием интеллигенции и студенчества: тут была уже подготовлена почва. Иначе дело обстояло в крестьянской среде как более инертной и менее распропагандированной. По этой причине «революционные организации намерены повести среди сельского населения усиленную агитацию». Мелкая буржуазия, «черный народ» смущены, дезориентированы, но в целом аполитичны.

В этой записке много интересного, но, пожалуй, важнее то, что в центре внимания высокопоставленного чиновника полиции — общественное, а не массовое движение, Союз освобождения, а не революционные партии. Это перекликается со словами социал-демократа, известного правоведа М. А. Рейснера. По его словам, во Франции конца XVIII века революции делало третье сословие, а в России — первое, земство, а значит, поместное дворянство, наиболее благополучный и вместе с тем наиболее просвещенный слой населения.

«Революция кончилась или нет? И была ли это революция? Мне она очень сомнительна», — рассуждал издатель газеты «Новое время» А. С. Суворин 19 января 1905 года. И сам же отвечал: «Это была не революция, но мог бы быть страшный разгром, благодаря нашему сонному спокойствию». Далеко не сразу современник признал революцию. По крайней мере, было бы преувеличением утверждать, что 10 января подданный Российской империи, даже регулярно читавший газеты, почувствовал себя в неуклонно революционизировавшейся стране. По оценке Б. А. Кистяковского, ситуация была прямо противоположная. 9 января революция оступилась, сделала шаг назад, отдала инициативу в руки правительства. И так продолжалось вплоть до Цусимы (то есть до мая 1905 года), которая неожиданным образом придала новое дыхание революционному движению. Эта ретроспективная оценка политического процесса 1905 года была важна Кистяковскому в связи с московскими декабрьскими событиями 1905 года. По его мнению, «революционисты» в очередной раз совершили ошибку и вновь были разгромлены. Россию неминуемо ждал триумф реакции.

На эту проблему можно посмотреть с сугубо «обывательской» точки зрения. Насколько менялся уклад жизни за 1905 год? Как политические события влияли на быт тех, кто не очень ими интересовался? 28 апреля 1905 года князь А. Г. Щербатов писал о происходившем в Московской губернии: «Здесь все спокойно; как будто нет ни войны, ни смуты. Вообще, кажется, все стало затихать, и теперь видно, как все движение было искусственно». Английский журналист М. Бэринг поражался увиденному, даже терялся, когда его просили объяснить, что происходит в России. По его наблюдениям, у каждого был свой опыт переживания 1905 года, чаще всего мало отличавшийся от дореволюционного. Проще говоря, далеко не все подданные императора осознали, что за 1905 год условия существования драматически изменились. Да и сам Бэринг признавался, что в повседневной жизни Петербурга декабря 1905 года он не увидел признаков свершавшейся революции. Князь М. В. Голицын впоследствии вспоминал, что в октябре 1905 года в «епифанском затишье» революция не давала о себе знать. Не было выступлений черносотенцев, не было митингов социалистов. Земцы были заняты работой — помощью крестьянству, пострадавшему от неурожаев. Эти бытовые наблюдения и ощущения имеют свое «математическое» выражение. Речь идет о биржевом курсе, который в значительной мере определятся господствующими в обществе эмоциями, ожиданиями, страхами. Биржевая хроника не заметила Кровавого воскресенья, событий весны 1905 года. Всероссийская октябрьская политическая стачка способствовала лишь кратковременному и незначительному снижению курса акций металлургических предприятий. «Турбулентным» оказался ноябрь. Именно тогда акции большинства предприятий резко упали в цене. Декабрьское вооруженное восстание в Москве биржа тоже не заметила. Подавление его вызвало существенный рост стоимости акций. Таким образом, в течение большей части 1905 года курс акций был сравнительно стабильным. В августе — октябре имел место заметный подъем котировок. С конца октября начался «обвал», который был отчасти отыгран в декабре. Иными словами, биржа очень слабо, с запозданием реагировала на политическую конъюнктуру.

Значит ли это, что в 1905 году революции не было? Конечно, нет. По крайней мере, впоследствии большинство вышеупомянутых публицистов, политических и государственных деятелей говорили именно о русской революции. Однако тогда «диагностировать» ее было трудно. Историк обычно исследует участие тех или иных сил в известном ему процессе. Намного сложнее изучать «неучастие». Участников мало, неучаствующих — всегда большинство. Чаще всего они не замечают историю, которая разворачивается помимо их воли. Она творится на очень ограниченном пространстве в океане безразличия и спокойствия.

Кроме того, Первая революция не соответствовала революционному «канону», который восходил ко временам падения Бастилии и «ночи чудес» 4 августа 1789 года. Прежде всего, проблема заключается в том, что не была соблюдена ожидаемая структура революционного события. Центром революции обычно становится институт, хотя бы отчасти обладающий признаками легитимности. Таковым, например, были Генеральные штаты во Франции 1789 года. В России этого не было. Ни Союз союзов, ни Петербургский совет рабочих депутатов с этой задачей явно не справились. В сущности, главный акт Первой революции — Манифест 17 октября — был подписан императором. Конечно, из этого не следует, что историческая власть стала на время революционной. Следует другое: в 1905 году власть окончательно утратила точку опоры, потеряла веру в себя, в собственные возможности и оказалась чрезвычайно восприимчивой к внешнему давлению. В итоге ей выпала странная роль придать легитимность свершавшейся институциональной перестройке.

По этой причине весьма характерна стремительная деградация властной вертикали, происходившая на протяжении 1905 года. Она проявлялась по-разному, иногда в мелочах, деталях, отдельных решениях администрации. Например, весной 1905 года князь Н. В. Шаховской, начальник Главного управления по делам печати, признался своему родственнику М. В. Голицыну, что сделал прежде немыслимое, а именно: дал разрешение на публикацию практически полного собрания сочинений А. И. Герцена.

Региональные власти были готовы на значительные уступки местной общественности. 19 марта 1905 года граф И. И. Воронцов-Дашков, недавно назначенный наместником на Кавказе, беседовал с другом В. А. Старосельским, будущим кутаисским губернатором, спустя некоторое время членом фракции большевиков РСДРП. Воронцов-Дашков обрисовал программу своих ближайших действий:

Политика на Кавказе будет направлена всецело на умиротворение края путем неотложного введения самоуправления, суда присяжных и проч., и ряда аграрных и других реформ в области местной жизни. Политика Голицына будет отменена совсем. Все национальности для графа равны и одинаково дороги, и пробудившееся в них самосознание и национальное чувство граф считает вполне нормальным и симпатичным явлением. Он желает быть строгим к администрации и мягким к народу. Все реформы, которые будут даны России, немедленно будут распространены на Кавказ и учреждение наместничества ни на йоту не затормозит развитие края.

В апреле 1905 года будущий министр народного просвещения, а пока попечитель Варшавского учебного округа А. Н. Шварц жаловался С. И. Соболевскому на малодушие столичных властей:

Всякое решительное твердое мероприятие для водворения порядка осуждается; всякому праздному — болтуну предоставляется полная свобода противодействовать порядку. Даже гимназистов боятся! И Министерство [народного просвещения] более всех!

Высшее чиновничество в значительной своей части было настроено весьма оппозиционно. В июле 1905 года было сформировано совещание, которому предстояло обсудить проект реформы государственного устройства, вышедший из недр МВД. Видный чиновник Министерства иностранных дел А. А. Гирс был крайне недоволен его составом. Помимо В. О. Ключевского, О. Б. Рихтера, Н. С. Таганцева, которые не вызывали вопросов, там было немало фамилий, принадлежавших к «черносотенному лагерю». Речь шла о А. А. Бобринском, А. П. Игнатьеве, А. А. Нарышкине, А. С. Стишинском, А. А. Ширинском-Шихматове. Такой состав совещания вызывал раздражение в бюрократической среде. По словам помощника государственного секретаря Ю. А. Икскуля фон Гильденбандта, оглашать эти имена было просто совестно. И деятельность совещания вызывала немалые нарекания. Главноуправляющий канцелярией Его Императорского Величества по принятию прошений А. А. Будберг сообщал Гирсу об обструкциях, которые устраивали некоторые министры при поддержке своих «черносотенных» друзей. Тем не менее колея общественных настроений предопределила эволюцию политической системы. В итоге совещанием было решено, что министерские проекты, не получившие одобрения Думы, не должны рассматриваться императором. Сложно было утаить очевидное: фактически это было ограничение царской власти, которое поддержали сановные «черносотенцы».

Схожие настроения среди высшей бюрократии с очевидностью проявились и после Манифеста 17 октября. По воспоминаниям В. И. Гурко, товарищ министра внутренних дел Д. Ф. Трепов был в восторге от этого решения императора и заявил начальнику Петербургского охранного отделения А. В. Герасимову: «Вся страна будет завтра праздновать великий патриотический национальный праздник нарождения новой, свободной России». Столичный же градоначальник В. А. Дедюлин

собирает у себя вечером 17 октября высших чинов полиции, читает им манифест, целует его и приступает затем к обсуждению не столько способов охранения спокойствия в городе, сколько порядка оглашения манифеста, причем даже высказывается мысль об объявлении его посредством особых герольдов.

Некоторые высокопоставленные чиновники были настроены весьма решительно. В начале ноября в Совете министров государственный контролер Д. А. Философов и министр путей сообщений К. С. Немешаев выступили за введение всеобщего избирательного права. Это положение разделяли отнюдь не все представители либеральной оппозиции. По впечатлению присутствовавшего на том заседании Гурко, лишь благодаря вмешательству Витте министры «умерили» свои требования при обсуждении этого вопроса.

Таких случаев много. Все они так или иначе свидетельствуют об одном: о бесконечном одиночестве верховной власти, которая не находила поддержки даже среди представителей высшей бюрократии. Некоторые из ее рядов перекочевывали в оппозиционный лагерь. Иные, оставаясь на государственной службе, вступали в политические объединения, требовавшие реформы всего государственного строя. Многие никуда не вступали, но требовали преобразований не менее настойчиво.

В уже цитированном письме А. Н. Шварца есть рассуждения о революции как таковой. Она разворачивалась на его глазах в Варшаве и Петербурге. Он видел в ней лишь хаос и беспорядок. Шварц полагал, что в этом и заключается коренной признак любой революции, не только в России. В таком случае революции не страшны, успокаивал себя будущий министр. Достаточно капрала, чтобы навести порядок. Однако что будет, если капрал — сам сторонник радикальных преобразований, если он сочувствует недовольным и не желает их разгонять?

* * *

В конце марта 1905 года П. Б. Струве объяснял знакомым, что журнал «Освобождение» уже не нужен. Этот проект его тяготил. В России цезурные границы были заметно раздвинуты. В сущности, они рухнули. Необходимости в нелегальном издании уже не было. Политика творилась непосредственно в России.

Беседы

Общественное движение — это не организации, не протопартии, не союзы; точнее, не только они. Это ртуть взаимосвязанных течений. Это постоянно расширявшийся, но пока сравнительно незначительный круг лиц, расходившийся по полюсам. Кто-то мечтал о Земском соборе, кто-то не скрывал своих конституционных симпатий. После 18 февраля 1905 года можно было «выложить карты на стол».

Зимой 1904–1905 годов на квартире С. В. Сабашникова в Москве собирались члены Союза освобождения. В доме Долгоруковых встречались члены кружка «Беседа». У Ю. А. Новосильцева в Скарятинском переулке — земцы-конституционалисты. На Спиридоновке, на Пречистенском бульваре, на Воздвиженке в домах С. Т. Морозова, П. П. и В. П. Рябушинских бывали представители промышленных кругов. Днем, в более ограниченном составе, они же собирались у П. П. Рябушинского в его кабинете в банке на Биржевой площади. У графини В. Н. Бобринской в Неопалимом переулке сходилась радикально настроенная молодежь. Особой популярностью там пользовался один из руководителей Московского городского комитета Партии социалистов-революционеров И. И. Фондаминской, «круживший голову особенно женской части своих слушателей». Его называли «непобедимым». Здесь же выступал учитель детей графини С. В. Курнин, впоследствии видный деятель Крестьянского союза. В частных беседах он говорил, что без «красного петуха» дело не обойдется. Многие собрания происходили в Литературно-художественном кружке на Дмитровке.

В Малом Знаменском переулке, в доме князей Долгоруковых, регулярно устраивались совещания «освобожденцев», за которыми пристально наблюдала полиция. Фактическими руководителями этих «бесед» выступали хозяева дома, а также князь Д. И. Шаховской и граф Ю. А. Новосильцев. На эти встречи распространялись билеты. Собирались до 300 человек. У Долгоруковых читали лекции А. А. Мануйлов, П. Н. Милюков, А. Ф. Фортунатов, М. Я. Герценштейн, Н. М. Жданов, И. Н. Сахаров.

Вскоре собрания перебрались в квартиру Ю. А. Новосильцева. Сам он в то время был за границей. Беседы организовывала его жена М. А. Новосильцева и дочь Е. Ю. Демидова, жена И. П. Демидова. Сюда тоже пускали только по билетам. Первое такое собрание состоялось 26 марта. На нем был прочитан доклад В. Е. Якушкина, внука участника событий 1825 года на Сенатской площади, о декабристах. Разумеется, это был только повод собраться. После доклада обсуждался крестьянский вопрос, а также перспективы политической пропаганды в деревне. Присутствовали около 150 человек, в том числе учащиеся.

Второе собрание состоялось три дня спустя, 29 марта. Тогда на квартиру Новосильцева пришли около 400 человек. Выступал П. Н. Милюков о 1860-х годах. По окончании лекции ему был преподнесен букет живых цветов от Долгоруковых и Новосильцевых. На следующий день беседа примерно с тем же составом участников состоялась в квартире В. А. Морозовой. Подобные собрания проводились и у ее родственницы Маргариты Морозовой в доме на Смоленском бульваре.

Маргарита Кирилловна Морозова была вдовой рано скончавшегося Михаила Абрамовича Морозова. В ее доме была особая атмосфера:

Великолепный зал, отделанный в классическом стиле, эффектная эстрада, нарядные костюмы дам на раззолоченных креслах, краски, линии — все это просилось на «историческую» картину. Картина и была задумана… хозяйкой или художником. Пастернак принялся зарисовывать эскизы и порядочно измучил меня (П. Н. Милюкова. — К. С.) для фигуры говорящего оратора на эстраде.

Некоторое время спустя компаньонка Морозовой принесла Милюкову от ее имени несколько тысяч рублей на организацию политической партии. В салоне М. К. Морозовой сходились очень разные люди: философы и художники, ученые и поэты. Среди пламенных поклонников Маргариты Морозовой был Андрей Белый. Музыке ее учил А. Н. Скрябин.

5 апреля в квартире Новосильцева Ф. Ф. Кокошкин прочитал лекцию о Великих реформах, а И. Сахаров — о конституции в Германии. 10 апреля прошли собрания в квартирах Новосильцева и Маргариты Морозовой. На первом присутствовали 280 человек, на втором — около 200, были там и социал-демократы. 11 апреля в квартире Варвары Морозовой собралась не менее многочисленная публика, которая не расходилась до часа ночи. Выступление А. А. Мануйлова было посвящено аграрному вопросу. 13 апреля в доме у Новосильцева аудитория была небольшая. Князь Д. И. Шаховской, В. В. Водовозов и Ф. Ф. Кокошкин сделали сообщения о государственном устройстве США и Сербии. В тот же день у Варвары Морозовой Милюков прочитал лекцию об истории революционного движения со времен А. И. Герцена до начала XX столетия. Там собрались около 500 человек.

На следующий день у Ю. А. Новосильцева состоялась лекция М. Я. Герценштейна. Присутствовали около 400 человек. Обсуждение продолжалось с 8 вечера до часа ночи. В том же доме 2 мая А. А. Кизеветтер прочитал лекцию о польском вопросе. Ее слушали более ста человек.

Интенсивность такого общения, широкая аудитория лекций и публичных дискуссий, актуальные темы для обсуждения — все это знаки революционного времени, в не меньшей степени, чем беспорядки в армии, крестьянские волнения и забастовки рабочих. У этого процесса были самые серьезные последствия: формирование общественного мнения, способов подачи информации в периодических изданиях, настроений в учебных заведениях, земствах, бюрократических канцеляриях, а также оттачивание программ будущих политических партий.

Почти партии

Славянофилы стояли перед необходимостью поиска собственных организационных форм, которые бы им позволили оказывать влияние на политическую ситуацию. Объединение сторонников реформированного, обновленного самодержавия должно было стать противовесом все более активному движению конституционалистов. «Сегодня собрались мы, консерваторы, у Головина (Константина Федоровича. — К. С.). Он предлагал сговориться и устроиться в противовес партии „петрункевичей“. Устроить консервативное бюро (здесь) в противовес революционному московскому», — записал в своем дневнике 9 ноября 1904 года, в день окончания работы земского съезда, А. А. Киреев.

Славянофилов подтолкнуло к созданию собственной организации осознание беспомощности власти. 13 декабря 1904 года, сразу же после опубликования манифеста, в котором не было ни слова о возможной политической реформе, Л. А. Тихомиров с горечью заметил: «Я боюсь, что Государь одинаково не может не уступить, не сопротивляться, а это, конечно, способно из ничего создать гибель».

В конце января 1905 года сторонники преобразований в славянофильском духе проводили консультации в связи с необходимостью образования собственного объединения. Согласно дневниковой записи А. А. Бобринского от 31 января 1905 года, инициативу взял на себя князь А. Д. Оболенский. В начале февраля прошли совещания на квартире самого Оболенского и петербургского губернатора А. Д. Зиновьева. Помимо хозяев и А. А. Бобринского, там собрались министр земледелия А. С. Ермолов, начальник Главного управления уделов В. С. Кочубей, санкт-петербургский предводитель дворянства В. В. Гудович. Бобринский составил проект манифеста, в котором объявлялось о созыве народных представителей. Собравшиеся обсуждали записки А. Д. Оболенского, А. С. Ермолова и приехавшего из Москвы С. Н. Трубецкого, посвященные тому же самому вопросу — необходимости скорейшей реформы государственного строя. Примерно в это время активизировались сторонники сохранения существующего порядка или же, по выражению Бобринского, члены «ретроградной партии». По инициативе члена Государственного совета Б. В. Штюрмера они проводили совместные совещания. Составы этих двух немногочисленных кружков пересекались: в работе и того и другого принимали участие А. А. Бобринский и В. В. Гудович (причем последний вел заседания «бюро консервативной партии»). Дифференциация политических взглядов проходила с немалыми затруднениями. Однако общественные деятели, мечтавшие о создании собственной партии, стремились к идейной монолитности, так что размежевание было неизбежным. 24 марта 1905 года на квартире С. А. Толля в ходе «съезда союза консервативной партии» произошел раскол «на ультра-консерваторов под знаменем „Гражданина“» и центр, составлявший большинство собрания. «Знаменательный день, — записал в тот день в дневнике А. А. Киреев. — Мы, консервативные „земско-соборники“, собрались у графа Толя… человек 25. Разные сановники и gros bonnets[14]. Мы решили присоединиться к программе 22-х дворянских предводителей собравшихся в Москве, т. е. Земский собор лишь с совещательным голосом… В сущности, это и программа славянофилов».

Записка, принятая на съезде губернских предводителей дворянства в марте 1905 года, представляла собой весьма сложный и противоречивый текст. Дворянские предводители исходили из того, что введение конституции было невозможным в России. По их мнению, самодержавие, самобытная русская форма правления, не имело в данный исторический момент альтернативы, так как только оно соответствовало мировоззрению большинства населения. Конституция, лишенная какой-либо поддержки в стране, лишь дестабилизировала бы ситуацию. Но сохранять status quo, по мнению предводителей, было также опасно. Поэтому было чрезвычайно важным воплотить в жизнь положения рескрипта 18 февраля 1905 года, в котором наконец провозглашалось намерение государя привлечь народных представителей в законодательной работе. Оставаясь сторонниками сохранения самодержавия, предводители дворянства тем не менее не считали возможным определить функции будущего представительства исключительно как законосовещательные, так как это лишало бы представительство всякой инициативы и права контролировать правительство. Будущие народные избранники, по мнению губернских предводителей, должны были иметь право законодательной инициативы, право надзора за исполнением законов, право запроса к правительству. Также в записке говорилось о необходимости гласного контроля над бюджетом. Если же представительство не будет обладать этими правами, «будут переименования, а не реформы. Без них не будет того обновления всего государственного механизма, которого события обличили…»

Но, согласно записке, ни о каком при этом ограничении власти самодержца не могло быть и речи. «Возможность при самодержавии учреждений не строго совещательного характера, а даже распорядительного, лучше всего доказывается сорокалетним плодотворным существованием земства», — оправдывались предводители уже на своем апрельском съезде. Помимо этого, невозможно себе представить, рассуждали авторы записки, чтобы царь, стоявший над разнообразными интересами всевозможных групп и классов, оказался бы на стороне злоупотребляющего властью правительства, а не на стороне представительного собрания, отражающего мнение всего народа. Следовательно, мнение самодержца будет всегда совпадать с мнением представителей. Таким образом, записка губернских предводителей сводилась «к ограничению не власти царя, а власти правительства».

По существу, речь шла о типичном славянофильском построении. Во-первых, авторы записки исходили из необходимости сохранить незыблемым самодержавие. Вместе с тем они настаивали на проведении коренных реформ всего государственного устройства. Выдвигая проект серьезной институциональной реформы, они были уверены, что наносят удар по бюрократии, являвшейся главной бедой страны, а вовсе не по власти самодержца. Иначе говоря, основную идею записки можно выразить так: надо спасти самодержавие и во имя этого ограничить власть бюрократии. 25 апреля 1905 года на заседании съезда губернских предводителей дворянства был рассмотрен вопрос об отношении дворянских собраний к составленной записке. Абсолютное большинство выступавших говорило о полной поддержке этого документа дворянскими собраниями их губерний. Итог подвел председатель собрания, предводитель московского дворянства П. Н. Трубецкой. По его сведениям, 15 губернских совещаний присоединилось к записке, в трех губерниях отклонили, в 31 губернии отношение к записке пока не выяснилось. Так что можно констатировать: обращение предводителей нашло заметную поддержку на местах.

Ядро объединения составили завсегдатаи салона К. Ф. Головина: А. А. Нарышкин, А. П. Струков, Н. А. Хвостов, С. С. Бехтеев, А. А. Киреев и сам К. Ф. Головин. По всей видимости, и первое заседание, проходившее 14 апреля 1905 года, состоялось на квартире Головина. «Основоположения [нового объединения]: самодержавие, совещательный Земский собор, борьба с конституционализмом», — записал в дневнике Киреев. Помимо того, что были определены ключевые положения политической платформы, на первом же заседании были также решены организационные вопросы. В частности, председателем бюро был избран А. А. Бобринский. В дальнейшем заседания проходили в его столичном особняке на Галерной улице. Это объединение стало известно как Отечественный союз. Оно стало центром притяжения сторонников политических реформ при сохранении основ существующего строя. Анкеты, заполнявшиеся вступавшими в объединение, говорят о чрезвычайно представительном составе Отечественного союза. Так, в него вошел 41 предводитель дворянства (из них 8 губернских и 33 уездных). Членами объединения стали и некоторые государственные мужи: один из организаторов Отечественного союза начальник земского отдела МВД В. И. Гурко, начальник канцелярии МВД Д. Н. Любимов, директор канцелярии МВД по делам дворянства Н. Л. Мордвинов, директор Департамента личного состава и хозяйственных дел МИД К. К. Буксгеведен, бывший товарищ министра внутренних дел А. С. Стишинский. В это объединение вошли 8 сенаторов, 15 военных в звании генерала. К этому еще стоит добавить, что среди немногих членов Отечественного союза (судя по анкетам, их было чуть более трехсот пятидесяти человек) — 35 представителей титулованной знати. Отечественный союз нашел весомую поддержку своей программы среди аристократии и высшей бюрократии. «Очевидно, как люди средних, умеренных, центральных мыслей, идущие по равнодействующей, мы никому не угодим, ни правой, ни левой, но в конце концов Россия несомненно пойдет по равнодействующей», — записал Киреев в дневнике 4 июня 1905 года, в день, когда съездом Отечественного союза была утверждена программа объединения.

И в Санкт-Петербурге, и в Москве были центры, вокруг которых сплачивались сторонники преобразований в славянофильском духе: это кружки Ф. Д. Самарина, графа П. С. Шереметева и Н. А. Хомякова. Кружок Ф. Д. Самарина стоял особняком. Самарин был предан прежним идеалам и не мечтал о представительном собрании, пусть даже законосовещательном. На совместных собраниях правых организаций Самарин занимал крайние позиции, и его речи шли вразрез с общим тоном выступлений собравшихся. Даже участники «Кружка москвичей», как впоследствии именовалось объединение Ф. Д. Самарина, зачастую не соглашались с его ортодоксальными взглядами и, будучи членами других организаций славянофильского толка, выступали в пользу скорейшего созыва Земского собора. Позиция Самарина отпугивала людей, по сути дела, идеологически близких. «Повиновение власти — наша первая обязанность, и быть по французской пословице „консервативнее короля“ — не ведет ни к чему», — в письме от 30 июля 1905 года упрекал Самарина К. Ф. Головин. «Хотя я ближе (по сердцу) с Дмитрием Хомяковым и Самариным, но ввиду того, что они не идут ни на какие уступки явной необходимости (исторической), я присоединяюсь к группе Николая Хомякова, а не Шереметева (разница между ними не велика)», — объяснял А. А. Киреев Л. А. Тихомирову весной 1905 года.

В феврале 1905 года граф П. С. Шереметев опубликовал статью «Объединение сил», в которой доказывалась необходимость массовой организации, способной консолидировать сторонников проведения в жизнь положений рескрипта 18 февраля. Однако прошел месяц между возникновением замысла и созданием новой организации. 5 апреля 1905 года в здании Благородного собрания прошло первое ее заседание. Председателем стал П. С. Шереметев. Судя по сохранившимся журналам заседаний, идеологом кружка на первых порах был С. Ф. Шарапов. Уже на втором заседании, 10 апреля, он произнес программную речь «Самодержавие и самоуправление», в которой отстаивал идею формирования земско-самодержавного строя. 23 апреля объединение получило официальное название: Союз русских людей. И с этим именем организация просуществовала вплоть до 1908 года.

Меньше известно о «Кружке 18 февраля», возглавляемом Н. А. Хомяковым. По словам Шарапова, в Москве в биржевом зале собиралось многолюдное собрание и обсуждались способы реализации рескрипта 18 февраля. Вопрос, более всего волновавший участников совещаний, — система выборов в будущее представительство. Члены кружка критически относились как к всеобщему, равному, тайному голосованию, так и к выборам по сословиям: они отдавали предпочтение системе многоступенчатых выборов при участии общественных, земских и городских учреждений. «Избрание этим путем дает не представителей интересов, а представителей общественного разума, истолкователей общественной нужды. Такой порядок выдвинет не борцов за те или иные частные интересы, а работников на пользу общества», — писал Н. А. Хомяков в газете Шарапова «Русское дело». Эти выводы естественным образом вытекали из общих построений славянофилов.

В основу государственного строя должно быть поставлено начало «нравственное», а не начало «правовое»… народное представительство должно вытекать не из права каждого гражданина на долю власти, а из обязанности каждого заботиться о нуждах общих, —

рассуждал Н. А. Хомяков.

Таким образом, в начале 1905 года образовался целый ряд славянофильских объединений. Если раньше задачей славянофилов было вынудить власть пойти на уступки, то теперь они должны были противодействовать возможному введению конституции: это провозглашалось лидерами и Отечественного союза, и Союза русских людей, и «Кружка москвичей». Исключение составил «Кружок 18 февраля». Как отмечал П. А. Гейден в письме к жене от 26 февраля 1905 года, встретившись с Н. А. Хомяковым, он обнаружил в нем стремление «дружить с конституционной группой».

Проблема формирования собственной партии стояла и перед конституционалистами.

Наши съезды являлись совещаниями довольно замкнутой земской группы единомышленников, а теперь, по мнению Бюро, настала очередь подумать об организации более широкой политической партии, к чему до некоторой степени нами уже подготовлена почва в виде довольно разработанной уже партийной платформы, —

отмечал князь Д. И. Шаховской на съезде Союза земцев-конституционалистов 9 июля 1905 года. Но чем более четко ставились программные вопросы, тем больше разногласий они вызывали. Бескомпромиссные споры имели место даже в тесном кругу редакционной коллегии «Московской недели», газеты князя С. Н. Трубецкого. Конституционалисты расходились по ключевому вопросу и не могли прийти к консенсусу. На редакционном совещании, состоявшемся в марте 1905 года, мнения разошлись следующим образом. В. Е. Якушкин, князь Е. Н. Трубецкой, А. А. Мануйлов выступали за систему двухстепенных выборов, а князь Д. И. Шаховской, И. И. Петрункевич и князь Петр Дмитриевич Долгоруков — за прямые выборы. Ф. Ф. Кокошкин и Н. Н. Львов заняли промежуточную позицию. Дискуссия приняла принципиальный характер. Если Д. И. Шаховской говорил о необходимости доверия массам и о равноправии всех граждан, то Н. Н. Львов усматривал в прямом голосовании опасную «тенденцию к демократическому абсолютизму». Поэтому Н. Н. Львов выступал в пользу двухпалатной системы: верхняя палата, которая бы формировалась путем непрямых выборов, служила бы своего рода «заслоном» произволу нижней. В этом случае предпочтение той или иной системе выборов — вопрос ситуативный.

Если И. И. Петрункевич аргументировал свою поддержку прямого голосования необходимостью сохранить союз с социалистами, то Е. Н. Трубецкой отрицал возможность каких-либо принципиальных уступок левым радикалам из тактических соображений. К тому же аргументу, что и Петрункевич, прибегал Д. И. Шаховской. Он ссылался на значительное влияние социалистов среди населения и в итоге заключил свое выступление словами: «Наша трезвость нас погубит».

Дискуссия продолжилась в апреле 1905 года на общеземском съезде. В итоге большинство (71 из 125 человек) высказались в пользу прямого голосования. Однако и голосовавших против этого решения было немало (54 делегата). Д. Н. Шипов даже инициировал совещание противников «четыреххвостки». Гейден удивлялся тому, что братья Долгоруковы делали вид, будто раскола внутри конституционного движения не было, а существовали лишь частные противоречия.

Созванное Д. Н. Шиповым совещание предваряло общеземский съезд, состоявшийся 24–26 мая 1905 года. И на нем проявились серьезные противоречия.

Вчерашний съезд собрал около 300 человек, — сообщал Гейден В. Я. Богучарскому. — Но он нагнал на меня грусть. «Всеобщая равная прямая тайная» до того многих гипнотизировала, что в ней спасение Отечества. Не хотят поступиться мелочами для единения.

О расколе, вызванном радикализмом некоторых делегатов, Гейден писал и жене:

Никто не поступается своими мелочными убеждениями по второстепенным вопросам. Настроения патриотического никакого. Правая в этом отношении лучше. Но левая несет свою ахинею… Боюсь, что сегодня многие уже уедут, и полный крах единения партии.

Гейден все же рассчитывал на сохранение широкого объединения общественных сил, однако у либералов радикального толка понимания не находил.

Умеренность Гейдена заключалась не в склонности к уступкам, а в особом видении задач, стоявших перед общественностью. На съезде Союза земцев-конституционалистов в июле 1905 года он вместе с Н. А. Шишковым, вопреки всем, настаивал на необходимости сохранения земской конституционной партии, способной объединить широкие круги общественности.

Я уверен, что нашей партии суждено сыграть виднейшую роль и занять первое место среди других политических группировок, благодаря умеренности и благоразумию нашей программы, —

объяснял Н. А. Шишков.

При образовании более широкой политической партии мы не должны ничем поступаться в пользу более крайних общественных групп. Мы должны твердо стоять на своей земской программе, в основании которой лежит борьба за право, —

продолжал мысль Шишкова Гейден. Он всегда с недоверием относился к крайним элементам и считал важным следовать «равнодействующей», сохраняя тем самым стабильность в стране. Еще 14 января 1905 года он писал жене, что его чрезвычайно настораживает неготовность правительства идти на уступки сторонникам умеренных взглядов. Ведь в этом случае можно было бы «идти постепенно. Взрыв повторный, вроде бывшего (9 января 1905 года. — К. С.), но более сильный, повлечет скачок в неизвестное».

В условиях обострения политического кризиса происходила эволюция во взглядах многих общественных деятелей. Так, по словам Н. А. Хвостова, многие знакомые «поумнели» за время пребывания в деревне. Вот что писал Хвостов Ф. Д. Самарину 1 ноября 1905 года:

Бобринский Богородицкий (Владимир Алексеевич. — К. С.), предводитель, сделался лидером консерваторов после того, как его бывшие друзья сожгли ему несколько хуторов.

Впрочем, нелюбовь крестьян к В. А. Бобринскому имела вполне понятные предпосылки, и вряд ли раньше граф об этом не догадывался. Еще в декабре 1903 года один тульчанин писал:

Особенно тяжело приходится крестьянам, арендующим землю у либерала графа Владимира Бобринского, на днях избранного в предводители дворянства Богородицкого уезда, получающего «Освобождение» и, тем не менее, без всякого зазрения совести берущего с крестьян от 18 до 25 рублей за десятину. «Что поделаешь, — говорит мужичок, — земли нет. Куда ни кинь — все графское, поневоле последнее отдаешь».

В октябре 1905 года В. А. Бобринский основал в Туле организацию «За царя и порядок», которая в скором времени стала частью тульского отделения Союза русского народа. «Страшно важно дать партии порядка восторжествовать, так как надо же, наконец, поставить предел революции и заняться созиданием, а не разрушением», — писал он своему троюродному брату графу А. А. Бобринскому 20 октября 1905 года.

* * *

Общественное движение допартийного периода не знало определенности. Это позволяло говорить со всеми, писать для всех. В новых обстоятельствах ситуация менялась. Левые «освобожденцы» пугались зарождавшейся партии кадетов. В Милюкове они видели апологета монархии и «несоциализма», сторонника непрямых выборов. Они полагали большой ошибкой включение в будущую партию «цензовиков». Мало сомневались в том, что большинство «освобожденцев» не войдут в Конституционно-демократическую партию. Эти настроения подпитывались уличными впечатлениями октября 1905 года. Университет бурлил. В его аудиториях ежедневно проводились митинги. Причем помещения распределялись между эсерами, меньшевиками и большевиками.

Эти митинги — прекрасное орудие, и они находятся всецело в руках крайних партий. Тема одна: Дума и ее предстоящий разгон вооруженными рабочими. «Освобождение» и либералы поносятся как изменники.

Встало на ноги рабочее движение. В бюро Петербургского рабочего союза были и партийные, и беспартийные. Среди первых большинство составляли меньшевики. Получалось, что в их руках оказался политический инструмент огромной важности.

Петербургские «освобожденцы» все дальше отходили от руководства Союза. В курируемой ими газете «Сын Отечества» раздавались призывы к бойкоту Думы, что прямо противоречило линии руководства объединения. Издатель газеты Г. И. Шрейдер не скрывал своих симпатий к леворадикальным силам. По наблюдениям В. В. Водовозова, к газете «Наша жизнь» тяготели «освобожденцы», которые потом станут кадетами, или те, кто был близок к социал-демократам. Авторы «Сына Отечества» симпатизировали народничеству.

И. И. Петрункевич мало удивлялся расколу внутри объединения: ведь петербургскую группу Союза освобождения преимущественно составляли журналисты.

Журналисты в силу отсутствия легальной политической борьбы в стране никогда не были политическими борцами в прямом смысле и оставались… идеологами. Поэтому они и не приняли сразу определенной политической программы, а плыли по течению развивающихся событий: не они брали на себя управлять, а течение вещей направляло их мысли и руководило их описаниями. Единственное исключение представляет П. Н. Милюков, по моему мнению, пока единственный очень крупный, настоящий политический деятель, который может быть руководителем политической партии и политической газеты в России, так как он ясно видит реальное содержание вещей, имеет совершенно определенную политическую программу, обладает огромным и ясным умом и твердым характером, непреложной волей и писательским талантом. С развитием революционного движения он не только изменил своих воззрений, но с гораздо большей ясностью и определенностью показал, что стоит на реальной почве и не намерен тащиться в хвосте социалистов-революционеров. Он один из петербуржцев и поддерживает «Освобождение». Все остальные откочевали в другой лагерь, где пока занимают положение оглашенных и при добром поведении будут приняты в правоверные. Ввиду всего этого полагаю, что и впредь «Освобождение» не может рассчитывать на петербуржцев.

7 октября И. И. Петрункевич был в Берлине. Там ему удалось побеседовать с Г. Б. Иоллосом. Петрункевич отмечал политическую беспомощность левого крыла Союза освобождения:

Тактика наших непримиримых с каждым днем становится все более безумной, и досаднее всего, что с нею отождествляют себя люди, которых нельзя причислить к политических младенцев, от которых можно ожидать понимания ответственности. лежащей на группе… То, что теперь проповедует «Русское богатство» и «Сын Отечества», ничем не отличается от тактики социалистов-революционеров и бундовцев, но эти сознательно добиваются, по крайней мере, Revolution in Permanent, тогда как петербургские демократы наивно думают, что заставят правительство дать сейчас другое избирательное право и другую Думу. В обывательские умы еще внесена полная смута, создается представление о двух партиях либерализма, из которых одна идет на компромиссы, а другая отстаивает чистоту принципов. Надо как можно скорее положить конец такому положению, грозящему парализовать активную деятельность политически зрелой интеллигенции и создать такой же хаос, как в головах студенчества, отдающего только что полученную автономию Грингмутам и Треповым.

Петрункевич обещал переговорить с Г. И. Шрейдером («Сын Отечества») и Н. Ф. Анненским («Русское богатство») и заключить с ними хотя бы временное перемирие. Если же они откажутся, он предлагал перейти в наступление.

Оказавшись в России, Струве резко отшатнулся вправо. 12 октября он отплыл в Санкт-Петербург в компании В. В. Водовозова. Прибыв в столицу, Струве сразу же пошел в Вольное экономическое общество на рабочее собрание, но не смог на него попасть. Тогда отправился на заседание Союза инженеров, где его встретили овациями. Однако сам Струве был настроен не столь восторженно. По его оценке, на заседании говорили всякий «радикальный вздор». Наконец, по окончании тяжелого дня он оказался на Большой Морской у В. Д. Набокова, где лег спать, однако выспаться не получилось. На следующий день предстояло совещаться у И. И. Петрункевича, затем — у Л. И. Петражицкого. Обсуждалась возможность назначения князя Е. Н. Трубецкого на должность министра народного просвещения. Большинство решило, что идти в министры не стоит. После совещания Струве отправился на обед к И. В. Гессену. Там обсуждался план работы над будущей газетой (речь шла о газете «Речь»). Вечером надо было посетить собрание петербургских «освобожденцев»:

Это было какое-то истерическое полоумие; и даже рассудительные люди, как твой брат (В. А. Герд. — К. С.), стоят на явно несостоятельной точке зрения, отказываясь вступить в Конституционно-демократическую партию. Моя речь была выслушана со вниманием, но не встретила ни малейшего сочувствия. Оппозиция петербургских «освобожденцев» очень затрудняет работу партии на первых порах. Сегодня об этом были оживленные дебаты в Центральном комитете, где оппозиция представлена Прокоповичем, Кусковой и Богучарским. Дело близко к разрыву. Тупоумие этой специфической интеллигенции поразительно.

Декабрьские события в Москве стали новым потрясением для Струве. Он не знал, как относиться к газетным публикациям: верить или нет. Слышал рассказ князя Петра Долгорукова, которого чуть не убило артиллерийским снарядом. По его оценке, это был кровавый фарс:

Баррикады игрушечные, по которым делают залпы и палят пушками, между тем как очень легко было бы не допустить вовсе их сооружения. Одно почти несомненно: 1) новый крах крайних партий; 2) новое банкротство министерства Витте.

В силу крушения леворадикальных объединений большая ответственность ложилась на конституционных демократов: им приходилось в одиночку бороться за освобождение России. Струве писал жене по дороге из Санкт-Петербурга в Москву: «Ужасно как наши крайние партии испортили дело освобождения!» 28 декабря он подводил итоги бурного года:

Радикальная русская интеллигенция после 17-го октября [1905 года] провалилась на политическом экзамене и в лице крайних партий даже ужасно подвела народ. Все это страшно грустно, но это так, и таким людям, как я, страшно стало трудно работать, потому что после ужасов Москвы, где на Бронной, по рецепту безмозглых интеллигентов, строились бутафорские баррикады, а на Пресне гибли рабочие, после всего этого относиться снисходительно к бессмысленному радикализму разных членов «Союза Союзов» и т. п., нравственно невозможно и политически нелепо. Я многое теперь понял и к своему ужасу убедился, что я был прав, не ожидая ничего хорошего от наших крайних партий. До тех пор пока железное кольцо самодержавия держало интеллигентов, — они еще могли рассуждать, а потом пошла писать губерния. Изволь теперь исправлять всю эту бессмыслицу!

Среди друзей Струве многие разделяли эту точку зрения. В декабре 1905 года Б. А. Кистяковский говорил Нине Струве, что «освобожденцы» переоценили свои силы. Они чересчур верили в революцию.

Освобождение на местах

Уже осенью 1903 года начали создаваться местные отделения Союза освобождения. «Большая петербургская группа» была старейшей. В Москве «освобожденцев» было больше, и они были более деятельны. Возникла группа в Киеве. В нее вошли Н. А. Бердяев, С. Н. Булгаков, В. В. Водовозов… Среди членов группы были адвокаты, профессора, железнодорожные и иные служащие, гимназические учителя. Отказался войти князь Е. Н Трубецкой. Для него была неприемлема пораженческая позиция журнала «Освобождение» в Русско-японской войне.

Как впоследствии писал Д. И. Шаховской, местные отделения Союза освобождения не были слишком обременены делом. Прежде всего, их занимала проблема доставки журнала. Этот вопрос был в целом решен. Транспортировка издания достигла известного совершенства, правда, самого журнала явно не хватало: социал-демократической «Искры» и эсеровской «Революционной России» в провинции было заметно больше. «Освобождение» не продавали и не раздавали, а давали на время почитать. Желающие ознакомиться с журналом записывались в очередь. По словам В. В. Водовозова,

каждый экземпляр шел по рукам и зачитывался даже [не] до дыр, а до полнейшего уничтожения, что было неизбежно, так как экземпляры, предназначавшиеся для пересылки в Россию по почте, печатались на исключительно тонкой, почти папиросной бумаге.

Увеличилось число членов местных отделений Союза. К марту 1905 года в его составе числились 1600 человек, входивших в 65 групп. В том числе 250 человек в Москве (15 групп), 150 человек в Санкт-Петербурге (7 групп), особая санкт-петербургская еврейская группа — 60 человек, 140 человек в Екатеринославле, 90 человек в Самаре (2 группы), 80–90 человек в Воронежской губернии, 80 человек в Киеве (6 групп), 150 человек в Саратове (8 групп), 40 человек в Полтаве, 25 человек в Одессе (2 группы), 30 человек в Харькове, 30 человек в Таганроге, 25 человек в Тамбове, 15 человек в Смоленске, 12 человек в Вологде, 12 человек в Туле, 12 человек в Сумах и т. д. Около четверти всех членов объединения составляли земцы-конституционалисты.

Иными словами, речь идет о довольно скромной по численности группе — даже для 1905 года. Для сравнения, по сведениям П. Н. Милюкова, к Союзу союзов летом 1905 года примыкали около 40 тысяч человек. Князь Петр Долгоруков признавался, что без широкой поддержки силы Союза освобождения и Союза земцев-конституционалистов ничтожно малы. Так, в Суджанском уезде Курской губернии было 3 земца-конституционалиста и 60 земских служащих, которые принадлежали Союзу союзов.

«Освобожденцы» пытались оказывать влияние на профессиональные политические союзы. В. А. Герд вел работу среди учителей. Он делился своими впечатлениями со Струве:

Я близко знаю Союз педагогический. Им поднята целая громадная волна сознательной политической работы. Из провинции летят полные жара послания и письма, а здесь по всем 12 районам происходят постоянно собрания, где не только разбирают политические темы, но слушают доклады; ведут деятельную работу по пропаганде идей в рабочих и других средах.

Герд предлагал задуматься, как оказывать влияние на прочие союзы. Они по большей части были политически инертны:

Среди этих союзов есть союзы политически мало сознательных общественных элементов — союз фармацевтов, ветеринаров, союз конторщиков и бухгалтеров. Я считаю, что завоевание этих союзов для политической борьбы и даже распространение среди них ненависти к современному строю было бы очень крупным приобретением для освободительного движения.

Уверенности в успешности этой работы не было. И тогда, в 1905 году, с мест шли постоянные ламентации: Совет Союза освобождения ничего не делает. Из центра нет указаний, никаких лозунгов. При этом, по оценкам самих же «освобожденцев», они не могли принять определенное решение:

При решении возможно ошибиться, не уловить момента, тут нужна уверенность, сознание своей силы, а у нас этого-то и нет. Мы не политическая партия, а политический клуб, где рождаются идеи, разносятся отсюда по всей стране и создают общественное мнение. Действовать как нечто целое мы не можем. Будем надеяться, что действовать будет Конституционно-демократической партия.

Рождение партии

Порой политика складывается из житейских обстоятельств, бытовых привычек и, прежде всего, личных связей. Обычай собираться в определенном доме в особой компании важнее многих программных документов. Это относится и к Конституционно-демократической партии, которая разрасталась вокруг очагов, имевших преимущественно московский адрес. Это дом Долгоруковых, сыгравший свою немалую роль: там собиралась «Беседа», проводились земские съезды. Современники вспоминали дом Новосильцевых, где часто встречались «освобожденцы» весной 1905 года. Однако совершенно особое значение было у дома Вернадских. Туда непрестанно приходили знакомые. В 1905 году Н. Е. Вернадская, жена Владимира Ивановича, не знала ни минуты покоя. Она стала секретарем только складывавшегося Московского городского комитета партии. Тут, в доме Вернадского, фактически располагался секретариат. Н. Е. Вернадской помогал ее сын Георгий (будущий известный историк), его однокурсник М. В. Шик (впоследствии зять Д. И. Шаховского). На помощь пришла «освобожденка» Ю. Г. Топоркова, О. М. Зернова, которая вскоре сама стала секретарем Московского комитета. Телефон в доме Вернадских звонил, не переставая.

Осень 1905 года ломала стереотипные представления о политике. Перед бывшими союзами, нарождавшимися партиями вырастала перспектива долгожданного участия в выборах. Одновременно стихийно складывалась и другого рода политика: отнюдь не санкционированная властями, но творившаяся открыто, не таившаяся в подполье. В ней участвовали не единицы, а многие тысячи. Это было массовое действо с непредсказуемым сценарием и со своими протагонистами. Ими были в том числе профессиональные политические союзы, которые пытались вести собственную линию, независимую от партийных групп. Многое объяснялось сценой, на которой разворачивался спектакль: это были прежде всего университетские аудитории. Там непрестанно происходили «митинги, о которых говорит весь Петербург и на которые являются все, от офицеров и обывателей до десятков рабочих, явились действительно отдушиной от общества, жаждущего свободы собраний». Университет стал территорией свободы. Там, в сущности, явочным порядком были решены задачи, о которых несколько месяцев назад было даже трудно заикнуться. Были сняты процентные квоты для евреев. Выпускники реальных училищ получили право поступать вольнослушателями в университет. Он был открыт для женщин.

И там, в университете, тон задавали социалисты. Аудитория делилась на большевиков, меньшевиков и эсеров. Либералы признавались изменниками. Непременная тема обсуждений: будущий разгон Думы вооруженными рабочими. Осенью 1905 года «освобожденцы» искали modus vivendi в менявшихся условиях. П. Н. Милюков пытался быть максимально прагматичным. Он полагал необходимым отмежеваться от социалистов, доказывал неприемлемость прямых выборов и пользу сохранения монархии, чем вызывал удивление многих прежних соратников.

Летом 1905 года на съездах Союза освобождения и Союза земцев-конституционалистов были избраны по 20 человек. Они составили 40-членную комиссию, которая и подготовила первый съезд Конституционно-демократической партии. Заседания проходили преимущественно в усадьбе князей Долгоруковых (9 сентября — 6 октября 1905 года). Сам ход обсуждения предстоявшего партийного форума говорит о многом. Организация устраивалась не на пустом месте. Была подготовлена почва. Имелись местные организации Союза освобождения, провинциальная пресса, общественные организации, профессиональные группы, национальные союзы. Участники совещания рассчитывали на поддержку Вольного экономического общества, столичных газет, профессиональных союзов (академического, присяжных поверенных, учительского и других). К концу декабря 1905 года образовались 44 кадетских комитета в различных губерниях России. Чаще всего они складывались вокруг местных печатных органов. В Московской губернии насчитывалось 1500 членов (к 1 января, по словам А. А. Корнилова, их было уже 2000). Разумеется, в каждом случае, в каждой губернии, многонаселенном городе положение было особое.

От журнала к партии, от беседы к революции

Историку нужна классификация. С ее помощью он упорядочивает хаос и пытается в нем разобраться. Тем же путем поступает и современник событий. Он тоже строит свой каталог, в котором раскладывает карточки по назначению. Другое дело, что историк систематизирует материал, зная, «чем все закончится». Наблюдатель отталкивается от того, что уже было. В любом случае выстраиваемый порядок в известной мере мнимый. Он удобен, но условен, и его не стоит абсолютизировать.

Это касается и обычной классификации идеологий и партий, которые привычно выстраиваются шеренгой справа налево, от консерваторов к социалистам. Где-то посередине «застряли» либералы, за что их и будут критиковать со всех сторон. При попытке детализации этой картины и возникают проблемы. Как, например, расставить политические силы внутри «либерального лагеря»? Что такое идеология «Союза 17 октября»? Была ли вообще такая? Как объяснить социалистические симпатии кадетов? Все это позволяет одним исследователям усомниться в либерализме кадетов. Другим — в либерализме октябристов.

Партийный либерализм того времени — ускользающая материя. Разговор о нем «спотыкается» о социальную природу любой партийной организации. Не все можно объяснить привычными словосочетаниями: «либерализм справа» и «либерализм слева». Кто был правее: кадет В. А. Маклаков или октябрист С. И. Шидловский? Кадет М. В. Челноков или октябрист Н. А. Хомяков? На эти вопросы нет ответа, так как они поставлены не вполне корректно. Маклаков вполне закономерно оказался в числе кадетов, в то время как Хомяков — в ряду октябристов.

По мысли французского политолога М. Дюверже, партии подразумевают ситуативное единство. Их цель — борьба за власть в ходе избирательной кампании. Ради этого сходятся не только идейные соратники, но и временные попутчики. Отчасти с этим можно согласиться, но с некоторыми существенными поправками. «Ситуативность» партийной группировки не означает ее случайности. «Ситуация» политической солидарности не исключает разногласий, но в обязательном порядке подразумевает способность однопартийцев понимать друг друга, говорить на одном и том же языке. Это намного важнее программного единства. Они должны чувствовать близость прошлого опыта, а также образа будущего. Такого рода альянсы складываются не в один день. Они требуют постепенной «притирки» будущих партийных лидеров. Те должны научиться понимать друг друга. В этом значение протопартийных организаций, которые стали необходимым преддверием всех больших политических объединений. Соответственно, у истоков партии кадетов был Союз освобождения. «Союз 17 октября» коренится в кружке «Беседа». В одном случае налаживался контакт между земцами-конституционалистами и неземской интеллигенцией, значительная часть которой придерживалась социалистических убеждений. В другом — выстраивались отношения между сторонниками славянофильского идеала, столь удобного для оппозиционной платформы в самодержавной России, и конституционалистами, надеявшимися на радикальные политические реформы, но не на революцию.

О протопартийных организациях стоит говорить специально. Это тем более важно, так как подобные объединения — «житейского» свойства. Это были «площадки», на которых собирались друзья, знакомые, родственники, а не единомышленники. У них был общий жизненный социальный опыт. Соответственно, взгляды их пересекались. Однако они отнюдь не обязательно были тождественны. Более того, они чаще всего не знали своих собственных взглядов. У них не было повода высказаться о своем понимании политики, будущего страны. В начале 1900-х годов в старинных особняках Долгоруковых, Новосильцевых собирались земцы, недовольные административным давлением последнего десятилетия. На квартирах И. И. Петрункевича и В. И. Вернадского, в редакциях газеты «Русские ведомости» и журнала «Русское богатство» сходилась иная публика: преимущественно литераторы, журналисты, университетские профессора. Конечно, речь идет о малой, но самой активной части того движения, которое потом вольется в партии. Тем не менее эти малые группы сами по себе вполне показательны.

С одной стороны, речь идет о земской среде, преимущественно представленной помещиками самого разного достатка. По определению речь идет о лицах, занимавших активную жизненную позицию: иные в деятельности органов местного самоуправления не участвовали. Кроме того, земцы зачастую имели опыт гражданской или военной службы. Нередко были связаны с «высшими сферами». Среди них было немало знаковых фигур для российской общественности: граф П. А. Гейден, М. А. Стахович, Д. Н. Шипов и другие. Их солидарности, помимо общего дела, способствовала общая угроза: непрерывные правительственные атаки на земство, которые шли с начала 1880-х годов. В 1889 году, накануне принятия нового Земского положения, могло создаться впечатление, что земство оказалось у пропасти. Страхи были преувеличенными. И все же они оставались, а обиды множились. Десять лет спустя, в 1899 году, земцы вновь почувствовали надвигавшуюся угрозу. Взбаламученная земская Россия пыталась найти ответ на этот вызов. Речь шла о формировании антибюрократической оппозиции, платформа которой подсказывалась самой жизнью: расширение полномочий органов местного самоуправления, достройка земства снизу (а значит, создание мелкой земской единицы), предоставление условий для кооперации губернских земств. Это разделялось абсолютным большинством земцев. Чаще всего они и рассчитывали на создание общероссийского земского собрания, интерпретируя, правда, его по-разному. Для одних это был бы Земский собор, для других — парламент английского образца. Разногласия были не только в этом, что, правда, не мешало складываться корпорации, чьи интересы после 1905 года фактически будет представлять «Союз 17 октября».

Были и другие «точки сборки» общественного движения — прежде всего университеты и периодические издания. Там ковалось общественное мнение, которое потом распространялось среди читающей публики. Для этой среды наиболее характерная форма самоорганизации — литературный кружок, который непосредственно способствовал циркуляции идей, распространению и обсуждению общественно значимых текстов. Разумеется, здесь не было партийного единства, не могло быть и жесткого размежевания. Интеллектуальная сфера рубежа веков (как и всегда) была подвержена модам. Ее представители увлекались социалистическими построениями, безгранично верили в прогресс, в целительную силу научного знания. Однако увлечение социализмом далеко не всегда имело политический заряд. Разговоры о прикладной политике были уделом единиц. Перевод социально-экономических теорий на язык практики мог быть осуществлен по-разному. Одни верили в скорое и радикальное преображение мира. Другие настаивали на необходимости быть реалистами. В их интерпретации социализм — общественный идеал, на который все так или иначе вынуждены ориентироваться. Он имелся в виду при проведении реформ западноевропейскими правительствами. Он обеспечивал популярность политических партий на выборах в германский Рейхстаг или французское Законодательное собрание. Однако, рассуждали они, из этого не следует, что социалистический идеал может быть осуществлен в ближайшее время. В России надо ставить задачи наибольшей актуальности: страна нуждалась в политической метаморфозе, смене режима. В этих обстоятельствах либерализм — не экзистенциональный, а ситуативный выбор. Речь шла не об отказе от социалистического идеала, а о приоритетности политической повестки.

Это движение не могло быть должным образом организационно оформлено. Даже сравнительно массовое объединение в условиях самодержавной России не имело шансов на существование. Члены Союза освобождения к конспиративной деятельности в большинстве случаев готовы не были. Пытаясь осмыслить историю этого объединения, следует отказаться от привычных понятий и категорий. Союз освобождения — не партия. Сила его — не в численности, а совсем в другом. Вокруг журнала «Освобождение» складывался круг литераторов, активистов, читателей. Влияние Союза освобождения заключалось не в его организации, а в модели передачи импульсов политического действия.

Общественность в России была сравнительно малочисленной. Общественное движение — и того меньше. До 1905 года оно мобилизовывало десятки тысяч человек на всю Россию. Активное, дееспособное ядро этого движения было чрезвычайно ограниченным по численности. Едва ли будет сильным преувеличением сказать, что группа из двадцати человек определяла направление деятельности Союза освобождения. Более того, оказавшись на перекрестке различных течений, она играла заметно большую роль, воздействуя на «соседей» справа и слева, на сочувствовавших революции и на фрондировавших чиновников. Она строила «мосты» между периодическими изданиями и нелегальными кружками, между земством и столичными литераторами. В итоге общественное движение выстраивалось как единое целое. В нем не было явно выраженных вождей, но была плотная ткань собранных в один кулак институций, научившихся координировать свои усилия. В центре этого движения было печатное слово. Легальные и нелегальные издания были «сообщающимися сосудами», тесно связанными друг с другом, что обеспечивало циркуляцию идей и взаимодействие людей.

На этой почве в 1905 году и сложится Конституционно-демократическая партия, что в известной мере предопределит ее судьбу. Во-первых, среда, породившая партию, готовилась к революции, мобилизовалась в условиях революции, отвечала на ее вызовы. Во-вторых, в идейном отношении она представляется довольно аморфной. Она включала сторонников разных взглядов, в большинстве случаев довольно радикальных, изредка — весьма умеренных. Но для всех политическая повестка на тот момент была приоритетной.

Конечно, «октябристское» земство и «освобожденческая» интеллигенция не были изолированы друг от друга. В целом общественное движение начала XX века представляло собой единую волну, в которую сливались разные потоки. Консервативные, либеральные, социалистические протопартийные объединения нельзя отграничить друг от друга. Во-первых, по той причине, что зачастую одни и те же люди составляли различные организации. Во-вторых, такого рода союзы мало напоминали партии. Они были весьма малочисленны, обладали слабой мобилизующей силой, их представители не отличались дисциплиной. Общее между ними увидеть не так сложно. Важнее разглядеть отличия. Они кроются в том, что за разными программами — разная культурная среда, особый стиль мышления и поведения. Это затрудняет привычную классификацию внутри либерального спектра — слева направо.

В сущности, такая дифференциация не вполне политического свойства. Она стала таковой именно в условиях 1905–1906 годов. Тогда партии выстраивались из того материала, который имелся в наличии к моменту провозглашения выборов в законодательную Государственную думу. Одни партии были собственно революционными, другие определяли тактику с учетом революционных процессов, третьи сражались с революцией. Вполне характерно, что они достигли максимума численности членов в 1906-м и в 1917 году. В межреволюционный период их ждал кризис и дезорганизация, а некоторых — полное исчезновение.

Делали ли они революцию? Они в ней участвовали, внося свою лепту. Если уж поддаться искушению назвать основного героя революции, в первую очередь стоит вспомнить о правительстве, точнее о его отсутствии: неспособности центральной власти определять вектор развития государства и общества, динамично меняться в соответствии с вызовами времени, координировать усилия собственных агентов на местах. В России рубежа XIX–XX веков не было политиков, действовавших в легальном поле, а значит, политика была случайной, хаотизированной. Это не отменяло того, что читающая публика (неотъемлемую часть которой составляла бюрократия) что-то обдумывала, обсуждала, с чем-то спорила, в чем-то соглашалась. К 1890-м годам правительство утратило историческую инициативу; оно оставило за собой право на реакцию, невольно предоставив своим оппонентам право на интеллектуальное лидерство. А это был в том числе и журнал «Освобождение», который зачитывали до дыр и высокопоставленные чиновники Российской империи.

Список рекомендуемой литературы

Вишневски Э. Капитал и власть в России: Политическая деятельность прогрессивных предпринимателей в начале ХХ века. 2-е изд., доп. М.: Изд-во Московского ун-та, 2006.

Канищев В. Ю. Роль журнала «Освобождение» в формировании конституционно-демократической партии: Дисс. … канд. ист. наук. М., 2006.

Лейкина-Свирская В. Р. Русская интеллигенция в 1900–1917 годах. М.: Мысль, 1981.

Пайпс Р. Струве: Биография: В 2 т. М.: Московская школа политических исследований, 2001.

Пирумова Н. М. Земская интеллигенция и ее роль в общественной борьбе. М.: Наука, 1986.

Пирумова Н. М. Земское либеральное движение: Социальные корни и эволюция до начала XX века. М.: Наука, 1977.

Розенталь И. С. И вот общественное мнение! Клубы в истории российской общественности. Конец XVIII — начало XX вв. М.: Новый хронограф, 2007.

Россия в 1905–1907 гг.: Энциклопедия / Под ред. В. В. Журавлева. М.: РОССПЭН, 2016.

Соловьев К. А. Кружок «Беседа»: В поисках новой политической реальности. 1899–1905. М.: РОССПЭН, 2009.

Соловьев Ю. Б. Самодержавие и дворянство в 1902–1907 гг. Л.: Наука, 1981.

Степанский А. Д. Самодержавие и общественные организации России на рубеже XIX–XX вв. М., 1980.

Туманова А. С. Общественные организации и русская публика в начале XX века. М.: Новый хронограф, 2008.

Ушаков А. В. Интеллигенция и рабочие в освободительном движении в России: Конец XIX — начало XX вв. М.: Новый хронограф, 2011.

Шацилло К. Ф. Русский либерализм накануне революции 1905–1907 гг. М.: Наука, 1985.

Шевырин В. М. Рыцарь российского либерализма: Граф Петр Александрович Гейден. М.: Премьер Пресс, 2007.

Шелохаев В. В. Конституционно-демократическая партия в России и эмиграции. М.: РОССПЭН, 2015.

Шелохаев С. В. Д. Н. Шипов. Личность и общественно-политическая деятельность. М.: РОССПЭН, 2010.

Emmons T. The Formation of Political Parties and the first National Elections in Russia. Cambridge, Mass. and London: Harvard University Press, 1983.

Fischer G. Russian liberalism from gentry to intelligentsia. Cambridge: Harvard University Press, 1958.

Frohlich K. The emergence of Russian constitutionalism. 1900–1904: The Relationship between Social Mobilization and Political Group Formation in Pre-revolutionary Russia (Studies in Social History 4). The Hague: Martinus Nijhoff, 1981.

Galai S. The liberation movement in Russia. 1900–1905. New York: Cambridge University Press, 1973.

Выходные данные

Кирилл Соловьев

Союз освобождения

Либеральная оппозиция в России начала ХХ века

Редактор О. Ярикова

Дизайнер серии Д. Черногаев

Корректоры И. Крохин, М. Краминова

Верстка Д. Макаровский

Адрес издательства:

123104, Москва, Тверской бульвар, 13, стр. 1

тел./факс: (495) 229–91–03

e-mail: real@nlobooks.ru

сайт: nlobooks.ru

Присоединяйтесь к нам в социальных сетях:

facebook.com/nlobooks

vk.com/nlobooks

twitter.com/idnlo

Новое литературное обозрение

Примечания

1

В то время понятия «общество» и «интеллигенция» являлись практически синонимами.

2

Российское общественное движение разворачивалось и за рубежом. Речь идет о сравнительно малочисленной, но активной и влиятельной российской эмиграции. В этой связи обычно вспоминается лондонский круг А. И. Герцена. Вместе с тем книги на русском публиковались в Париже, Берлине, Лейпциге и многих немецких городах. Характерно, что, по сведениям Третьего отделения, герценовские издания преимущественно циркулировали в Санкт-Петербурге и Москве. В Западном крае о них просто не знали.

3

Слава Богу (фр.).

4

Вследствие этого (лат.).

5

Что это проникновение либеральных идей в феодальную голову (фр.).

6

Пепиньерка — выпускница института, оставленная там для прохождения педагогической практики.

7

Формально в 1901 г. Гайсбург был включен в состав Штутгарта и стал его районом.

8

Вандея — департамент во Франции, где в 1793–1796 годах развернулась гражданская война, вспыхнувшая в результате контрреволюционного мятежа.

9

П. С. Шереметев писал Ф. Д. Самарину 17 января 1906 года, уже после издания Манифеста 17 октября: «Подчиняясь царской воле, мы все же продолжаем считать, что для России, по нашему убеждению, лучшая форма — это самодержавие, но, разумеется, не в смысле искаженного бюрократией, как это тянулось с тех пор особенно, что мы управляемся министерствами, сими „обломками“ конституции Сперанского, а истинного самодержавия, проявляющимся в живом общении с выборными от народа».

10

В начале мая 1902 года состоялся такой разговор между В. К. Плеве и А. Н. Куропаткиным: «Плеве считает, что Сипягиным наделано много ошибок. Зная, что я стою за земство, Плеве спрашивал меня, глубоко ли запало у государя недоброжелательство к земству. Я ответил, что не верю, чтобы глубоко. Что государь введен в заблуждение, главным образом, талантливо написанной запиской С. Ю. Витте против земства, где доказывалось, что самоуправление и самодержавие несовместимы. Что если государю докажут, что Сипягин смешал самодержавие с самоуправством и возмутил всех против существующего порядка, недоверие ко всем и произвол, докажут, что и в земстве, как и в офицерской семье, и в Государственном совете могут быть вредные и даже опасные для самодержавия люди, но масса земцев верноподданные, горячо любящие свою родину, самостоятельные, способные скорее, чем чиновники… Плеве высказался, но осторожно, что он согласен с моим мнением о земстве».

11

К. Циллиакус (1855–1924) родился в Гельсингфорсе в семье профессора права и сенатора. Он закончил юридический факультет Гельсингфорского университета. Несколько лет служил помощником судьи. В 1889 году занялся журналистской деятельностью. Пять лет проработал в США. Русификаторская политика российского правительства в Финляндии подвигла Циллиакуса к политической деятельности. Он основал газету «Фриа Урд» («Свободное слово»), которая в меру своих сил противодействовала официальной линии. В 1903 году Циллиакус эмигрировал в Швецию. Осенью 1904 года он создал Финляндскую партию активного сопротивления; в 1905 году вернулся на родину, но в 1908-м вновь эмигрировал в Швецию. С началом Первой мировой войны сотрудничал с Германией, рассчитывая на ее поддержку в деле обретения Финляндией независимости. Когда его мечта сбылась, Циллиакус вернулся на родину. Он вел тихую жизнь, писал мемуары. Скончался в доме престарелых.

12

Заведующий заграничной агентурой Л. А. Ратаев, очевидно, отталкиваясь от донесений Е. Ф. Азефа, интерпретировал постановления парижского съезда так: «Русская либеральная партия будет продолжать свои действия на легальной почве в земских и общественных учреждениях. Тотчас по возобновлению сессий в земских собраниях будут заявлены громкие требования конституции и безусловной амнистии всех политических преступлений. Одновременно все совещавшиеся группы будут принимать самое деятельное участие в организации студенческих беспорядков, аграрных волнений и противоправительственных демонстраций среди рабочих на фабриках и заводах. Повсюду во время набора новобранцев и призыва запасных чинов будут устраиваться враждебные манифестации по поводу войны и разбрасываться одинакового содержания прокламации за подписью всех согласившихся групп.

Члены сих организаций обязываются не только в своих подпольных органах, но по возможности и в легальной прессе в пределах условий законов о печати вести упорную агитацию против самодержавного строя, выставляя систематически виновником всех бедствий вообще, а в особенности войны и обнаруженной ею неподготовленности, представителя этого режима — государя императора».

13

Ах, господин Барон, дайте нам конституцию… (фр.)

14

Важные персоны (фр.).

Content

Кирилл Соловьев
СОЮЗ ОСВОБОЖДЕНИЯ
Либеральная оппозиция в России начала ХХ века

Общество

Читающая публика

В земских собраниях

Вехи общественного движения

Беспартийное строительство

Магический кристалл идеологии

Конституция

В кружках и салонах

Редактор

«Беседа»

Право и «Право»

Кулинарный комитет

Патриарх

У Казанского собора

Журнал

Доставить в Россию

На пути к союзу

Общественное движение и правительство

Министр

Нужды деревни

Организация

Герои и толпа

Смерть министра и теория катастроф

Съезд в Париже

Съезд в Петербурге

После ноябрьского съезда

Революция

Беседы

Почти партии

Освобождение на местах

Рождение партии

От журнала к партии, от беседы к революции

Список рекомендуемой литературы

Выходные данные

Примечания