Хоуп Джарен

ТЕМНАЯ СТОРОНА ИЗОБИЛИЯ

Как мы изменили климат и что с этим делать дальше

Переводчик Екатерина Лозовик

Научный редактор Василий Яблоков

Редактор Ксения Герцен

Главный редактор С. Турко

Руководитель проекта Е. Кунина

Адаптация оригинальной обложки Д. Изотов

Корректоры М. Смирнова, А. Кондратова

Компьютерная верстка М. Поташкин

Иллюстрация на обложке shutterstock.com

© 2020 by Hope Jahren

© Издание на русском языке, перевод, оформление. ООО «Альпина Паблишер», 2022

© Электронное издание. ООО «Альпина Диджитал», 2022

Электронная версия книги подготовлена компанией Webkniga.ru, 2022

* * *

Предисловие к российскому изданию

Первое издание этой книги, написанной на родном для меня английском языке, вышло из печати 3 марта 2020 года. Я ждала его с нетерпением: месяцы перед выпуском всегда наполнены муками выбора дизайна и поисками той самой последней опечатки. Фаза исследований, необходимых для текста, давно закончена. То были счастливые дни. Я сидела у окна кабинета, а за стеклом ветер гонял пожухлые листья и первые снежинки. Им на смену пришли холода, укрывшие всю территорию кампуса толстым снежным покрывалом, а потом наконец весна вступила в свои права, затянув все зеленой дымкой. В те времена я витала в облаках, а в промежутке скачивала новые и новые базы данных, искала повторяющиеся цифры в информации о потреблении и отходах, анализировала изменения климата, пришедшиеся на пять коротких десятилетий моей жизни.

Результаты моей работы могли кого угодно привести в уныние: всего за полвека население планеты удвоилось, производство пищи — утроилось, потребление энергии — выросло в четыре раза. Все это породило серьезные проблемы с климатом, которые, возможно, уже необратимы. Я сформулировала задачу, провела исследование и зафиксировала полученные результаты в самой понятной и честной форме: книга готова была встретиться с читателями. Дело было сделано, осталось узнать, что скажут о нем люди. В марте первые экземпляры разлетелись по книжным магазинам и моему восторгу не было предела.

Когда эта книга вышла на английском, в мире ежедневно фиксировали более тысячи случаев заражения COVID-19. Спустя всего две недели речь шла уже о десяти тысячах в день. К концу месяца в США сообщали, что число заболевших в стране перевалило за 100 000, а по Европе прокатилась волна локдаунов. Я живу в Норвегии; здесь закрыли офисы и школы, а общественным транспортом имели право пользоваться только сотрудники медицинских и гражданских служб. Дни напролет мы проводили дома, выбираясь только за продуктами или в аптеку. Я беспокоилась за себя и свою семью, но при этом надеялась, что главная и легко применимая рекомендация из моей книги — используй меньше, делись больше — может сыграть решающую роль в том, как мы переживем пандемию.

К счастью, эпидемия COVID-19 в Европе пошла на спад; мы осторожно выходим на улицы и в места скопления людей, чтобы учиться, играть и работать. Многое предстоит отстроить заново: 2020-й внес свои коррективы практически во все отрасли экономики. Мир все еще ждет широкого распространения вакцин, и нам придется свести все взаимодействия к минимуму, пока не привьются все.

Меня часто спрашивают: вернемся ли мы к тому же уровню потребления энергии и питания (или загрязнения окружающей среды?) после того, как общество войдет в «нормальный» ритм? Как мы будем жить в мире после COVID-19? Я обычно отвечаю, что 2020-й научил человечество не доверять никому, кто якобы может предсказать будущее, но самый главный урок, выученный нами на самоизоляции, не в этом. Куда важнее, что большая часть наших поездок, встреч, покупок, перелетов, путешествий, без которых годами невозможно было представить работу, семью или жизнь, — роскошь, а не необходимость. Хорошо это или плохо (а все еще может обернуться и к добру, и к худу), но мы несколько месяцев просидели дома, не имея доступа ко всему, что привыкли в последние пятьдесят лет считать нормой потребления, и в общем-то не пострадали. Этот опыт может стать крепким фундаментом для поистине глобальных перемен, если только у нас хватит смелости поверить: они возможны.

Уже скоро откроют Университет, и я смогу вернуться к работе. Наконец-то снова можно будет оказаться среди людей, пусть и соблюдая дистанцию. Я рада, что «Темная сторона изобилия» шагает по миру и выходит теперь в России, и с нетерпением жду, когда кто-нибудь прочитает написанные мною слова на волшебном языке другой страны, который я совершенно не понимаю. Сейчас я как никогда сильно верю в главный посыл этой книги: за нашим умением порождать проблемы скрыто и умение их решать.

Я боюсь COVID-19 и ненавижу его не меньше, чем любой из вас. Я хотела бы, чтобы всего этого никогда не случилось. Но, должна сознаться, я рада узнать все то, что мы обнаружили, пока боролись с вирусом. На памяти этого поколения мы впервые замедлили бег и остановились, что-то отпустили и научились жить без чего-то. Значит, мы действительно сможем поступить так снова, когда это будет по-настоящему необходимо.

Хоуп Джарен

Часть первая. Жизнь

Вселенная — это перемены; наша жизнь такова, какой делают ее наши мысли.

Марк Аврелий (121–180 до н. э.)

1. Наша история начинается

Солнце и энергия солнечного света. Это потрясающий источник силы! Надеюсь, нам не придется ждать, пока закончатся нефть и уголь, чтобы воспользоваться им.

Томас Эдисон — Генри Форду и Гарви Файрстоуну (1931)

Великие мира сего начали спорить о глобальных изменениях еще до того, как я родилась.

Восемьдесят лет назад человек, который изобрел электрическую лампочку, настаивал на необходимости возобновляемых источников энергии в переписке с тем, кто изобрел автомобиль, и тем, кто изобрел автомобильные покрышки. Представляю, как оба вежливо кивают, допивают свои напитки — и возвращаются к моторизации планеты. За десятилетия, прошедшие с тех пор, автомобилестроительная компания Форда произвела и продала 300 млн машин. В их двигателях сгорело более 10 млрд баррелей нефти — и это не считая той, из которой в том числе было сделано минимум 1,2 млрд покрышек.

Но и это еще не все. В 1969 году норвежский путешественник Бернт Балхен заметил тенденцию к уменьшению площади ледяного покрова на Северном полюсе. Он предупредил коллег о том, что Северный Ледовитый океан тает, а это может настолько изменить погодные условия, что через 10–20 лет в Северной Америке невозможно будет заниматься сельским хозяйством. Историю подхватила The New York Times, и вскоре заявление Балхена опроверг Уолтер Уиттманн, служивший в военно-морских силах США. Ежемесячно облетая полюс на самолете, он не заметил никаких свидетельств уменьшения площади льда.

Как это часто случается с учеными, Балхен был одновременно и прав, и неправ. К 1999 году с подводных лодок, несших службу в водах Северного Ледовитого океана с пятидесятых, было отчетливо видно, что за это время полярная шапка стала существенно меньше — почти наполовину. И все же с момента, когда страницы The Times удостоились выступления Балхена, прошло уже 50 лет, а американским фермерам еще только предстояло ощутить весь эффект таяния. Получается, Уиттманн тоже был прав и неправ одновременно.

Ошибки ученых не должны нас удивлять: людям вообще гораздо лучше удается описывать настоящее, чем предугадывать будущее. Время от времени мы надеемся, что ученые, в отличие от прочих, правы всегда. Но они тоже ошибаются, и мы перестаем их слушать. Сейчас общество отлично научилось пропускать мимо ушей слова, которые ученые повторяют опять и опять.

Например, отказ от ископаемого топлива — не новая идея. Начиная с 1956 года геолог Мэрион Кинг Хабберт, работавший на Shell Oil, вдохновенно писал, что Америка должна обратиться к ядерной энергии «до того, как запасы ископаемого топлива закончатся, — а это неизбежно». Он был убежден: добыча урана на месторождениях в Колорадо более перспективна, чем сжигание нефти и угля, пик которого придется, по его прогнозам, на период между 2000 и 2150 годами. Это утверждение было верно — и в то же время неверно.

Давайте на минуту вернемся в 1969 год: Балхен еще спорит с Уиттманном, Хабберт проповедует свои идеи со страниц газет. Я не могла запомнить этот год, но знаю, что он, как и любой до или после него, был годом начинаний и свершений, проблем и решений.

Большинство деревьев за вашим окном в 1969 году были еще семенами, а корпорация Wal-Mart Stores, Inc. только стала корпорацией (сейчас это крупнейший частный работодатель в мире). В том году состоялась премьера «Улицы Сезам», которая уже успела научить миллионы детей считать и писать. Великое вырастало из малого — и изменяло мир.

1969 — год пожара на реке Кайахога, когда погибла вся рыба на участке между Акроном и Кливлендом. Журнал Time освещал происходящее — и благодаря этому теперь у нас есть Агентство по охране окружающей среды. В том же году пляжи Санта-Барбары в штате Калифорния пострадали от разлива нефти с морской платформы, убившего все живое на пути распространения, — и это дало старт учреждению Дня Земли, широко признанного в наше время по всему миру.

Гораздо севернее, в округе Мауэр, штат Миннесота, мои родители не обращали на все это никакого внимания, ведь 27 сентября 1969 года родилась я — последняя из четверых их детей. «Этого ребенка ждет совершенно другой мир» — такое обещание дали друг другу мои родители. Древняя клятва, которую все отцы и матери приносят в эйфории, наступающей за счастливыми родами.

Мне была уготована вся любовь, которую могли дать мне отец и мать. «Она будет расти свободной, — решила мама, — свободной от голода и стыда, который испытывают дети, отобранные у нерадивых родителей». Отец тем временем с нетерпением ждал прихода эры технологий, способных спасти всех нас от нужды и болезней. Как и миллионы других пар до них и после, они смотрели на мир, в котором жили, и мечтали о мире, созвучном их желаниям. А потом, повернувшись друг к другу, они дали мне имя — Хоуп, «надежда». И были, как водится, правы и неправы одновременно.

Спустя 40 лет, в 2009-м, заведующий моей кафедрой вызвал меня к себе в кабинет и попросил прочитать курс об изменениях климата. В ответ я застонала и попыталась слиться с креслом. Убеждать людей пересмотреть свои привычки в потреблении энергии — все равно что уговаривать их бросить курить или начать правильно питаться: они и так знают, что стоило бы, но многомиллиардная индустрия вокруг работает 24 часа в сутки, изобретая все новые способы их от этого удержать. Не могла я не думать и об Эдисоне, Форде и Файрстоуне, о Балхене и Уиттманне, о Хабберте, Сагане и Горе — а также о прочих великих умах, которые уже пытались поднять эту тему и которые, будем откровенны, вряд ли были бы высокого мнения о девушке из лаборатории вроде меня. Я думала о машине, на которой приехала утром на работу (и о том, как у нее ужасно подтекает масло), и задавалась вопросом: вправе ли я кому-то что-то рассказывать об экологии?

Выйдя от завкафедрой, я отправилась в лабораторию, где, расстроенная, поделилась новостями с Биллом, моим коллегой. Подробно рассказав ему о бесплодности начинания, я спросила, зачем мне вообще пытаться действовать. Билл внимательно и терпеливо выслушал мои стенания, дождался, пока я закончу, а потом поделился своей обычной мудростью: «Затем, что это твоя работа. Хватит ныть, иди работай».

Билл — исключение из множества правил; в том числе поэтому он гораздо чаще прав, чем неправ, и в этот раз — тоже. Не стоит так переживать, решила я: нужно всего-навсего сделать свое дело — как следует выполнить поручение руководителя. С этими мыслями я села за стол, включила компьютер и начала поиск по ключевым словам «изменения климата». Пройдет несколько лет, и у меня накопится база данных о росте населения, о расширении сельского хозяйства, о взлетевшем за последние полвека потреблении энергии. Я обратилась к базам данных и скачала файлы с числами и таблицами. Исследуя их, я искала закономерности, сложившиеся за десятилетия моей жизни. Задачей было количественно измерить глобальные изменения в самых точных из понятных мне единиц, и в процессе работы я многое узнала.

Это исследование легло в основу курса, который я читала много раз. На протяжении семестра я каждую неделю брала в руки мел и выписывала на доске числа, способные объяснить сидящим в аудитории студентам, как сильно изменилась планета Земля с семидесятых — годов моего детства. Я рассказывала им о переменах — не о возможных или желательных: о фактах, обнаруженных лично мной. Я всего лишь делала свою работу, но именно тогда поняла, зачем это нужно: только осознав, где мы оказались, можно искренне спросить себя, сюда ли мы хотели прийти.

Прямо сейчас я могу наблюдать, как страна, где я родилась, откатывается назад. Она отмахнулась от Парижского соглашения и близка к роспуску Агентства по охране окружающей среды. Министерство сельского хозяйства Соединенных Штатов также переживает не лучшие дни. Министерство энергетики, больше 10 лет финансировавшее исследования парниковых газов, проводимые в моей лаборатории, закрыло разработку тем, касавшихся изменения климата; NASA вынуждают поступить так же. В 2016-м я уехала из Соединенных Штатов в Норвегию именно потому, что верила: здесь мы получим больше поддержки. Будущее американской науки очень меня беспокоит.

Все это заставило меня понять: о глобальных изменениях пора рассказывать не в аудитории, а в книге. Дело не в том, что я, как ученый, уверена в своей правоте. Вовсе нет. Но я — писатель, испытывающий нежные чувства к словам и цифрам, и преподаватель, которому есть что сказать.

Если вы готовы слушать, я расскажу вам, что случилось с миром — моим, вашим и нашим.

Он изменился.

2. Кто мы такие

В оные дни разрослось по земле повсеместно без счету

Племя людское, давящее Геи простор пышногрудой[1].

Стасин. Киприи (750 до н. э.)

Почти за 2000 лет до Рождества Христова народ Месопотамии был глубоко обеспокоен тем, что планета Земля не сможет обеспечить пропитанием, водой и домом растущее население междуречья Тигра и Евфрата — всего известного им обитаемого мира. Поэты Вавилона, крупнейшего города Месопотамии, рассказывают, как мир, где плодилось и размножалось человечество, вскоре начал «стенать, а люди множились, и мир стенал как дикий бык». Боги, у которых от неумолчного шума цивилизации разыгралась бессонница, были вынуждены вновь и вновь навлекать на человечество голод и болезни, чтобы народу стало меньше. В 1800 году до н. э., когда родилось это сказание, население Земли достигло отметки примерно в 100 млн. Пройдет 1000 лет — и эта цифра удвоится.

Аристотель верил, что власти предержащие должны решать, «какому количеству людей какого сорта» населять страну. Поскольку «слишком большие скопления не способны» сами себя содержать в порядке, Аристотель рекомендовал комплекс законов о женитьбе, в основном регулирующих поведение женщин. В своем трактате «Политика» он особенно обращал внимание на то, что женщины не должны ни слишком рано выходить замуж («поскольку те, кто поступает подобным образом, близки к невоздержанности»), ни рожать слишком поздно («чтобы дети их были равно прекрасны»). Приятным бонусом к этим размышлениям шла инструкция по воспитанию мальчиков, детальная настолько, что на фоне полета мысли древнегреческого философа современные родители-наседки кажутся жалкими любителями. Мальчиков, настаивал Аристотель, следует «приучать к холоду с самых юных лет»; спустя два тысячелетия мои родители, жители Миннесоты, будут свято следовать этому завету, не подозревая, что рожден он был, как и сама демократия, в Древней Греции.

Если бы мир следовал тем простым правилам, которые предложил Аристотель, рост населения удалось бы удержать в узде, и Земля вечно смогла бы обеспечивать своих жителей всем «жизненно необходимым». Свои труды философ написал примерно в 330 году до н. э., когда размер популяции приближался к 250 млн. Пройдет еще тысяча лет — и эта цифра снова удвоится.

Готический стиль, как принято считать, родился благодаря аббату Сугерию. Это не совсем верно: святой отец просто искал, где взять деньги. Он хотел расширить базилику аббатства Сен-Дени, чтобы она смогла вместить всех многочисленных грешников, число которых существенно выросло после популяционного взрыва высокого Средневековья. По его воспоминаниям, у входа в церковь скапливалась такая толпа, что «женщины вынуждены были бежать к алтарю по головам мужчин, будто по плитам тротуара», оставляя случайных верующих лежать в крови на полу. Сугерий писал это в 1148 году, когда во всем мире насчитывалось около полумиллиарда человек. Пройдет еще пять сотен лет — и людей снова станет вдвое больше.

Томас Роберт Мальтус в книге «Опыт закона о народонаселении» вывел психоз, связанный с угрозой перенаселения, на совершенно новый уровень. Стоит начать производить больше еды, писал он, как популяция тут же увеличится, а это, в свою очередь, снова спровоцирует недостаток пищи. Мальтус был уверен: планета измучена перенаселением, и с каждым кусочком, который мы кладем в рот, положение только ухудшается. «Опыт» был опубликован в 1798 году, когда количество людей на Земле подбиралось к отметке в миллиард. С тех пор целые леса превратились в бумагу, стерпевшую памфлеты, колонки, трактаты и диссертации, где разбирали его идею. Несмотря на это, прошло всего 100 лет — и население Земли снова увеличилось вдвое.

Преемником Мальтуса, поднявшего тревогу своей теорией, стал Джон Стюарт Милль. Спустя 50 лет он распространил ее положения не только на производство пищи, но и на менее осязаемые блага и услуги, расширив эту экономическую идею до «наказания за перенаселение» в целом. Ситуация виделась Миллю заведомо проигрышной, о чем он подробно и рассказал в своих «Принципах политической экономии»: «Нет такого этапа развития цивилизации, при котором большее число людей возможно обеспечить лучше, чем меньшее». Он твердил об этом в 1848 году, когда количество упомянутых людей в мире как раз приближалось к отметке в 1,5 млрд. В течение следующих 100 лет цифра удвоилась еще раз.

Выше я уже упоминала Мэриона Кинга Хабберта, который, работая в Shell, настаивал на том, чтобы как можно скорее перейти на атомную энергию. Как и многие его современники, он был одержим идеей контроля популяции. Детей у Хабберта не было, зато он отлично знал, заводить ли их другим и сколько. Когда кто-то из коллег женился, Хабберт отправлялся прямиком к его счастливой супруге и говорил: «Так, вам можно родить двоих детей, близнецов или погодков, — главное, не больше». Свои идеи он изложил и в Национальной академии наук США — в 1969-м, году моего рождения. Я внесла свой маленький вклад в пополнение популяции, насчитывавшей тогда 3,5 млрд человек. За время, прошедшее с того момента, — то есть за время моей жизни, — население планеты снова выросло в два раза.

Сегодня мы с вами делим эту планету с 7 млрд человек.

В истории вопроса легко заметить повторяющийся мотив: чтобы переломить ситуацию, недостаточно осудить ее устно. Однако есть область, которую великие мыслители прошлого исследовали недостаточно, — соотношение между положением женщины в обществе и средним количеством детей, которое она вынашивает в течение жизни.

Из десяти стран, где гендерный разрыв минимален (это означает, что минимальны и различия между мужским и женским здоровьем, возможностями и занятостью), семь входят в число наиболее преуспевающих относительно остального мира. При этом шесть стран с максимальным гендерным разрывом (где все эти различия между мужчинами и женщинами очень велики) — в числе самых бедных. Можно ли говорить о том, что достаток — причина или следствие улучшения женского здоровья, возможностей и занятости, неясно: возможно, оба фактора влияют друг на друга.

С уверенностью можно лишь сказать, что женщины, живущие в странах с минимальным гендерным разрывом, рожают в два раза реже, чем в странах, где неравенство особенно выражено. В среднем на одну женщину из стран «максимального разрыва» приходится четыре ребенка, в то время как в странах «минимального разрыва» это количество меньше двух. Получается, самый эффективный и долгосрочный способ держать в узде рост населения Земли должен основываться на искоренении гендерного неравенства.

Основываясь на этих данных, можно предположить, что устранение гендерного разрыва будет иметь и еще одно благоприятное следствие: установление стабильного уровня рождаемости. Благодаря этому население Земли не будет ни расти, ни снижаться: оно останется примерно на одной и той же отметке. Если этот сценарий воплотится в жизнь, то в лучшем случае (если не будет голода, эпидемий, геноцида или тотального контроля рождаемости) на нашей планете всегда будет не меньше 7 млрд человек. Если мы хотим жить хорошо, придется научиться жить вместе.

Не все ученые питают отвращение к росту популяции (благодаря которому сами появились на свет). Генри Джордж, американский экономист, решительно возражал против доктрины Мальтуса, мотивируя свое недовольство тем, что она служит «лишь прикрытием эгоизму, отсутствию желания задавать вопросы и отсутствию совести». С его точки зрения, истинная причина бедности в народе заключалась в «человеческой прожорливости», а не в нехватке ресурсов у природы. В основу своих доводов Джордж положил также положительную обратную связь между популяцией и производством пищи. «Дайте больше еды, создайте лучшие условия для жизни — тогда растениям и животным только и останется, что размножаться; человечеству же — развиваться».

Генри Джордж был человеком смиренным и благочестивым; познав бедность на собственном опыте, он жил скромно даже после того, как пришел к успеху. Он верил, что разум должен побуждать к сочувствию и искать справедливости. Во многом Джордж опережал свое время: он поддерживал общественный транспорт и профсоюзы, требовал, чтобы в конгрессе половина мест была отдана женщинам, — и все это в XIX веке. Несмотря на это, в народе его любили. Когда в 1897 году он умер, больше 100 000 скорбящих собрались на его похороны. К тому же, как выяснилось, из всех мыслителей именно Генри Джордж сделал практически правильные выводы насчет роста населения.

За прошедшие годы не только удвоилось число людей: производство зерна и рыбы выросло втрое, мяса — вчетверо. Людей стало больше — и пищи стало больше, как и предсказывал Генри Джордж; ее стало даже больше, чем необходимо.

Ученый оказался прав и в том, что нужда и страдание в мире в наши дни проистекают не от неспособности Земли производить ресурсы, а от нашего неумения ими делиться; читая эту книгу дальше, вы увидите тому немало подтверждений. Многие из нас потребляют настолько больше, чем нужно, что великое множество людей остается практически ни с чем.

Более сложная проблема, уникальная для нашего поколения, заключается в том, что избыточное потребление еды и топлива всего лишь десятой частью населения угрожает способности Земли производить жизненно необходимое для остальных 90 %. Большинство политических дискуссий вокруг изменений климата опираются на надежду изменить положение дел. По правде говоря, это невозможно.

В глобальном смысле, в нашем распоряжении всего четыре ресурса: земля, океан, небо и мы сами. На кон поставлено абсолютно все, и нам пора начать думать ясно и просто. Начнем с того, с чего начинается история каждого.

С ребенка.

3. Как мы живем

Вероятно, я чувствую сейчас то же, что чувствует солдат, чье сердце пробила насквозь пуля.

Марк Твен в ответ на новость о смерти дочери, 24 декабря 1909 года

В колледже у меня был друг, который ничего не боялся. Гонки на мотоциклах, скалолазание, публичные речи, ночевка среди медведей, иностранные языки, полночные откровения… Не дрогнув, не моргнув глазом этот человек всегда первым брался за что угодно, был открыт всему, что могло ждать его впереди — и дальше.

Когда ему было около 30, его жена родила сына. Здоровый на первый взгляд мальчишка вдруг перестал дышать. На пятый день врачи сообщили: ребенок родился с дополнительной копией хромосомы, которая серьезно повлияла на формирование его сердца и почек. Спустя несколько недель он умер, а мой друг замкнулся в себе. Весь остаток жизни он провел, пытаясь открыться миру снова.

Двести лет назад потеря ребенка не была из ряда вон выходящим событием. В 1819 году в мире из пятерых появившихся на свет детей двое не доживали до пяти лет. Семьи были гораздо больше — в то время женщина в среднем рожала шесть раз за всю жизнь, — поэтому непросто было найти тех, кто не столкнулся бы с этим ужасным горем хотя бы один, а то и два раза. Я родилась в 1969 году, и к этому моменту число подобных случаев уменьшилось наполовину: из пяти новорожденных выживали четверо, среди них оказалась и я. Любая цифра детской смертности будет слишком велика, и все же за последние 50 лет она очевидно снизилась: сейчас в мире лишь один ребенок из двадцати пяти не доживает до своего пятого дня рождения. Семьи тоже стали меньше (в среднем женщина в наши дни рожает всего три раза в жизни), поэтому мы сталкиваемся со столь опустошающей потерей настолько редко, что для многих появление ребенка на свет никак не ассоциируется с ужасом его возможной смерти.

Конечно, в 1819 году роды были опасны не только для ребенка, но и для его матери. Из восьми моих прапрабабушек две умерли родами, а о жизни (и смерти) остальных шести в истории семьи не осталось практически никаких записей. Сто лет назад на сто родов в США приходилась одна смерть матери. С тех пор у нас появились акушерки, медсестры и врачи, а возможность пользоваться стерильными инструментами серьезно снизила риск и для матери, и для ребенка. Благодаря развитию медицинского обслуживания за период с 1930 по 1980 год в США умирала лишь одна роженица из 10 000. Снизить эту планку, увы, не удается и по сей день.

Статистика по смертности во время родов в США лучше, чем мировая. В 1969 году только половина всех родов на планете проходила там, где мать и ребенок могли получить современный уход. К 2013-му доступ к медицинскому обслуживанию получило на 20 % больше женщин, и это уже позволило сократить смертность больше чем наполовину. Сейчас в мире при родах умирает лишь одна из пятисот матерей.

За последние 300 лет материнская и детская смертность в большинстве стран снизилась очень заметно. Если представить, будто все человечество стремительно удаляется от времен, пропитанных пережитой предками болью, можно только порадоваться тому, как далеко мы уже ушли. Пускай впереди еще долгий путь, мы теперь знаем, куда двигаться.

Что вы хотите делать, когда вам будет за 60? Я надеюсь, что все еще смогу кататься на велосипеде. Так и вижу себя неспешно съезжающей с холма в легчайшем облаке тополиного пуха где-нибудь в июне 2034-го. На закате я остановлюсь, привяжу велосипед на парковке у «Таргет Филд» и займу свое место как раз вовремя, чтобы увидеть, как «Миннесота Твинс» за восемь с половиной подач обыгрывают «Янки» со счетом 17:0.

У меня есть все основания строить подобные планы, хотя моему отцу такое и в голову бы не пришло. Он родился в 1923 году, когда средняя продолжительность жизни для новорожденного американца составляла всего 58 лет. Я увидела свет спустя почти пять десятилетий и уже могла рассчитывать дожить до 71 года. Моему сыну придется строить планы на жизнь после 70: он родился в 2004-м, а к тому моменту средняя продолжительность жизни в Америке достигла 78 лет. Как и любой матери, мне присущ исключительный оптимизм в отношении своего ребенка, и я подначиваю его представлять, как он будет жить, перешагнув восьмидесятилетний рубеж. На это у меня тоже есть основания: мой отец, вопреки статистике, прожил 92 года. Он скончался от воспаления легких. Это заболевание часто становится причиной смерти пациентов старше 90 лет, но в целом в нашей стране от него мало кто умирает, так что папа и тут оказался исключением из правил.

А ведь у него, например, были все шансы погибнуть во Второй мировой войне: между 1939 и 1945 годами с фронта не вернулись более 400 000 американцев, но он выжил. Меньше чем за десять страшных военных лет было убито примерно 15 млн солдат и 45 млн мирных жителей. За 70 с лишним лет, прошедшие с тех пор, человечество не видело подобных потерь. Число погибших в вооруженных конфликтах по всему свету, согласно последним данным, сейчас составляет около 50 000 в год.

Насилие уносит куда больше жизней, чем война: 500 000 человек ежегодно умирает от чужих рук. Но даже эти цифры меркнут в сравнении с количеством самоубийств: почти 800 000 за 2016 год, из них 50 000 — на территории Америки. Мы жестоки по отношению к другим, но к самим себе относимся еще хуже.

А еще люди просто умирают от болезней — и этим смертям несть числа. Все равны перед лицом Смерти, так что вы не удивитесь, если я скажу, что эти данные примерно одинаковы для всех стран, будь они бедными, богатыми или среднего достатка. Ежегодно каждый сотый человек на планете заболевает и уходит из жизни. Конечно, не везде болеют одним и тем же — в первую очередь это связано с состоянием экономики. В богатых государствах на первое место (одна из каждых четырех смертей) выходят заболевания сердца и инсульты. Наравне с раком, диабетом и заболеваниями почек они ответственны примерно за половину всех летальных исходов в странах с самым высоким уровнем жизни. Все эти недуги опасны сами по себе, но их роднит одно важное свойство: они не заразны.

В самых бедных регионах мира ситуация складывается прямо противоположная. Общий коэффициент смертности может быть таким же, но люди умирают мучительнее, в более раннем возрасте, часто — от болезней, которые в более благополучных странах почти забыты благодаря свободному доступу к чистой воде, качественным канализационным системам, вакцинации и антибиотикам. Инфекционные заболевания легких, кишечника и крови — вот причина 30 % смертей в беднейших странах. Еще 10 % — смерти во время родов.

И все же в наши дни бедность уже не смертный приговор, как раньше. За последние 25 лет доступность чистой воды в беднейших регионах увеличилась на 30 %, а санитарные условия стали лучше. Если расширить обзор до тридцатилетнего промежутка, мы обнаружим, что в тех же областях удвоилось количество привитых, а ведение беременности теперь на 30 % доступнее. В результате этих мер коэффициент смертности в странах с низким уровнем жизни с момента моего рождения снизился наполовину и, как я говорила выше, сравнялся с показателями процветающих стран. Летальные исходы при родах пока остаются проблемой, однако мы на верном пути.

Как же немалая часть населения нашей планеты всего за 50 лет научилась настолько лучше справляться с болезнями и детской смертностью? Примерно так же, как мои бабушка с дедушкой, столкнувшиеся с этой проблемой 100 лет назад. Они собрали вещи и переехали в город.

4. Где мы

В Риме тебя восхищает деревня; поедешь в деревню — Рим превозносишь до звезд[2].

Гораций. Сатиры. VII (ок. XXXV в. до н. э.)

Сколько поколений назад ваши родные работали на земле? Мои — не так уж давно: родители моей матери выросли среди пасторальных картинок пастбищ южной Миннесоты и северной Айовы. Вернувшись с полей Первой мировой, мой дедушка бесцельно скитался по стране, остановившись в округе Райт ровно на то время, которое потребовалось, чтобы заключить сделку с прадедом. Условия ее были типичны для Среднего Запада тех времен: дед соглашался работать на земле в течение определенного срока — в обмен на бессрочный домашний труд моей будущей бабушки. Это принесло свои плоды: например, больше десяти рожденных бабушкой детей, среди которых была моя мать. Позже, в 1920-м, супругов поманила городская жизнь — и они перевезли все свое семейство в мой родной городок Остин, штат Миннесота. Дедушка оставил земледелие и начал работать на скотобойне.

Если от земледельцев, пастухов или охотников вас отделяет больше восьми поколений, то вы и ваш городской род — одно из редчайших исключений. В 1817 году только 3 % мирового населения проживало в городах любого размера. Сегодня, спустя всего 200 лет, более половины всех обитателей планеты Земля живут в городах, точнее поселениях, где насчитывается более 100 000 человек. При этом сами города распределены по поверхности земного шара весьма неравномерно.

География мирового народонаселения относительно проста. В развитых странах, входящих в Организацию экономического сотрудничества и развития, то есть в Евросоюзе, Северной Америке, Японии, Израиле, Новой Зеландии и Австралии, проживает в сумме около миллиарда человек. Самое невероятное — то, что на Земле уже есть две страны, где больше миллиарда людей, — в Китае и Индии живет почти по 1,5 млрд. Та часть Африки, что находится к югу от пустыни Сахара, стала домом еще для миллиарда жителей. Еще столько же наберется в странах Восточной Азии (конечно, без учета Китая). Население арабских стран Северной Африки и Среднего Востока добавит к общей сумме еще полмиллиарда — наравне с Латинской Америкой и остальными южноазиатскими странами (разумеется, не считая Индии). Общее количество людей на планете Земля на 2017 год, таким образом, составляло 7,5 млрд.

Я родилась в 1969 году, когда большая часть людей предпочитала сельскую местность. Сейчас подавляющее большинство выбирает города. Это означает, что за последние полвека к их населению добавилось около 3 млрд человек. Немалая часть городов теперь считается мегаполисами: они вмещают больше 10 млн жителей. Еще 100 лет назад такие размеры казались невозможными; сейчас на карте мира уже 47 мегаполисов, а те, что были самыми первыми, продолжают расти дальше. В Токио на данный момент проживает больше 35 млн человек; численность обитателей Нью-Йорка перевалила за 20 млн.

Города — само воплощение большего: очаги нашей цивилизации, видимые даже из космоса. Ночью они пульсируют ярким искусственным светом и сверху больше всего напоминают паутину нейронов в мозге. От сияющих ядер городских центров расходятся поблескивающие дендриты окраин, соединенные между собой аксонами шоссе, перемигивающихся огнями.

Высокая плотность населения — это возможность концентрации труда. Прав был Генри Джордж, когда еще в 1881 году писал о том, что с приездом новых людей «появляются и новые руки, приложение которых, согласно естественному порядку вещей, позволит производить больше». История городов, восходящих к древней Александрии, рассказывает о библиотеках, проектах строительства, транспортных системах, рынках, больницах, бюрократических аппаратах, судебных системах и сотнях тысяч других начинаний, невозможных при малой плотности населения. Города всегда были и будут местами, где люди собираются в попытках разделить и преумножить свой труд.

Что касается меня, я родилась и выросла в том же маленьком поселении (всего 10 000 жителей), куда в 1920 году приехали мои дед и бабка. Став старше, я, надеясь получить образование и работу, переехала в город, где жителей было больше миллиона, — подобные истории повторяются по всему миру. За последние полвека чуть больше миллиарда человек либо родилось в городах с населением свыше миллиона, либо отправилось туда. Я была одной из множества переселенцев, и все мы стремились в город примерно по одной и той же причине — ради возможностей, которых не было дома.

Примерно миллиард беднейших из бедных, вынужденных выживать меньше чем на доллар в день, — те, кто остался в сельской местности. Более трети тех, кто лишен доступа к электричеству — не имеет возможности читать после заката, хранить в холодильнике молоко, мясо или лекарства, — жители деревень. Каждый год несколько миллионов человек перебирается в городские трущобы, ибо даже там доступность необходимой медицинской помощи выше, а заработная плата — больше, чем в родных местах. К тому же здесь все может измениться. Организация Объединенных Наций точно определяет, какие именно районы можно считать трущобами; но с 2000 года во многих из них условия жизни и доступность чистой воды улучшились настолько, что они перестали подпадать под это определение, оставаясь при этом домом более чем для 200 млн жителей.

Рост городов продолжится — люди все так же будут стремиться туда из сельской местности, и это верно для любой страны и континента. Даже в Европе и Северной Америке, где 80 % населения уже сосредоточено в мегаполисах, продолжается исход деревенских жителей. И не стоит забывать о мировой популяции: она тоже увеличивается и достигнет отметки в 10 млрд к 2100 году. Большему числу людей в бо́льших по размеру городах нужно больше большего во всех сферах, но в первую очередь — больше еды.

Это приводит нас к следующему вопросу: когда все переедут в город, кто останется управлять фермами? Ответ: практически никто. Вот «практически ни о ком» — о невидимых тружениках, которые до сих пор выращивают пищу, поддерживающую жизнь во мне и в вас, — мы и поговорим дальше.

Часть вторая. Еда

Ведь все вперед идет гигантским шагом;

Вы сами знаете, в каких размерах!

В народе все потребности растут;

Того, чем прошлый год мы обходились,

Оказывается, уж мало в этом…[3]

Генрик Ибсен. Бранд (1865)

5. Взращиваем зерно

Коль вам дано провидеть сев времен

И знать, чье семя всхоже, чье — не всхоже,

Вещайте…[4]

Уильям Шекспир. Макбет (1606)

С запада на восток от Чикаго до Шайенна и с севера на юг от Фарго до Уичито простирается участок страны, формой напоминающий сердце. Настоящее человеческое сердце, я имею в виду, а не ту ерунду, которую рисуют на открытках. В самом его центре, как раз там, где легочная артерия пересекала бы аорту, стоит Су-Сити — самый, возможно, непритязательный город во всех Соединенных Штатах. Я выросла недалеко от него, в Хартленде, в сердце сердца страны[5].

Образование там зачаточно и весьма неполно. Переехав в Калифорнию, я, например, узнала, что быть выходцем со Среднего Запада — стыдно. В первом семестре магистратуры мне довелось делить лабораторный стол с парнем из Лиги плюща, представителем интеллектуальной элиты. Выяснив, откуда я родом, он с изумлением воскликнул:

— Боже, что вы там вообще делаете?

— Еду для вас выращиваем, — ответила я, мысленно разделив мышечную массу собеседника на его способность разгребать лопатой снег.

Я не слишком погрешила против истины. Территория Хартленда составляет лишь 15 % общего размера Соединенных Штатов, но именно здесь находится больше половины всех пашен Америки. Я росла «горожанкой», однако отлично понимала: город наш существует только для того, чтобы было кому резать скот, вскормленный кукурузой, которая выращена на полях, простиравшихся вокруг на многие километры.

Откуда вы? Я спрашиваю сейчас не о том, где вы родились, — скорее о том, где выросли. Что бросается в глаза первым, когда вы едете в машине? Пустыня? Океан? Равнины? Горы? Деревья? Здания? Еще одно уточнение: если ваш мир рухнет, а вы лишитесь сразу всего, куда обратится ваш взор и устремится ваше сердце?

Я из Остина, штат Миннесота, — как и мои родители, и родители моих родителей. Там есть большой завод и несколько маленьких ресторанчиков, в основном придорожные кафе или закусочные. Северная граница города проходит по кладбищу, где однажды и закончились бы мои дни — скорее рано, чем поздно, поскольку чего в Остине точно нет, так это крупной больницы.

Ради визита к врачу нам, как и остальным горожанам, приходилось ехать на 60 км северо-восточнее: там была ближайшая клиника. Меня, как самую младшую, не могли оставить дома и брали с собой. Заболевший занимал заднее сиденье, я садилась рядом и хмуро созерцала плывущие за окном бесконечные поля — километр за километром, год за годом.

В ноябре пашни пусты, черная почва присыпана инеем. Наступала зима, все вокруг становилось белым, и я уже не могла различить линию горизонта среди окружавшего нас бескрайнего и бесцветного пейзажа. В апреле весь этот снег, будто по щелчку пальцев, превращался в непролазную грязь, а канавы по обе стороны дороги заполнялись талой водой. В мае я приоткрывала окно, чтобы вдохнуть густой запах вспаханной почвы, пока огромные механические культиваторы прорезали в ней борозды. Они ползали туда-сюда со скоростью примерно 9 км/ч, напоминая одиноких металлических чудовищ, протаптывающих тропу во время обхода своей территории.

К 1 июня кукуруза и соевые бобы занимали свои места в почве. Весенние дожди в Миннесоте никогда не подводят земледельцев, так что вскоре из земли показывались тонкие зеленые листочки. Спустя еще неделю следом за ними появлялись ярко-зеленые овалы, — принималась соя. Лето подводило итоговую черту, и посевы всходили — сантиметр за сантиметром, метр за метром, — одевая в зеленый все вокруг.

Кукуруза и соя — странные соседи по полю, часто живущие бок о бок, но очень разные по сути. Сою сложнее не вырастить, чем вырастить: она получает питание от бактерий, заключенных в корнях. Кукурузе постоянно нужны щедрые порции удобрений. Цветы сои самоопыляются и без посторонней помощи создают завязи; в кукурузном початке каждое зерно нужно опылять отдельно. Соевые бобы собирают стручками, в каждом из которых сидит по четыре зернышка — словно костяшки пальцев, скрытые зеленой кожаной перчаткой. Зародыши кукурузы затвердевают и сотнями высыхают, выстилая свисающие со стебля початки. Однако, стоит и тем и другим полностью созреть, их ждет одинаковая судьба: силосная яма.

В октябре снова наступала пора тракторов. В их кильватере тащились огромные комбайны, поглощающие все на своем пути. К Хеллоуину вся страна покрывалась неровной щетиной жнивья, над которой то тут, то там торчали высохшие оболочки початков — единственные свидетельства летнего триумфа жизни. В ноябре приходили первые заморозки, кто-то из нас заболевал, и для меня цикл начинался снова.

Если выпадает такая возможность, я и сейчас проезжаю те же 60 км из Моуэра в Олмстед и обратно, каждый раз по одной дороге — той же, по которой мы часто путешествовали семьей. Я веду машину и внимательно смотрю по сторонам в надежде встретить привычные следы посадок, роста и сбора урожая. То, что остается неизменным, успокаивает меня, пусть даже в остальные дни мое внимание сосредоточено на отслеживании перемен.

В отличие от многих маленьких американских поселений Остин не город-призрак; в каком-то смысле он всегда процветал. Несколько сотен его домов были крошечным островком в океане соевых бобов, люцерны и кукурузы. Эти два с половиной квадратных километра, на которых стоял город и теснились окраинные фермы, лет до 17 были для меня целым миром. Позднее оказалось, что весь мир так же увядает, возрождается и цветет, как поля Моуэра.

Сегодня пашни округа, где я родилась, производят почти в три раза больше пищи, чем в 1969 году. Это верно и для планеты в целом: все остальные поля также производят втрое больше ресурсов, чем тогда. Раньше в год мы получали миллиард тонн злаковых, сейчас — 3 млрд. При этом — удивительно! — количество отданных под земледелие территорий за это время особенно не увеличилось, ни в Америке, ни в других странах.

Так как же нам удается выращивать в три раза больше пищи, если полей стало лишь на 10 % больше? Ответ кроется в колоссальном росте урожайности — объема зерна, собираемого с отдельного участка почвы.

Бушель — это мера, которая в ходу уже 1000 лет, даже дольше. Один бушель урожая поместится в 30-литровую корзину — тяжеловато, но не неподъемно. Бушель зерна весит 22–27 кг, чуть больше, чем вы можете провезти в багаже, когда летите самолетом. Пятьдесят лет назад участок земли размером с баскетбольное поле должен был производить один бушель кукурузы. Сегодня для этого понадобится площадка размером с два парковочных места.

Рис и пшеница демонстрируют такую же потрясающую урожайность: 50 лет назад она была в два раза ниже. Соя, ячмень, овес, рожь и просо практически не отстают от лидеров. Кофе, табак, сахарная свекла — те же фантастические цифры. Когда я проводила исследование для этой книги, мне не встретилось ни одной культуры, не показывавшей заметный прирост урожайности за последние полвека.

За очень, очень малым исключением все поля на планете Земля приносят нам сейчас как минимум в два раза больше пищи, чем когда я была ребенком, — и это очень здорово, ведь количество людей тоже выросло вдвое. Такой удивительный прорыв в сельском хозяйстве стал возможен благодаря трем важным достижениям: мы научились качественно подкармливать растения, надежно их защищать и улучшать с помощью науки.

Каждому растению на Земле, будь то куст помидоров, бобовый стебель или пшеничный колос, необходимы вода и питательные вещества. Без них оно не сможет выжить и вырасти. Получить все это оно может только из почвы, сложной смеси каменной крошки и органических останков, столетиями, если не тысячелетиями перегнивавших под нашими ногами.

У разных видов растений разные нужды, и каждая горсть почвы являет собой уникальное сочетание ресурсов. В природе экосистемы рождаются на стыке разнообразия ландшафтов и требований каждого конкретного вида растительности, его населяющей; потому-то экосистема лугов и пастбищ так не похожа на экосистему заболоченных земель или тропический лес. Но пахотное поле — вид местности, созданный руками человека и призванный обеспечить всем необходимым лишь одну-единственную культуру, которую выращивают именно на этом участке. Почва на нем становится идеальной для монокультур потому, что ее дополнительно удобряют и орошают. Обеспечить нужное количество удобрений и воды фермерам помогают инженеры и ученые; за прошедшие 50 лет они вместе добились в своем деле гораздо большей эффективности.

С 1969 года мировое потребление удобрений выросло в три раза, пропускная способность ирригационных систем увеличилась вдвое. Сейчас нашим полям достается гораздо больше подкормки и воды, чем когда-либо, и они платят нам щедрым урожаем. К сожалению, у этих прекрасных условий есть и «побочные эффекты».

Пахотные поля просто переполнены питательными веществами, сходными с теми, которые содержатся в соседних почвах. Воды здесь ровно столько, сколько необходимо. Сочетание этих двух факторов делает поле «жильем класса люкс» для каждого сорняка в округе. К тому же эти земли еще до вмешательства людей были домом для бесчисленных насекомых, грибов и бактерий, готовых съесть все доступные части растения до того, как они попадут к нам на стол. Чтобы контролировать этот процесс и не дать уничтожить монокультуру, фермеры используют пестициды, ядовитые для сорняков, насекомых и микроорганизмов, а иногда — опасные для людей.

Каждый год во всем мире на посевы распыляется 5 млн т пестицидов — примерно 0,5 кг на каждого из нас. Производится их сейчас в три раза больше, чем в 1969-м. Каждой культуре нужны свои «защитники». Тропические теплицы тонут в тумане хлороталонила, спасающего клубнику от гнили; рисовые плантации Китая, Японии и Кореи опрыскивают тысячами тонн хлорпирифоса, сдерживающего размножение насекомых. Миллионы гектаров полей залиты артазином, оберегающим культурные растения средних широт от вторжения сорняков. Что касается объемов удобрений, применяемых повсюду, это число находится за гранью воображения. Все эти меры сделали наши поля абсолютно безопасными для растений, которые мы решили культивировать и заготавливать. Посевы растут крепкими и здоровыми, защищенными от всего, что может съесть урожай раньше нас, и не подозревают о сорняках, крадущих у их диких собратьев столь необходимый солнечный свет.

Еще важнее (и сложнее) понять вот что: кукуруза, соевые бобы, пшеница и рис на наших полях не те же, что 50 лет назад. Сейчас мы выращиваем их усовершенствованные версии.

Самые ценные части растений — гипертрофированные ткани: плод, семя, стебель или корень, насыщенные сахарами, маслами и белками. У культурных растений гораздо меньше этих тканей, чем у дикорастущих. Доводилось ли вам когда-нибудь собирать дикую чернику, выкапывать дикий картофель или пробовать дикий виноград? Все они заметно меньше и часто не такие вкусные, как их аналоги из магазина. Это верно и для предков пшеницы, риса, кукурузы и других зерновых, к которым мы привыкли. Окультуривание диких растений ради их питательных семян — это тысячелетия искусственного отбора, начатого нашими пращурами.

В начале XIX века уже известные практики селекции растений начали активно развиваться — благодаря тому, что агрономы научились применять законы перекрестного скрещивания, открытые еще монахом Грегором Менделем. Он вывел их, пока разводил горох в монастырском саду. В экспериментах участвовали сорта с желтыми и зелеными горошинами, которые могли быть выпуклыми или с перетяжками. В 1920–1930-х годах ученые специально скрещивали отдельные растения на исследовательских полях и в теплицах, скрупулезно фиксируя достоинства и стойкость «отпрысков» относительно «родителей». Гибриды создавались за счет перекрестного скрещивания растений первого поколения и получали необычные характеристики, становившиеся все более выраженными. Для того чтобы увеличить разнообразие, ученые запускали новые мутации. Больше чем за полвека они модифицировали все основные зерновые культуры на планете Земля и большую часть фруктов и овощей, руководствуясь только общими знаниями о генетике растений. Результат превзошел все ожидания: между 1900 и 1990 годами урожайность зерновых утроилась. Будущее сулило еще больше прорывов.

ДНК — дезоксирибонуклеиновая кислота — вещество, присутствующее во всех живых клетках. Его молекула имеет форму перекрученной цепи, состоящей из индивидуальных звеньев. Этих звеньев в природе не так много, но каждое живое существо, будь то гриб, человек или пальма, — результат неповторимого сочетания всего пары дюжин из них. Ключ к уникальности — длина каждой цепочки. ДНК плесени состоит из нескольких миллионов звеньев, человека — из миллиардов, растения — из триллионов.

Азбука Морзе состоит из сигналов, которые мы воспринимаем как короткий и длинный гудок. Если записать их, цепочка «точек» и «тире» позволяет передать любую информацию: от сигнала SOS до пяти актов «Гамлета». Код ДНК устроен похоже, но состоит не из слов, а из белков. Это одна большая кулинарная книга, да простят мне такое сравнение. Отдельные «рецепты» из нее — гены, подцепочки из звеньев, описывающих процесс создания нужного белка. Каждый ген — рецепт белка, каждый белок отвечает за выполнение различных задач, иногда очень важных.

В процессе полового размножения цепочки ДНК обоих партнеров сливаются, чтобы сформировать ДНК плода. Так рождается новое существо, обладающее набором генов, отличным от каждого из родителей. Оно заимствует одни белковые цепочки, теряя другие. Агрономы начала XX века скрещивали растения, обладающие нужными качествами, надеясь увеличить проявления последних, и это прекрасно работало, пускай ученые и не могли выделить те участки ДНК, которые подвергались изменениям.

Одним из величайших прорывов ХХ века было открытие метода, позволяющего генетикам разметить всю цепочку ДНК, звено за звеном. Это новое направление науки назвали «молекулярной генетикой»; именно она позволяет точно определять отдельные гены с длинными цепочками ДНК. В 1980-х был усовершенствован новый метод изменения ДНК, не требовавший долго скрещивать «родителей» и ожидать, пока вырастет потомство. Новые рекомбинантные технологии позволили генетикам редактировать последовательность звеньев цепочки ДНК напрямую — стирать, копировать и вставлять фрагменты внутри живого растения. Ученые даже научились брать гены у других организмов и вставлять их в цепочки растений, добавляя молодым росткам белки, которых они иначе никогда бы не получили.

Группа культур, созданных рекомбинантными методами, называется «трансгенные организмы». В обществе они гораздо лучше известны как «генетически модифицированные организмы» (ГМО). Такие зерновые не теряют питательности в сравнении со своими предками, но содержат также «рецепты» белков, делающих их менее требовательными к воде и более устойчивыми к вредителям. Эти растения — улучшенные версии «родителей», которые, в свою очередь, были улучшенными версиями своих «родителей». Отличие только в том, что новое поколение было создано непосредственно на основе собственной ДНК.

По данным Национальной академии наук, которая уже дважды пересматривала вопрос о безопасности ГМО, такие растения не представляют новой угрозы человеческому здоровью, тем не менее исследования продолжаются. Проблема в другом: семена таких растений продаются только горсткой компаний, игравших ключевые роли в их создании. Рано или поздно любой земледелец, решивший возделывать улучшенные версии сои или кукурузы, чтобы не отставать от соседей, связывается с Monsanto или DuPont и проваливается в мир почти что монополистов.

Сегодня, спустя почти 30 лет с начала использования ГМО, 10 % пахотных земель занято именно ими. Почти все соя, кукуруза, хлопок и канола в Соединенных Штатах — трансгенные; все они изобретены после моего рождения. Вся бушующая зелень, на которую я в детстве смотрела из окна машины, разрослась благодаря тому, что кукурузу и сою искусственно адаптировали к росту на полях Миннесоты, где раньше росли обычные кукуруза и соя. В 1900-х годах модифицированные варианты этих культур были представлены впервые; с тех пор их мировые урожаи выросли еще как минимум на 30 % и увеличились в четыре раза относительно цифр на начало ХХ века.

Генно-модифицированные растения все больше приживаются по всему свету. Так справедливо ли то, что семена, способные прокормить человечество, сосредоточены в руках нескольких американских компаний, получивших право решать, делиться ими или нет?

Вторая проблема ГМО — игра в кошки-мышки с пестицидами. Соединения глифосата — самый популярный в США пестицид. Он останавливает деление тканей растения. Для этого его можно точечно наносить на участке, где нужно остановить рост чего бы то ни было, — например, на почву между посевными рядами на поле. Впервые глифосат начали продавать под торговой маркой Roundup в 1974 году; с тех пор на пашнях Соединенных Штатов было распылено почти 2 млрд т этого пестицида.

В 1996-м компания Monsanto, производившая Roundup, вывела на рынок семена «подготовленных» к его действующему веществу кукурузы, соевых бобов и хлопка. В них был введен ген, нивелировавший воздействие пестицида: ткани растений снова могли делиться. Если использовать модифицированные таким образом семена, больше не нужно заливать Roundup точечно между рядами: достаточно распылить его на все поле — и сорняки погибнут, а ГМ-культуры выживут. С тех пор как улучшенные семена вышли в продажу, использование глифосата в мире резко возросло — более чем в 15 раз за последнее двадцатилетие. Сейчас на наших полях пестицидов столько, сколько не было никогда.

Но история на этом не заканчивается. С порывами ветра, пролетающего над ГМ-посевами, их пыльца переносится в соседние экосистемы и включается в процесс опыления. В 1998 году было известно только об одном виде сорняков, устойчивом к глифосату. Сегодня таких насчитывается уже больше 15. Пестициды, как и все вещества, сходные с антибиотиками, становятся менее действенными по мере того, как объекты их действия эволюционируют, вырабатывая резистентность к основному токсину. И тут мы возвращаемся к древней истине: чем чаще мы полагаемся на пестициды, тем меньше от них эффекта.

Есть и еще один повод для беспокойства. В 2015 году Международное агентство по изучению рака постановило, что глифосат (Roundup) — возможный канцероген, ведущий к росту заболеваемости неходжкинскими лимфомами. Поскольку риск увеличивается прямо пропорционально дозе, страдают от этого в основном люди, вынужденные иметь дело с большими объемами пестицида, — наши фермеры.

Странно, но стоит мне заговорить о сельском хозяйстве, как это неизбежно приводит меня в Айову. И дело не только в том, что я выросла в маленьком городке, большинство дорог которого вели туда вполне буквально. Просто именно этот штат всегда нес на себе тяжкую ношу сельскохозяйственных работ всей Америки. Я росла в 1970-х, когда Айова несколько лет производила почти четверть главных культур страны. Эти земли всегда были — и, вероятно, будут — самой урожайной фермой в мире.

Когда я училась в старшей школе, пашни занимали больше 80 % штата. Сегодня, 30 лет спустя, 80 % Айовы — все еще пашни, потому что меньше они здесь не занимали никогда.

Однако отличие все же есть. В 1970-х в Айове было в два раза больше частных хозяйств, чем сейчас; со временем средние фермы уменьшились, а крупные — разрослись. В год моего рождения обычная ферма в Айове занимала около 80 га. Спустя 50 лет это число сократилось вдвое, зато вдесятеро выросло количество ферм размером 80 га и больше (представьте рядом четыре Центральных парка, чтобы оценить этот размер). Крупнейшие фермы Айовы в два раза превышают размерами остров Манхэттен и ежегодно приносят больше миллиона бушелей кукурузы.

Сейчас в Айове чуть меньше 90 000 «основных операторов сельского хозяйства» (то есть фермеров). Это примерно 3 % населения штата, отвечающие за 10 % его экономики. Тяжкая ноша, без иронии.

Теперь немного о деньгах. Если вы хотите заплатить больше за пищу, которая ровно настолько же питательна, насколько ее привычная копия, вам поможет метка «органический продукт» от министерства сельского хозяйства США. Требования к получению такого сертификата основаны на необходимости долгосрочного поддержания плодородности почв, а потому тесно связаны с методами культивации и пробами земли. Другой важный момент — предпочтение механических, а не химических способов борьбы с вредителями, хотя существует длинный список разрешенных для органического земледелия синтетических пестицидов. Согласно документам, отвечающая требованиям продукция создана с целью помочь «восстановить, поддержать и расширить экологическую гармонию». Заметьте: ни слова о качестве самой пищи. Впрочем, независимые исследования показывают, что остаточный уровень самых ядовитых из используемых сегодня пестицидов в органических продуктах значительно ниже, чем в традиционных.

Теперь «органическая» продукция, которую министерство сельского хозяйства считает более подходящей для наших полей, в ассортименте продается в магазинах как более дорогая альтернатива — овощи и фрукты класса люкс, доступные очень немногим.

Я, как всегда, была одновременно права и неправа, говоря своему напарнику по опытам, что в Хартленде выращивают еду для таких, как он. Если быть предельно честной, там используют зерно для разных целей, но по большей части — не для того, чтобы кормить людей.

Возьмем, к примеру, кукурузу. Те, кто вырос в Хартленде, знают: она — не просто зерно. Ее поля — декорации и сцена спектакля нашей жизни, зеленая обстановка наших задних дворов. Среди ее стеблей мы играли в прятки воскресным днем, ожидая, пока взрослые закончат со своим картофельным салатом и наступит время пирога. Среди ее стеблей ловили садовых ужей — по штуке в каждую руку, чтобы поразить родных своей храбростью. И старые «форды» парковали здесь, и хвастались друзьям, что вот-вот уедем из этого крохотного городка, — а сами никак не могли понять, почему «взрослеть» всегда означает «оставлять дом», и все смотрели на холодные звезды над головой.

Соединенные Штаты всегда были райским садом для кукурузы. Даже в 1870 году, когда Гражданская война только закончилась и всюду царил хаос, Америка произвела миллиард бушелей. К 1890-му ежегодный урожай кукурузы вырос вдвое. После Второй мировой войны, во время экономического бума, собирали по 3 млрд бушелей в год.

В семидесятых я была ребенком, а Америка производила 5 млрд бушелей кукурузы каждый год — больше, чем объем урожая всех остальных зерновых культур, вместе взятых. Сегодня ее годовое производство в США составляет 15 млрд бушелей. За последние 50 лет оно выросло на 300 %, притом что кукурузой сейчас занято лишь на 50 % больше полей, чем раньше.

Такое изобилие стимулировало поиски все более и более странных способов пустить кукурузу в дело — точнее, протолкнуть во чрево людское неочевидными методами. Ее можно найти на полках не только в виде муки, но и в виде жвачки, кислот, воска и глутамата натрия, не говоря уже о более привычных крахмале, сахаре и масле. Несмотря на эти усилия, люди потребляют только 10 % годового кукурузного урожая Штатов. Куда же уходит остальное?

Почти половина урожая (то есть 45 % кукурузы, высаженной в удобренную почву и заботливо собранной) вообще никогда не пойдет на пищу созданиям большим и малым. Из второй половины больше миллиарда бушелей (этого хватит, чтобы год кормить 100 млн человек) сразу же превратится в навоз.

6. Вскармливаем скот

Человек и животное — как способ переработки и источник пищи — могила других животных, пристанище мертвецов, живущее за счет смерти других.

Леонардо да Винчи (ок. 1508)

Давным-давно жила на Украине одна корова. Точнее, бык. А еще точнее — вол, кастрированный сразу после отлучения от матери. Был он молод, силен, красив и оттого имел множество поклонниц. Среди них оказалась и моя подруга.

Она, журналистка, путешествовала по Восточной Европе, собирая информацию об обрядах и традициях, сопровождающих важные для местных женщин церемонии. В тот день ее сопровождал мужчина, сестра которого готовилась выйти замуж. Они ехали через живописную долину и остановились возле маленького загона для скота, очень аккуратного и причудливо украшенного. В его середине стоял и жевал жвачку одинокий вол.

— Вот его и зарежем к свадьбе, — с гордостью сообщил спутник моей подруги, не сводя довольного взгляда с пышущего здоровьем животного. Не без труда он объяснил, что на праздник будет приглашена вся деревня. Каждый из гостей приготовит к столу свои лучшие угощения, но именно стоящее здесь животное станет главным блюдом церемонии.

Моя подруга смотрела на кроткое создание в загоне и думала о его смерти. Вол на минуту поднял на нее глаза, потом повесил голову, шумно выдохнул в землю под ногами и сорвал новый пучок травы.

В Айове на одного человека приходится девять домашних свиней. Я сомневалась, стоит ли делиться с вами этими данными, благодаря которым перед внутренним взором сразу предстает счастливое семейство, состоящее из мамы, папы, двоих детей и тридцати шести резвящихся вокруг них поросят. Этот образ, пусть и бесспорно очаровательный, несколько далек от истинного положения дел в штате. Суровая реальность такова: большинство жителей Айовы не знакомо ни с одним из 22 млн своих хрюкающих соседей.

В наши дни это вообще большая редкость — чтобы американцы встречались с будущей отбивной, пока она еще бегает. При этом среднее количество блюд, так или иначе включающих мясо, составляет около десяти на душу населения в день. Да и само мясо часто принадлежало раньше минимум десяти разным особям. Каждый час в Соединенных Штатах убивают около миллиона животных. Для этого приспособлены здания размером с аэропорт, а «жертвы» разнятся в зависимости от региона. На Великих равнинах Небраски, Колорадо и Канзаса ежегодно идет под нож 30 млн голов крупного рогатого скота. На так называемом Перьевом поясе, протянувшемся от Арканзаса до Джорджии, каждый год режут по 9 млрд цыплят — невероятное количество! В штатах Верхнего Среднего Запада, окружающих Айову, убивают свиней — по 120 млн за год.

Я шлю вам привет из своеобразного эпицентра свиноиндустрии. Мой родной город, возможно, не тянет на колыбель цивилизации хрюшек, зато вполне может претендовать на звание ее могилы: из общего числа этих животных, каждый год отправляющихся на скотобойню в США, как минимум 6 % перестало дышать в пределах Остина. На северо-западе, аккурат между Четвертой и Восьмой улицами, 1300 человек каждый день убивает 19 000 свиней.

Я ни разу не была на скотобойне: это не такое место, где можно просто постучать в дверь, и тебя пустят. Наша начальная школа одно время водила туда детей на экскурсии — мои старшие братья еще застали их, — но к тому моменту, как я перешла в третий класс, от этого отказались. Среди моих знакомых тем не менее всегда было достаточно людей, работающих или работавших на бойне, поэтому я легко могу описать процесс в деталях в застольной беседе. Реакция остальных гостей на такие истории обычно описывается словом «жалко». Трудно сказать, меня или хрюшек, но одно точно — никто не завидует. Забой скота (как и сами бойни) представляется большинству людей, с которыми мне доводилось обедать последние 20 лет, печальным, если не отвратительным.

Их реакция вызывает у меня удивление, и я пытаюсь защитить честь родного города, с полным правом жительницы этих мест доказывая: скотобойня — место на самом деле приятное и достойное, по крайней мере полное нормальных милосердных людей. Рассказываю им о Тэмпл Грандин, которая лично помогала создать оборудование, позволяющее свиньям отправляться в лучший из миров по одной каждые пять секунд, не травмируя себя и окружающих. Перетаптываясь с ноги на ногу в медленно ползущей, вьющейся змеей длинной очереди (примерно как мы в аэропорту), они и понятия не имеют, что в конце ее их ждет слава, уверяю я слушателей. Боже, да хрюшки, наверное, оказываются в своем поросячьем раю, не успев толком осознать, как туда попали и в чем дело.

Теперь о тех, кто работает на этом производстве… Видите ли, убой скота достойно оплачивается, продолжаю я, гораздо лучше, чем работа официанта в придорожном кафе для дальнобойщиков. И не забывайте про полный соцпакет. А еще на предприятии есть больница, где работники могут получить бесплатное лечение острых и хронических заболеваний. Да, я ни разу не встречала мясников, которым бы нравилась их работа, но, позвольте, все мы поздновато приходим к пониманию, что можно делать то, что любишь, и получать за это деньги, — и все равно продолжаем относиться к этой идее весьма скептически.

Рассказывая об этом, я прикладываю максимум усилий, но ни на шаг не приближаюсь к достижению цели — убедить окружающих в необходимости и гуманности Quality Pork Processors, Inc., корпорации, специализирующейся на убое скота и производстве мяса. На эту тему писал еще Эптон Синклер, и, как бы я ни живописала современный производственный процесс, до нарисованных им в «Джунглях» (1906) картин мне далеко. Но самое абсурдное в этих беседах — то, что мы обсуждаем забой скота и едим мясо. Я не раз рассказывала свои истории, одновременно откусывая от куска свинины. Пару раз это были ломтики прошутто, прекрасной итальянской ветчины, которую в моем родном городе не производят. А вот тушенки, этой полужидкой ветчиноподобной субстанции, на наших тарелках не было ни разу, хотя ее-то и делают на моей малой родине. Да что говорить, ее именно там и изобрели.

Из 7 млн свиней, каждый год прибывающих в Остин, большая часть покидает его в виде тушенки, которую съедят потом в 80 странах мира — по одной банке за каждые 78 миллисекунд. До этих данных я за обедом обычно не добираюсь, остановленная безжалостным требованием этикета — «давайте сменим тему», но при каждой возможности настаиваю: мы должны говорить о мясе больше. Мы обязаны говорить о нем, ведь мы так много его едим.

С 2011 года мировое производство мяса превысило 300 млн т в год — это в три раза больше, чем в 1969-м. 97 % мясопродуктов получены в результате забоя коров, кур и свиней. Пятьдесят лет назад они же обеспечивали почти 90 % от общего количества мяса. Бремя прогресса, однако, для них неравнозначно. По сравнению с 1969 годом количество говядины удвоилось, а количество убитых коров уменьшилось вдвое, производство свинины выросло в 4 раза, а убитых свиней — только в 3 раза, курятины стало больше в 10 раз, а убитых куриц — в 6. Добавим более триллиона яиц, которые несушки откладывают каждый год, — вчетверо больше, чем в 1969-м. Невольно возникает ощущение, что XXI век запомнится как очень мрачный период в истории куриного царства.

Для остальных продуктов животного происхождения эта статистика тоже справедлива. Особенно поражает молоко: в Штатах его сейчас в 3 раза больше, чем 50 лет назад, а молочных коров — на 3 млн меньше. Что вообще происходит?

Подсказка: с урожаем та же история. Помните, почему мы выращиваем в три раза больше зерна на увеличившихся всего на 10 % территориях? Здесь то же самое: мы лучше кормим животных, защищаем их, и, да, мы усовершенствовали самих животных.

Ветеринария развивалась и обогащалась новыми открытиями; теперь мы можем лечить животных от многих болезней и понимаем, как кормить скот, выращиваемый на мясо для рынка. Но куда сильнее впечатляют открытия в области физиологии животных, сделанные благодаря семи десятилетиям спонсируемых государством наблюдаемых скрещиваний на экспериментальных базах. Благодаря изумительным достижениям нескольких тысяч преданных делу ученых любая корова, свинья и курица, идущие под нож в современном мире, в среднем на 20–40 % крупнее, чем их предки полвека назад. Меньше животных, больше мяса — вот неожиданный результат странного сочетания противоречащих друг другу на первый взгляд характеристик, в числе которых быстрое взросление, высокая фертильность и медленный метаболизм.

Полагаю, значение слова «детство» в течение ХХ века изменилось для всех, но сильнее всего — для телят. В пятидесятых они обычно преодолевали отметку в 45 кг на третьем месяце жизни, сейчас норма — вырасти до 90 кг за 50 дней. Современная корова каждый день дает более 20 л молока — в два раза больше, чем 50 лет назад, и оценить эту цифру возможно, только вскормив собственной грудью ребенка.

Американские семьи изменились, причем не только у людей. Например, у свиноматок начался бесконечный день сурка: в 1942 году в помете одной свиньи было в среднем пять орущих поросят, теперь — десять, причем бедняжки приносят приплод уже не один, а два раза в год. Что до скромного жареного цыпленка, он являет собой существо, кардинально отличающееся от своего предка 60 лет назад. В 1957-м на одного килограммового цыпленка нужно было столько же корма, сколько сейчас хватает на пятикилограммовую курицу.

Какие здесь красивые созданья! О дивный новый мир, что нами покорен.

Мне понадобилось время, чтобы втолковать подруге-журналистке: ее украинский провожатый остановился у загона не ради животного. Он демонстрировал результат трех лет тяжелой работы.

Хозяйств, не требующих внимания и ухода, попросту не существует. Здоровый, готовый к убою вол когда-то был зародышем в утробе коровы, которая на протяжении 280 дней беременности требовала дополнительного питания и ухода. Родившегося теленка нужно кастрировать, а потом на протяжении 18 месяцев давать ему сено, убирать стойло, чинить забор, выгонять вола на пастбище, поить, лечить от глистов и, в конце концов, откармливать. Решив зарезать вола к свадьбе сестры и подарить ей все его мясо, крестьянин дарил ей и несколько лет труда, необходимых, чтобы подготовить животное к бойне.

Производство мяса требует вложения огромного количества ресурсов; это процесс сосредоточения совершенно неправдоподобного объема сырья в относительно небольшом конечном продукте. 30 % всей свежей воды, используемой человечеством, уходит на уход, содержание и убой скота. Мы содержим 25 млрд коров, свиней и кур, и в ожидании очереди на забой они получают огромное количество лекарств. По данным на 1990 год, две трети всех антибиотиков в Соединенных Штатах задаются скоту с кормом, чтобы ускорить рост и снизить смертность, хотя исследования показали, что эти препараты не годятся ни для того, ни для другого.

Большая часть антибиотиков покидает организм животных в неизмененном виде, с мочой, а затем попадает в стоки и оттуда — в подземные воды, где заставляет попотеть множество различных микроорганизмов. Так в глубинах земных бактерии учатся противостоять нашим фармацевтическим достижениям древним способом проб (и ошибок) на целых поколениях микробов.

Главное же, что нужно дать животному, желая получить мясо, — это зерно, огромные горы зерна. Больше 60 млрд бушелей зерна — в основном кукурузы, соевых бобов и пшеницы — каждый год уходит на корм скоту. При этом съеденное превращается во что угодно, но в основном не в мясо.

Животные двигаются, дышат, мычат или издают иные звуки, испражняются — и с каждым сокращением мышцы, с каждой новой нейронной связью расходуют энергию, полученную из пищи. Минимизировать потерю этой энергии можно, ограничив возможность движения. Так появились батареи клеток для кур и станки для свиноматок: загоны настолько узкие, что там зачастую и головы не повернуть. И даже в таких условиях 3 кг зерна дают всего полкило мяса.

Сейчас человечество съедает ежегодно миллиард тонн зерна. Еще миллиард тонн служит кормом скоту. Благодаря этому мы получаем примерно 100 млн т мяса и 300 млн т экскрементов.

Можно я кое в чем признаюсь? Я устала спорить об этичности убийства животных, хотя меня не так просто утомить. Забой скота сейчас отличается от забоя 50 лет назад только большей частотой. За текущий год мы, люди, пустим под нож в шесть раз больше животных, чем в 1969-м, и 10 % их будет зарезано в Соединенных Штатах. Сейчас уже неважно, следуете вы Книге Бытия («И владычествуйте над… всяким животным, пресмыкающимся по земле») или Евангелиям («Все твари на земле ведут нас к Царству Небесному») или не следуете Писанию вовсе. Наша планета на перепутье, и ваши поступки, в том числе то, как вы поступаете с мясом, имеют огромное значение. Можно руководствоваться и нормами морали, но это необязательно.

Если каждый американец наполовину сократит потребление мяса животных и птицы, то есть вместо каждых 2 кг будет съедать один, мы получим 150 млн т «свободного» зерна. Жертва невелика, но килограмм мяса в неделю на человека — это довольно много, особенно в сравнении с объемами его потребления во многих развитых странах: в Америке его едят гораздо больше, чем, к примеру, на Украине. Зато зерно, которое не понадобится для производства мяса в Америке, увеличит мировые запасы на 15 %.

Посмотрим шире: если все 36 стран Организации экономического сотрудничества и развития вдвое сократят потребление мяса, мировой запас зерна вырастет почти на 40 %. Иными словами, если каждый человек в ОЭСР раз в неделю сможет обойтись без мяса, у нас появится дополнительно 120 млн т зерна в год для голодающих.

Около 800 млн человек на нашей планете не хватает еды. Речь идет о детях, женщинах и мужчинах, чей дневной рацион «ниже минимального уровня калорийности питания, необходимого для поддержания жизненной активности». Иными словами, они голодают. При этом им совершенно незачем так жить — или так умирать. Голод вызван нашим неумением делиться, а не неспособностью земли обеспечивать нас пропитанием. Даже с учетом того, что треть всего зерна в мире уходит на корм мясному скоту, каждый день мы производим 2900 калорий на каждого из 7,5 млрд людей на Земле. По стандартам министерства сельского хозяйства США этого более чем достаточно, чтобы восполнять энергию, нужную для здоровой жизни.

Согласно самым сдержанным научным расчетам скорости прироста населения планеты, численность популяции к 2100 году приблизится к 10 млрд — минимум на 2,5 млрд больше людей, чем сейчас. Получается, у вас, у меня и у всего мира осталось каких-то 80 лет на поиски способа увеличения ежегодного запаса провизии на два квадриллиона калорий — а также способа их справедливого распределения, которое позволит избежать голода.

В подобном затруднительном положении человечество уже оказывалось однажды — в 1950 году, когда стало очевидно: популяция планеты все-таки перевалит за 4 млрд. Тогда мы выкрутились, увеличив объемы урожая. Сегодня у нас впереди долгая партия с новым веком, а этот козырь уже разыгран. Отбросив варианты из научной фантастики, нам придется признать: есть предел количеству зерен в початке и объему мяса на костях, и прямо сейчас мы стремительно приближаемся к нему, потому что биология неумолимо определяет, какой может быть наша пища. Рано или поздно придется признать: человечество активно выбрасывает на ветер те 90 % зерна, что идут на корм скоту, получая в обмен немного мяса и очень много навоза.

Будущее туманно, неизменно одно: нам необходима еда. Мировая популяция растет, и пришло время разобраться, как накормить все человечество, — лучше раньше, чем позже. Пока же дело обстоит так: когда мы трижды в день решаем на время забыть о проблеме, тянемся за вилкой и откусываем еще кусочек мяса, мы живем в ущерб своим внукам.

7. Выискиваем рыбу

На безрыбье и рак рыба.

Пословица

Если верить отчетам крупнейших информагентств за 2017 год, Норвегия — страна самых счастливых в мире людей. Об этом стоит себе напомнить, сидя на промерзшей скамейке и наблюдая за парнем на соседнем перроне, который выковыривает из бороды кусочки селедки и отправляет их в рот. Здесь живет 5 млн человек — меньше, чем в Атланте и ее пригородах, и, должна признать, я тоже счастлива, что живу здесь (если не приходится на морозе ждать опоздавшую электричку).

Не знаю, всегда ли Норвегия была страной счастливых. Думаю, нет: ведь переехали же мои предки по доброй воле отсюда в Миннесоту в конце XIX века. С тех пор многое изменилось. Большинство норвежцев в связи с этим вспомнит открытие больших запасов нефти в Северном море в 1969 году; на деле же тут сыграла роль долгая история международной торговли. Задолго до того, как Норвежская государственная нефтяная компания начала добывать со дна морского ископаемое топливо, воды вокруг Норвегии служили источником другого бесценного экспортного товара.

Северное море кишит жирной рыбой; так было, и так есть по сей день. Норвежцы же поистине превосходны в своем умении эту рыбу выискивать, ловить сетями и привозить домой. Некоторые мужчины и женщины этой страны — 12 000 человек, если быть точной, — основным своим занятием называют рыбалку и обеспечивают 3 % мирового улова. В среднем это чуть больше, чем 200 т рыбы в год на каждого из наших норвежских рыбаков (и рыбачек).

Современные рыболовецкие суда, выходящие из портов Норвегии, под завязку набиты новыми технологиями; прогуливаясь по одному из них, ощущаешь себя на космическом корабле, который почему-то качает с борта на борт. Их навигационные системы — шедевры, как и высокочувствительные сенсоры. Сейчас в море работает лишь треть от количества тех рыбаков, что выходили на промысел 50 лет назад (а самих лодок и того меньше), но они добывают столько же рыбы. Конечно, это не так удивительно, как достижения рыболовного промысла в 1970-х годах, когда 4 % мирового улова составлял вклад норвежцев, еще не обладавших современными достижениями техники и возможностью ориентироваться с помощью спутников.

Однако около 30 лет назад добыча рыбы в Норвегии вышла на совершенно новый, неожиданный уровень. Сегодня 7000 ее рыбаков снабжают Европу самой востребованной рыбой.

Трудно переоценить вклад Salmo salar в норвежскую культуру. Эта разновидность рыбы, известная как атлантический лосось, а по-норвежски называющаяся laks, закалена в странствиях не хуже какого-нибудь легендарного викинга. Она появляется на свет в чистых водах и питается насекомыми и их личинками, с первых же дней проявляя себя великолепной охотницей. Взрослые особи бороздят Северное море, выслеживая осьминогов, угрей, креветок и океанскую сельдь, и вырастают на этой диете до гигантских размеров: встречаются экземпляры больше метра длиной и почти 50 кг весом. Постепенно они обретают силу Тора и пыл Фрейи, которые помогают им подниматься вверх по рекам, против течения, к родным заводям. Там появится на свет новое поколение отважных головастиков, которые однажды повторят путь родителей.

Пигмент, получаемый лососем из пищи, окрашивает его мясо в розовый цвет. В Норвегии эта рыба тысячелетиями оставалась одновременно основой рациона и деликатесом. Ее ели сырой, варили, коптили, засаливали и иногда закапывали кусками в землю, где ферменты превращали их в галлюциноген, наполнявший воинов отвагой перед битвой. Куда идет лосось, туда идут и норвежцы. Древние исландские саги — некоторым по тысяче лет — рассказывают о Греттире-Преступнике, который исследовал Западную Исландию и чудом провел свой корабль по архипелагу Стиккисхоульмюр. Греттиру удалось уцелеть в путанице течений и водоворотов, закручивающихся среди бесчисленных островов, и выйти в открытые воды Хвамсфьорда. Корабль был теперь укрыт в спокойных водах, солнечные лучи ложились на лицо измученного капитана, пробиваясь сквозь золотисто-зеленую листву растущих на берегах берез. Когда деревья расступились, Греттир увидел дымящийся вулкан Скьегоксль и потоки талых вод, устремившиеся по его отрогам.

Причалив в зеленой бухте в глубине фьорда, где сходились устья двух рек, впадавших в соленое море, Греттир заметил стаи жирного лосося, идущего вверх по течению на нерест. Это дивное место он назвал Асгардом, решив, будто боги уже призвали его душу к себе. Для героя древней саги именно такая тихая, укромная долина, реки которой кишели лососем, и была воплощением рая на земле.

В наши дни 99,99 % атлантического лосося в Норвегии происходит из мест не столь идиллических, но, с другой стороны, количество его поистине сверхъестественно. Если бы вы попросили норвежцев съесть все то, что они наловили, на каждого мужчину, ребенка или женщину пришлось бы 0,6 кг рыбы в день. Возможно, они бы даже это и съели, — съел же однажды Тор восемь рыбин в один присест. Правда, в тот момент он притворялся Фрейей, носил платье и пытался соблазнить Трюма (все сложно).

Вместо этого норвежцы, разумеется, просто экспортируют больше 90 % улова, в основном в Европейский союз. Особенно большой поток идет во Францию. И все же потребление лосося на душу населения в Норвегии очень высоко: ровно в 100 раз выше, чем, например, в Штатах. Лосось повсюду; он не то чтобы дешев, но значительно дешевле всех остальных невообразимо дорогих продуктов из магазина. Не знаете, что выбрать на прилавке норвежского продавца рыбой, — просите лосося, это не требует включать воображение. Но так было не всегда.

В 1970-х, когда я была ребенком, годовая добыча атлантического лосося стабильно держалась на уровне 13 000 т в год. Сегодня она приближается к 3 млн т. Значит, производство в этой отрасли выросло больше чем на 20 000 %. В моем детстве лосось считался яством более изысканным, чем треска, сайда или любая другая белая рыба. Поэтому в нашей семье его ели нечасто, а если ели, то целиком, вместе с чешуей (фу!). Сейчас блюда из лосося можно купить в McDonald’s (например, в Сингапуре). Что же произошло?

Если вкратце, его просто больше не ловят в море. Еще 50 лет назад рыбацкие корабли выходили на промысел и возвращались с грузом, складывавшимся в 13 000 т лосося. Начиная с 1990 года цифра такого улова неуклонно падает; в этом году на океанских просторах будет добыто всего лишь около 2000 т (и 10 % из них — усилиями норвежцев).

Дело в том, что в конце 1960-х годов в Норвегии пересмотрели риски и траты времени и горючего, связанные с морским промыслом. Может, пора перестать скитаться по Северному морю в поисках пары-тройки рыбин и начать вместо этого собирать икру в загоны, откармливать вылупившихся мальков, а потом просто вытаскивать оттуда, когда и сколько нужно? Те, кто связан с добычей рыбы (а также других морепродуктов — устриц, осьминогов, крабов, креветок и лобстеров) во всем мире, неизбежно задаются подобными вопросами. Почему бы не растить улов в клетке, загоне, сети или лагуне, просто собирая его, а не гоняясь за деликатесами по океанским просторам? Так зародилась аквакультура.

В 1969 году, когда я была маленькой и жила в Миннесоте, на западном побережье Норвегии, возле острова Хитра, братья Уве и Сильверт Грёнтвельды запустили в сети 20 000 детенышей лосося. Рыбы не просто выжили — запертые в тихой гавани фьорда, они процветали. Братья выловили их и получили прибыль в первый же год.

К 1990-му в плавучих загонах, спрятанных в норвежских фьордах, резвилось в 100 раз больше Salmo salar, чем за год вылавливалось в океане. Спустя еще пять лет производство атлантического лосося на норвежских фермах удвоилось. К 2000-му — удвоилось снова. Чтобы новое производство вышло на оборот в 1 млн т за год, потребовалось всего 20 лет.

За все приходится платить, и в этом смысле ящик Пандоры, полный лососей, не исключение. У традиционной рыбалки есть немало явных преимуществ: рыба сама себя кормит, сама размножается и выращивает потомство (не всегда удачно) в полном соответствии с приложенными усилиями. На водной ферме вы обеспечиваете условия, чтобы из икры вылупились мальки, кормите рыбу, прививаете, лечите, избавляете от глистов и паразитов и периодически даете им наркоз, чтобы без вреда осмотреть, маркировать или перевезти с места на место. А еще нужно обрабатывать клетки медью, иначе их оккупируют ракушки, и выгребать из воды тонны экскрементов, поскольку рыбы испражняются ровно в пять раз чаще людей.

Средняя норвежская ферма по производству лосося состоит из 6–10 цилиндрических клеток, заякоренных на морском дне и обозначенных на поверхности буями, которые поддерживают огромную закрытую сеть. В длину загоны примерно по 50 м, в глубину примерно столько же и размерами, если смотреть сверху, напоминают олимпийские бассейны. В каждом из них плещется больше миллиона особей.

На втором и третьем году недолгой жизни рыб домом им служат клетки, куда мальки отправляются, проведя юность на земле, в цистернах со свежей водой. За те 24 месяца, что лососю предстоит провести в загоне из сетей, ему скормят 6 кг антибиотиков, около 1 кг средств от паразитов и 9 кг анестетика. Разумеется, это не все: еще люди зададут рыбам 15 000 т корма, а те отблагодарят их за это примерно 5000 т экскрементов. Стоит лососю достичь примерно 4,5 кг, его выловят из сетей и отправят на производство; в среднем каждый стандартный загон обеспечивает 3000–4000 т продукции в год. Западное побережье Норвегии усеяно такими плавучими загонами, и несть им числа.

Норвежские суда бороздили холодные воды Атлантического океана 1000 лет: они курсировали между Гренландией и Норвегией с 1000 года н. э. Однако в середине 1980-х на одной чаше весов оказался наносимый природе урон, а на другой — невероятное удобство и потенциал аквакультуры, и последняя победила.

До 1990 года мировой промысел рыбы только рос: между 1969-м и 1990-м он увеличился с 60 млн т до примерно 100 млн т. Большую его часть составляла океанская рыба, пойманная на разных глубинах: треска и сайда, обитающие в придонных областях, тунец, макрель и сельдь, предпочитающие держаться ближе к поверхности. В результате во многих странах заметили снижение популяции рыб, выросших в естественной среде, так что идея замещающей промысел аквакультуры была принята как панацея. С одной стороны, нам открывался новый источник диетического белка, способного насытить растущую популяцию, с другой — снижался ущерб истощенным океанам.

Таким образом, 1990 год стал переломным в вопросах добычи рыбы не только в Норвегии, но и во всем мире. К сегодняшнему дню производство морепродуктов удвоилось, но их промысел в океанах не увеличился. В наши дни более половины всей потребляемой рыбы мы получаем благодаря аквакультуре. Это важный вклад в наше умение производить пищу, развитое за последние 50 лет до небывалых высот. Рост производства рыбы симметричен росту урожаев зерновых и увеличению объемов мясной продукции, о которых шла речь в главах 5 и 6.

В 1969 году жители планеты Земля съедали примерно 40 млн т морепродуктов; 85 % от этого объема составляла рыба. Сегодня мы съедаем в три раза больше, но пропорции изменились: стали популярнее креветки, крабы, устрицы и другие деликатесы, найти которые в супермаркете 50 лет назад было гораздо сложнее. Большая их часть выращена в аквакультурах. Илистые берега Восточного Китая усеяны огромными фермами гребешков, а в устьях рек Индонезии подрастают бесчисленные множества глубоководных креветок.

Эти колоссальные перемены в способе получения рыбы не только повлияли на то, что мы теперь можем съесть: они грозят повлиять и на тех, кто живет в океане. У морских животных относительно короткий пищеварительный тракт, а значит, им нужна пища, которая гораздо богаче белком, чем рацион обитателей суши. Стремясь дать обитателям водных ферм все необходимое, люди готовят им корм из более мелких рыбок: их обрабатывают, отправляют под пресс, высушивают и измельчают. Откуда берутся эти рыбки? Конечно, из океанов.

Каждые 400 г лосося — это 1,3 кг корма, которые он съел. Каждые 400 г корма — 2,2 кг кормовой рыбы. Получается, за полкило лосося, выращенного в неволе, нужно «заплатить» почти семью килограммами океанской рыбы. Сейчас примерно треть общего улова отправляется в переработку и скармливается рыбам, живущим в садках. Анчоусы, сельдь, сардины — мы вылавливаем их больше, чем других морских обитателей, и превращаем в еду для тех, кто набирает жир на водных фермах. Интересно, что и эти, более мелкие, рыбы — тоже охотники: они питаются планктоном, мельчайшими растительными и животными обитателями морей. В пищевой цепочке они находятся почти в самом низу, обеспечивая пропитанием более симпатичные нам виды вроде дельфинов, морских львов и горбатых китов. Чем больше мы вылавливаем рыбы на корм своим подопечным, тем меньше ее остается, чтобы прокормить остальных обитателей океанов.

По самым оптимистичным прогнозам экспертов в области аквакультуры, ежегодно мы можем добывать примерно 30 млн т кормовой рыбы, не рискуя при этом разрушить пищевую цепочку. Сейчас в мире добывается примерно 75 % от этого количества. По оценке ООН, к 2030 году человечество захочет потреблять еще 20 млн т рыбы сверх текущего уровня. Если производство на рыбных фермах продолжится в том же темпе, каждый год на него будет уходить примерно 28 т кормовой океанской рыбы, почти максимум от установленного ООН лимита. И что делать дальше?

История аквакультур повторяет историю развития мясной промышленности: просто добавь воды. Естественно, что схема та же: огромное количество ресурсов сосредотачивается на небольшом пространстве, миллионы живых существ оказываются заточены в клетках, где и проживают свои короткие жизни, которые закончатся у нас в желудках. Как и в случае с мясом, каждый кусок рыбы, от которого человечество откажется, превратится в несколько кусков пищи для кого-то еще.

За последние 50 лет выяснилось: ко дну морскому можно привязать не только рыбный садок. Например, водоросли — зеленые, красные или коричневые — растут отлично, увеличиваясь в размерах в два, три или даже четыре раза, после чего урожай можно спокойно собирать и запускать цикл снова. Тысячи гектаров таких подводных «лесов» тянутся вдоль побережья Китая; в них не поют птицы, но легкие течения раскачивают их, будто ветер, и солнечные лучи пляшут среди листьев. Здесь, как и в Японии или Корее, водоросли едят уже много веков. Особенной популярностью пользуется коричневая ламинария, более известная как морская капуста, и красная порфира, или нори, которая в высушенном виде приобретает лаковый черный цвет. Благодаря росту спроса на выращенные в искусственных условиях дары моря — креветок, крабов, тунца и лосося — эта водоросль теперь известна по всему миру как «та блестящая черная штука, в которую заворачивают суши».

С наступлением эпохи аквакультур промышленного масштаба рост производства водорослей за последние 40 лет превзошел даже увеличение объемов производства рыбы. В 1969 году на рынок поставлялось меньше 2 млн т водорослей ежегодно, сегодня это количество приближается к отметке 25 млн т. Насколько бы популярны ни были суши, их вклад в этот процесс весьма невелик. Больше половины всего урожая водорослей — свыше 9 млн т — вообще не попадает на стол людям. Часть высушивается, измельчается и используется в качестве удобрений для посевов, часть уходит на корм животным, а все остальное отправляется в лаборатории, где становится добавкой к невероятному разнообразию продуктов: косметическим средствам, увлажняющим лосьонам, шампуням, зубным пастам, смазочным веществам, чернилам и перевязочным материалам. Вторая половина урожая попадет прямо в наши желудки, хотя мы сами часто не знаем об этом. Дело в том, что водоросли используют для производства гидроколлоидов, очень крупных молекул, которые при попадании в воду образуют вязкие растворы. Основных их типов три — альгинат, агар и каррагинан; все они представляют собой низкокалорийные карбогидраты, загущающие практически любую жидкость. Когда вы покупаете мороженое, взбитые сливки или соус для салата, знайте: вероятнее всего, они сделаны по рецептам, в которых экстракты сои и водорослей выполняют функции, которые мы привыкли приписывать молоку, яйцам и сливкам. Они не портятся так, как молочные или яичные загустители, а потому активно используются, чтобы стабилизировать продукты, ранее основанные на легко портящихся веществах животного происхождения: глазурь, кремовые начинки, желе и джемы. Сделанные из водорослей альгинат, агар и каррагинан — лишь три из примерно двадцати новых химических соединений, которые за последние 50 лет произвели в самих представлениях о еде тихую революцию, после которой всем стало только хуже.

Именно такие гидроколлоиды частично ответственны за одну привычную ныне, но редкую в моем детстве вещь: пакеты и банки с едой, которые годами могут ждать своего часа. Когда их вскрывают, продукты оказываются такими же свежими и пригодными к употреблению, как и в день, когда были запечатаны. Теперь круглосуточный магазин или автомат с конфетами, пирожными, пирогами или пончиками обязательно окажется в паре сотен метров от вас, где бы вы ни находились.

Есть и еще одно химическое соединение. Изобретенное в 1969 году, с тех пор оно проникло во все, что мы едим, и особенно в то, что мы пьем. В нем нет ни витаминов, ни минералов, ни питательных веществ, только калории.

Оно делает нашу жизнь — и жизнь наших детей — почти невыносимо сладкой. О нем речь пойдет в следующей главе.

8. Делаем сахар

Производство высокофруктозного кукурузного сиропа не окажет никакого значимого влияния ни на потребление подсластителей, ни на мировой рынок сахара.

Journal of Agricultural Economics (1978)

Иногда я скучаю по отцу так сильно, что не могу съесть ни кусочка. Сейчас мне уже легче, но бывают дни, когда я с новой силой осознаю: его нет с нами, и не могу в это поверить. Он умер в 2016 году, в возрасте 92 лет. Мы с братьями и мамой целыми днями сидели в госпитале возле слабеющего папы, до самого конца, когда я забралась на кровать и держала его, пока доктор вынимал аппарат искусственной вентиляции из его трахеи. Папино дыхание стало резким и прерывистым, а потом остановилось; я заметила, как медсестра смахивает слезу, в последний раз отключая его кардиомонитор.

Когда-то я боялась забыть отца, утратить связанные с ним воспоминания, но зря. Чтобы услышать его голос, увидеть его лицо, мне не нужно даже закрывать глаза. Его запах, дыхание, ощущение его тела — все отложилось в моем детском мозгу, пока папа носил меня на руках. Он делал это часами, хотя, если верить маме, «в этом не было необходимости», — и я узнала о нем все еще до того, как запомнила собственное имя. Если мне доведется прожить так долго, что это самое имя снова вылетит у меня из головы, я все равно смогу вспомнить мужчину, который полюбил меня первым и любил сильнее всех.

«Кола и еда, о да!» — говорил папа каждый раз, усаживаясь за стол, на котором его ждал стакан Coca-Cola, и в голосе его звучали восхищение и недоверие в идеальной пропорции — с той же интонацией он цитировал стихи Редьярда Киплинга. Как и многие семьи, в 1970-х мы не каждый день пили газировку — только когда мамы не было дома и приходилось устраивать импровизированный ужин в ее отсутствие. Еда (о да!), как правило, была яичницей-болтуньей, первым блюдом, которое я научилась готовить, пока мама училась по вечерам в школе медсестер.

Почувствовав голод, мой отец мог только сесть за стол и ждать, пока ему принесут поесть. За всю свою жизнь я ни разу не видела, чтобы он хотя бы включил плиту. Тут не станешь привередничать или критиковать чужую стряпню. Папа и не критиковал. «Кола и еда, о да!» — восклицал он каждый раз, когда семилетняя дочь ставила перед ним тарелку с яичницей, когда восьмилетняя дочь пекла ему пригорающие блины, когда десятилетняя дочь потчевала его размокшими макаронами, приправленными консервированными помидорами. Ритуал был соблюден, и отец брался за вилку, после чего все разговоры смолкали, пока он не поднимал глаза и не просил с энтузиазмом добавки.

«Кола и еда, о да!» — слоган из рекламного ролика, который мелькнул и исчез со всех радаров в 1956 году, но для нашей семьи (спросите любого из нас) стал историческим. Папа услышал эту фразу за 13 лет до моего рождения и повторял ее мне еще лет 40 после этого. Теперь я повторяю ее своему сыну, когда мы занимаем свои места на стадионе со стаканами Pepsi в руках и ждем, пока «Твинз» выйдут на разминку. Мы болтаем и высматриваем хоть какое-нибудь движение на скамейке запасных; я рассказываю сыну истории о дедушке, который всегда говорил «Кола и еда, о да!» и в 80 лет часами носил на руках крошечного внука, хотя никакой необходимости в этом не было.

Давным-давно любая работа в Америке подразумевала тяжелый физический труд. Пока мужчины выкладывались вне дома, женщины, в свою очередь, проводили немало времени за приготовлением богатых углеводами блюд для семьи. И если сварить или поджарить что-то можно относительно быстро, то выпечка и заготовка консервов — дело долгое. Надо замесить тесто, вылепить пироги, печенье или кексы, а потом на час отправить их в духовку. Чтобы процедить, перемешать, простерилизовать и закрутить в банки желе, джемы и консервы, можно легко потратить целое утро — а то и несколько дней. Когда женщины начали ходить на работу, а не проводить все время на кухне, они начали тратить меньше времени на домашние хлопоты, и все, что требовало нескольких часов в день, — например, выпечка, — исчезло из рациона: какой смысл в этом баловстве. Соответственно, упало и потребление белого сахара: архивные данные показывают тенденцию к снижению в период между 1950 и 1975 годами. При этом общее количество сахара на среднего американца в день, наоборот, выросло.

Отчасти это случилось потому, что именно в те годы мы получили из женских рук огромное количество десертов, просто готовили их не дома. В послевоенный экономический бум пятидесятых появилось больше миллиона новых вакансий официанток. Американские бизнесмены уезжали во все более дальние командировки, и традиция обедать за пределами дома постепенно закрепилась по всей стране, как и концепция бизнес-ланчей. К 2005 году жители Штатов потребляли в ресторанах уже треть от общего количества калорий.

Но самым главным в американской истории источником новых сахаров стали переживавшие свой расцвет полуфабрикаты. Этот термин был придуман General Foods в 1950-х для описания новой линейки продуктов и напитков, которые было «удобно покупать, хранить, открывать, готовить и есть». Готовые к употреблению блюда и закуски царили на полках супермаркетов, заправочных станций и автоматов по продаже еды. В 2010 году половина всех денег, потраченных в США на питание, ушла именно на полуфабрикаты — и они прямо-таки переполнены сахаром. Запечатанные в пакетах пироги, печенья и конфеты содержат его в той или иной мере, но сахар добавляют и в сыр, и в соусы для заправки готовой пищи, и в сосиски, бекон и ветчину, составляющие ее основу. В наши дни три из четырех продуктов в корзине американца содержат добавленный сахар, делающий их более привлекательными для потребителя.

В 1970-м на среднего жителя США приходилось около 0,4 кг сахара в неделю, в основном в форме подсластителей в составе полуфабрикатов. С тех пор прошли десятилетия, рабочий день стал длиннее. Семьи стали все больше полагаться на готовые решения в питании, а среднее потребление добавленных сахаров подскочило к 2004 году до 700 г в неделю — это самое высокое значение на сегодняшний день.

Год, когда вышел тот рекламный ролик («Кола и еда, о да!», 1956, помните?), кажется сейчас очень далеким. Трудно представить себе человека, который с восторгом возопит «О да!», увидев банку Coca-Cola. В шестидесятых продвижение начало опираться на более обобщенные сюжеты, а на смену рифмованным слоганам и реальным сценариям — еда! — пришел тезис «Все становится лучше с Coca-Cola». Развитие продолжалось: к 1969 году бренд позиционировался как «То, что надо», а к 1982-му Coca-Cola стала уже просто «Той самой». В 1993-м компания остановилась на категоричном «Всегда Coca-Cola», и содержимое холодильников по всей Америке более или менее соответствовало этому утверждению.

Еще не так давно, в 2007 году, средний американец выпивал одну банку Coca-Cola или Pepsi каждые три-четыре часа; с тех пор уровень их потребления снизился, но и сейчас в Штатах на одного человека, будь то женщина, мужчина или ребенок, приходится до литра этого напитка в неделю.

Факты неумолимы: в период между 1962 и 2000 годами потребление сахара выросло настолько не потому, что мы его едим. Мы его пьем — с газировками, изотоническими напитками, фруктовыми пуншами и лимонадами. В 1977 году американцы выпивали по одной банке каждые два дня, а в 2000 — каждые 17 часов. В наши дни подслащенные напитки — самый дешевый источник (бесполезных!) калорий, который легко доступен и обеспечивает 10 % от общего числа потребляемых питательных веществ.

Но ведь все эти напитки пришли на рынок еще 100 лет назад. Почему же именно в последние 50 лет на них такой спрос? Ответ вас удивит: корни проблемы кроются в плохой погоде, затянувшейся на несколько лет.

Фрукты и мед тысячелетиями привносили сладость в человеческий рацион, но в Средние века купцы научились очищать и сохранять сахар: сначала тот, что получали из стеблей тростника, выросшего в солнечных жарких лесах, а затем и тот, который производили из клубней свеклы, предпочитающих каменистые почвы Европы. Сегодня весь столовый сахар — коричневый, бежевый или белый — это специально обработанное соединение, называемое сахарозой.

Мы получаем его при слиянии двух химических соединений: этакая бабочка, у которой одно крыло сделано из глюкозы, а второе — из фруктозы. Она рождается после очищения сахарного тростника или сахарной свеклы. Именно такой сахар американцы везли домой мешками по 2 кг в пятидесятых, считая главным продуктом «на черный день». Сегодня в их диете преобладает уже другой сахар.

В 1972 году на территории Советского Союза случилась страшная засуха; особенно пострадала Украина, которая была в те дни житницей страны. Шли годы, осадков по-прежнему выпадало недостаточно, и урожаи сахарной свеклы сильно сократились. Чтобы компенсировать дефицит, СССР впервые за несколько десятилетий вышел на мировой рынок, где начал закупать зерно и сахар.

Пока Советский Союз пытался оправиться от засухи, по тропическим лесам в 11 000 км от него прошел ураган «Кармен». На своем пути в Мексиканский залив он затронул Карибское море и разорил плантации сахарного тростника в Пуэрто-Рико и Луизиане. В течение нескольких следующих лет американцы имели возможность наблюдать, как взлетели цены на сахар: спрос был велик, а предложение оставалось низким. Параллельно с этим незаметно вдвое выросла ценность еще одного экспортного продукта — кукурузного крахмала.

Покинув початок, кукурузные зерна либо отправляются в землю, либо съедаются, либо перемалываются в муку, состоящую из трех базовых компонентов — масла, белка и крахмала. Структура его очень проста и напоминает гирлянды бумажных ангелочков, которые мы вырезаем для новогодней елки: это сотни и сотни одинаковых молекул, вытянувшихся в одну линию. Японские ученые, занятые в пищевой промышленности, в шестидесятых усовершенствовали метод расщепления этих цепочек на отдельные звенья. А еще они научились превращать глюкозу во фруктозу. В результате получался не кристаллический сахар, а сироп, в котором фруктозы было больше, чем в столовом сахаре. Это вещество назвали «кукурузный сироп с высоким содержанием фруктозы», сокращенно КСВСФ.

Сокращение рынка сахара в 1974 году привело к тому, что Америка, где кукурузы всегда было в достатке, нарастила производство КСВСФ — и вскоре стала крупнейшим его поставщиком в мире. К 1982-му Штаты экспортировали более 1000 т сиропа в год. Он начал заменять столовый сахар. Сегодня из трех полученных из сахара калорий в диете американца одна приходится на кукурузный сироп.

Нужно признать, что КСВСФ действительно удобен. Сахарный песок имеет неприятную привычку расщепляться под воздействием кислот, то есть, проще говоря, становится коричневым и приобретает странный вкус. Сироп лишен этой особенности. Кроме того, он гигроскопичен, то есть поглощает жидкость, помогая сохранять свежесть продукта в течение долгого времени; это делает его идеальным ингредиентом для запечатанных сладостей, которые иногда месяцами (а то и годами) ждут своего покупателя на полке магазина при автозаправке или в торговом автомате. Что еще важнее, кукурузный сироп — жидкость. Его легко растворять, а значит, и использовать как подсластитель в производстве напитков. Стоило потребителям разобраться в этих преимуществах, как объем производства КСВСФ взлетел до небес, как и объем уходящей на это кукурузы. В 2001 году в Америке изготавливали больше 9 млн т сиропа в год; 95 % его употреблялось в пищу в составе полуфабрикатов и сладких газировок.

С 1970 года потребление КСВСФ стабильно росло и к 2000-му добралось с отметки чуть выше нуля до почти 10 % от всего объема полученных американцами калорий. В тот же период времени ученые зафиксировали резкое увеличение средней массы тела в стране, что привело к бесконечным спорам о том, не привел ли кукурузный сироп к эпидемии ожирения. Аргументы в пользу этой теории, как и против нее, достаточно весомы. С одной стороны, из-за внедрения в промышленность сиропа в диете американцев стало больше фруктозы, а увеличение ее доз провоцировало у животных нарушение выработки жира и инсулина. Тем не менее сахара в рационе людей стало больше, но физической активности не прибавилось, так что дело могло быть просто в избытке получаемых калорий.

Пока неясно, что вреднее — кукурузный сироп или обычный сахар, но уже можно с уверенностью утверждать: полезнее всего будет избегать и того и другого. Вы ничем не рискуете, исключив сладкие напитки из своей диеты в пользу воды; более того, ряд исследований показывает существенные улучшения в результате этой нехитрой замены. Вот почему программы клинического питания выбрали своей мишенью газировки, и многие услышали их призыв. В Штатах продажи разного рода лимонадов с 2007 по 2012 год упали на 12 %; снизилось и общее потребление сахара. Сейчас, если сравнить с ситуацией 20 лет назад, оно идет на спад; и все же общая его цифра до сих пор в два раза выше, чем когда я была ребенком.

Вы, наверное, спрашиваете себя: как производители поступают с лишними 10 млн т сиропа, от которых отказались потребители? Ответ прост: они экспортируют их в Мексику. Там сейчас пьют больше газировки, чем в любой другой точке земного шара. В среднем жители этой страны получают из содержащих КСВСФ продуктов (в основном сладких напитков и полуфабрикатов) 12 % от общего количества калорий. Особенно страдают дети: больше 80 % подрастающего поколения потребляют больше сахара, чем рекомендовано для их возраста.

На данный момент кукурузный сироп не слишком популярен за пределами Соединенных Штатов, Мексики и Канады: это специфически североамериканский продукт, сырье, полученное в результате переработки растения, в избытке произрастающего здесь. В США производится почти 20 % от общего объема кукурузного крахмала; если когда-нибудь мировой спрос на него повысится, Штаты легко удвоят или даже утроят производство и экспорт КСВСФ буквально за вечер.

Но вернемся к столовому сахару, старой доброй сахарозе, ведь мы продолжаем поглощать ее в немыслимом количестве. За 1969 год население планеты потребило около 60 млн т сахарозы; с тех пор эта цифра выросла в три раза. В этом году Америка импортирует столько столового сахара, что им можно трижды заполнить чашу Yankee Stadium. И что дальше? Куда пойдет весь этот сахар, который мы видим в своей тарелке? А мясо, овощи, зерно, яйца и сыр? Где они окажутся потом?

Как минимум 40 % — в мусорной корзине.

9. Выбрасываем все подряд

Не надо и глядеть, —

Скорее выплеснуть ее в канаву.

Нет, мне не звезды путь предначертали,

А этот падающий метеор.

Томас Мидлтон. Оборотень (1622)

Город Свиной Глаз (Миннесота, почтовый индекс 55 102) не вполне соответствует своему великолепному прозвищу. Каждую зиму там по три месяца держится температура около –17 °C, и обязательно выдается неделька, когда в городе еще холоднее. Если 20 лет назад вы жили там и когда-нибудь видели, как прорвало канализацию, вы знакомы с моим братом: это он приезжал на место происшествия в большом грузовике, залезал по уши в грязь и устранял аварию.

Он также утверждает, что получил повышение, просто ответив на телефонный звонок. Ребята из отдела ассенизации не моргнув глазом шагнули бы в покрытую льдом лужу экскрементов, но от одной только мысли об общении с людьми их передергивало. Поэтому в подвале здания, где они размещались, бесконечно звонил и звонил телефон. Однажды брату это надоело, и он снял трубку. И сказал: «Здравствуйте!» Через какое-то время этажом выше решили: раз этот парень ответил на звонок, значит, он знает, что делает. Если верить брату, так его и перевели на офисную работу.

Город был основан в 1840 году и получил свое название в честь самого известного предпринимателя округа, Пьера Паррана по прозванию Свиной Глаз, контрабандиста, который торговал самогоном на полуразрушенной дамбе на реке Миссисипи. Спустя год французский священнослужитель попытался переименовать город в Сент-Пол, в честь святого Павла, и официально предпринял первую отчаянную попытку превратить Свиной Глаз в место, где можно остаться не только в силу необходимости.

В восьмидесятых я училась в колледже в Миннеаполисе, а Сент-Пол был известен в основном как место, куда приезжают умирать. В те годы в городе обреталось больше 10 000 человек старше 80 лет. Сейчас, спустя много лет, туда приезжают, чтобы дать жизнь. Испугавшись цен на недвижимость в Миннеаполисе, молодые семьи все чаще уезжают за реку в поисках более дешевых гнездышек для потомства. Встретив моего брата, они узнают, что тот прожил в Свином Глазе больше 30 лет, и начинают с интересом выспрашивать, в какой части города лучше всего селиться и жить.

— Главное — не отдавайте детей в начальную школу N, и все будет отлично, — напутствует их в ответ брат.

— Но почему? — спрашивают переселенцы. — Там только двоечники? Наркоманы? Преступники?

— Да не-е, — отмахивается он. — Но вы бы видели тамошнюю канализацию. Еще одного ученика эти туалеты не потянут.

Примерно 10 % от массы съеденной пищи покидает ваше тело в виде отходов. Разумеется, перед этим еда подвергается тщательной переработке и на выходе содержит огромное количество бактерий, которые сделали вам большое одолжение, согласившись помочь с пищеварением. Без огромного количества этих невидимых невооруженным глазом обитателей кишечника наше благополучие совершенно невозможно, но, если хотя бы малая их доля попадет в рот, беды не избежать. Среднестатистический взрослый производит примерно килограмм фекалий и больше 7 л мочи в неделю. И их нужно увезти подальше от места «производства» и как можно скорее обезвредить.

В Сент-Поле живет 300 000 человек — это примерно 36 т фекалий и почти 568 л мочи в день. Пожалуй, я избавлю вас от моего любимого приема «а теперь переведем сухие цифры в привычный образ из повседневной жизни»… Хотя постойте, почему бы и нет. Так вот, представьте себе 100 бетономешалок, барабаны которых доверху заполнены какашками. Для мочи потребуется еще 100 таких же машин. Именно такой объем экскрементов ежедневно путешествует по трубам городской канализации — и, если что-то пойдет не так, это будут проблемы моего брата.

Теперь, когда вы можете представить себе не абстрактные значения, а вполне осязаемые масштабы вопроса утилизации естественных отходов человечества, попробуем выполнить еще одно упражнение. Итак, ежедневная доля экскрементов жителей Сент-Пола составляет лишь одну десятую процента общего количества человеческих экскрементов, производимых за сутки в Соединенных Штатах. Все это богатство попадает из домов в коллекторы, а оттуда, благодаря сложной системе труб и насосных станций, — в разнообразные очистные сооружения, где настаивается в огромных цистернах. Жидкие отходы отделяют от твердых, после чего и те и другие проходят обработку специальным составом химикатов и прогоняются через фильтры, пока степень очистки не будет достаточной, чтобы спустить остатки в залив, реку, болото или что-то еще подходящее, что подвернется в конкретном регионе. Иногда твердые экскременты высушивают, перевозят на полигон и сжигают.

7 июня 1984 года Сент-Пол накрыло грозовым фронтом. За несколько часов в городе выпало около 8 см осадков. Канализацию, вынужденную справляться и с последствиями ливня, и с оборотом продуктов человеческой жизнедеятельности, очень быстро затопило, и избыток всевозможных жидкостей вырвался на улицы Свиного Глаза через сливные колодцы. Следующие 10 лет — и больше $200 млн — ушли на то, чтобы разделить водоотводные каналы, идущие из домов, и те, которые предназначены для ливневых стоков. Это было первое усовершенствование городской канализации с 1938 года. Строительство завершилось в 1995-м; с тех пор прошло уже больше 20 лет.

У меня есть еще один брат, инженер-строитель, и ему только дай поговорить вот о чем. Основные объекты инфраструктуры были построены в 1930-х, расширены в 1950-х, слегка усовершенствованы в 1980-х и 1990-х — но не более. Мосты, железные дороги и канализации Америки в не самой лучшей форме, и мы регулярно видим, как они выходят из строя. В старых городах дела обстоят хуже всего; например, в Филадельфии под землей проложено почти 5000 км труб, первые из которых функционируют с 1883 года. Строительство было завершено в 1966-м, и с тех пор в проект вносились лишь незначительные улучшения. Да, действительно, население Филадельфии с 1980 года практически не приросло, но, по статистике, средний американец съедает каждый день на 15 % больше — а значит, производит на 15 % больше… вы поняли чего.

Сколько веревочке, то есть трубе, ни виться, а все равно оказывается, что устаревшие американские канализации — лучшие из возможных: в остальном мире ситуация еще хуже. Помните, в главе 2 я рассказывала о населении планеты, которое удвоилось с 1969 года? Так вот, вместе с этим более чем в два раза выросло количество экскрементов: во многих регионах начали потреблять гораздо больше пищи. Что не изменилось, так это наши методы избавления от отходов, поэтому в наши дни выросло и число людей, которые живут в санитарных условиях, оставляющих желать лучшего.

Больше 2 млрд жителей Земли не имеют сейчас доступа ни к какой системе, позволяющей избавляться от экскрементов и утилизировать их. Около миллиарда лишено питьевой воды, полностью очищенной от канализационных стоков. Все это — важная часть картины, которая будет ясно представлена в главе 10: огромная часть людей до сих пор не получила даже самых простых преимуществ, обретенных нами в многолетней погоне за бóльшим.

Любой анализ разлагаемых отходов быстро переходит от изучения отходов жизнедеятельности организма к отходам в целом. Дома, школы, офисы и больницы Соединенных Штатов производят не только экскременты, но и миллионы тонн органического мусора. В это понятие входят испорченные овощи и фрукты, остатки еды и даже обрезки саженцев. Для стран Организации экономического сотрудничества и развития объем органического мусора составляет 150 млн т ежегодно; если же рассматривать его количество в масштабе планеты, в сумме получится примерно 400 млн т в год.

Это означает, что обитатели Америки, составляя всего 4 % от мировой популяции, генерируют 15 % органических отходов планеты. Все страны ОЭСР, вместе взятые, — это 15 % общего числа людей на Земле и 30 % отходов их жизнедеятельности. С этой тенденцией мы столкнемся еще раз, когда будем говорить об энергии: большая часть шума вокруг перенаселения лишь маскирует то, что основной урон исходит от небольшой части человечества.

На пути от производителя к потребителю есть множество этапов, приводящих к порче продуктов. Овощи могут оказаться слишком большими или маленькими, зерно просыпается с конвейеров, молоко скисает при перевозке, фрукты гниют на витрине, мясо портится в пакетах, остатки еды со шведского стола отправляются в мусорное ведро. Чем больше мы едим, тем больше выбрасываем: в 1970-м каждый американец выкидывал чуть больше 120 г продуктов в день, сегодня — вдвое больше. При этом 20 % «мусора» вполне пригодно в пищу.

Бизнес-консультанты, анализирующие эффективность американских супермаркетов, выяснили, что из семи тележек со свежими продуктами одна окажется на свалке. Представьте: контейнер с товаром везут в грузовике, оставляют на складе, потом разбирают и выкладывают на полки — и через некоторое время забирают оттуда, чтобы сначала кинуть в мусорную корзину, а потом вывезти на помойку. Зачастую, выполнив этот неприятный ритуал, сотрудники возвращаются обратно и принимаются разгружать очередную поставку.

Честно говоря, я не знаю, расстраивает меня это или вселяет надежду, но бесспорно одно: объем наших отходов, как ни посмотри, равен нашим нуждам. Если посчитать, сколько зерна мы выбрасываем, окажется, что примерно столько же его потребляется в Индии за год, а объемы выброшенных фруктов и овощей превосходят годовой их запас для всего Африканского континента. Мы живем в век, когда можно заказать пару кроссовок со склада на другом конце света и получить их с доставкой на дом в течение суток, — так что не говорите мне, что мировое перераспределение продуктов питания нам не под силу.

Проблема отходов давно воплощена в цифрах — это мегатонны гниющей и разлагающейся пищи, но ситуация сложнее, чем кажется. Под горами мусора погребена настоящая трагедия рода людского. Около миллиарда человек на нашей планете голодает, а еще миллиард намеренно выкидывает достаточно, чтобы накормить голодных. Это происходит каждый день. Мы пустили леса, свежую воду и топливо на производство пищи, которую не собираемся есть, — и проиграли. Бесчисленное множество растений и животных существует лишь для того, чтобы утолить наши растущие аппетиты — и погибает совершенно бессмысленно. Так что вся эта история с мусором — она и о нас.

Посмотрите на недоеденный обед в мусорной корзине: зачем было пахать поле, где взошло для него зерно? Зачем — сажать семена, удобрять почву, бороться с сорняками? Зачем — выводить комбайны, запускать молотильни, заполнять силосные ямы? Зачем — отнимать теленка у матери, гнать его на откорм, снимать по кускам с конвейера? Зачем чинить холодильники, придумывать дизайн этикеток, высчитывать содержание витамина С, укладывать асфальт на дороги, менять карбюраторы, снова, снова и снова везти, везти, везти мясо, хлеб, фрукты, сахар в коробках, бутылки и упаковки, разгружать все это у магазинов, школ, ресторанов и больниц? Зачем ходить между полками, изучать, выбирать, покупать, нарезать, измельчать, приправлять и подавать на стол? Мы проводим за этими занятиями немалую часть жизни: встаем по утрам и выходим из дома, чтобы работать, работать, работать, поддерживая мировую цепочку потребления. А потом берем 40 % своих достижений — и выкидываем в мусорное ведро.

Времени уже не вернуть. Наши дети вырастают, тела стареют, смерть забирает тех, кого любим. А мы все тратим и тратим часы, делая то, что потом выбросим. Еда, отправившаяся на помойку, — это не только потерянные калории: это чей-то шанс на жизнь, и из-за нас он утрачен. Нет более яркой иллюстрации того, как бесконечная погоня за бóльшим оставила измученное и опустошенное человечество где-то посреди неизмеримо меньшего.

Давайте на секундочку представим, что у нас есть выбор. И спросим себя: «Так ли мы хотим жить?»

Часть третья. Энергия

Кто ж за услугу заплатит, скажи,

откуда, скажи мне, милый,

Помощи ждать?[6]

Эсхил. Прометей прикованный (ок. 480 до н. э.)

10. Не выключаем свет

Я — народ, я — чернь, толпа, массы.

Знаете ли вы, что все великое в мире создано моим трудом?[7]

Карл Сэндберг. Я — народ (1916)

Из бабушкиных вещей у меня осталась только швейная машинка «Зингер» 1929 года выпуска. Предыдущая владелица проводила за ней каждый день на протяжении нескольких десятилетий: шила передники и наволочки, лоскутные одеяла и домашние платья, блузы и постельное белье — стежок за стежком, стежок за стежком. Я никогда не знала бабушку — как и вторая, она умерла до моего рождения, — но в детстве, ставя ногу на педаль ее любимой машинки, часто думала о ней и о том, как бы она ко мне относилась.

Мама купила электрическую швейную машинку, «Зингер 216G», только в 1950-х. На ней она учила меня тем же приемам, что когда-то показала ей бабушка, но вместо ножной педали у нас теперь была сила электричества. Мама рассказала мне, как придумать платье, которого не найдешь ни в одной витрине, как снять свои мерки и построить выкройки на газете, как сделать вытачки и плиссировку. Семь раз отмерь — один отрежь, аккуратно заколи, теперь шей. Используй потайной шов и петельщик, работай с поднятой лапкой, если иначе никак. Держи пальцы подальше от иглы, а косу — от колеса. Отпори бирку от старого платья и вручную пришей под воротничком нового — так никто не узнает, что оно не было куплено в магазине.

Именно мама научила меня превращать мечты в реальность. Сама она узнала, как это делается, от своей матери, благодаря швейной машинке «Зингер», стоящей сейчас в углу моей гостиной.

На занятиях я часто привожу в пример кипяток: понятие, знакомое каждому, делает урок лучше, ведь он начинается с того, что мы обращаемся к общему опыту. «Предположим, вы решили налить себе чаю, — начинаю я. — Сколько существует способов нагреть воду?» Студенты поднимают руки, я веду список на доске. Электрический чайник, газовая плита, микроволновка приходят им в голову первыми, но вопрос все еще открыт. «Костер из выброшенной на берег коряги», — предлагает кто-то, другой вспоминает про угли от барбекю. Когда я работала на Гавайях, в классе часто предлагали кипятить воду с помощью горячей лавы; бывало, ученики знали, как развести огонь с помощью линзы и солнечного луча, и интересовались, можно ли таким образом что-то подогреть.

«Все дороги ведут в Рим, — подытоживала я, показывая на список, — есть много способов достичь цели. Способы разные: электричество, газ, дерево, уголь, солнце, но в результате мы все равно получим одно и то же — энергию, чтобы вскипятить воду».

Энергия нужна нам каждый день, и не только для чая: она отапливает и охлаждает наши дома, освещает дороги ночью, заставляет песни звучать из радиоприемника. Сегодня то, на что еще 50 лет назад уходили наши физические силы, успешно выполняют моторы: на смену мальчикам, которые носят инвентарь, пришли мототележки для гольфа, воздуходувы заменяют тех, кто убирал листья граблями. Подобных примеров, более или менее заметных, тысячи: их полно на наших кухнях, в гаражах, в офисах и на фабриках. Швейная машинка моей бабушки тоже входит в их число, ведь для того, чтобы она работала каждый день, необходимо было ежедневное мышечное усилие. Сначала на смену обычной педали пришла электрическая, как у маминой машинки. Потом и сами машинки исчезли из наших домов, оставшись только на фабриках. Я уже много лет не шила себе платьев.

Общий объем ежедневно потребляемой энергии сейчас в три раза выше, чем в 1970 году, когда я была еще ребенком, — а ведь население планеты за это время выросло только вдвое. В основном мы пользуемся электричеством, и его нам нужно все больше; за последние 50 лет общий объем электроэнергии, расходуемой человечеством за день, увеличился в четыре раза. Пальма первенства в этом вопросе у американцев — 15 % мирового производства электричества и 20 % его потребления. Впечатляющий результат для страны, чьи жители составляют всего 4 % населения планеты.

Те, кто рос в Америке семидесятых, помнят, как со всех сторон призывали экономить электроэнергию. Субботним утром мультсериалы напоминали «не забывать гасить свет». Президент Джимми Картер, сидя в Белом доме, подал людям пример — выключил обогреватель и надел свитер. Когда на его место пришел Рональд Рейган, кругом заговорили об «эффективности энергопользования» — так теперь называлась эта игра. В последующие десятилетия наши трудосберегающие механизмы (в первую очередь — машины, о которых я подробнее расскажу в главе 11) научились давать больше пользы, тратя меньше энергии. С тех пор мы приложили немало усилий, чтобы отказаться от всех ухищрений, ведущих к сокращению потребления электричества, и агрессивно увеличили уровень его использования практически во всех сферах повседневной жизни.

Сегодня мы смотрим бейсбольные матчи с охлажденных кондиционерами трибун, лифты стали гораздо привычнее лестниц, и даже книга, лежащая у вас на коленях, умеет подключаться к интернету. В результате наших действий энергию потребляют не только инструменты, необходимые для работы, но и практически все вокруг. Стремление к удобству, развлечению, отдыху и другие причины, заставившие нас включиться в эту гонку, — лишь одна из сторон погони за бóльшим, которая повлекла за собой столько изменений в последние полвека.

Каждой новой группе я даю одно и то же домашнее задание: «Начиная с завтрашнего утра записывайте каждый раз, когда пользуетесь электричеством». Студенты отправляются домой и легко включаются в игру.

Десяток пунктов набегает у них еще до завтрака: включить свет, воспользоваться феном, включить в розетку тостер и кофеварку — и так далее. К ужину многие уже давно бросают записи, устав от попыток задокументировать невероятное количество дел, из которых складывается день на учебе, на работе или дома. Они многое пропускают: светофоры на улицах, показывающие, стоять или идти, водонагреватель, обеспечивающий теплый душ, огромное количество устройств, требующих заряженных батарей. Это не только телефоны и ноутбуки: источник энергии нужен, например, часам на стене или спидометру на приборной доске.

Когда студенты возвращаются в аудиторию, мы делим жизнь на четыре части — работа, учеба, отдых и семья — и спрашиваем себя, как каждая из них обогревается, охлаждается, освещается и функционирует. Потом я задаю самый сложный вопрос: «Какой объем работы, учебы, развлечений и совместного отдыха вы смогли бы выполнить, не будь у вас электричества?»

О, это поистине волшебное изобретение человечества: свет во тьме, который позволяет работать и после захода солнца, возможность стерилизовать инструменты, необходимые докторам и медсестрам в больницах, общение с любимыми, оказавшимися далеко от нас. С рождения я пользовалась этими благами и принимала их как должное, живя в обществе, воспринимавшем их так же. Одно «но»: достижения последних 50 лет не добрались до большинства. Если вы читаете эти строки, значит, принадлежите к тем, кто потребляет слишком много энергии; о тех, кому ее недостаточно, вы, вероятно, мало что знаете.

Тридцать лет назад на Земле насчитывалось более миллиарда человек без доступа к электричеству. Сегодня на Земле по-прежнему столько же таких людей. Да, популяция планеты за это время выросла на 40 %, и общее количество бедных заметно сократилось. И все же их число достаточно велико: из десяти обитателей этого мира один вынужден существовать в крайней нищете.

Живут эти люди там же, где жили, за годы ничего не изменилось. Стоит углубиться в статистику голодающих, живущих в антисанитарии, болезнях и бедности, как твой взор тут же обращается к Африке: из всех стран, где колонизаторы эксплуатировали население и выкачивали ресурсы, африканские пострадали больше всех — и меньше всех получили взамен.

Протянувшаяся от Мавритании до Египта пустыня Сахара — самая большая и горячая в мире. Это потрясающая природная граница, делящая Африку на две половины; южнее ее проживает 48 самобытных наций, каждая — со своим правительством и законами. Там говорят на шести различных крупных языках и еще почти на тысяче менее значимых; каждый из них — материал бесчисленных историй, поэм и песен. Материалов же для развития энергоносителей к югу от Сахары практически нет, несмотря на то что население региона составляет около миллиарда человек — свыше 13 % от общего населения планеты. Больше половины тех, кто в наше время не имеет доступа к электричеству, проживает именно здесь. На долю этих мест приходится и половина от общего числа тех, кто лишен чистой воды, и треть тех, у кого нет возможности пользоваться канализацией. В условиях антисанитарии процветают заразные заболевания, высока и смертность от них: 50 % смертей от малярии, холеры, дизентерии и подобных болезней приходится на долю тропической Африки. За этой печальной статистикой стоят факты: население региона за последние 50 лет выросло более чем в три раза, а качество товаров и услуг осталось таким же низким.

Каждый день мужчины и женщины по всему миру работают по шесть, восемь, десять и более часов, производя нечто, имеющее ценность. Денежное же ее воплощение для продукта трудов каждого из них является результатом сложной цепочки спроса и предложения, моды и предрассудков, защит и рисков, истории и жадности. На то, чтобы сшить 30 пар джинсов, сделать сложную операцию или научить ребенка читать, может уйти целый день, но это три разных вида деятельности, и результат их разнится не меньше: коробка с одеждой, спасенная жизнь, обученный ребенок. Стоимость этих «товаров» на рынке труда серьезно различается.

В настоящий момент все производимое 7,5 млрд человек, составляющих население Земли, стоит $80 трлн в год. В 1969 году эта цифра была ниже — всего $20 трлн, за 50 лет стоимость труда увеличилась в четыре раза. Доля проживающих в США и ЕС — чуть менее миллиарда человек — составляет половину от общей стоимости товаров и услуг. Регионы к югу от Сахары также насчитывают около миллиарда жителей, но их труд оценивается менее чем в $2 трлн. Получается, 13 % популяции вносят лишь 2 % в общую стоимость труда. Полвека назад, когда я родилась, положение стран тропической Африки было точно таким же.

В Индии, где живет еще миллиард человек, другая беда. С 1969 года общая стоимость товаров и услуг на рынке страны росла взрывными темпами: сейчас она почти на 1000 % выше, чем раньше, хотя население выросло всего в два раза. Несмотря на рост рыночной ценности производимого, показатели бедности в Индии остались на том же уровне. Тридцать лет назад из пяти ее жителей один не имел доступа к чистой воде, а один из трех — к системе бытовой канализации; сегодня ничего не изменилось. Остальные данные о качестве жизни лишь дополняют эту картину: в Индию устремляются все новые финансовые потоки, но сотни миллионов ее жителей никак этого не ощущают.

Есть у этих двух стран и еще одна общая черта: они практически не потребляют энергию. Суммарно их население составляет треть популяции планеты, при этом их доля в расходовании мировой энергии — менее 10 %. Большая часть людей, живущих без доступа к электричеству, — обитатели либо Индии, либо тропической Африки. Как им ходить в школу и получать знания, если для того, чтобы приготовить еду или помыться, нужно каждый раз разжигать огонь? Большинство взрослых женщин, никогда не получавших образования, тоже проживает в этих странах — и удивляться тут нечему.

Богатые нации, входящие в состав Организации экономического сотрудничества и развития, распространились по всему свету и занимают сейчас почти половину пригодной для жизни территории. Их уровень жизни достаточно высок. Общая сумма товаров и услуг, производимых жителями этих стран (это 15 % мирового населения), сейчас оценивается в два раза выше, чем все, что производится в странах, в ОЭСР не входящих. Производя эти товары и услуги — и просто проживая каждый день в привычном темпе, эти 15 % населения потребляют около 40 % топлива и почти 50 % электричества, вырабатываемого во всем мире. Это неравенство вынуждает меня сделать еще один расчет: если бы все топливо и электричество, которые мы используем ежедневно, можно было равномерно распределить на все 7,5 млрд обитателей Земли, на одного человека приходилось бы в среднем столько же ресурсов, сколько потребляло все население Швейцарии в 1960-х годах. Я видела фотографии того периода. И знаете что? Там было неплохо. Люди на снимках стоят на железнодорожных платформах в теплых шерстяных пальто или сидят за маленькими столиками с крошечными чашками кофе. Мы уже сталкивались с подобным явлением в главе 6, когда рассуждали о еде, и сейчас я повторю: виной всем бедам и страданиям в мире — абсолютно всем! — не неспособность планеты производить, а наше неумение делиться.

Когда я только начинала собирать материалы для книги, которую вы держите в руках, эта фраза лишь изредка приходила мне на ум; сейчас же она звучит в моей голове колокольным звоном: «Меньше берите, больше делитесь!» В главе 13 мы увидим, что никакая магия технологий не спасет человечество от самого себя. Ограничение потребления — главное испытание XXI века. Для нашего поколения нет ничего сложнее, чем попытаться меньше брать и больше делиться.

Это шаг отчаянный — и потому маловероятный. Но другого способа решить проблемы, которые мы сами же и создали, уже нет.

11. Путешествуем по миру

Можно объехать весь свет в поисках того, что тебе необходимо, а потом вернуться и найти это дома.

Джордж Мур (1916)

Иногда на взлетной полосе международного аэропорта Ньюарк Либерти, защелкнув замок ремня безопасности на месте 18G и ожидая вылета в Миннеаполис (отложенного час назад), я ловлю себя на мысли: как много всего можно было бы сделать, если бы я просто встала и вышла из этого самолета! Потом я понимаю, что примерно две сотни моих попутчиков, скорее всего, сейчас думают то же самое. Когда (или «если») мы взлетим, мне придется сосредоточиться и не вспоминать об 11 км, отделяющих летящую в воздухе полую металлическую трубу от земли. А потом я просто закрою шторку иллюминатора и попытаюсь уснуть.

Если бы все 200 пассажиров нашего летающего ковчега взяли и уехали из аэропорта Нью-Джерси в Миннесоту, каждый на своей машине, на это путешествие ушло бы на 40 % меньше топлива, чем израсходует один самолет, на котором мы летим вместе. А если бы мы все решили воспользоваться услугами железной дороги и сели в один поезд, на дорогу пришлось бы затратить лишь половину того горючего, которое сожрет прожорливый самолет, сокращающий время в пути на 14 часов.

Разумеется, экономичнее всего было бы остаться дома. Помню, как в 2003 году запустили Skype, и бизнесмены заявили, что теперь личные встречи уйдут в прошлое. Этого не случилось, даже наоборот — теперь мы летаем чаще, чем когда-либо. Сегодня американцы совершают на 2 млн перелетов в год больше, чем в 2003-м; большая их часть связана с вопросами бизнеса.

Авиаперелет — самый ресурсозатратный способ провести день, не считая разве что космического полета. Среднестатистическая машина в Штатах расходует около 8 л топлива на 100 км, самолету этого объема хватит метров на 300. Зато и двигается он в 5–10 раз быстрее остальных транспортных средств: машины и поезда обычно не разгоняются больше 130 км/ч. Когда речь заходит о долгих путешествиях, самолету нет равных по удобству; среднее расстояние, преодолеваемое за время полета, составляет около 1800 км — примерно столько отделяет Ньюарк от Миннеаполиса. Дюжина таких перелетов подряд — и вот вас уже тошнит от соленых орешков и фильмов с Сандрой Буллок, зато вы добрались на другую сторону земного шара.

Поездки на дальние расстояния как-то незаметно стали для нас рутиной, хотя еще предыдущее поколение и помыслить об этом не могло. В 1970-м все авиакомпании мира перевозили чуть больше 300 млн пассажиров в год, а примерно 90 % взлетов и посадок осуществлялось на территории стран, входящих в Организацию экономического сотрудничества и развития. Сегодня мировой воздушный флот состоит из 25 000 единиц техники, приземляющейся в 40 000 аэропортов по всему свету примерно 35 млн раз за год. В процессе эти самолеты перевозят почти 4 млрд пассажиров — туда и обратно. В этом году в дальний перелет отправится почти в 10 раз больше людей, чем в 1970-м, — только ради того, чтобы учиться или ненадолго сменить обстановку.

Скоростные поезда — единственный вид транспорта, способный потягаться с самолетами на большой дистанции: они развивают скорость почти 200 км/ч. Однако, если дорога по земле дольше путешествия по воздуху на 30 минут, пассажиры предпочитают лететь. Из Токио можно уехать и поездом, и самолетом, но 800 км до Осаки подавляющее большинство жителей преодолевает на поезде, а полторы тысячи до Фукоки — уже на самолете, хотя эти города связаны между собой идущей с востока на запад линией сверхскоростных экспрессов. Мы путешествуем очень много, и лишний час не в дороге становится величайшей ценностью.

Признаю, статистика выше не вполне справедлива — и не только потому, что не в любую точку мира можно добраться на поезде, но и потому, что состояние многих железных дорог плачевно. Поезда массово снимают с эксплуатации: общее число локомотивов во всем мире за последние 20 лет сократилось на 17 % при росте популяции на 20 %. В большинстве стран (за исключением Китая) протяженность железнодорожных путей уже 40 лет практически не меняется — это значит, что города растут, а наши возможности передвигаться внутри них или между ними остаются прежними. В Штатах за последние два десятилетия железных дорог и вовсе стало заметно меньше — это одна из нескольких стран, где продолжительность путей сократилась.

Гораздо важнее, что те же процессы идут и в обслуживающей поезда индустрии: в мире за последние 20 лет упразднена каждая четвертая должность, связанная с работой на железных дорогах. Причиной тому в большинстве случаев послужила приватизация. В США, где никогда не было развитого железнодорожного сообщения, кроме как на участке Нью-Йорк — Вашингтон, статистика растет: с 1991-го здесь упраздняли каждую седьмую должность. Соединенное Королевство разбирается со своей железнодорожной индустрией еще более радикально, за тот же период сократив каждое третье рабочее место; Испания же просто решила расправиться с железными дорогами и за последние 30 лет избавилась от четырех из пяти связанных с ними профессий. Железные дороги становились все хуже, а спрос на них — все выше: с 1991 года количество пассажиров и расстояния, на которые они путешествовали, выросли на 20 % в Штатах, на 70 % — в Испании и вдвое — в Великобритании. Вряд ли все эти путешественники остались довольны поездками.

Разговоры о недовольстве неизменно заставляют меня упомянуть о машинах. Как автор этой книги, я сохраняю объективность во всем, кроме одного: автомобилей. Я их ненавижу. Опять же, как автор этой книги, я надеюсь, что читатели напишут мне, как сильно они сами ненавидят автомобили (и заодно расскажут почему).

Я ненавижу машины в целом и отдельные их экземпляры в частности — в первую очередь потому, что они ненавидят меня. Я им не доверяю и доверять не смогу. Да и водитель я весьма посредственный — в этом тоже, разумеется, виноваты машины. У меня есть друг, который это понимает; именно поэтому он мне так дорог. Единственная тема наших бесед — «недотачки», преследующие нас годами. Обычно разговор начинается так:

— У меня был Datsun 1985 года, он тарахтел так, что срывало глушитель. Приходилось либо притапливать, либо плестись через весь город и тарахтеть. В любом случае получалось ну очень громко.

— А у меня был Pacer 1978 года, с пассажирской дверью-слайдером, она отваливалась при правом повороте. Пришлось придумать сложный маршрут с кучей левых поворотов, чтобы добираться на работу.

— А мой Volare с двумя цилиндрами и акселератором западал и застревал в днище именно тогда, когда едешь по шоссе.

— А мой двухтонный Chevrolet без лобового стекла и с плохим замком? Крышу приходилось привязывать веревкой. Заводился этот драндулет, только когда ключ зажигания стоял на «выключено», поэтому парковаться приходилось, отсоединив распределитель. Такая себе электрошоковая терапия.

— А у меня была Isuzu 1999 года, в Entertainment Tonight ее назвали самой опасной машиной в мире. За один раз она угробила 15 тестовых манекенов. Я знал, что тачка никуда не годится, но, чтобы она при этом в гробы годилась, до тех пор не видел.

— Да мой Gremlin 1970 года вообще за крематорий сошел бы! Когда шел дождь, в задние фонари заливалась грязная вода и коротила проводку.

И так далее.

Машины я ненавижу больше, чем дьявол — Иисуса, поэтому меня расстраивает тот факт, что сейчас в мире их около миллиарда. Причина моей ненависти к ним проста: я росла в окружении «недотачек», мучивших моих близких, а потом выросла, и они пришли уже за мной. Есть, конечно, и более рациональные и логичные причины, и первая из них — опасность, которую представляют машины.

Не будь от автомобиля пользы, он попал бы в категорию социально значимых заболеваний: дорожные аварии ежегодно уносят больше жизней, чем убийства и самоубийства, вместе взятые. Мы предпринимаем и официальные, и идущие от сердца меры, позволяющие обличать, изживать или хотя бы минимизировать ДТП, но почему-то машин, которым свойственно внезапно уносить жизни своих пассажиров, становится все больше.

Америка пока остается самой переполненной автомобилями страной в мире. Здесь каждый год покупают 6 млн новых машин; в 2017-м их прибавилось на 50 % больше, чем людей в стране. Во время визита в Нью-Йорк может показаться, будто весь город набился в вагон метро, но на самом деле лишь 5 % американцев ежедневно пользуются общественным транспортом. Остальные передвигаются за рулем.

Мы все едем и едем — каждый день, иногда — целый день, иногда — кругами. Куда же? В основном на работу и обратно. Взрослые американцы — 85 % их — добираются на машине до работы, из них три четверти — в одиночестве. А еще люди начали работать по ненормированному графику и ездить еще дальше, чтобы попасть в офис. Средний работник в Штатах трудится сейчас на 21 час в год дольше, чем всего 10 лет назад. В 2005 году для 15 % жителей пригородов дорога занимала 45 минут или больше — и это только в одну сторону; сегодня таких уже почти 20 %. Еще мы ездим в отпуск, в гости или посмотреть достопримечательности, но большую часть времени машины увозят нас от тех, кого мы любим, туда, где надо работать, — во имя возможности и дальше покупать бензин, чтобы залить в машину.

За год американцы преодолевают впечатляющую дистанцию: в 2015 году суммарное расстояние их поездок было эквивалентно 500 путешествиям от планеты Земля до (бывшей) планеты Плутон и обратно. Каждый день житель США проводит в машине в среднем час.

Возьмите любого ребенка, мужчину или женщину в США. Любой из них намотает километраж, равный поездке вокруг земного шара, в ближайшие три года. Мы проводим в машинах слишком много времени — пока они не покалечат или не убьют нас.

Давайте притворимся, что мне все же удалось открыть вам глаза на истинный облик автомобилей, этой чумы нашего века, коварных убийц, лишающих человечество радости бытия. Скажите, где вы живете? Смогли бы вы отказаться от личного транспорта, если бы захотели? Удастся ли вам реализовать базовые потребности — в еде, образовании, медицинском обслуживании, оплате счетов, — передвигаясь пешком, на велосипеде или общественным транспортом? Для большинства американских семей такой шаг станет не просто заметным неудобством: это неосуществимо с точки зрения логистики. Основополагающие правила сообщества делают машину жизненной необходимостью, и эти правила куда менее гибкие, чем нам кажется. В погоне за иллюзорным бóльшим мы, сами того не желая, заперли себя в металлических ящиках и теперь вынуждены по утрам и вечерам маневрировать среди других таких же ящиков, наблюдая друг за другом сквозь стекло.

Еще 100 лет назад во всей Миннесоте было, наверное, меньше 1000 автомобилей. Мой отец рос в двадцатых и помнил, как взрослые скептически отзывались об идее сделать машины основным средством передвижения вместо лошадей.

Отдать столько денег за личный транспорт, не зная даже, так ли он хорош? На это предположение все качали головой, не в силах представить, как отдают сотни долларов за кусок металла, у которого нельзя ни пощупать мускулы, ни проверить навоз на глистов или бумаги на наличие хорошей родословной. «Нет, машины не войдут в обиход, — уверяли люди друг друга, — да и топливо для них откуда возьмется? Придется продавать его на улицах или развозить цистерной, как молоко. Посмотрите на Главную улицу, она и так каждые пять лет дотла сгорает. Что же будет, если там по стокам потечет бензин?»

Век спустя в США у каждого второго из тех, чей возраст позволяет сесть за руль, есть машина, а бензин и правда продают прямо на улицах. Автомобили за это время тоже изменились, и современные «рабочие лошадки» уже так не похожи на Ford модели «Т», представленный как первый семейный транспорт в 1908 году. Целью индустрии всегда было в первую очередь нарастить лошадиные силы, ставшие мерой мощности и служившие очевидной цели — склонить на свою сторону тех, кто привык к тягловому транспорту. Модель «Т» хвастливо рекламировалась как обладательница мотора в 20 лошадиных сил: вы только представьте механизм, способный тянуть с силой двадцати ваших любимых cаврасок, но не нуждающийся в поилке. И характер у машины с возрастом не испортится, не говоря об отсутствии необходимости выгребать навоз! «Больше никаких полудохлых кляч!» — восклицали наивные зрители и обращались в новую веру.

После войны, в период бурного развития промышленности 1950-х годов, выросли не только скорость и работоспособность машин, но и количество потребляемого ими бензина. В 1974-м среднестатистический пассажирский автомобиль в Америке мог ехать по шоссе со скоростью почти 90 км/ч (это был допустимый максимум для того времени) — и тратил на это каждый раз примерно полную ванну бензина. Он, в свою очередь, в основном ввозился в Америку из 12 стран, входящих в состав Организации стран — экспортеров нефти (ОПЕК) и расположенных на Среднем Востоке и в Северной Африке.

Когда члены ОПЕК установили эмбарго на экспорт топлива в Соединенные Штаты в 1973 году, цены на бензин буквально за ночь выросли вчетверо, и вся страна в ужасе осознала, как сильно полагалась всего на один импортный товар. В ответ на этот шаг американские инженеры начали работать над тем, чтобы сделать автомобили менее зависимыми от ввозимых ресурсов. К 1980-му средний двигатель был на 50 % более производительным и потреблял менее 12 л на 100 км — в первую очередь благодаря уменьшению общего веса машин: они стали в среднем на 20 % легче, чем пять лет назад (чем меньше вес металла, тем меньше топлива нужно, чтобы заставить его двигаться).

В 1970-х двигатели внутреннего сгорания удалось заметно улучшить, и самоотверженная борьба за максимальную производительность имеющегося топлива вылилась в колоссальные преимущества. В период между 1970 и 1980 годами самолеты стали на 40 % более производительными при тех же расходах горючего; как только цены на нефть вернулись к исходной отметке, авиалинии начали активно расширяться, готовясь принять на борт растущие потоки американцев, предвкушающих долгое путешествие.

Примерно в это время на нашем пути замаячила развилка, альтернативный вариант будущего. В нем жители Штатов имели одну машину на семью, покупали продукты у местных производителей и летали вместе, в результате чего общий расход энергии за несколько следующих десятилетий снижался по мере того, как инженеры продолжали повышать эффективность двигателей. Как можно заметить, человечество даже не собиралось идти по этому пути.

Мощность среднего современного автомобиля составляет около 230 лошадиных сил — в 10 и больше раз выше, чем у первого фордика, в 2 и больше раз, чем в 1980-х. Средний вес также увеличивается, поскольку для семьи все чаще покупают минивэны и фургончики. К 2000 году шоссе заполонили машины достаточно тяжелые, чтобы соперничать с Lincoln Continental и Ford Gran Torino 1970-х годов, и расходующие около 11 л бензина на 100 км, так что средняя производительность у них даже ниже, чем 20 лет назад.

Процесс все еще идет. Американцы продолжают покупать машины и водить их; сегодня они ежегодно преодолевают расстояния в два раза бóльшие, чем в 1970 году. Зависимость Штатов от импортного топлива в XXI веке только растет, а отношения со странами ОПЕК — хуже некуда. Путь, который мы не выбрали на развилке, был Путем стремления к умеренности, но, получив выбор, люди устремились по пути Погони за бóльшим. Америка полностью нивелировала любые попытки стать независимой от нефти, предпринятые с улучшением производительности двигателей внутреннего сгорания в 1970–1980-х годах, повысила ставки, увеличила производство автомобилей и начала активнее ими пользоваться.

Каждый год моей жизни суммарная дистанция, которую преодолевали жители США, увеличивалась примерно на 6 млрд км; машины ехали все дальше по улицам, дорогам, шоссе и трассам. Но ведь есть и другие водители. Граждане Китая, например, только с 1990 года добавили в общие 48 млрд км в год примерно такое же расстояние. Но впереди планеты всей население Индии: плюс 482 млрд км за рулем в год начиная с 1990-го.

С 1970 года общий рост времени в пути в трех названных выше странах — США, Индии и Китае — потребовал как минимум 1514 млрд л топлива. Емкость такого объема целый час бы заполняли 24 бурлящих Миссисипи.

У скользкой черной субстанции, которая кормит, кормит и кормит двигатели и моторы, есть своя история, по-своему интересная и всеобъемлющая. Но, чтобы правильно ее рассказать, придется вернуться назад, за миллионы глав до нашей первой страницы.

12. Растения, которые мы сжигаем

Им за огонь ниспошлю я беду. И душой веселиться

Станут они на нее и возлюбят, что гибель несет им[8].

Гесиод. Труды и дни (ок. 700 до н. э.)

Давным-давно был на свете океан, бескрайний и бездонный. Потоки соленой воды в его толще бурлили и закручивались мощными течениями. Еще глубже, в безмолвной холодной тьме, океанское дно терпеливо ожидало, пока живые найдут на нем вечный покой.

Океан назывался Панталасса, и, я уверена, для существ, его населявших, этот водный мир и был целой вселенной, вечно расширяющейся во всех направлениях. Обитатели Панталассы отличались от тех, кого можно найти в современных океанах. Бесчелюстные рыбы перемещались огромными стаями; их червеобразные тела струились, будто ленты, в поисках места, где можно закрепиться. Не останавливаясь ни на секунду, сновали в толще океана бесчисленные хрящевые создания, прокачивавшие жабрами воду. Кальмары в спиральных раковинах рыскали тут и там, сокращая мышцы и выбрасывая реактивные струи. На дне, глубоко зарывшись корнями в грунт и расправив хищные лепестки, покачивались морские лилии — они охотились на самых маленьких и слабых, не успевающих проплыть мимо.

Океан Панталасса был огромен, гораздо больше Тихого, но и у него были пределы. На противоположном конце планеты находился океан Тетис — густой соленый бульон из зеленых водорослей и мелких животных, в них обитающих. В этой жиже заключенные в оболочку из пузырьков амебы перебирались от первого блюда своей трапезы ко второму, а похожие на губку кораллы ждали, чтобы обед пришел к ним сам. Каждая крошечная водоросль раскрывалась навстречу солнцу, и на ней оседала пыль с далеких гор, служившая удобрением.

Между океаном Панталасса и океаном Тетис простирался гигантский континент, изрезанный реками, усеянный вулканами и служивший домом самым разнообразным формам жизни. Примерно в середине его располагался лес Рур, совершенно непохожий на привычные нам леса. Деревья здесь достигали 9 м в высоту, имели кроны, похожие на папоротники, и размножались семенами, которые «выстреливали» от корней. Еще выше поднимались звездчатые пучки иголок, венчавшие 30-метровые стволы. Древесину из этих растений получить было невозможно: внутри их стеблей была мягкая сердцевина. Коры тоже не было, поэтому их кожица была покрыта узором шрамов. Цветов, как это ни удивительно, в этом лесу не встречалось вовсе, ни единого! Не нашли бы вы ни фруктов — плодов цветения, ни пыльцы — их предвестницы.

Землю под кронами этого леса покрывал ковер мха, по которому сновали гигантские многоножки, пережевывая опавшие листья и возвращая их в почву. Странные, лишенные панцирей черепахи пробирались сквозь палую листву, влажный воздух рассекали стрекозы размером с чайку. Подобно организмам на дне океана, влажная грязь леса Рур, не осуждая и не рассуждая, тихо принимала, впитывала и поглощала трупы его обитателей.

Звучит как начало сказки, но все это существовало на самом деле. Океан Панталасса, океан Тетис, лес Рур — реальные топонимы планеты Земля, какой она была в период между двумя и тремя сотнями миллионов лет назад. В описаниях выше нет ни капли вымысла — подтверждения тому представлены в музеях. И вы можете совершить путешествие во времени, заглянуть за завесу истории, изучить оставшиеся от тех древних времен камни и кости.

Лес Рур процветал миллионы лет и был одним из первых влажных тропических лесов на Земле. Однако и его поглотили безжалостные пески времени. Растения высохли и сгнили, их останки оказались глубоко в почве, где жар и давление превратили то, что раньше было листьями и стеблями, в куски черного угля. Да и весь континент в это время распадался и перемещался, пока его безумное путешествие не закончилось далеко от начальной точки — на другом конце света.

Та же судьба постигла и океан Тетис, канувший в земные недра; за десятки миллионов лет с тех пор растения и животные, населявшие его, перегнили и спрессовались в густую черную жидкость, бурлящую между слоями песка, пока единственным напоминанием о доисторической жизни не осталась лишь маслянистая густая субстанция. Не минула эта участь и обитателей океана Панталасса, но их останки претерпели еще больше метаморфоз: даже молекулы в них распадались под давлением, формируя пузырьки. Они просачивались сквозь каменистую землю и скапливались в полостях, формируя карманы природного газа.

То, что было когда-то растениями и животными леса Рур, океанов Тетис и Панталасса, сейчас превратилось (при всем уважении к почившим организмам) в угольный запас Германии, неочищенную нефть Саудовской Аравии и залежи природного газа Северной Дакоты. Крупнейшее месторождение угля в Западной Европе когда-то было тропическим лесом, черное золото, добываемое из самых изобильных скважин, давным-давно покрывало дно океана, а газ, который сейчас добывается технологией разрыва пластов, пускал корни в доисторическом море.

Ископаемые — это все или ничто, а возможно — нечто среднее. Насекомое, заключенное в янтаре, или след динозавра остаются окаменелостями, следами давно минувшей эпохи. Основной объем жизни на земле и в океане составляют растения — так было всегда, на протяжении миллиардов лет. Уголь, нефть и природный газ — это спрессованные, переработанные и распавшиеся останки растений и животных (в основном все-таки растений), живших сотни миллионов лет назад. Все они — твердые (уголь), жидкие (нефть) и газообразные (собственно, газ) — считаются ископаемыми. Поскольку все они воспламеняемы и могут использоваться как топливо, мы зовем их ископаемым топливом.

Нефть сжигается в двигателях автомобилей, уголь дает нам электричество для электростанций, газ поддерживает огонь в печах заводов. В наши дни использование ископаемого топлива не единственный способ завести мотор, создать ток или обеспечить тепло, но именно он распространен в мире шире всего. Почти 90 % всей энергии на Земле, необходимой для приготовления пищи, освещения и отопления дома, охлаждения или работы производства, получается благодаря ископаемому топливу.

Мир опирается на этих трех китов примерно в равной степени: каждый год в общем объеме энергии доля нефти составляет 40 %, угля и природного газа — по 30 %. Небольшой перевес связан в первую очередь с инфраструктурой: больше 99,9 % всех двигателей сконструированы, чтобы использовать очищенную нефть, почти все подстанции приспособлены работать на угле, а оборудование на современных заводах предполагает наличие природного газа. В каждом конкретном случае переключаться между типами топлива можно, но это дороже, поскольку количество энергии, получаемой на выходе, и побочные продукты ее производства различаются в зависимости от исходного топлива.

Мы уже имели возможность убедиться, что в летописи дней последние 50 лет — это хронология Погони за бóльшим: бóльшим числом машин, бóльшим расходом электричества, бóльшим объемом производства, поэтому вас вряд ли удивит и больший расход ископаемого топлива в этот период. За пять десятков лет мировое его потребление почти утроилось.

При этом ископаемое топливо остается невозобновляемым ресурсом, поскольку на превращение живой материи в уголь, нефть или газ уходит минимум несколько десятков миллионов лет. Мы разрабатываем месторождения и сжигаем полученное в моторах, печах или на подстанциях, но на месте разработки не появляется ничего нового. Легко представить себе мир, в котором рост популяции провоцирует рост добычи ископаемого топлива. Гораздо сложнее ответить на вопрос: сколько же его осталось?

Геологии как науке исполнилось уже несколько сотен лет, причем весь последний век она занимается в основном обнаружением месторождений, нанесением их на карты и поиском доступа к камням, скрывающим нефть, уголь или природный газ. На основании этих исследований компания British Petroleum (BP) подсчитала и обнародовала объем «доказанных запасов» ископаемого топлива (то есть месторождений, до которых точно можно добраться). Существует вероятность, что удастся найти новые залежи: в Венесуэле, например, большую часть нефтяных скважин обнаружили после 1980 года. Однако в целом данные ВР дают довольно точное представление о полезных ресурсах, скрытых в земной коре.

Доказанного мирового запаса нефти при нынешнем уровне потребления хватит еще на 50 лет; точно так же дела обстоят и с природным газом. Ситуация вокруг угля лучше: его при современных темпах использования хватит на 150 лет. Разумеется, и этого не хватит, если расход топлива с каждым годом будет расти, — а именно это и происходит последние несколько десятилетий. Панические попытки привлечь внимание к сокращению запасов ископаемых ресурсов ни разу не принесли плодов, а ученых не раз сравнивали с мальчиком из сказки, который кричал «Волки!», когда никаких волков не было. Так продолжается с 1939 года, когда директор Управления ВМС по запасам нефтепродуктов сообщил конгрессу, что после Второй мировой войны нефть в Америке закончится.

С этой критикой трудно спорить: известные запасы нефти и газа с 1980 года выросли в два раза, но и расход их вырос ровно на столько же. Никто не знает, когда именно, но эти ресурсы неизбежно закончатся: вряд ли четыре поколения геологов, изучивших каждый сантиметр гор, равнин и морского дна, пропустили следы второго океана размером с Панталассу. Если мы хотим, чтобы человечество просуществовало дольше своего основного источника энергии, любой шаг в сторону от использования ископаемого топлива — это шаг в правильном направлении, и его уже давно пора сделать.

Есть еще одна важная деталь, о которой мы говорим слишком редко: места, где ископаемое топливо используют, не совпадают с теми, где расположены его месторождения. А ведь этот вопрос был причиной противостояния многих стран достаточно долго, чтобы некоторые из них в отчаянном стремлении к энергетической независимости начали перепрофилировать продуктовый запас. География месторождений проста: они там, где был океан Тетис. Половина всех мировых резервов нефти и газа лежит на территориях народов Среднего Востока, в основном в Саудовской Аравии. Половина потребителей этих резервов при этом населяет страны Организации экономического сотрудничества и развития. Полное несовпадение тех, у кого есть запасы, и тех, кому они нужны, породило сложные дипломатические интриги между лидерами Саудовской Аравии и Соединенных Штатов, причем в процесс вовлечены и второстепенные игроки. В предыдущей главе я рассказывала, как экономический союз стран Среднего Востока повлек за собой эмбарго 1973 года, которое чуть больше чем на 10 лет вывело из равновесия автомобильную индустрию США; и это уже не говоря о том, какую роль стремление заполучить нефтяные месторождения сыграло в двух недавно начатых Америкой войнах.

Страстное увлечение человечества ископаемым топливом, пожалуй, величайшая история любви по расчету. Как и у давно женатой пары, бок о бок ковыляющей в свое последнее путешествие, а затем и в небытие, расставание не обсуждается.

На протяжении последнего полувека 90 % энергетических потребностей США удовлетворяется сжиганием ископаемого топлива. Однако любой разговор о нефти, газе и угле в Америке приводит собеседников к вопросу не о том, как много расходует страна, а о том, где взять еще больше. Иногда это сводит меня с ума. В мире, пережившем 11 сентября, треть импортируемой в Штаты нефти все еще приходится на долю стран ОПЕК, как и до кризиса 1973 года. Уже много десятилетий в вопросах самого необходимого энергоресурса мы зависим — и продолжаем зависеть — от Среднего Востока.

Америка ни разу не повернула вспять в отчаянном и безуспешном стремлении слезть с «нефтяной иглы». Она сделала все возможное, все, кроме одного очевидного шага: она так и не начала сжигать меньше топлива. Попытки перейти на ресурсы, добываемые внутри страны, — уголь и природный газ — были встречены протестами со стороны защитников окружающей среды и обитателей мест, предназначенных под разработку залежей. Несмотря на это, собственное производство природного газа с 2005 года все-таки выросло, а вот добыча угля давно застряла на самой низкой за 30 лет отметке. В любом случае эти улучшения лишь капля в море: в стране сжигается ровно тот же объем ископаемого топлива, что и в 2005-м.

Даже с учетом месторождений в Техасе в Америке не так уж много нефти, меньше 3 % от мирового оборота. Плохие новости для нации, столь беззаветно преданной личному транспорту. При этом других ресурсов тут достаточно, и изобретательные попытки заменить ими ископаемое топливо уже породили, возможно, самую абсурдную природоохранную инициативу XXI века — превращение человеческой пищи в пищу для автомобилей.

Опытные виноделы знают: в спирт можно превратить что угодно, лишь бы в составе этого «чего» были углеводы. Это справедливо не только для сахаров, содержащихся в винограде или меде, но и для крахмала из картофеля или ячменя. Совсем недавно, около 1990 года, началось промышленное производство пищевого алкоголя, этанола. Его используют как присадку, увеличивая таким образом объем поставок. Сейчас этанол получают ферментацией кукурузы в США и ферментацией сахарного тростника в Бразилии.

Это означает, что по всему миру высаживают, поливают и удобряют десятки миллионов акров культур, которые нужно защитить от вредителей и обработать гербицидами, а потом собрать и переработать только для того, чтобы полученный урожай потом измельчить, ферментировать и превратить в топливо. С точки зрения сохранения ресурсов это ужасающе неэффективно. Тракторы, работающие на ископаемом топливе, проезжают тысячи километров и распыляют тонны химикатов, на все это выделяются субсидии, размер которых доходит до $40 млрд, — и все только ради того, чтобы фермеры могли сводить концы с концами. Единственное преимущество биотоплива в том, что его можно производить на территории страны, избежав таким образом зависимости от зарубежных поставок нефти.

Отчасти эта система работает: во всяком случае, она успешна в Бразилии, которая сумела обеспечить себя, импортируя из США только десятую часть общего объема топлива. С другой стороны, Штаты сейчас закупают ровно столько же нефти, сколько и в 1990-х, до того как начали развиваться технологии производства биотоплива. Получается, что кукурузно-этаноловое топливо, как и большинство достижений энергетики нашего века, всего лишь компенсирует растущее потребление.

Европейский союз (ЕС) в этом вопросе и вовсе загнал себя в очень темный угол. Сейчас на его территории проживает почти 500 млн человек, в распоряжении которых практически нет собственных нефтяных запасов. Сжигать уголь жители ЕС отказываются, но все равно каждый год расходуют огромное количество ископаемого топлива. Вишенка на торте: здесь нет огромных кукурузных полей, обеспечивающих предприятия этанолом. Именно поэтому Евросоюз решил обратиться к биодизельному топливу.

Дизельное топливо гуще бензина и гораздо лучше подходит для двигателей грузовозов: грузовиков, поездов и военных машин. Его источником может служить растительное масло, получаемое, например, из жмыха соевых бобов или канолы. Страны ЕС, вместе взятые, ежегодно производят 5 млрд л биодизельного топлива — половину его общемирового объема. Таким образом, основной объем биологического топлива, производимого и используемого в мире, сконцентрирован всего в трех географических регионах: Соединенных Штатах (кукурузный этанол), Бразилии (этанол на основе сахарного тростника) и Евросоюзе (биодизельное топливо на основе соевых бобов и канолы).

Биотопливо считается возобновляемым ресурсом, поскольку каждый год, обновляя посевы, мы получаем возможность взять часть урожая, измельчить его и сжечь в двигателях машин. И все же при современном уровне потребления полностью заменить углеродное сырье растительным не получится. Если Соединенные Штаты вдруг решат полностью отказаться от ископаемого топлива и положиться только на биоэнергетику, текущего годового запаса продукции хватит дней на шесть. В Евросоюзе дела обстоят еще хуже — там протянут только три дня. Бразилия продержится дольше — около трех недель, если верить моим подсчетам. Биотоплива, производимого на территории этих стран, едва хватает, чтобы сдерживать зависимость от ископаемых ресурсов, а ведь на эту амбразуру бросают немалую долю своей сельскохозяйственной промышленности.

Есть в использовании биотоплива и этический аспект: как ни крути, его производители берут пищу и сжигают ее в недрах машин. На полкило биотоплива нужно 9 кг сахарного тростника; примерно так же дела обстоят и с соей, и с кукурузой. Сейчас 20 % зерна, собираемого на планете Земля, превращается потом в топливо. Многовато для мира, где голодает 800 млн человек, хотя сторонники этой системы не устают напоминать, что на производство биотоплива уходят не только съедобные, но и несъедобные части растений.

Мы зависим от машин, а машины — от нефти, и выхода из этого порочного круга, кажется, нет. Краски сгущаются, и стоит осознать: современные машины даже сделаны по большей части из нефти. Бамперы, двери, приборные панели, корпусы для частей двигателя и шины производятся из полимеров нефтяного происхождения. Это касается не только машин: вся наша жизнь напичкана еще одним продуктом нефтепереработки, упакована в синтетический материал, который мы называем «пластик».

В государственном парке Сен-Бернар есть лагерь для автотуристов. Там полно речных раков, а ночью там можно просто лежать с открытыми глазами под покровом бархатной ночи и слушать отрывистые крики аллигаторов. Отсюда чуть больше 20 км до центра Нового Орлеана. Добраться до парка легко — достаточно следовать изгибам реки Миссисипи, которая несет свои воды в Мексиканский залив. Готовьтесь, однако, к тому, что на дорогу уйдет немало времени: в этом районе максимальная разрешенная скорость — 88 км/ч, но большинство водителей держится в пределах 56 км/ч. Вы будете проезжать мимо спящих собак, ожидающих заката, и спящих цветов, ожидающих рассвета, — а также ломбардов, ожидающих дня зарплаты. К югу от Нового Орлеана в искусстве ожидания преуспели все.

Почти ровно на середине пути к парку вы обнаружите вокруг странный ландшафт, созданный, кажется, совместными усилиями Айн Рэнд и Олдоса Хаксли. Примерно 8 км дороги недалеко от Чалметта, штат Луизиана, усеяны по обочинам дымовыми, вентиляционными и каминными трубами вперемежку с клапанами и трубками поменьше. Фантастическая картина, достойная карандаша Доктора Сьюза[9], но полная изломанных линий. Километры лесов и открытых лестниц служат туристическими тропами, петляющими среди кашляющих вытяжек вентиляционных шахт. Их со всех сторон окружают чаны, баки — и парковки, куда приезжают, уезжают и приезжают снова тысячи грузовиков-цистерн. Днем это место кажется гигантской свалкой — кругом ржавчина, краска слезает лоскутами, — но ночью оно купается в волшебном золотом свете прожекторов, скрывающем все недостатки. Для самолетов и спутников, пролетающих высоко в небе, расположение этого двора чудес обозначает созвездие ярко-красных огней.

Техногенное болото, поглотившее обочины шоссе на Чалметте, — это множество небольших заводов, слившихся в единого монстра, завод по переработке нефти. В Америке насчитывается 135 подобных заводов, и большая их часть расположена в Луизиане, Техасе и Калифорнии.

Каждый день Соединенные Штаты импортируют около 9 млн баррелей неочищенной нефти, поступающей напрямую из недр земли через скважины. Эту нефть, как еще 13 млн баррелей, добываемых внутри страны, нужно обработать и очистить, чтобы использовать в дальнейшем. Очистка нефти сродни процессу дистилляции: сырую нефть под давлением подвергают воздействию высоких температур, и она распадается на составные части. Тяжелые низкозастывающие части выпадают в осадок, испарения поднимаются и конденсируются в легкие частицы — например, пропан и бензин, дизель остается где-то посередине. В 1800-х годах простые очистные станции добывали из неочищенной нефти керосин, который затем сжигали в уличных фонарях, впервые в истории осветивших темные улицы, недра угольных шахт и палубы кораблей, идущих по ночному морю. В результате такой очистки получалось множество легковоспламенимых субпродуктов, которые на что-то да годились. Так рассудили изобретатели той эпохи — и начали искать полученному достойное применение.

В основном при очистке нефти получают так называемое «сырье для нефтехимии» — сырой материал, из которого изготавливают пластик. Вряд ли я преувеличу, сказав, что изобретение примерно двадцати типов такого сырья в период с 1950 года (вы узнаете их все по приставке «поли−»: полиэтилен, полипропилен, полистирол, поливинилхлорид, полиэстер…) резко изменило всю нашу повседневную жизнь.

Прежде чем начать лекцию о пластике, я обычно прошу студентов заглянуть в рюкзак или сумочку и сосчитать все пластиковые предметы, которые окажутся внутри. Редкий аскет не обнаружит у себя минимум двадцать разных пластиковых штуковин, а особо дотошные школяры доходят в подсчетах до пятидесяти (с учетом содержимого бумажников и составных частей шариковой ручки). Окружающие нас поверхности, ткани, из которых сшита наша одежда, предметы у нас в руках — все это отчасти сделано из пластика. За короткие полвека многое из того, что было сделано из стекла, металла, бумаги и хлопка, начали делать из пластика, получая более легкую, долговечную и во много раз более дешевую в производстве и транспортировке продукцию.

Изобретение и инновационный потенциал пластика — одно из истинных чудес промышленности XX века. Пластиковые поверхности и предметы легко очищать и сохранять стерильными, а значит, их все больше становится в больницах и медицинских учреждениях. Пластиковая пленка препятствует гниению, продлевая срок хранения мяса и овощей до недель вместо считаных дней, позволяя нам получать свежие продукты весь год. Мы заменили тяжелые металлические детали более легким формованным пластиком — и наши машины, самолеты и грузовики стали сжигать меньше топлива. Правда, было это в восьмидесятых, и с тех пор выигранное преимущество полностью утрачено, поскольку машины стали гораздо больше и ездят гораздо дальше.

В современном мире каждый год производится более 350 млн т пластика — примерно столько весит все население нашей планеты, вместе взятое. В 1969-м это количество было в 10 раз меньше, а в 1940-м и вовсе равнялось нулю (после чего начало стремительно расти). К счастью или несчастью, большая часть этого объема — одноразовая тара. Житель любой страны, входящей в состав Организации экономического сотрудничества и развития, за год выбрасывает в среднем количество пластика равное собственному весу; несмотря на отчаянные попытки перерабатывать эти отходы, больше 90 % их просто сваливают в мусорные ямы и засыпают землей. Почти 10 % выброшенного пластика так или иначе добирается до моря, где сбивается в огромные дрейфующие острова, бесконечно следующие по течению океанических круговоротов.

Практически весь пластик производится из нефти, питающей заводы, которые его производят. Это значит, что 10 % ископаемого топлива на планете каждый год сжигается ради того, чтобы вы могли взять бесплатный пакет в супермаркете.

Говоря об энергии, возобновляемой или ископаемой, легко запутаться в цифрах и процентах; я видела и ученых, и политиков, которые обращали это себе на пользу. Вот как это происходит. Предположим, у меня есть друг Брайан. Несколько лет назад он бросил курить — настоящее достижение, ведь курил он не один десяток лет. В 16 он курил за школой с друзьями — тогда пачки сигарет хватало ему на неделю. В техникуме устроился работать на полставки — и начал выкуривать по две пачки в неделю. После выпуска Брайан нашел работу на стройке, а количество сигарет в его жизни достигло пачки в день.

Теперь следите за руками. Если мне нужно минимизировать значение сигарет в жизни Брайана, я делаю акцент на том, как сильно снизились его траты на них относительно общего объема зарплаты на протяжении 20 лет. Если же я, наоборот, хочу подчеркнуть, как много он курит, то обращу ваше внимание на выросший в семь раз расход сигарет в неделю. Оба моих утверждения будут верны, но по отдельности дадут очень разное представление о привычках Брайана. Понять истинную роль курения в его жизни можно, только принимая во внимания обе стороны вопроса.

С 1960-х годов люди по всей планете планомерно лишают себя ископаемого топлива. Еще полвека назад оно удовлетворяло 94 % потребности мирового населения в энергии. С тех пор этот объем только падает, добравшись уже до 85 %. Это справедливо даже для США, а особенно ощущается в Европе. Очень часто я вижу эти данные как подтверждение тому, что человечество движется в нужном направлении.

Однако за это время общее количество сжигаемого нами ископаемого топлива заметно увеличилось, и на это тоже нельзя закрывать глаза. По всему миру его расход за последние 50 лет почти удвоился, в США и Европе — вырос на треть. Сосредоточившись на цифрах общего потребления, мы убедимся: каждый год на Земле расходуется все больше и больше ископаемого топлива. Только сопоставив эти данные и данные из абзаца выше, истинный ученый начнет представлять себе реальное положение дел.

Мы тратим все больше и больше энергии, но научились находить новые способы ее получения. Последние — лишь глазурь на разрастающемся в размерах торте энергии, расходуемой каждый день. Стоило бы остановиться и спросить: а нужен ли нам вообще торт? Мы откладываем и откладываем ответ на этот вопрос, пока заводы шумят, а мир сгорает в их печах.

13. Колеса, которые мы вращаем

Колесо это жертв и действий

если здесь человек не вращает,

он, недобрый, привязанный к чувствам,

о сын Притхи, живет напрасно[10].

Бхагавад-гита (ок. 200 до н. э.)

Вращающееся колесо — удивительный предмет: оно одновременно двигается и находится в покое. Намотайте медную проволоку на брусок железа, прикрепите к колесу, а получившуюся катушку — к магниту и раскрутите. Так рождается электричество. Преобразование механической энергии (вращение колеса) в электрическую (ток в проводе) — это магия, будоражащая умы с тех самых пор, как 200 лет назад кто-то впервые обратил на нее внимание. Двадцать первый век — пока что лишь забавный новый эксперимент с электрической катушкой.

У каждого из нас есть свой любимый город. Париж весной. Каир на закате. Нью-Йорк в Рождество. Я обожаю Миннеаполис в июле, когда люди откладывают летние заботы, чтобы как следует насладиться солнцем. Это первое место, куда я приехала, покинув отчий дом, и первый город в моей жизни, где было больше одного лифта, поэтому для меня Миннеаполис пропитан духом свободы, романтики и бесконечных возможностей вознестись духом и телом.

Летом я очень люблю бывать у Стоун-Арч-Бридж. Это величественный мост из известняка и гранита, аркой изгибающийся над Миссисипи и соединяющий центр города с Университетом Миннесоты. По нему можно гулять, кататься на велосипеде или роликах, слоняться без дела и фотографировать — или просто сидеть и разглядывать прохожих, пока внизу катит свои воды река. Ровно посередине моста — идеальное место, чтобы остановиться и задуматься о жизни солнечным июльским днем.

В жаркие дни мост радует особенно: здесь можно освежиться в брызгах воды, разбивающейся о его подножие. Выше по течению бурлит водопад Святого Антония, его низкое ворчанье почти всегда слышится среди других городских шумов. Много воды, бесконечно падающей и текущей, — малый участок долгого пути реки Миссисипи к Мексиканскому заливу. И сколько бы вы ни стояли, завороженные мощью водопада, истина так и останется скрытой от любопытных глаз: в его недрах, глубоко под поверхностью воды, во мраке вращаются пять гигантских колес.

Каждое из них помогает получать электричество методом, который описан в самом начале этой главы. Падая с четырехметровой плотины, вода поворачивает эти колеса — турбины. За 2016 год водопад Святого Антония подарил городу около сотни гигаватт-часов электричества — достаточно, чтобы на неделю обеспечить Миннеаполис. Сотни подобных гидроэлектростанций спрятаны по всей Америке, тысячи — по всему миру, но суть у всех одна: постройте плотину, позвольте воде вращать колеса и собирайте «урожай» электричества.

На самой крупной такой станции установлено более 30 турбин. Вместе они производят в 200 раз больше электричества, чем маленькая (но достойная!) подстанция на водопаде Святого Антония в Миннеаполисе. Это один из мощнейших источников энергии после ископаемого топлива — и самый распространенный. И все же на гидроэлектростанции приходится только 16 % от общего объема получаемого в мире электричества.

Но не только вода рождает движение. К югу от Миннеаполиса, в сторону Сан-Антонио можно увидеть множество скоплений белых ветряных турбин. В последние 10 лет они появляются повсюду, точно гигантские одуванчики: странные «леса» металлических угловатых «деревьев», голые ветви которых то вращаются, то замирают в неподвижности. Каждая лопасть этих гигантских белых пропеллеров, установленных в 60 м над землей, по размеру не уступает крылу самолета. Стоит ветряку поймать легчайшее движение воздуха, как его лопасти приходят в движение, которое преобразуется в электричество — срабатывает тот же механизм, что и на подводных станциях. Затем распределяется по домам и фабрикам через систему надземных и подземных кабелей.

Ветряные электростанции состоят из сотен ветрогенераторов, расположенных на строго выверенном расстоянии друг от друга и работающих вместе; электричества они производят примерно в два раза больше, чем гидроэлектростанция на водопаде Святого Антония. Но стоит сравнить количество турбин — несколько сотен на ветряной электростанции против десятка на водяной — и понимаешь, насколько вода мощнее воздуха. Мировое производство электричества на ветряных станциях в год составляет всего 6 % от необходимого уровня потребления.

Энергия солнца также может крутить колеса — там, где особенно солнечно. Для этого нужна сложная система зеркал и линз, направляющих и усиливающих луч настолько, чтобы он был способен превратить воду в пар. Пар поднимается к лопастям турбин, заставляя их двигаться и создавать электричество. Подобные механизмы — и солнечные батареи — производят около 3 % всего объема электричества на планете Земля.

Эти источники считаются «зелеными», «чистыми», возобновляемыми и безвредными для окружающей среды, ведь в процессе их разработки не образуются отходы. Пока дует ветер и светит солнце, лопасти турбин будут крутиться, не используя никаких бесценных ресурсов и не разрушая никаких экосистем. Еще бы научиться преобразовывать в ток энергию, затраченную на разговоры обо всем этом, а то пока их куда больше, чем результата: силы ветра и солнца, вместе взятые, обеспечивают около 8 % электричества, расходуемого в мире.

На нашей планете есть и еще один потенциально неисчерпаемый источник энергии, но вред от его применения может перевесить пользу. Речь о радиоактивных металлах, при распаде которых выделяется энергия. В бетонных глубинах ядерных электростанций этот процесс начинается в специально обогащенном уране, и высвобождается огромное количество энергии. Запускается цепная реакция: один распад приводит к другому — и так далее. Полученная энергия используется для превращения воды в так называемый перегретый пар, который толкает лопасти турбин и рождает электричество. Вся конструкция атомной электростанции направлена на то, чтобы управлять скоростью цепной реакции: если она выйдет из-под контроля, последствия ничем не будут отличаться от ядерного взрыва.

При благоприятном развитии событий обогащенный уран распадается до состояния, в котором больше не может производить электричество. Теперь от отходов нужно как-то избавиться, а это непросто: хотя энергии в уране уже слишком мало для вращения турбин, ее все еще более чем достаточно, чтобы отравить растения, животных и, конечно, людей. Такое сочетание возможных последствий любой инженерной ошибки с повышенной опасностью заставляет человечество держаться подальше от ядерной энергии.

Когда ее только предложили в качестве эквивалента существующим источникам (это было в 1970-х), идея была встречена даже с бóльшим энтузиазмом, чем использование ветряных и солнечных станций в наши дни. Еще бы, ведь средних размеров атомная станция по мощности равна 80 гидроэлектростанциям водопада Святого Антония и сможет год обеспечивать энергией город с населением в полмиллиона человек! Впрочем, аварии на АЭС Три-Майл-Айленд (1979) и Чернобыльской АЭС (1986) быстро напомнили: атомные станции, как и любая другая технология, безопасны ровно настолько, насколько компетентен их управляющий.

К тому же инструменты и знания, необходимые для обогащения урана, применимы и для создания ядерного оружия. Это важный геополитический фактор, препятствующий их широкому распространению. В результате с 2000-х годов наметился спад в строительстве и использовании АЭС, а процент производимого ими электричества заметно снизился, хотя еще в 2002-м, на пике их популярности, составлял 6 % от общего объема. Несколько стран Европы и вовсе заявили о планах по выводу из эксплуатации оставшихся атомных электростанций.

В отличие от них США по-прежнему активно вкладываются в атомную энергию. По стране разбросано около сотни АЭС, на долю которых приходится примерно 20 % производимого в Штатах электричества. Востребованность атомной энергии в Америке примерно в четыре раза выше, чем в среднем по планете, а потребление полученного таким образом электричества почти вдвое превосходит объемы его производства всеми остальными способами, вместе взятыми. При всех недостатках атомных электростанций у них есть и одно преимущество: в процессе распада урана не образуется углекислый газ. О том, почему это важно, я расскажу в следующей главе, а сейчас давайте вернемся к колесам и турбинам.

Возобновляемые источники энергии очень популярны. О них часто говорят как о «быстро развивающихся» ресурсах, приводя громкие данные. «Общий объем электричества, полученного от ветряных турбин, с 2010 года вырос в два раза», «За последние 10 лет темпы строительства солнечных электростанций выросли более чем в 100 раз»… Снова повторяется история с Брайаном и его сигаретами. С одной стороны, это чистая правда. С другой, солнце и ветер, объединив усилия, обеспечивают менее 7 % потребляемой в мире энергии, и очень тяжело представить, что этот объем когда-нибудь возрастет хотя бы до 50 %. Подавляющее большинство колес на нашей планете вращает сжигаемое ископаемое топливо.

Электростанции сжигают уголь и природный газ, чтобы превратить воду в пар, приводящий в движение огромные лопасти турбин. Есть и альтернатива: газы, образовавшиеся при горении топлива, просто проходят сквозь турбины, предназначенные специально для работы при высоких температурах. Две трети электричества в мире производится именно таким образом; в Соединенных Штатах этот объем чуть выше. В мире есть лишь несколько стран, получающих бóльшую часть потребляемого электричества другим способом. К их числу относится Норвегия, и то лишь благодаря щедро испещренному полноводными в сезон горными реками ландшафту и небольшому населению.

Электричество действительно было волшебным даром, и его открытие навсегда изменило отношение людей к окружающему миру. К сожалению, преобразование механической энергии в электрическую было и остается удручающе неэффективным. Вы, наверное, заметили это, если в музее естественных наук пытались крутить педали велосипеда, чтобы зажечь закрепленную на нем лампочку. Для этого приходится работать ногами в бешеном темпе, а стоит хотя бы на секунду замедлить движение, и свет тут же гаснет.

Лучший способ преодолеть эту неэффективность — начать с очень насыщенного источника. В ископаемом топливе или обогащенном уране энергии очень много. В летнем ветерке и солнечном луче ее почти нет. Бурлящая река — где-то между тем и другим. При текущем уровне потребления электричества на один маленький американский город с населением в 100 000 человек — а таких в США очень много — нужна одна небольшая электростанция, круглые сутки работающая на угле.

Вы наверняка слышали рассуждения о немыслимых, почти бесконечных объемах энергии, скрытых в недрах солнца, или о силах, приводимых в движение массами воздуха. На самом деле солнечные батареи и ветряные мельницы способны ухватить лишь ничтожно малую часть этой мощи. С нынешним уровнем потребления энергии невозможно обеспечить электричеством из возобновляемых источников даже один американский город с населением в 100 000 человек — разве что если неподалеку окажется действительно огромный водопад. Во всех остальных случаях потребуется десять среднестатистических гидроэлектростанций. Или тысяча ветряных турбин. Или миллион солнечных батарей. Все это обеспечит горожан хотя бы освещением. Сам город при этом должен находиться в достаточно влажном, ветреном или солнечном регионе, поскольку наш расчет основан на условиях близких к оптимальным[11].

Массово перейти на возобновляемые источники — задача, невыполнимая для Соединенных Штатов при сохранении нынешнего уровня потребления энергии, хотя я встречала людей, верящих в обратное. Чтобы сохранять нынешние объемы производства и потребления, Америке понадобится 50 плотин Гувера в каждом штате — при условии перехода на силу воды. Сила ветра требует еще больших перемен: нужное количество энергии можно получить за счет работы более миллиона ветряков, то есть примерно по одному на каждые 1,5 км по всей континентальной части. Наконец, ради перехода на солнечную энергию придется пустить под солнечные батареи участок территории размером с Южную Каролину. Нет, мечты о переходе на возобновляемые источники энергии при нынешних темпах потребления так и останутся мечтами.

Некоторые предсказывают, что сегодняшнее увлечение «зелеными» технологиями естественным образом приведет к повышению их эффективности и росту масштаба. Но для этого нужен прорыв, позволяющий в разы увеличить объемы производства. Не полезнее ли было бы с той же целью улучшать качество безопасности и надежность атомных электростанций, которых для обеспечения всей Америки энергией потребуется всего пять сотен? Хотя проблема с отходами так и останется.

Я верю, что возобновляемая энергия — часть стратегии «используй меньше, делись больше» и работать она начнет на стыке снижения потребления электричества и умения получать его больше — из воды, ветра и солнца. Есть и еще одно «но»: происхождение металлов, необходимых для увеличения масштабов использования новых технологий. Сейчас большая часть кадмия, меди, свинца, теллура, цинка и лития, которые необходимы для турбин, производящих электричество, и батарей, его сохраняющих, поступает всего из двух стран — Чили и Перу. Они всегда были бедными — и бедными остаются, несмотря на то что спрос на эти компоненты с распространением ноутбуков и смартфонов взлетел до небес.

Другие ресурсы поступают из шахт Австралии и даже Казахстана, но факт остается фактом: обеспечить добычу всего необходимого на своей территории Штаты не могут. Как и в случае с ископаемым топливом, залежи лития и кадмия распределены по планете неравномерно, и страны, располагающие ими, — не те, в которых они необходимы.

Большинство знакомых мне американцев не осознает, что их айфоны работают на ископаемом топливе. Однако, заряжая ноутбук или телефон, вы подсоединяете их к источнику тока в проводах — тока, который, вероятнее всего, рожден на электростанции, мирно сжигающей уголь где-то на окраине города. То же касается вашего холодильника, тостера, телевизора и всех ламп в доме. Даже школа, больница и офисы получают электричество от электростанции, как и вся техника внутри них. Кстати, помните, вы задумывались о покупке электромобиля? Он тоже будет потреблять энергию. Связанный с источником ископаемого топлива пуповиной из свинца, никеля, кадмия или лития, электромобиль загрязняет воздух на другом конце города, чтобы ваш район казался зеленым и чистым.

Один плюс: за последние 50 лет использование горючих ископаемых стало намного экологичнее. Далеко вперед шагнули процессы очистки продуктов горения от свинца и серы; как следствие, во многих городах заметно очистился воздух. Однако главный источник загрязнения атмосферы, образующийся в результате работы электростанций и двигателей, нельзя увидеть или почувствовать. Вы, возможно, даже не заметили, как он превратился в угрозу.

Речь об углекислом газе. С каждым годом его становится все больше, и не исключено, что однажды он всех нас убьет.

Часть четвертая. Земля

Привязанность к материи порождает страсть, противную природе.

Евангелие от Марии Магдалины (ок. 150 н. э.)

14. Измененный воздух

В последние несколько десятилетий на первый план в Америке вышли совершенно новые категории отходов. Они — чума и главная угроза нашего времени. Речь идет о технологических отходах, побочных продуктах роста, производства, сельского хозяйства и науки.

Президент Линдон Бэйнс Джонсон (1965)

Вопрос «Что такое круговорот жизни?» я задала множеству людей, и у каждого был свой ответ. Моя давняя подруга рассказала, что у нее в один день родилась внучка и умерла бабушка и на нее одновременно обрушилось одинаковое количество горя и радости. С тех пор она верит: жизнь невозможно потерять или обрести, только прожить и полюбить. Незнакомец в электричке вместо ответа напел по памяти песню из «Короля Льва», хит, который Элтон Джон в свое время написал меньше чем за час. Сама же я неизменно возвращаюсь мыслями к растениям: они потребляют энергию, пока растут, и отдают, если их сжечь.

Изучать биологию — все равно что исследовать картину Иеронима Босха: на расстоянии видишь только хаотичный набор деталей, а стоит подойти ближе, как это впечатление только усиливается. Оглушает даже не столько бесконечное разнообразие форм и текстур растительного и животного мира — дело скорее в немыслимой вариативности их путей роста, развития, способов противостояния сложным временам и врагам и особенностей воспроизведения в новых поколениях. У природы все как у Босха: чем дольше смотришь, тем больше видишь.

У всех форм жизни на планете Земля есть лишь одна общая черта: составляющие их ткани горят. Каждый живой организм — от одноклеточного микроба или яркой маргаритки до многотонного кита — может сжигать ткани растений (да, растения тоже успешно сжигают собственные ткани). Тело человека отлично справляется с этой задачей: мы получаем энергию от распада углеводов, белков и жиров, полученных из съеденных растений и животных (последние, в конце концов, тоже питаются растениями). Эта энергия поддерживает наши тела, позволяя им бегать, ходить, говорить, думать, дышать и делать что угодно еще.

А вот клетки растений — и только они! — способны на обратное. Чтобы жить, им необходимы два элемента: энергия и углерод. От солнца растения получают энергию — свет, а из воздуха — углерод в виде углекислого газа. Сжигая энергию для поддержания работы тела, мы выдыхаем углекислый газ. Вся история жизни на Земле — великолепный бал, который правит атмосфера, а танцы состоят из двух важных шагов: энергия и углекислый газ потребляются — энергия и углекислый раз вырабатываются.

Растение можно сжечь не только в желудке. Когда полено сгорает в камине, собранная им энергия солнца высвобождается в тепло, а углекислый газ выходит из дома по дымоходу. Когда мы сжигаем в двигателе машины ископаемое топливо, то есть останки давно погибших растений, энергия солнца, полученная ими миллионы лет назад, заставляет автомобиль двигаться, а углекислый газ, поглощенный когда-то из атмосферы, высвобождается снова.

Человечество активно добывает и сжигает горючие полезные ископаемые уже полвека. Это значит, что огромное количество углекислого газа, который иначе оставался бы погребенным в недрах Земли, оказывается в нашей атмосфере. С 1969 года мировое население пустило в оборот столько угля, что им можно заполнить могилу размером с Техас, а нефти — в три раза больше, чем вмещает озеро Пончартрейн. Эта энергия привела в движение бесчисленные машины, но одновременно с ней в воздух было выброшено больше 1,5 трлн т углекислого газа.

Рост содержания его в атмосфере легко измерить: на Гавайях есть метеорологическая станция, которая делает это каждый день. Не заметить стремление этой кривой вверх — это все равно что не заметить собственное имя, написанное на школьной доске. Среди моих знакомых ученых нет ни одного, кто не был бы в ужасе от изменений, произошедших за 50 лет. Но спокойствие власть имущих пугает наш стан еще больше.

У меня на работе часто говорят: «Полгода в лаборатории сэкономят тебе час в библиотеке».

Я изучаю биологию растений, поэтому живо интересуюсь текущим содержанием углекислого газа в воздухе и тем, как он влияет на жизнь в растительном мире. Не забывайте: зелень вокруг — не украшение, а еда, лекарства и дерево, три оплота человеческой цивилизации. Сжигание ископаемого топлива увеличивает доступный растениям объем углекислого газа, и есть все основания полагать, что это повлияет на сельское хозяйство, фармакологию и лесное хозяйство.

В 1999-м мы с командой разработали и построили четыре вегетационные камеры. По сути, это были плексигласовые коробы, собранные из материалов, купленных в RadioShack и Home Depot — крупнейших и доступных каждому в американских магазинах. Камеры отлично работают и отлично выглядят, а мы можем, наконец, контролировать количество света, воды и углекислого газа, достающихся подопытным. Сейчас мы выращиваем так сотни растений — от семечка до цветка — и получаем данные об их состоянии каждые несколько минут на протяжении многих недель. Но на старте проекта, в первые несколько лет, заставить внутренние экосистемы работать удалось лишь путем многих проб и ошибок. Самым сложным оказалось не дать им разогреться.

Камеры разрабатывались так, чтобы легко вмещать большое количество углекислого газа. Его поток направляется на растения во время их роста и покидает здание через систему вентиляции. Такая циркуляция воздуха необходима, иначе наши подопытные оказались бы заперты в запотевших террариумах; нам же необходимо было воспроизвести условия фермерского поля. Итак, доведя содержание углекислого газа в камере до нужного уровня, мы включали освещение, имитирующее солнечный свет. Довольно быстро выяснилось: если запустить процесс и уйти, воздух внутри камеры за час нагреется до +32 °C. При этом в остальном здании температура держалась на уровне +18 °C.

Пытаясь охладить экспериментальные площадки, мы перепробовали все: снижали яркость светильников, занавешивали окна, ограждая комнату от солнечных лучей извне. Ничего не помогало. Даже при выключенном свете и охлаждении лаборатории температура внутри камер не снижалась. Удивительно, но в «контрольных коробках», куда углекислый газ дополнительно не поступал, сохранялись комфортные +23 °C даже после того, как мы включали свет.

Этого стоило ожидать. Наш эксперимент не был первым: еще в 1856 году Юнис Ньютон Фут описала, как стеклянные цилиндры, в которые закачали дополнительный объем углекислого газа, не только начали «нагреваться быстрее» на солнце, но и «гораздо дольше остывали». Спустя несколько лет Джон Тиндаль собрал латунное устройство, вмещавшее определенное количество углекислого газа. Затем он нагрел его и получил тот же результат, что и Юнис Фут, — а также, в отличие от нее, признание.

Все дело в устройстве молекулы углекислого газа. У нее уникальная форма, которая захватывает и поглощает тепло. Добавьте совсем немного его в заполненную атмосферным воздухом капсулу, поставьте ее на солнце — и вы увидите, что она нагревается гораздо сильнее, чем такая же капсула без «добавок». Эта истина записана во всех учебниках химии на протяжении сотни лет, но потребовалось шесть месяцев наблюдений, прежде чем я поняла, что происходит. Как же медленно все-таки крутится точильный камень, оттачивающий наши умы!

Уже больше 100 лет ученые пытаются привлечь к происходящему внимание политиков. Сванте Аррениус еще в 1896 году предупреждал: сжигание ископаемого топлива приведет к глобальному потеплению. С тех пор содержание углекислого газа в атмосфере увеличилось более чем на треть. Так что же, выходит, на Земле уже теплее?

И да и нет. Но по большей части — да.

15. Потепление

Виновные испытывают боль

Стократ сильней от резких перемен…[12]

Джон Мильтон. Потерянный рай (1667)

Думая о погоде, я всегда думаю о ветре — о нежных его дуновениях в долине Маноа на Гавайях, о резких порывах, бьющих, как струя воздуха из фена, в лицо в пустыне Невада, о живительном бризе, омывающем Ослофьорд, о холодных прикосновениях, которыми тебя приветствует Миннеаполис, стоит лишь выйти из здания аэропорта. Я думаю о ветрах, переносящих воду, о том, как раскалывается небо во время летних штормов в Северной Дакоте, о бурях в Пуэрто-Рико и снежных зарядах, налетающих на Анкоридж, чтобы за час скрыть весь город под сугробами. О жгучих днях в Аризоне, когда вся влага в мгновение ока испаряется с тарелки, и о холодных туманах Новой Зеландии, от одного взгляда на которые начинают ныть суставы.

Ветер — это, конечно же, движение воздуха, а воздух движется при двух условиях: что-то или толкает его, или тянет. В прогнозе погоды вы не раз слышали об областях высокого и низкого давления, сопровождающих шторма. Все просто: воздух перемещается из области высокого давления туда, где давление ниже, — так рождается ветер, несущий бурю. Энергия, запускающая этот процесс, исходит из того же источника, что и практически любая другая: от Солнца.

Как создать планету без ветров и изменений погоды? Для начала придется выключить Солнце. Поскольку его лучи по-разному падают на экватор и на полюса и по-разному нагревают воду, снег и камень, температура на поверхности зависит от места. Солнце прогревает атмосферу сверху, а тепло от поверхности — снизу, создавая в середине холодные области, останавливающие и разделяющие поднимающиеся потоки теплого воздуха. Каждый движущийся участок воздуха смещает соседний — так взмах крыла бабочки на одном конце света порождает ветерок, качающий верхушки деревьев за тысячи километров от нее. Осадки без Солнца также были бы невозможны: именно благодаря ему вода испаряется с поверхности Мирового океана и собирается в облака, выпадая на землю дождем или снегом. Именно поэтому первым делом нам пришлось бы избавиться от Солнца.

Следующий шаг — остановить вращение Земли: именно ее бесконечное движение направляет ветра, которые подхватывают испарившуюся воду Сахары и уносят ее к тропическим лесам Бразилии. И, наконец, придется подождать несколько миллиардов лет, пока планета не остынет внутри, не растратит последние крохи тепла, выделяемого раскаленной магмой и радиоактивным ядром, рождающего извержения вулканов. До того лишенного рассветов и закатов дня, когда Солнце погаснет, а планета останется холодной, темной и недвижимой, на Земле будет дуть ветер и меняться погода.

Солнце — основной источник энергии, управляющей погодой. Молекулы углекислого газа, как мы хорошо усвоили, поглощают солнечный свет. Из сочетания этих факторов рождается эффект, в современном мире известный как парниковый; а при этом слове нам представляется место, где противоестественно жарко, и жара эта создана не природой.

Это прозвучит неожиданно, но идея парникового эффекта мне нравится: в основном тем, как тяжело нам ее (да и любую другую столь же страшную мысль) принять.

Тех из нас, кто вырос в холоде, кто дрожал на автобусной остановке поздним вечером, выталкивал старый «Форд» из кювета в тонких колготках, по 40 часов шагал без устали, пытаясь понять, как лошадь выбралась из загона, и все это при –30 °C, будет очень сложно убедить, что потепление на полтора градуса — катастрофа. Мне кажется, Межправительственная группа экспертов по изменению климата особенно и не пыталась.

Мне часто говорят, будто я преувеличиваю холод, сопровождавший мое детство. Недавно я распечатала и оформила данные Национальной метеорологической службы за 1975 год, когда пошла в начальную школу. В тот год 9 января началась снежная буря, которая продолжалась четыре дня и вошла в историю Миннесоты как Буря столетия. За неделю выпал годовой объем осадков. Годы с 1977-го по 1979-й, когда я делала карьеру в строительстве снеговиков, осваивала каток и сражалась с лыжами, — это период рекордно низких зимних температур, зафиксированных в истории наблюдений за ХХ век на территории 48 штатов.

Так что, поверьте, холодно тогда было, и мы знали, что кругом холод. Мы привыкли к этому и ненавидели мороз, особенно когда варежки промокали. Но у меня-то хотя бы были варежки, не уставала напоминать мама; в почти такую же холодную зиму 1936 года она обходилась без них, поэтому кончик носа у нее короче и не такой острый, как у меня.

Я выросла, а Миннесота, как и весь Средний Запад, стала местом куда более приятным. Тучи, раньше приносившие метели, сейчас проливаются дождем, снег сходит на две недели раньше, чем в 1972-м, а ледяной покров Верхнего озера держится на три недели меньше, чем в 1905-м. Есть множество причин (и тающий лед лишь одна из них), по которым дети в моем родном городе больше не катаются по озеру на коньках, зато на 15 дней дольше чихают от пыльцы крестовника. Стоит чаще наведываться в места своего детства: так проще заметить, насколько изменился мир.

Стоит добавить, что рост содержания углекислого газа в атмосфере приводит к последствиям гораздо более разнообразным и сложным, чем просто парниковый эффект. Молекулы его поглощают инфракрасное излучение, а значит, области теплого воздуха прогреваются еще сильнее. Контраст между ними и холодными областями становится заметнее; за счет этого ускоряется испарение с поверхности океана, увеличивается влажность воздуха и объем осадков, в которые эта влажность потом превращается. Опираясь на совокупность этих причин, ученые еще в 1980-х предсказывали рост количества штормов и их усиление. Их идея «глобального помрачнения» (в противовес «потеплению») имеет смысл. Я пишу эти строки в Осло, здесь –15 °C и все промерзло насквозь, а всего в 3000 км к северу отсюда, в Северной Гренландии, — оттепель и +6 °C. Есть немало оснований полагать, что страшные ураганы, разрушительные снежные бури, смывающие все вокруг ливни, сумасшедшие заморозки и безжалостные засухи двух последних десятилетий спровоцированы именно излишками энергии, оказавшимися в атмосфере. Сталкиваясь с нормальными погодными системами, они рождают безумие.

И все-таки, напомню, не мы ли 200 лет сжигаем ископаемое топливо и выбрасываем углекислый газ в воздух, где он поглощает солнечное тепло. Не должна ли была общая температура на планете заметно подняться? Да, должна была. И поднялась. Средняя температура поверхности Земли за последние 100 лет выросла на 1 °C.

Понимаете ли, это исключительно точные данные. Изменения температуры мы отмечаем с помощью термометра: он был изобретен 300 лет назад и вскоре доведен до совершенства. Метеостанции, записывающие показатели, разбросаны по всему миру, даже по самым удаленным его частям; люди, которые фиксировали для них информацию — фермеры, начальники почтовых отделений, монашки, горожане, ученые, — делали это честно и в деталях. Доказанное повышение средней температуры в последние 30 лет не вызывает в научной среде споров (поверьте, если что-то можно оспорить, ученые непременно это сделают).

Десятилетие с 2005 по 2016 год было самым теплым с момента изобретения термометра. Сейчас мы на пике кривой, описывающей повышение температуры на протяжении 100 лет. Возможно, прямо сейчас вы подумали: «Кто-то должен что-то предпринять».

Организация Объединенных Наций уже больше 20 лет пытается работать с идеей меняющегося климата; многие страны с энтузиазмом включились в этот процесс. Первая конференция сторон Рамочной конвенции ООН об изменении климата (РКИК) прошла в 1995-м при участии более чем 150 государств, включая таких крупных игроков, как США, Китай, Бразилия, Индия, Россия и Саудовская Аравия. Им был предоставлен доклад Межправительственной группы экспертов по изменению климата за 1992 год, хорошо известный сейчас документ, описывавший шесть различных сценариев, шесть научных прогнозов на 2100 год, в которых градус потепления варьировался от двух до более четырех по Цельсию. Так РКИК надеялась предложить широкий спектр изменений в энергопотреблении и убедить мировое сообщество принять их (желательно — закрепив новые обязанности в каком-нибудь документе).

Спустя три года был выпущен Киотский протокол, дополнительное соглашение между индустриальными державами и остальным миром, в котором первые обещали снизить выбросы в атмосферу углекислого газа до значений, предшествовавших 1990 году. Соединенные Штаты подписали эту бумагу, но никогда ее не ратифицировали. Канада вышла из соглашения сразу, как только стало ясно, что никто ничего не снижает. Евросоюз и Россия подписали протокол, но продолжали и дальше наращивать темпы выбросов. Росли они и в Китае, Индии, Индонезии, Бразилии, Японии и нескольких других странах, принявших соглашение, но не уточнявших плана действий. Очень мило: все согласились действовать, а потом сделали вид, что ничего не было.

Спустя 17 лет и четыре доклада — в 2015-м — РКИК инициировала Парижское соглашение: мольбу о помощи в ограничении роста глобальной средней температуры до значения менее 2 °C любыми доступными способами. Все страны, поставившие свои подписи под документом, вольны были определять собственный курс по снижению выбросов углекислого газа в атмосферу — путем обращения к «зеленым» технологиям, восстановления лесов или более внимательного отношения к потребляемым природным ресурсам. Закончилось все так же, как и раньше: 175 стран-участниц, никакого снижения выбросов, а следующий год, 2016-й, стал самым жарким в истории наблюдений.

Несмотря на это, во всем мире принято бравировать верностью этим несчастным протоколам. Когда Дональд Трамп говорит, что США не будут подчиняться требованиям Парижского соглашения, это заявление столь же очевидно и легкоисполнимо, как мое обещание не занимать английский престол после смерти королевы Елизаветы. Но международные СМИ все равно умудряются преподносить его как новость.

Проблема в том, что не существует способа превратить культурное начинание в международное соглашение. Практика показывает: страны готовы начинать войны ради ископаемого топлива, а не ради отказа от него. Нет и краткосрочного экономического стимула запихнуть этого джинна обратно в бутылку — или хотя бы попытаться. Финансовые циклы развиваются гораздо быстрее биогеохимических, и нет никакой промышленной выгоды, которую можно было бы получить, продвигая идею меньшего потребления. Совокупность этих реалий с нашим стремлением к большему приводит меня к печальному выводу: наихудший сценарий, прогнозируемый Межправительственной группой экспертов по изменению климата, вполне возможен и, вероятно, неизбежен.

Наверное, вы слышали о предписании поддерживать рост средней глобальной температуры «намного ниже 2 °C» — эта фраза дословно взята из Парижского соглашения. Основываясь на серьезном изучении данных, ученые предсказали множество бедствий даже при успехе этой попытки: катастрофические волны жары и засухи, повышение уровня моря, закисление океана, неурожаи и многое другое. Эти предсказания могут быть верными и неверными одновременно. Тем не менее образ опустошенной Земли ужасает, и кажется, будто каждое новое исследование предпринимается исключительно с целью напугать нас еще больше.

Кто-то когда-то предположил, что преодолеть страх можно, лишь испугавшись еще сильнее. Мы недостаточно боимся. И вот уже заголовки газет кричат: «Люди должны бояться изменений климата» и «Время впадать в панику: только страх нас спасет», будто их пишут люди, живущие в альтернативной вселенной, где в первом обращении Франклина Д. Рузвельта говорилось прямо противоположное тому, что он сказал на самом деле.

Я всего лишь «девушка из лаборатории», но идея запугивания ради запугивания меня пугает. Никто не принимает здравых решений, когда ему страшно, — тому полно примеров в истории. Во многих случаях напуганные люди и вовсе отказываются что-либо предпринимать. Приведу пример. Восьмидесятые годы. Я еще ребенок, но уже напугана перспективой ядерной войны. Взрослые только о ней и говорят, повергая друг друга (и меня) в еще больший ужас. Был ли этот страх обоснован? Да. Привел ли он нас к решению вопроса? Скорее нет. Сорок лет спустя бомбы, уничтожившие Хиросиму, сравнимы со спичкой, зажигающей огонь термоядерной бомбы. Ядерные взрывы снились мне в детских кошмарах, но прошло время — и еще больше стран владеет еще более разрушительным оружием.

Стоит также помнить, что пресловутые 2 °C — это ответ на вопрос из 1970-х: «Насколько теплее станет, если содержание углекислого газа в атмосфере удвоится?» Полученные результаты использовались учеными для изучения эффекта, оказываемого потеплением на погоду, сельское хозяйство и общество. Оказалось, что каждая из этих сфер жизни очень сильно пострадает. Избежать последствий можно, остановив рост температуры до того, как она достигнет обозначенного уровня. Исходя из этого, 2 °C вполне логично упоминались в бесконечных международных докладах и онлайн-публикациях.

Опирались на них и при установке предела потепления — требования, согласно которому общее повышение температуры с начала промышленной революции не должно превысить те самые 2 °C. Выше я уже говорила, что с тех пор температура увеличилась на 1 °C. Осталось чуть больше градуса до начала катастрофы, предсказанной учеными еще в семидесятых.

Говорю это, чтобы ввести вас в курс дела, а не напугать: за годы преподавания я хорошо усвоила разницу между этими двумя понятиями. Знаю, что страх часто заставляет нас отстраняться от проблемы, в то время как знание, напротив, провоцирует приглядеться к ней пристальнее. Если рассуждать логически, единственная возможность избежать большего потепления — использовать преобразующий подход к использованию энергии, а не наращивать изменения, диктуемые Киотским протоколом и Парижским соглашением. Нужно изменить общечеловеческое представление о том, зачем нужна энергия, и скорректировать индивидуальные — а потом и коллективные — привычки ее использования.

Я ученый и должна бы знать ответы на все вопросы, но, как и прочие, не в силах представить, как выглядят настоящие перемены. Почти все, что я делаю, требует энергии. Почти вся она получена из ископаемого топлива. И таких, как я, миллиарды. Семь миллиардов людей, которые хотят жить именно так.

Если погоня за бóльшим станет движущей силой всего человечества, если вся планета решит жить по-американски, общий объем выбросов углекислого газа увеличится в четыре раза. Сейчас трудно сказать, какая его часть попадет в Мировой океан (и какие разрушения это вызовет), но еще в 1970-х ученые выяснили: к 2200 году в атмосфере будет примерно вдвое больше углекислого газа, чем в наше время, и прочие сценарии маловероятны. Следствием этого станет повышение общей температуры примерно на 2 °C и сопутствующие катаклизмы.

Не нужно паниковать. Не нужно опускать руки. Но пора браться за ум.

Всего два столетия отделяют нас от 2200 года. И те же два столетия — от эпохи, когда люди начали активно использовать энергию пара, добывая и сжигая уголь, с которого все началось. Два века в одну и другую сторону, всего 400 лет от начала до конца истории. Возможно, на этом она и правда закончится.

Судьба занесла меня — и вас — на перепутье экологических изменений окружающей среды.

Наши прапраправнуки будут жить в 2200 году. Всего три поколения, чтобы узнать, как именно человечество переживет последствия цивилизации.

Нам еще о многом нужно поговорить. Большая часть этих вопросов гораздо проще, чем проблемы глобального потепления (и помрачнения), но и эти ставки очень высоки. Если хотите, начните со звонка в Канаду где-нибудь в середине февраля. Спросите своего собеседника или собеседницу, что происходит, когда Земля нагревается. Скорее всего, речь не пойдет о росте числа ураганов и лесных пожаров, о страшных ливнях и удушающих волнах жары. Даже о возможных последствиях для урожая или заболеваемости малярией никто не вспомнит. Нет: в это время любой канадец, вероятно, исключительно вежливо заметит, что у них тут кругом льды. И когда температура повышается, они начинают таять.

16. Таяние льдов

Льдина была нам хорошим другом, но ее путешествие подходит к концу, и теперь она может в любой момент расколоться и сбросить нас в бездонное море.

Эрнест Шеклтон (1915)

Когда мне было шесть лет, моим лучшим другом был кусок льда, тяжелый и толстый осколок размером с два сложенных вместе кирпича. Звали его Ковингтон.

В Миннесоте зима похожа на обедневшего дядюшку, который каждый год появляется на пороге в начале ноября. Само его присутствие будто позволяет увидеть все в новом свете, заставляет выйти на улицу и вспомнить, как здорово бывает просто бежать вниз по склону холма или крутиться на одной ноге. Потом приходит январь, и дядюшку сменяет тетушка, которая никогда вас не любила. Становится по-настоящему холодно, а все вокруг покрывается льдом, причем с каждым годом его все больше и больше. Когда школа открывается наконец после рождественских каникул, снег превращается в ледяные торосы, между которыми тянется узкая расщелина тропинки.

В семидесятых годах мы ходили в детский сад без родителей. Это было недолгое путешествие, но я до сих пор помню первый сладкий ужас свободы выбора, когда нужно самой решать, на какие трещины в насте можно наступать, а на какие не стоит. В начале 1976-го я завела привычку всю дорогу пинать перед собой осколок льда, прислушиваясь к звону, с которым он катился по дорожке. Этакая северная версия детской игры с пустой консервной банкой. Однажды я обнаружила себя в школьном дворе с ледышкой, размер и форма которой делали ее идеальной для этого занятия. Естественно, я не захотела с ней расставаться, а потому спрятала в снежном заносе, окружавшем пожарную колонку, когда прозвенел звонок. После занятий ледышка оказалась на прежнем месте, так что я выкопала ее и поскакала домой, где оставила у заднего входа перед тем, как войти внутрь. На следующее утро путешествие туда и обратно повторилось. Так на свет появился Ковингтон.

Вся вода на Земле делится на две неравные части — соленую и пресную. Если всю ее в соответствии с объемом представить в небольших емкостях, то океанской, густой от соли, наберется примерно 4,5 л. Пресной же будет всего три ложки, и в двух из этих ложек окажется лед.

Подъем общей температуры, который мы обсуждали в предыдущей главе, приводит к таянию мировых льдов. Это легко отследить по снимкам со спутников, увидеть в бинокль во время отпуска или заметить в повседневной жизни, поэтому у ученых нет никаких сомнений: процесс идет.

В наши дни в Канаде отрицательные температуры не держатся достаточно долго, чтобы можно было провести хотя бы один сезон хоккейной лиги, поэтому мальчишки и девчонки больше не гоняют с клюшками по соседним прудам. В Нидерландах по той же причине уже 20 лет не проходят марафоны по катанию на коньках. По всему миру подрастают поколения детей, не унаследовавших развлечений своих старших родственников — потому что лед слишком тонкий и слишком недолговечный.

Запертые на крытых площадках с тщательно выверенной температурой, самые талантливые из юных спортсменов мечтают о Большой Арене. Если однажды кто-то из них и окажется на зимней Олимпиаде, не исключено, что соревноваться уже можно будет только в помещении. Из 23 городов, с 1926 года выступавших в роли столиц Олимпийских игр, почти в половине уже нельзя проводить состязания по лыжному спорту, фигурному и спортивному катанию, сноуборду. В этом списке есть и норвежский город Осло, где я живу, — а ведь еще в 1952-м трасса для бобслея проходила прямо под одним из моих окон.

Даже лыжникам-любителям открыто все меньше возможностей. Снег сошел примерно с четверти пиков в Монтане, Юте и Калифорнии, хотя еще в 1930-м все было иначе. В Колорадо ситуация еще хуже: в некоторых областях стаяло более 80 % снежного покрова. Вероятно, вскоре США пойдут по стопам Германии, Финляндии и Норвегии, где активно строятся (с затратами огромного количества энергии!) крытые лыжные спуски — жалкое подобие зимних забав, которое достанется нашим внукам.

Причудливые льды Национального парка Глейшер на северо-западе штата Монтана поражают воображение туристов с 1910 года, когда парк только открылся. Но, если вы хотите увидеть их своими глазами, настоятельно советую не откладывать поездку — и взять с собой семью: наши дети застанут полное исчезновение местных льдов. Величественные ледники, встречающиеся в горах Швейцарии, Аляски, Новой Зеландии, Танзании и Норвегии (это лишь часть списка), тают с устрашающей скоростью. Этот процесс начался не позже 1970-х, но в последнее десятилетие ускорился. Любой ледник в Скалистых горах со времен моего детства уменьшился вдвое, многие и вовсе исчезли. Столько утраченных ледниковых ландшафтов, столько потрясающих фотографий, которых уже никогда не сделать.

Представьте себе Северный полюс. Держу пари: перед вашим внутренним взором сразу возник образ белого медведя и Санта-Клауса (и один из них, вы правы, действительно там живет). О чем вы точно сейчас не думаете, так это о ледяном панцире на поверхности Арктического моря. По своему строению он отличается от льда на поверхности материка. В летний период этот панцирь немного подтаивает, чтобы зимой вернуться к прежним размерам, замерзнув снова. Тысячелетиями этот процесс — потеря части массы летом и наращение ее зимой — шел как обычно, позволяя удерживать Северный полюс в равновесии. Но за последние 50 лет все изменилось.

Сезон таяния льдов в Арктике все еще начинается примерно 1 июня, но время заморозков отодвигается и отодвигается по мере того, как температура продолжает расти. В 1970-х таяние заканчивалось в сентябре, в наше время — длится до октября. Лишний месяц — и недостающий месяц на то, чтобы восстановить исходную массу. Так панцирь льда на Арктическом море стал существенно тоньше, его края постоянно откалываются. Плохая новость для белых медведей, которым, помимо прочего, нужна опора под лапами.

Большая часть ледяного покрова Земли сосредоточена на Северном и Южном полюсах, где долгие зимы без солнца позволяют сохранить очередной снегопад, превратив его в очередной пласт твердого холодного льда, ложащегося на предыдущий слой. Именно благодаря полюсам около десятой части поверхности нашей планеты из космоса кажется кипенно-белой. И по мере того как средняя температура будет расти, те же спутники зафиксируют постепенное исчезновение белоснежных «заплаток».

Лед тает, когда окружающая среда прогревается примерно до +2 °C. Помните самый первый научный эксперимент в своей жизни? Он начался, когда в детстве вы потянулись к маминому стакану с водой, заинтересовавшись плавающими внутри прозрачными кубиками. Мама наверняка выловила для вас парочку и разрешила подержать в маленькой ладошке, и блестящий твердый лед становился текучей водой. Волшебное превращение, которое можно увидеть своими глазами.

С Ковингтоном мы расстались с приходом весны 1976 года. Мне всегда казалось, что тот момент отлично подошел бы для иллюстрации к какой-нибудь детской книге. Апрельское утро, я склонилась над останками друга, то есть над маленькой лужицей, и слезы падали туда, смешиваясь с новым агрегатным состоянием, в которое он перешел. Конечно, долго я не плакала. Шумя ветрами, зима наконец ушла, мир снова согрелся под солнцем, лед растаял, а к 1 мая у меня уже появилась новая лучшая подруга — девочка по имени Дженнифер.

Если честно, не припомню, чтобы потеря Ковингтона заставила меня грустить. Возможно, уже тогда, задолго до знакомства с круговоротом воды в природе, я интуитивно поняла: он отправился туда, куда отправляется весь растаявший лед, в широкие объятия Мирового океана.

17. Повышение уровня воды

Просто признайтесь себе:

Вода поднялась.

Боб Дилан (1964)

Если в мире есть существо благороднее хорошей собаки, мы с ним пока что не встретились. У каждой породы есть определенное очарование, но я особенно люблю чесапик-бей-ретриверов, больших, коричневых, несокрушимых. За последние 30 лет у меня жило несколько таких, и какой же великой удачей было наблюдать их упрямое сопротивление старости.

Нашу последнюю собаку, Коко, мы усыпили после того, как ее почки окончательно сдались перед усталостью и тяготами долгой жизни. Было утро вторника. Вместе с мужем и сыном мы сидели кружком в кабинете ветеринара. Я держала Коко на руках и рассказывала ей, какая она хорошая девочка и как мы ее любим. Когда ее дыхание замедлилось и остановилось, а сердце перестало биться у моей груди, пришлось признаться себе: я не думала, что она умрет вот так.

Чесапик-бей-ретриверы обожают плавать, ведь их вывели для охоты на уток в бурных волнах Атлантического океана. Коко демонстрировала любовь к воде всю жизнь. Пока мы жили на Гавайях, я всегда носила с собой кокос, поскольку время от времени Коко приходило в голову броситься в море и добыть один из огромных красных буйков, маячивших возле побережья. Стоило ей решиться на заплыв, только плеск и брызги чего-то достаточно крупного, чтобы претендовать на утешительный приз, могли сбить собаку с пути. Большой гнилой кокос отлично справлялся с этой задачей.

Сложнее всего было гулять с Коко по Кайлуа-Бич, пляжу с наветренной стороны острова: она то и дело останавливалась и завороженно смотрела вдаль, мимо пенных шапок прибоя, на бескрайний океан. Тридцать секунд спустя она уже бросалась в двухметровые волны, как будто думала, что умрет, если немедленно не уплывет в Калифорнию. Однажды (в тот раз кокос не помог) мне пришлось плыть за ней, вкладывая все силы в каждый взмах и надеясь, что отлив не утянет на дно нас обеих до того, как я поймаю собаку и поверну ее обратно к берегу. В тот день мы выбрались на песок, измотанные и потрясенные, отплевываясь от морской воды, но признаюсь, за этот безумный заплыв я полюбила Коко только сильнее.

Шли годы, и старый добрый кокос с приправой из любви к женщине, которая раз за разом бросала его, уверенно возвращал Коко на берег. Даже теперь мне временами снится, будто я стою на берегу и слежу за тем, как она уплывает все дальше и дальше, пока не превращается в крошечную точку, исчезающую за горизонтом.

Поговорив с коллегами и изучив карты, я обнаружила, что Коко пыталась достать из воды волноизмерительный буй, болтавшийся на якоре далеко на границе бухты Кайлуа, почти в открытом море. Этот металлический шарик размером с мяч для йоги невозможно было разглядеть невооруженным глазом, но собака, я уверена, чуяла его или слышала, как разбиваются о него волны, и знала, где он находится. И она не зря стремилась посмотреть поближе на это чудо техники. Волноизмерительные буи, оснащенные акселерометром, радаром, системой GPS и как магнитом притягивающие к себе ретриверов, придуманы, чтобы практически беспрерывно оценивать силу, высоту и длину волн и передавать серфингистам и морякам важные данные.

Сотни столь же высокотехнологичных приборов рассыпаны по всем океанам мира. Они тщательно отслеживают огромное количество параметров, включая вертикальное отклонение — измерение точного расстояния от места своего положения до центра Земли — по несколько раз в день. Сверху за водным покровом наблюдает армия спутников, готовых уловить мельчайшее изменение уровня моря. Эти инструменты дополнили и усовершенствовали водомерные посты былых времен, представлявшие собой всего-навсего плавучие хижины, часто расположенные на краях пирсов. Основным устройством отслеживания изменений на них была обычная линейка, прикрепленная к ленте самописца, отмечавшего подъем воды.

Эти измерения выросли из необходимости предсказывать приливы, и им уже не одна сотня лет. Поэтому мы знаем, что за последние 100 лет средний уровень моря стал выше на 17 см. Больше половины этих сантиметров прибыли за последние 50 лет, а значит, уровень моря не просто поднимается — он поднимается все быстрее.

Тысячи простых приспособлений по всему миру указывают на медленный подъем воды, но это не естественный процесс, хотя вы могли бы подумать иначе. Океан и суша постоянно в движении: волны набегают и разбиваются, земля поднимается и опускается. Из-за этого в некоторых местах уровень моря значительно выше, чем в других. Например, в Мексиканском заливе он повысился на 20 см только в период с 1960 года. Здесь, в Осло, наступающее море опережается подъемом земли — на нее больше не давит вес растаявших ледников. Поэтому в Ослофьорде уровень сетей, наоборот, снизился за этот период на 10 см.

Именно вода растаявших ледников обеспечила примерно половину подъема уровня моря в последние полвека. Вторая половина — результат повышения температуры поверхностных вод. Океаны поглотили большую часть тепла, полученного из-за парникового эффекта, а вода при нагревании расширяется. Средняя температура поверхности Мирового океана за 50 лет выросла на 0,7 °C, таким образом, примерно 7,6 см от общего уровня — результат расширения его вод.

Морских обитателей такое потепление очень удивило. Если рассматривать побережье Северной Америки, среднестатистическая рыба в поисках более прохладных мест обитания вынуждена была уйти на 64 км к северу и на 12 м вглубь. Это, естественно, повлияло и на рыболовецкий промысел: лобстеры с 1970 года ушли на 160 км к северу, и многие рыбацкие суда вынуждены были последовать за ними.

Рост уровня моря влияет и на жизнь на суше. Некоторые из этих последствий видны сразу, некоторые — нет. Когда море поднимается, оно забирает часть земли — земли, пригодной для строительства городов, отелей, домов, заводов, складов. Оно наступает постепенно, пока не скроет сушу под собой. Только с 1996 года на Восточном побережье Соединенных Штатов под воду ушло около 50 км² ценных прибрежных территорий. Для того чтобы проявились прочие последствия — бесплодность почвы из-за постоянных подтоплений морской водой, пресная вода, непригодная для питья из-за попавшей в нее соли, — нужно время.

В наши дни примерно четверть населения Земли живет в пределах 100 км от побережья. Даже несмотря на передовые достижения инженерии, например строительство системы дамб, как в Нидерландах, подъем моря наверняка лишит домов тысячи людей на ближайшие 100 лет, а воду и почву в этих районах сделает непригодными для питья и сельского хозяйства на многие тысячелетия. Сильнее всего в такой ситуации пострадают бедные низинные регионы, где люди не могут позволить себе меры защиты.

Бангладеш, расположенная в дельте двух рек, находится почти на уровне моря. Территория страны по размерам примерно равна Алабаме, но проживает на ней почти половина населения Соединенных Штатов. Если море продолжит наступать, около 20 % государства окажется под водой в течение ближайших 30 лет, а люди вынуждены будут тесниться на уменьшившемся участке земли, пытаясь существовать при еще более ограниченных ресурсах. По иронии судьбы на долю Бангладеш приходится менее 1 % общего объема углекислого газа, выброшенного в атмосферу за последние 50 лет, однако именно ее жителям придется дорого заплатить за последствия. Так происходит все чаще: наибольшую выгоду от ископаемого топлива получают не те люди, которые сильнее всего страдают из-за его неумеренного использования.

Углекислый газ не только косвенно виновен в повышении температуры океанской воды: он еще и напрямую повлиял на ее состав. Примерно треть того, что было получено в результате сжигания ископаемого топлива, абсорбировалась примерно так же, как абсорбируется газ в газировке. Стоматолог наверняка говорил вам, что не стоит ее пить: кислота в ней повреждает зубную эмаль. В океане происходит то же самое. Кислотность воды повышается, коралловые рифы гибнут, морские обитатели с трудом наращивают твердый панцирь. Пока мы сжигаем ископаемое топливо, углекислый газ поступает в атмосферу — а значит, и в Мировой океан — каждый день.

Вернемся на минутку к таянию. Помните, выше я говорила, что половина всей «лишней» воды в Мировом океане раньше была льдом? Льдом, который растаял, вызвал повышение уровня моря и оставил без крова тысячи людей. Так вот, сейчас планета лишилась менее 5 % своих ледников. Остальные еще только могут растаять…

Все льды, упомянутые в главе 16 (даже ледники и снеговые шапки Арктического океана), кажутся снежинками в сравнении с ледяными полями Гренландии и Антарктиды. В Гренландии, как и по всей Арктике, они уже начинают таять, обнажая ее скалистые земли и сокращаясь каждый год на миллиарды тонн. К счастью, часть этой воды снова замерзает на своем пути по материковому ледяному покрову. Но часть все же попадает в море.

Ледяной щит Антарктиды — это бескрайние белые поля, 90 % ледяного покрова Земли. Толщина его здесь достигает 1,5 км, возраст — 1 млн лет. По сравнению с Арктикой таяние антарктической шапки почти незаметно, но ситуация может измениться в любую минуту: рисунок звуковых волн, полученный с радаров, показывает, что со стороны Тихого океана один из пластов начинает сдвигаться к воде. Если глобальное потепление все же растопит и Антарктику, количество избыточной воды в совокупности с и без того растущим уровнем моря будет невообразимым.

На основании простых измерений по всему миру удалось собрать огромный объем данных об углекислом газе, температуре, массе льда и уровне моря, однозначно свидетельствующих об изменениях за последние 20 лет. Несмотря на это, люди находят в них повод для споров. Я не могу включить компьютер, не услышав в очередной раз, как глупы и необразованны все, кто отрицает изменения климата. Не могу перейти ни по одной ссылке в таком обсуждении, не узнав, напротив, что все исследования климата — раздутое преувеличение.

Человечество раскололось на два лагеря и подзуживает друг друга в интернете с таким азартом, будто атмосфера прислушается к его мнению, талая вода спешно сбежит от спорщиков обратно в ледники, а победа над виртуальным оппонентом окажется хоть сколько-нибудь значимой для мира. Америка стала похожа на несчастливых супругов, которые погрязли в ссорах по поводу белья и посуды, потому что слишком боятся вдумчиво обсудить любые перемены.

Ученые тем временем продолжают наблюдения и измерения, позволяющие понять процесс в целом. Честно говоря, работенка эта не из легких. Современные климатологи больше похожи на встревоженных онкологов, чем на Индиану Джонса или Жака-Ива Кусто. Планета больна, и мы подозреваем худшее. Жара, таяние льдов, наводнения, ураганы, метели — этого не должно быть. Нужно провести анализы, поставить точный диагноз и назначить схему лечения. Мы надеемся, что все не так плохо, как кажется, но нуждаемся в поддержке, содействии и терпении. Иначе ответа на наши вопросы не получить.

Уровень углекислого газа в атмосфере сейчас выше, чем когда-либо за последний миллион лет. Лед тает, море наступает, погода сходит с ума. Земле очень плохо. Все это — тревожные симптомы, и они не уйдут сами по себе. Короткий период, когда наши действия могут что-то исправить, почти закончился, время на исходе. Я знаю это наверняка, ведь многое уже начало умирать.

18. Большое прощание

Подобно тому, как множество свитых бечевок образуют канат, нередко огромная глупость является всего лишь суммой глупостей мелких[13].

Виктор Гюго (1862)

Открывая дверь ихтиологической лаборатории Папского католического университета Риу-Гранди-ду-Сул в 2005 году, я была готова увидеть тонны мертвых рыб. К чему я оказалась не готова, так это к запаху. Он был настолько силен, что валил с ног. Глаза моментально начали слезиться. Кажется, даже собеседников своих я начала слышать хуже. Сосредоточиться на чем-то, кроме запаха, там было невозможно, — и это был запах спиртного. В лаборатории воняло как внутри бутылки водки, которую окунули в ванну с виски и опустили на дно океана из джина.

Папский католический университет Риу-Гранди-ду-Сул (ПКУРГС) расположен в Порту-Алегри, Южная Бразилия, в устье реки Жакуи. В нем есть анатомический театр, который не назовешь иначе, нежели произведением искусства. Именно здесь ежедневно совершается подвиг, достойный Геракла: идет работа над составлением актуального списка всех пресноводных рыб Южной Америки. Это один из множества университетов, созданных в попытке зафиксировать и каталогизировать невероятное многообразие флоры и фауны, существующей на территории Бразилии, настолько богатой бабочками, насекомыми, цветами, рыбой и амфибиями, что она утомляет воображение современных биологов.

В настоящий момент известно несколько тысяч видов пресноводных тропических рыб, и половина из них обитает в Бразилии. Большая их часть, к тому же, эндемики — виды, присущие именно этой экосистеме и живущие только в ней. В эпоху глобализации такая верность родине — редкость. В лаборатории, куда я заглянула, ученые тонут в работе, продолжающейся не первое десятилетие: группы студентов и аспирантов поставили сети в реках Южной и Восточной Бразилии. Каждый улов — сотни рыб — направлялся в лабораторию, где их сортировали по видам, консервировали в этиловом спирте, исследовали и детально описывали. Разнообразие созданий, попавших в тенета, потрясает. Для большинства ученых обнаружение и описание нового вида — поворотный момент в карьере, возможно единственный за всю жизнь, но ребята из Порту-Алегри открывают новые виды в среднем раз в четыре дня.

Официально поставить рыбу «на учет» можно, только составив ее полное анатомическое описание. Нужно проверить, встречался ли этот вид ранее, и, если нет, определить, к какому из существующих он ближе всего. Было немного забавно смотреть на бесчисленные рыбьи тушки, плавающие в спирте в ожидании своей очереди. Вдоль каждой стены — лаборатории, коридора, галереи — тянулись ряды белых пластиковых бочек, высотой примерно мне по плечо. К каждой крышке крепилась ручка, потянув за которую можно было извлечь около 40 лесок с болтающимися на концах трупиками. Если бы рыбка плавала в кофе у моей собеседницы, я и то практически не удивилась бы.

— И что, вы до них доберетесь? — спросила я, пока она начинала оформлять новый улов.

— Рано или поздно, — заверила она, отхлебнув из чашки. — Я бы даже сказала, они у нас стремительно заканчиваются.

Заметив мое недоумение, собеседница пояснила:

— В основном мы пытаемся успеть взглянуть в глаза каждой из этих рыб до того, как весь вид полностью вымрет.

Тому, что лаборатория Папского католического университета вкладывает столько усилий в перепись пресноводных рыб Бразилии, есть серьезная причина: в своей экосистеме они — канарейки в угольной шахте. Обитатели пресных вод вообще уникальны: составляя менее 1 % всего живого мира Земли, они одновременно обеспечивают минимум 6 % от числа существующих на планете видов. Такое высокое разнообразие делает любую потерю в популяции настоящей трагедией. Число живущих в пресной воде созданий, находящихся на грани вымирания, в пропорциональном соотношении больше, чем число таковых на суше и в море в целом.

История реки Жакуи, бегущей мимо лаборатории к озеру Гуаиба и Атлантическому океану, похожа на любую историю любой бразильской реки, протекающей возле населенного пункта. В 2000 году выше по руслу была построена плотина Доньи Франциски. Больше 2 га площади вокруг нее затопили под резервуар, вынудив примерно 500 семей переселиться в другое место.

Существуют тысячи причин для строительства плотин, но результат всегда выглядит одинаково: там, где раньше была река, появляется озеро. Озера удобнее для полива полей, содержания животных и очистки или охлаждения механизмов: из них проще брать воду, чем из бегущего потока. К тому же собранную воду можно спускать, обеспечивая выработку электричества, как это было описано в главе 13. Плотины поддерживают промышленность и сельское хозяйство — и именно поэтому почти всегда приводят к росту того и другого.

Стоит возвести плотину, и русло ниже по течению можно считать прóклятым. Самая заметная перемена — снижение объема воды: остается лишь малая часть того, что было доступно, пока реку ничего не сдерживало. Это приводит к сокращению мест обитания рыб, насекомых и амфибий. Они вынуждены тесниться на меньшей площади, значит, нарастает конкуренция, сокращаются ресурсы, многие обитатели реки не выдерживают и умирают. В лабораториях Бразилии идет забег наперегонки со временем: они пытаются выяснить, какие рыбы живут в реках сегодня, чтобы завтра мы могли точно указать, кто окончательно исчез с лица Земли.

Вымирание — часть круговорота жизни на нашей планете. Когда появляется новый источник пищи или новая среда обитания, создается ниша. Какой-нибудь подвид оттачивает имеющиеся навыки для жизни именно в ней, занимает ее и размножается, — так через некоторое время рождается новый вид. Рано или поздно эта ниша исчезнет в силу изменения окружающей среды или появления более сильного претендента. Тогда населявший ее вид придет в упадок и постепенно вымрет. Исследуя окаменелости, палеонтологи то и дело находят свидетельства того, что виды постоянно появляются и исчезают. В среднем каждый из них существует около 10 млн лет. Поскольку цикл неизменен уже около 3 млрд лет, сейчас существует меньше видов, чем успело вымереть за это время.

Очень редко случается, что одновременно закрывается сразу несколько существующих ниш. Это запускает процесс, называемый массовым вымиранием. Среди окаменелостей за последние 500 млн лет есть свидетельства пяти таких биологических катастроф, когда за короткий отрезок времени 70 % (и более) населявших планету видов исчезали одновременно. Самое близкое к нам массовое вымирание произошло около 66 млн лет назад — тогда вымерли динозавры. Судя по темпам сокращения и исчезновения существующих сегодня видов, мы, боюсь, стоим на пороге шестого массового вымирания.

Масштабные исследования последних десятилетий выявили тревожную тенденцию: исчезновение примерно половины существующих видов птиц и бабочек и сопутствующее исчезновение четверти рыб и растений. У нас на глазах идет снижение численности всех составляющих пищевой цепочки. Есть и полностью вымершие виды — в их числе толстохвостый голавль, саранча Скалистых гор, японский морской лев и струнное дерево (Acalypha rubrinervis).

Основная причина современного снижения численности проста и широко известна: это потеря привычных мест обитания. Расширение городов приводит к тому, что растениям и животным становится негде жить. Особенно ярко это иллюстрирует история Северной и Южной Америки в период, когда европейцы перешли от редких поселений к полноценной колонизации в последние 500 лет. С момента их прихода на материк обе Америки лишились 88 % тропических лесов, 90 % коралловых рифов и 95 % высокотравных прерий. Виды, приспособленные к обитанию в этих нишах, сейчас полностью исчезли. Города, пригороды, бухты и фермерские поля создали совершенно новые территории, подходящие для «завоевателей» — микробов, насекомых, растений и животных, прибывших с колонистами. Они увидели доступные ниши — и захватили их.

Вторая причина вымирания описана в главе 15: это изменения климата. Известно, что волны жары убивали целые колонии летучих мышей, а исчезновение полярных шапок может оставить белых медведей без охотничьих угодий. Растет уровень углекислого газа, а с ним бурно разрастается ядовитый плющ, уничтожающий деревья. Под вопросом будущее зеленых морских черепах: из-за потепления из яиц выводятся только самки. Очень часто территории, где обитали растения и животные, превращают в одинаковые безликие участки асфальта, цемента, канав, дворов и заборов. На них процветают виды, не свойственные для прежней экосистемы, причем процветание их обеспечивается за счет исчезновения разнообразных «аборигенов».

Темп мирового вымирания в наши дни почти в тысячу раз выше, чем отраженный в окаменелых останках. По прогнозу, при сохранении этой скорости к 2050 году исчезнет примерно 25 % существующих видов — треть от 70 %, считающихся признаком массового вымирания.

Геологи написали множество томов о слоях древних пород, сохранивших следы массового исчезновения видов. Камни былых эпох — до, во время и после вымираний, случившихся миллионы лет назад, — были исследованы, проанализированы, описаны и занесены в архив. Их сравнение показало, что каждому вымиранию сопутствовал некий крупный катаклизм: падение астероида, резкое изменение уровня моря, неожиданный выброс парникового газа, смертоносные извержения, потопы или пожары. Этот список можно продолжать и продолжать. Однако систематизация окаменелостей периода экологических катастроф показывает: филогенез на планете менялся, потому что, когда вымирает один вид, все его потомки навсегда потеряны для мира.

Есть одна важная черта, отличающая массовое вымирание от регулярного: скорость, с которой оно происходит. Во время массового исчезновения видов они полностью перестают существовать за каких-то несколько тысяч лет, в то время как обычно этот процесс занимает миллионы. Все былые вымирания — свидетельства глобального нарушения равновесия и вынужденных изменений. Сейчас происходит то же самое.

Массовое вымирание закончится. Древо жизни потеряет еще несколько веток, но жизнь продолжится. Снова оденутся листвой деревья, сушу и моря заселят новые животные, разные виды осядут на разных ландшафтах, и время продолжит свой бесконечный бег. После шестой глобальной катастрофы на Земле все еще будет жизнь, но сейчас мы можем представить ее не лучше, чем динозавры — мир, населенный двуногими млекопитающими, которые управляют бульдозерами и летают на самолетах.

Каждому виду, в том числе и нам, рано или поздно придет конец: таково одно из главных требований природы. Но наш поезд еще не ушел. Пока мы можем контролировать собственное вымирание — хотя бы то, сколько времени на него уйдет и как сильно придется страдать нашим детям. Если действовать, то сейчас, пока мы в силах повлиять на общий исход.

19. Следующая страница

Терпеть, любить; и так желать блаженства,

Что Солнце вспыхнет сквозь туман[14].

Перси Биши Шелли (1818)

Когда я была маленькой, отец как-то пообещал, что однажды все люди на Земле будут жить дружно, без войн, голода и нужды. На вопрос, когда же это случится, он не мог дать точного ответа, но верил: рано или поздно так и будет.

Прошло много лет, и я не могу не спросить себя: выбрал ли он специально именно тот день, чтобы сказать это? Мне тогда исполнилось девять — возраст, в котором уже начинаешь сомневаться в авторитете родителей, но еще прислушиваешься к их словам.

— И как же это будет? — интересовалась я скептически. — Мы все живем в разных странах и говорим на разных языках.

— Границы меняются, — спокойно возражал папа, — а люди учат чужие языки. Человечество — вид, способный научиться чему угодно.

Я была младшим ребенком в семье, единственной девочкой, дочерью, которая родилась уже на закате отцовской жизни. В тот мой день рождения ему уже было 55, и за эти годы он дважды видел, как менялись границы. Но он не только поэтому верил в способность человечества менять мир.

Он верил в людей потому, что видел, как они растут и меняются, пока преподавал физику, химию, математический анализ и геологию целому поколению детей нашего города — а потом и поколению их детей. Он верил в людей потому, что видел перемены и в своей жизни: магия радио уступила место телевидению, телеграф превратился в телефон, вместо тикерной ленты в компьютерах появились сначала перфокарты, а потом и интернет. Он верил в людей потому, что видел свою семью: его жена, в отличие от его бабушки, пережила роды; его дети, в отличие от его родителей, могли поступить в колледж и, в отличие от него самого, росли, не боясь полиомиелита.

Папа верил в человечество из любви ко мне, а я из любви к нему сохранила эту веру. И когда мой первый — и лучший — учитель физики сказал, что самые смелые мечты можно осуществить, если всецело посвятить себя работе и любви, я и ему поверила.

Существует множество способов стабилизировать и впоследствии уменьшить количество углекислого газа в атмосфере. Это должно ограничить — а позднее и повернуть вспять — процесс повышения температуры на планете. Многие из предложенных решений выглядят многообещающе. Можно выделить двуокись углерода из воздуха, сконцентрировать и запечатать в контейнер; яркий пример такой технологии в действии — металлические бочки, напоминающие торпеды, возле автоматов для разлива газировки в кафе и ресторанах. Инженеры предложили даже вывести углекислый газ из атмосферы, перевести в жидкое состояние и впрыснуть эту жидкость глубоко в почву, где она навсегда останется в ловушке между слоями каменных пород на дне океана или в пещерах, откуда раньше добывали нефть и уголь. К несчастью, все эти действия — выделение, концентрация, перевозка, впрыскивание — требуют гораздо больше энергозатрат, чем мы способны компенсировать. Иными словами, пытаясь воплотить эти планы в жизнь, вы сожжете больше топлива и произведете больше углекислого газа, чем собираетесь ликвидировать. Несмотря на это, некоторые страны продолжают улучшать подобные методы в надежде однажды свести баланс.

Примерно настолько же неосуществимым выглядит и предложение сократить содержание углекислого газа в атмосфере, усилив выветривание пород. Каждый год небольшое количество двуокиси углерода выводится из воздуха, смешиваясь с дождевой водой. Эта реакция создает слабую кислоту, которая просачивается в почву и разъедает лежащие под ней породы. Ученые предложили увеличить площадь доступных для выветривания территорий на поверхности земли, перерабатывая вулканические породы и засыпая полученной пылью тропические леса и поля Индии, Бразилии и Юго-Восточной Азии. Впрочем, как и в предыдущем примере, выработка, измельчение и распыление миллионов тонн камня по затратам ресурсов перевесят любой вклад, который этот метод способен внести в очищение атмосферы, на ближайшие несколько столетий.

Самое популярное решение — стимулировать посадки деревьев, способных естественным образом перерабатывать углекислый газ в живую материю. Именно этим занимаются растения на суше и водоросли в воде. Существует множество программ, позволяющих людям, например, компенсировать углекислый газ, выработанный во время их перелета на самолете, за счет финансирования новых посадок. Идея отличная (кто откажется от новых лесов?), но цифры легко опровергают возможную пользу. Во-первых, результатов придется ждать очень долго: ростки не так быстро становятся взрослыми деревьями. Во-вторых, деревья не все время превращают углекислый газ в ткани: большая часть листьев и иголок, опадающих каждый год на землю, высыхает и гниет, выделяя его обратно в атмосферу. Самым надежным хранилищем стало бы крошечное количество уже разложившихся растений, образовавших новый слой почвы, но на это уходят тысячелетия. Высадка деревьев, безусловно, не расходует энергию, но и не окупит себя на вашем веку (и, вероятно, на веку ваших детей — тоже).

К тому же, даже если нам удастся повернуть вспять процесс утраты лесов, начавшийся в 1750 году, и высадить все срубленные деревья, эти новые леса смогли бы выиграть нам в лучшем случае 20 лет — настолько сейчас высок расход ископаемого топлива и выброс продуктов его горения в атмосферу. Молчу уж о возникающей в таком случае необходимости срочно решать вопрос питания: высаживать злаковые будет уже негде, ведь вырубленные леса пошли под топор именно ради освобождения земель под сельское хозяйство!

Куда более многообещающе выглядит идея ускорения роста растений на поверхности океана. В Тихом океане есть множество участков, где добавление одного-двух питательных веществ за несколько недель спровоцирует развитие огромных колоний зеленых водорослей и фитопланктона, преобразующих углекислый газ в свои ткани. Нужный эффект дали бы железо и фосфор, но оценить объем поглощенного такими колониями газа не представляется возможным, а последствия подобного вмешательства в морскую жизнь неизбежны. От этого могут пострадать и рыбы — один из наших источников пищи.

К проблеме можно подойти и с другой стороны — уменьшить температуру земной поверхности за счет уменьшения количества солнечных лучей. Для этого нужно просто преградить путь энергии Солнца прежде, чем она вступит в реакцию с атмосферой. Если все пойдет по плану, мы сможем охладить планету, продолжая использовать ископаемое топливо в прежнем объеме. Способы могут быть самые разные: например, гигантский «экран» вроде тех, которые кладут на приборную панель автомобилей в жаркие дни, или распыление над слоем облаков множества мельчайших частиц — нечто подобное случилось при извержении вулкана Пинатубо в 1991 году, когда из-за дымки в воздухе температура в отдельных частях планеты держалась на градус ниже нормы на протяжении двух лет. Все эти идеи хороши тем, что их можно быстро воплотить в жизнь, а результат будет заметен почти сразу. Однако это очень рискованно: опасно играть с тепловым балансом атмосферы — наверняка изменится погода. Возможное снижение количества осадков и частые засухи — последнее, что сейчас нужно сельскому хозяйству во всем мире.

Пытаются ученые бороться и с подъемом уровня моря. Уже давно существует традиция строительства городов, способных противостоять наводнению, — к ним относится Амстердам. Однако у бедных стран, например у той же Бангладеш, на такие технологии просто нет денег. Новые тенденции включают в себя сооружения, призванные остановить таяние полярных льдов — наиболее вероятного источника всей избыточной океанской воды в ближайшие несколько столетий. Бетонная стена, возведенная в Западной Гренландии, по замыслу строителей могла бы помешать теплой морской воде подмывать основу ледника. Еще более амбициозный проект и вовсе предполагает строительство у берегов Западной Антарктики искусственного острова, призванного поддерживать края ледового покрова. Такая «подпорка» должна сохранять его целостность, мешая кускам откалываться и таять в море.

Везти тонны бетона и камня в полярные области, использовать там тяжелое оборудование — это, кажется, невероятно дорого, пока не вспомнишь, сколько стоили самые крупные в мире проекты: строительство Международного аэропорта Гонконга и плотины «Три ущелья». Они обошлись в $20 млрд и $30 млрд соответственно.

В вопросе снижения численности видов и их исчезновения не придумано пока ничего лучше простой защиты территорий обитания находящихся в группе риска животных от вмешательства и разработки человеком. Примерно 13 % суши — втрое больше, чем 40 лет назад, — так или иначе признано природоохранными зонами. Экологи считают, что благодаря этому скорость вымирания млекопитающих, птиц и амфибий снизилась на 20 % относительно цифр, которые мы получили бы, оставайся все по-прежнему. Во многих странах рассматривают также возможность определения морских заповедных зон — участков океана, где запретят как ловлю рыбы, так и передвижение кораблей.

Эдвард Осборн Уилсон — его еще называют «отцом биоразнообразия» — сейчас активно продвигает идею «полу-Земли». Согласно ей, 50 % всей поверхности планеты нужно превратить в природный заповедник, свободный от всякого присутствия людей. Масштаб влияния одного человека на движение мировых процессов никогда не стоит недооценивать. В 1977 году американский поэт и переводчик Уильям Стэнли Мервин начал высаживать деревья на свалке острова Мауи. Сорок лет спустя в его лесу, раскинувшемся на территории в 7,6 га, произрастает более 400 разновидностей тропических деревьев, включая находящиеся на грани исчезновения сорта пальм. Отличный пример того, что нужно делать, если мы хотим предотвратить шестое массовое вымирание!

Однако ни одно из приведенных выше решений не касается корня проблемы и не может изменить будущее так же сильно, как серьезные шаги к экономии энергии. В главе 10 я уже приводила этот расчет: если равномерно распределить все топливо и энергию, которые мы используем сейчас, по всему населению планеты, на душу населения ее придется столько же, сколько в среднем потреблялось в Швейцарии в 1960-х годах. Вместо того чтобы ждать этого гипотетического равенства, Северная Америка, Европа, Япония, Австралия и Новая Зеландия могут просто снизить потребление до этого уровня — и мировой расход энергии сразу же упадет как минимум на 20 %. То же случится и с объемом выбросов углекислого газа.

Сильнее всего перемены, необходимые для такого шага, почувствуют в Соединенных Штатах: сейчас уровень потребления энергии на душу населения там самый высокий в мире. Каждому американцу каждый год придется отказываться от четырех из пяти перелетов и в 50 раз чаще пользоваться общественным транспортом. В целом стране придется избавиться примерно от 30 % всех автомобилей; в результате этого сократятся грузоперевозки, изменится рацион нашего питания и потребительская корзина.

Хорошая новость: снижение потребления энергии вряд ли приведет к снижению уровня жизни. Средняя ее продолжительность в Швейцарии в 1965 году была точно такой же, как у сегодняшнего американца, и значительно выше, чем в мире в целом. Рабочий день был короче, маршруты тоже. Да, такой быт не идеален, но именно тогда сформировались основы здоровой жизни, а расход ископаемого топлива был во много раз меньше.

Если обратиться к самым сложным критериям, используемым для оценки неуловимого понятия счастья, окажется, что растущее в последние 10 лет потребление пищи и топлива не сделало нас счастливее, скорее наоборот. Глобальный совет по счастью и благополучию, группа, возглавляемая советником ООН Джеффри Саксом, сообщил, что в 2017-м американцы были исключительно несчастны — таких результатов не фиксировали с 2005 года. При этом они работали, ели, путешествовали и потребляли больше, чем когда-либо прежде.

Согласно тому же докладу, данные из более чем 150 стран позволили выделить шесть факторов, формирующих социальные основы межкультурной концепции счастья. Это поддержка общества, свобода выбора жизненного пути, щедрость, отсутствие коррупции в правительстве, ожидаемая продолжительность здоровой жизни и доход на душу населения. Само собой разумеется, большую часть этих условий можно соблюсти (или даже улучшить показатели по ним), постепенно снижая темпы использования ископаемого топлива.

Из всех предложенных выше методов экономия энергии по умолчанию требует меньше всего усилий. Это мощный рычаг, способный вернуть человечество на правильный путь и обеспечить будущее нашим внукам. Есть только одна проблема: никто не разбогатеет оттого, что все вокруг стали меньше ездить, меньше есть, меньше покупать, меньше создавать и меньше делать. Умеренное потребление — не та идея, которую можно продать или сделать маркетинговым ходом; более того, попытка утверждать обратное выставит вас не в лучшем свете. Экономические меры, например «углеродный» налог и другие попытки монетизировать эту инициативу из лучших побуждений, были встречены яростным сопротивлением со стороны промышленников.

Я не буду притворяться, будто сохранение ресурсов не идет вразрез с индустрией, вдохновившей написание этой книги, будто рост потребления в последние 50 лет никак не связан с погоней за выгодой, доходом, богатством. Пора, однако, оглянуться по сторонам и спросить себя, действительно ли этот союз — единственный путь для цивилизации, потому что это допущение — величайшая угроза для всех нас. Каждый должен решить, где и как стремиться к меньшему, а не большему, поскольку производители и бизнесмены вряд ли зададутся этим вопросом.

Ни одно из предложенных в этой главе решений не станет серебряной пулей, способной спасти человечество от страшных призраков голода, нужды и страданий, которые повлечет за собой современный темп потребления. Но любой способ экономии ресурсов и любая технология, заменяющая сжигание топлива, — достойная попытка: всегда лучше делать хотя бы что-то, нежели не делать ничего. Не только ученые — любой из нас должен начать думать о завтрашнем дне, понимать, какие возможности несет каждый из предложенных выходов и какие могут быть риски. Только так мы сможем действовать с открытыми глазами и ясной головой.

Земля — единственное, что принадлежит всем и каждому, но она стала фишкой в игре политиков, а изменение климата превратилось в оружие, которое любой может использовать себе во благо. С точки зрения ученых, особенно сильно вредят планете именно поляризация мнений и политические интриги. В конце концов, не так уж и важно, что мы делаем: важно, что делают все. Это очевидно, но я все же напомню: «все» — это вы и я. Мы — часть перемен, происходящих в мире, и не имеет значения, верим мы в них или их отрицаем. Вы можете считать свои убеждения правильными и не подвергать сомнению изменения климата, но при этом способствовать ухудшению ситуации не меньше, а то и больше, чем ваши противники. Скромные действия гораздо полезнее громких слов.

Я говорю об этом на лекциях уже много лет, и каждый год находится студент, который под впечатлением от приведенных данных приходит ко мне в кабинет. Все они задают один и тот же вопрос: «Верите ли вы, что для Земли есть надежда?» И вот мой ответ: да.

Разумеется, я верю, что для Земли есть надежда. Готова даже поделиться: вот, возьмите немного и оставьте себе.

Я продолжаю надеяться, потому что вокруг меня множество людей, которым тоже не все равно. Умнейшие из всех, кого я знаю, посвящают жизнь сбору информации, попыткам узнать больше. Прямо сегодня сотни ученых придут в лаборатории рано утром и останутся допоздна. Они оценивают, насколько поднялся уровень моря, насколько прогрелась атмосфера и подтаяли полярные шапки. В поле их коллеги изучают местность и фиксируют существующие и вымершие виды. Экологи, впервые обратившие внимание на определенные модели, и представить не могли технологии и инструменты, которые есть в нашем распоряжении сегодня. Мы наблюдаем и работаем, а не просто переживаем. Наука о климате — часть науки в целом, науки, в которой работают люди, безмерно уставшие, получающие гроши и непреклонные в своем желании понять, как и что работает.

Я продолжаю надеяться, потому что выучила главный урок, преподанный историей: мы не одиноки. Веками люди ничего не могли сделать с загадочными силами, отравлявшими колодцы, уничтожавшими урожаи и уносившими жизни любимых. Сейчас мы считаем их «науку» суевериями, но тогда она строилась на передовых достижениях и логических выводах. Генетика неумолима: мы ничуть не умнее, чем наши далекие предки, и сейчас, возможно, мы бродим в тех же потемках. Тем не менее столетия исследований принесли спасение от большей части былых бед. Пусть многих уже не спасти, но для большинства это означает жизнь.

Потом начинается самое сложное: я прошу своих студентов подумать о собственной жизни.

Я напоминаю им: ребята, мы сильные и везучие. На этой планете столько людей, вынужденных выживать, не имея почти ничего. А у нас есть еда, кров, чистая вода — как же можно отказываться от мира, который дал нам все это дорогой ценой? Знание — это ответственность.

Я спрашиваю их: «Как вы поступите, если проживете на 10 лет дольше своих родителей?» Мы принадлежим к тем 20 % населения, кто использует бóльшую часть мировых ресурсов, и должны начать отказываться от этого избыточного потребления, иначе лучше уже не станет. Посмотрите на свою жизнь. Что из ваших занятий тратит больше всего энергии? Хотите ли вы это изменить? Наши страны останутся прежними, если меняться не начнем мы сами.

Я обращаю их особое внимание на одну важную деталь: надежда требует смелости. Важно не только то, что мы делаем во имя общего блага, но и то, как мы говорим об этом в аудитории и за ее пределами. Если остановиться на мысли «Мы отравили Землю, и теперь она отвергает нас», это будет путь в никуда. Мы дома, и давайте сохраним этот дом для последующих поколений. Нужно жить и двигаться вперед, отдавая себе отчет в том, каким мы сделали этот мир, понимая, что он стал таким, пока человечество гналось за бóльшим. Нас ждет долгий путь, но, если мы будем добрее друг к другу, идти по нему окажется гораздо проще.

Я предупреждаю студентов: не поддавайтесь искушению отрицанием. Спасения нет, но именно поэтому абсолютно все, что мы делаем, так важно. Важна каждая трапеза, каждый километр дороги, каждый потраченный доллар, ведь они ставят нас перед выбором: использовать ли еще больше энергии, чем вчера? В ваших руках — огромная сила. Как вы воспользуетесь ею?

Сейчас самое время. Представьте себе мир, в котором воплощены все наши идеалы, ибо человечество вступает в постиндустриальную эру. Нам придется искать кров и пищу для себя и других, но все остальное придет само. Сейчас я постоянно задаю себе вопрос: «Что не смогли бы сделать три миллиарда человек, но смогут семь?» Да, мы измучены проблемами, неидеальны, но нас — много. Мы окажемся обречены, только если сами поверим в это. Загляните в учебники истории: там можно найти множество провалов и взлетов, кладов и лишений, катастроф и достижений, но среди всего этого нет нас. Мы — еще не история. Впереди новый век, чистая страница.

Поверьте, нет на свете ничего более захватывающего и пугающего, чем бесчисленные возможности, таящиеся на чистой странице.

Приложение. В погоне за меньшим

Наше исцеление не в буре и не в вихре, не в монархиях, аристократиях или демократиях. Его откроет пока такой тихий голос, обращенный к совести и сердцу, побуждающий нас стать людьми более открытыми и мудрыми.

Джеймс Расселл Лоуэлл (1884)

I. Шаги, которые вы предпринимаете

Вы должны смотреть внутрь, а не вовне.

Эжен Делакруа

Теперь, когда вы знаете все, что я рассказала, можно спросить: хотите ли вы жить в более справедливом мире, который ждет светлое будущее?

Если ваш ответ — «да», пора поговорить о том, что для этого сделать. Рим был построен не за день, не за день он и сгорел дотла. Поэтому не спешите с ответами и поделитесь размышлениями с близкими: так вам будет проще придерживаться принятого решения.

Шаг 1. Определяем ценности

За эти 19 глав я успела упомянуть множество проблем. Но какие из них ближе именно вам, вашей повседневной жизни, самым большим страхам, самым смелым чаяниям? Перечислите все, а потом составьте список. На каком месте в нем окажется мировой голод? Исчезновение видов? Капризы погоды? Экологичность топлива? Загрязнение океанов? Права животных? Общественный транспорт? Размытие берегов? Полезные школьные завтраки? Заповедники? Осознанное земледелие? Потепление в Арктике? Женское здоровье? Одни из этих тем будут важны для вас, другие не вызовут особенного интереса. Теперь выделите одну проблему, самую главную: ту, ради решения которой вы готовы идти на жертвы.

Шаг 2. Собираем информацию

На этом этапе вам потребуется провести ревизию вещей и привычек: это поможет понять, в чем вы, как и большинство людей, идете против собственных убеждений. Как далеко вы ездите за рулем? Как часто летаете? Можно ли отказаться от чего-то из перечисленного? Сколько питьевой воды ежедневно уходит в слив вашей раковины? Сколько еды вы выбросили, а не съели? Сколько мяса вы едите — и как часто? Загляните в шкаф и проверьте бирки на вещах. Где сшита ваша одежда? Какое расстояние ей пришлось преодолеть, чтобы попасть к вам? Теперь холодильник. Сколько продуктов вы купили в пластиковых контейнерах? В какие из них добавлен сахар (он же «натуральный подсластитель», «кукурузный сироп», «тростниковый сахар», «тростниковый сироп», «мальтодекстрин», «концентрированный плодово-ягодный сок», «неочищенный сахар», «коричневый сахар», «декстроза», «глюкоза», «кукурузный сироп с высоким содержанием фруктозы»)? Не передают ли землю вокруг вашего дома под разработку или консервацию? Откуда у вас в жилище электричество? Обсуждают ли в вашей стране строительство станций по производству возобновляемой энергии? Откуда привезли купленное вами топливо? Заправляетесь ли вы этанолом? Какое мясо в вашем рационе требует больше всего зерна на откорм скота? Какой процент ингредиентов суши, которые вы съели, выращен на ферме?

Шаг 3. Приводим (если можем) поступки в соответствие с выбранными ценностями

Выберите то, что вы хотели бы изменить. Вы можете реже передвигаться на автомобиле? Договориться с соседями и ездить вместе на одной машине? Отказаться от путешествий на самолете? Пользоваться общественным транспортом? Покупать на 40 % меньше продуктов (особенно тех, которые потом выбросите)? Выбирать пищу без сахаров? Каждую неделю есть меньше мяса? Использовать пластиковые предметы больше двух раз? Больше трех? Примириться с более низкой температурой в доме зимой и более высокой — летом? Покупать у местных производителей? Покупать меньше? Отказаться от большего?

Обязательно заведите дневник и отслеживайте свой прогресс, результаты и выгоду. Эти три простых шага — путь к новому человеку: информированному, опытному, скромному, с гордостью говорящему о своих ценностях и уважающему их. Эти качества необходимы (но недостаточны), чтобы убедить других.

Если вы смогли достичь этого, знайте: я горжусь вами, и на то есть множество причин. Одна из них — то, что теперь вы готовы к самому сложному.

Когда я училась в старшей школе, один из врачей в Миннесоте оказался замешан в скандале, о котором газеты написали даже в нашем маленьком городке. Известный трансплантолог, хирург, который мог бы пришить вам новую печень или почки, оказался владельцем одной из закусочных Popeye, торгующих фастфудом из птицы.

— Он тебя лечит, он же и калечит, — усмехнулась моя мама, переворачивая страницу.

Давая комментарий журналисту, тот доктор защищал свою позицию, оперируя категориями здоровья. «Очень важно отказаться от говядины и красного мяса, — вещал он. — Мы, врачи, особенно подчеркиваем важность в рационе курицы и рыбы». В Popeye я никогда не была (в нашем городе не было этих кафе), но автор статьи запросил также комментарий специалиста из Гарварда, и тот заверил читателей: в блюдах этой сети столько же жира с высоким содержанием насыщенных жирных кислот, сколько в любых других бургерах. «Это вредно для ваших почек, — резюмировал он, — и уж точно не понравится печени».

Лицемерие и жадность — не те качества, которые уважают на Среднем Западе, хотя практики тот хирург все же не лишился. Его, возможно, осмеяли в газетах, но вряд ли кто-то стал вступать с ним в конфликт. Popeye работает по сей день, и доходы стали даже больше, чем раньше.

Когда разгорелся этот скандал, я как раз готовилась нырнуть в бездну четырехлетнего обучения в университете. Тот врач был хирургом, значит, он учился не меньше восьми лет, а потом еще много месяцев работал по 12 часов в день и дежурил в ночную смену — сначала как интерн, потом как ординатор. Если им руководила только жажда наживы, неужели нельзя было обойтись без 20 с лишним лет утомительного обучения?

Кроме того, я совершенно не могла понять, почему он вложился в покупку предприятия, продукция которого сводила на нет все результаты его основной работы. Так хотел он в итоге, чтобы у каждого из нас была здоровая печень? Годы жизни, вложенные им в обучение, твердили: «Да». Его бизнес кричал: «Нет».

Двадцать лет спустя я оказалась практически в таком же положении.

В 2008 году моя лаборатория опубликовала результаты исследования блюд быстрого питания из McDonald’s, Burger King и Wendy’s, расположенных на всей территории Америки, от Бостона до Лос-Анджелеса. Тогда мы с удивлением обнаружили, что мясо из сэндвичей, купленных в Детройте, имеет точно такую же изотопную подпись, как мясо в Денвере, Кливленде или Сан-Франциско. Судя по результатам анализов, где-то в Небраске в заточении томится один-единственный гигантский цыпленок, и каждый раз, когда кто-то заказывает сэндвич в Wendy’s, повара отрезают кусочек от его необъятной груди.

В рамках публикации, разумеется, мы объяснили такую потрясающую гомогенность особой диетой животных, продиктованной требованиями индустрии и условиями содержания перед забоем. Фразы «срочно перестаньте есть эту дрянь» в статье не было, но общая картина складывалась настолько неприглядная, что в любом случае отбила бы у читателя аппетит.

То исследование было опубликовано в крупном журнале и привлекло внимание СМИ, что не могло меня не радовать. Сама я не ела в ресторанах быстрого питания с 2004 года, когда на восьмом месяце беременности потребовала немедленно заехать в один из них, буквально проглотила двойной чизбургер с беконом и немедленно расплатилась за это приступом сильной рвоты. С тех пор я полностью отказалась от фастфуда и мнила себя практически святой.

Спустя ровно месяц после «происшествия с бургером» я держала на руках прекрасного ребенка, а все вокруг требовали, чтобы я немедленно начала копить или вкладывать деньги: вдруг случится конец света или сын поступит в институт, смотря по обстоятельствам. Как ответственные родители, мы разбили копилку и отнесли наши деньги в банк, где обменяли их на акции и облигации, потому что все примерно так и делали. Четыре года спустя вышла та самая статья с результатами исследования, и я торжественно поглумилась над свержением Бога Быстрого Питания (такой ведь наверняка есть?). Клинт, мой муж, удивленно выслушал все это и сказал:

— Послушай, у нас, скорее всего, есть их акции.

Шаг 4. Инвестируем (если можем) в соответствии со своими ценностями

Описанные выше события повлекли за собой «финансовую уборку», которая продолжается в моей семье и по сей день. На это нужно время. Непросто определить, во что конкретно вы, черт возьми, вложили деньги, поскольку паевые и взаимные фонды успешно сочетают акции тех компаний, частью которых вы рады быть, и тех, с которыми предпочли бы не связываться. Выбирая акции, вы также сталкиваетесь со множеством подводных камней. Предположим, вам принадлежат акции «ПБП», предприятий быстрого питания под размытым названием «Международные ресторанные бренды». Это значит, вы вложились в три корпорации: Тима Хортона, «Бургер Кинг» и — кто бы мог подумать? — Popeye. Так вот, если вы инвестировали в компании, чья деятельность прямо противоположна вашим устремлениям, подумайте о выводе денег. Может оказаться, что вы способствуете развитию алкоголизма, вкладываясь в паевой фонд, включающий производство текилы. Или выступаете за идею жилья для малоимущих и одновременно инвестируете в соответствующий фонд, поддерживая ту самую компанию, которая пытается заниматься реконструкцией и благоустройством.

Конечно, покупка акций и облигаций не единственный способ вложения денег. Вы инвестируете каждый раз, когда совершаете покупку. Заказывая капучино навынос, вы одобряете расположение кафе, условия работы его персонала, способы получения зерен, условия жизни молочных коров и транспортную корпорацию, которая доставила все необходимые ингредиенты в ваш район. Признаю, это непростое испытание, но попробуйте просто определить пять критериев, соответствующих вашим требованиям, и пять не соответствующих. Можно вкладываться в кафе, подходящее по двум пунктам, пока вы не найдете то, которое подойдет по трем. Это искусство маленьких шагов. Никто не начинает бегать раньше, чем научится ходить.

Шаг 5. Привносим (если можем) свои ценности в мир вокруг нас

К этому этапу у вас есть волшебный аргумент в пользу перемен — личный опыт. Отправляйтесь в школу, где учатся ваши дети, в церковь, где вы молитесь, в офис, где трудитесь. Попробуйте поговорить с теми, кто принимает решения. Поделитесь своими убеждениями, достижениями и опытом. Выслушайте их слова об ограничениях и сомнениях. Поблагодарите за уделенное вам время. Напишите письмо по итогам встречи, подчеркивая свои ценности, достижения и опыт, и попросите о новом разговоре. Поговорите с единомышленниками. Продолжайте возвращаться, продолжайте защищать то, во что верите. Потребуется время и терпение, но, поверьте, люди (даже политики) и их уклад способны меняться.

Но вы — лишь один человек из более чем 7 млрд. Разве осознание ваших личных ценностей что-нибудь изменит?

II. Перемены, которые начинаются с нас

Дайте мне рычаг и точку опоры, и я переверну Землю.

Архимед (ок. 250 до н. э.)

Перемены мирового масштаба часто начинаются с того, что кто-то нашел большой рычаг и точку опоры, а потом начал тянуть и толкать изо всех сил.

Каждый житель страны, входящей в Организацию экономического сотрудничества и развития, — часть одного из самых больших рычагов в мире, даже при всех проблемах, описанных в этой книге. Хорошо это или плохо — сказать трудно. Население этих стран, составляя всего шестую часть общей популяции планеты, потребляет треть мировой энергии и половину электричества и несет ответственность за треть общего объема выбросов углекислого газа. К тому же именно в странах ОЭСР съедают треть мирового запаса мяса и треть запаса сахара.

Самая большая часть рукояти этого рычага — Америка, и снова трудно сказать, хорошо это или плохо. В Штатах проживает примерно четверть общего числа жителей ОЭСР (и всего 4 % населения Земли), но на них приходится половина расходуемого в содружестве электричества и почти половина объема выбросов углекислого газа. Треть мяса и четверть сахара, употребляемых в ОЭСР, также приходится на долю США.

Это значит лишь то, что любые шаги, предпринятые одним американцем (или обитателем любой другой страны содружества), окажут неожиданный эффект на темпы мирового потребления. Позвольте, я приведу пример.

Предположим, для вас ключевой ценностью оказалось снижение выбросов углекислого газа. Вы провели небольшое расследование и обнаружили: все электричество ваш дом получает от тепловой электростанции на другом конце города. Примерно 20 % потребляемой нами энергии — электричество, поэтому вы решаете сократить его использование дома. Что делать дальше?

Для начала попытайтесь определить свой «рычаг»: что в вашем доме расходует больше всего энергии? В Европейском союзе все новые приборы должны продаваться с наклейкой ENERG. На ней обозначен индекс энергоэффективности. Самый значимый в данном случае параметр — число киловатт-часов в год, расчетное количество электроэнергии, которое прибор использует в течение одного года, из расчета на семью из пяти человек. Сравнивая этот параметр у разных марок и моделей, можно выбирать и контролировать уровень потребления энергии в доме. Некоторые американские компании (например, General Electric) предоставляют такие данные для отдельных продуктов — морозильных камер и холодильников; от других производителей нужно требовать прозрачности и доступности этой информации.

В большинстве домов и квартир во всем мире «рычагом» оказывается электрический водонагреватель. На получение горячей воды расходуется примерно половина общего объема электроэнергии. Если есть такая возможность, замените бак на 190 л баком на 75. Используйте прохладную (или холодную) воду для стирки, мытья посуды и душа, и вы сократите свои расходы на электричество почти вдвое, а общий расход его на дом — на четверть.

На втором месте — приборы, призванные нагревать или охлаждать воздух в больших помещениях: обогреватели и кондиционеры. Вместе взятые, они составляют еще треть вашего счета за электричество. Достаточно примириться с понижением температуры в комнатах в холодное время года и ее повышением в теплое, и вы сэкономите энергию. Кондиционер, кстати, расходует больше: чтобы охладить пространство, нужно выгнать из него горячий воздух на улицу, где еще жарче, а на это нужно дополнительное усилие. Поэтому на достижение одной и той же температуры кондиционеру потребуется в два раза больше электричества, чем обогревателю. Сможете ли вы обходиться без него еще на несколько дней в году дольше? Насколько сильно нужно прогревать дом зимой? Теоретически, имея камин и вентилятор, вы могли бы полностью обходиться без этих приборов. Так вы сократите потребление электричества на 60 %.

Третью ступень пьедестала занимают устройства, охлаждающие или нагревающие нечто небольшое: сушилка для одежды, электроплита, посудомойка и холодильник (или морозильная камера). На них приходится примерно 15 % всей энергии в доме. Получится ли у вас использовать их реже или при более низкой температуре? Это не самые большие «рычаги», но и они идут в общий зачет.

По иронии судьбы именно приборы, которые вы заботливо выключаете, когда не используете, — телевизор, компьютер, освещение, — расходуют меньше всего электричества. Обычная лампа на 60 ватт должна гореть круглые сутки на протяжении года, чтобы потратить столько же энергии, сколько при включении потребляет электроплита. Пылесос тоже входит в число слабых «рычагов». Если вы пылесосите дома раз в месяц, а не раз в неделю, то экономите чуть меньше трети процента от общего расхода электричества за год. Плохая новость для лентяев вроде меня.

Тем не менее, предприняв эти маленькие шаги, вы уже сократите расход электричества дома на 70 %. Это очень неплохой результат! Теперь ваш вклад в общее потребление сократился со среднего по странам содружества (это примерно 10 МВт в год) до среднего по Швейцарии 1965 года (да, я все о том же). Если каждый из 1,3 млрд жителей ОЭСР пойдет на подобные жертвы, общее потребление электричества в мире снизится на 25 %. Соответственно, уменьшатся и расход ископаемого топлива, и выбросы углекислого газа.

Впрочем, вас, может быть, не слишком трогает проблема электричества. Возможно, вы обеспокоены вопросами потребления мяса, пищевых отходов, автомобильного сообщения, перелетов или использования пестицидов. Это неважно. Просто начните со своего дома, а потом расширяйте сферу влияния. Обещаю, вы удивитесь тому, как далеко это может вас завести.

Все вышеперечисленное может казаться непосильной задачей, но то же самое говорили о поисках лекарства от туберкулеза, полетах человека на Луну, строительстве Великой Китайской стены, создании равноправного государства или пересечении океана в поисках новой земли. Эти достижения вошли в историю, и она учит, что любые трудности можно преодолеть — с достоинством или сгорая от стыда за выбранные методы. Учит она и тому, что все подобные начинания сначала объявляли бессмысленными и недостижимыми.

Во многих отношениях мы так же благородны и хрупки, так же ущербны и изобретательны, как люди, которые лечили, рисковали, строили и ковали столетия назад. Как и у них, у нас всего четыре ресурса: земля, океан, небо и мы сами. Раз уж нам удается сдерживаться и не переоценивать вероятность провала, давайте не будем и недооценивать шансы на успех.

III. Трактат об экологии

Если ты можешь измерить то, о чем говоришь, и выразить это в цифрах, ты в этом разбираешься.

Лорд Келвин (1883)

Итак, с 1969 года в мире…

… удвоилась популяция;

… вдвое снизилась детская смертность;

… на 12 лет увеличилась средняя продолжительность жизни;

… население еще 47 городов перевалило за 10 млн человек;

… в три раза увеличилось производство злаковых;

… больше чем вдвое вырос объем урожая на акр;

… размер территорий, отданный под фермерские хозяйства, увеличился на 10 %;

… мясное производство выросло втрое;

… стали забивать в три раза больше свиней, в шесть раз больше куриц, в два раза больше крупного рогатого скота;

… утроился объем потребления морепродуктов;

… в два раза увеличился вылов морской рыбы;

… благодаря появлению аквакультуры половина всех потребляемых в мире морепродуктов была выращена на рыбных фермах;

… вдесятеро выросло производство морских водорослей; примерно половину их мы употребляем в качестве гидроколлоидных пищевых добавок;

… почти в три раза увеличилось потребление столового сахара;

… человечество производит почти в два раза больше фекалий за день;

… объем пищевых отходов вырос настолько, что его хватило бы для обеспечения питанием всех голодающих на планете;

… втрое вырос объем потребляемой за день энергии;

… люди ежедневно расходуют в четыре раза больше электричества;

… половина этого объема приходится на 20 % популяции;

… количество людей, у которых электричества нет вообще, достигло миллиарда;

… в десять раз выросло число путешествующих самолетом, а общее расстояние, преодолеваемое на поезде, сократилось;

… более чем вдвое увеличилось расстояние автомобильных поездок;

… число машин на земле приблизилось к миллиарду;

… в три раза увеличился расход ископаемого топлива;

… потребление угля и нефти выросло вдвое, газа — втрое;

… изобретение биотоплива привело к тому, что на его создание уходит 20 % мирового урожая зерна каждый год;

… производство пластика выросло в 10 раз;

… на новые виды пластика уходит 10 % общего объема потребления ископаемого топлива;

… производство электричества на гидроэлектростанциях снизилось до исторического минимума и составляет 16 % годового объема;

… производство электричества на атомных электростанциях выросло до исторического максимума и составляет 10 % годового объема;

… применение ветряных и солнечных генераторов расширилось и обеспечивает почти 8 % годового объема;

… в результате сгорания ископаемого топлива в атмосферу было выброшено более полутора триллионов тонн углекислого газа;

… средняя температура поверхности Земли выросла на 1 °C;

… уровень моря поднялся в среднем на 17 см, половину этого объема обеспечила вода тающих ледников и полярных шапок;

… сократилась популяция более половины видов амфибий, птиц и бабочек; четверть всей рыбы и растений постигла та же участь.

IV. Источники и рекомендуемая литература

От самой люльки я в младенческие годы

Невинным голосом на рифмах лепетал[15].

Александр Поуп Послание к доктору Арбутноту (1734)

Прочитав эту книгу, многие зададутся вопросом: где, черт возьми, я нашла данные о расходе корма на домашнюю птицу, регулярности хоккейных матчей в Манитобе, ночном объеме мочи в человеческом теле, найме железнодорожных рабочих в Испании и о чем угодно еще? Поразительно, но все это легко найти. Проводя исследование для этой книги, я установила прекрасную истину: сводные данные существуют практически по любому вопросу, и чем больше вы ищете, тем лучше вам это удается. Пока мы не попрощались, я хочу поделиться с вами источниками, которые пригодились, чтобы написать эту книгу, и некоторыми советами по поиску информации в целом.

В качестве опоры для многих обучающих дискуссий я много лет использовала «Признаки жизни» (Vital Signs), публикации Института всемирного наблюдения (особенно тома 19, 20, 21 и 22). Это своего рода краткие руководства по «Тенденциям, которые определяют наше будущее» (The Trends That Are Shaping Our Future), неоценимое подспорье и источник информации для любого, кто обеспокоен будущим нашей планеты или интересуется ее прошлым. Результаты исследований в области изменения климата публикуют и различные организации, например «Проект „Снижение“» (Project Drawdown), некоммерческое объединение ученых и частных предпринимателей, чья деятельность направлена на изучение всего спектра газов, создающих парниковый эффект (в этой книге я упоминала только углекислый газ, но на самом деле их гораздо больше).

Данные, приведенные в этой книге и использованные мной для расчетов, были взяты из нескольких национальных и международных открытых наборов данных и отчетов. Я часто обращалась к информации из архивов различных подразделений Организации Объединенных Наций, включая отдел народонаселения, статистический отдел, Управления по экономическим и социальным вопросам, рыболовству и аквакультуре, программу по населенным пунктам, Агентство по делам беженцев и Глобальный совет по счастью и благополучию, а также Организацию по вопросам образования, науки и культуры (ЮНЕСКО), продовольственную и сельскохозяйственную организацию, Международный детский чрезвычайный фонд (ЮНИСЕФ) и Всемирную организацию здравоохранения (ВОЗ). Приведены под этой обложкой и выдержки из следующих докладов ООН: «Рыба до 2030 года: перспективы рыболовства и аквакультуры» (Fish to 2030: Prospects for Fisheries and Aquaculture); «Пересмотр мировых перспектив урбанизации — 2018» (2018 Revision of World Urbanization Prospects); «Часто задаваемые вопросы об изменении климата и переселении после стихийных бедствий» (Frequently Asked Questions on Climate Change and Disaster Displacement); «Прогноз обеспечения продовольствием (2018)» (Food Outlook (2018); «Сельскохозяйственный прогноз ОЭСР-ФАО на 2018–2027 годы» (OECD-FAO Agricultural Outlook 2018–2027) и «Путеводитель по индустрии морских водорослей» (A Guide to the Seaweed Industry).

Дополнительную информацию я запрашивала у других учреждений. В их число вошли Международная организация гражданской авиации, Международный совет по исследованию Мирового океана, Международное энергетическое агентство (МЭА), Организация экономического сотрудничества и развития (ОЭСР), Национальная ассоциация гидроэнергетиков, Организация по развитию рыболовства, Центр наблюдений за экономическими сложностями, Организация производителей автотранспортных средств, Международный институт крахмала и Международный союз железных дорог. МЭА выпустило полезный доклад под названием «Перспективы мировой энергетики» (World Energy Outlook); Совет по защите природных ресурсов опубликовал еще один подробный доклад «На помойку: как Америка теряет до 40 % своего продовольствия на пути от фермы до вилки и свалки (2012)» (Wasted: How America Is Losing Up to 40 Percent of Its Food from Farm to Fork to Landfill (2012)). Пригодились также подборки данных от Всемирного банка, Всемирной энергетической обсерватории и Gapminder.org. Учтены были дополнительные наборы данных от четырех частных компаний: British Petroleum (оценка мирового использования энергии), Malcolm Dunstan and Associates (база данных по бетонным плотинам во всем мире), Elgiganten (данные по энергоэффективности множества бытовых приборов) и Ассоциации производителей пластмасс PlasticsEurope.

Межправительственная группа экспертов по изменению климата опубликовала серию докладов о его оценке, датированных 1990, 1992 (дополнение), 1995, 2001, 2007 и 2014 годами, а также серию специальных докладов по отдельным темам, в том числе «Сценарии выбросов» / Emissions Scenarios (2000), «Возобновляемые источники энергии и смягчение последствий изменения климата» / Renewable Energy Sources and Climate Change Mitigation и «Управление рисками экстремальных явлений и бедствий для содействия адаптации к изменению климата» / Managing the Risks of Extreme Events and Disasters to Advance Climate Change Adaptation (2012), «Глобальное потепление на 1,5 °C» / Global Warming of 1.5 °C (2018) и «Изменение климата и суша» / Climate Change and Land и «Океан и криосфера в меняющемся климате» / The Ocean and Cryosphere in a Changing Climate (2019). Все приведенные выше публикации оказались очень полезны при работе над этой книгой.

Многие проблемы я описывала на примере Соединенных Штатов Америки, где родилась. Наборы данных для этих расчетов были получены от нескольких ведомств министерства сельского хозяйства США, в том числе от Статистического управления министерства сельского хозяйства США, Программы сельскохозяйственной переписи, Управления экономических исследований, Центра продовольственной политики и пропаганды здорового питания и Общенациональных опросов по питанию с 1995 года до настоящего времени. Среди других федеральных учреждений, к материалам которых я обращалась, были Бюро переписи населения, Служба национальных парков, Федеральный реестр национальных архивов, «Всемирный справочник» Центрального разведывательного управления, Управление энергетической информации, Национальное управление по аэронавтике и исследованию космического пространства (NASA), Геологическая служба, Национальная сельскохозяйственная библиотека, Национальный центр статистики здравоохранения (NCHS), Американский институт нефти и Историческое управление Государственного департамента.

Я опиралась также на два соответствующих теме доклада Национальной академии наук, техники и медицины. Речь о публикациях «Ресурсы и человек: Исследование и рекомендации» (Resources and Man: A Study and Recommendations, 1969) и «О безопасности генетически модифицированных пищевых продуктов: Подходы к оценке непреднамеренных последствий для здоровья» (Safety of Genetically Engineered Foods: Approaches to Assessing Unintended Health Effects, 2004). Агентство по охране окружающей среды опубликовало ряд важных отчетов, в том числе «Продажи и использование пестицидов в промышленности: Рыночные оценки 2008–2012 годов» (Pesticide Industry Sales and Usage: 2008–2012 Market Estimates, 2017); «Производство, переработка и утилизация твердых бытовых отходов в Соединенных Штатах: Факты и цифры за 2012 год» (Municipal Solid Waste Generation, Recycling, and Disposal in the United States: Facts and Figures for 2012); «Легкая автомобильная техника, выбросы углекислого газа и тенденции экономии топлива с 1975 по 2017 год» (Light-Duty Automotive Technology, Carbon Dioxide Emissions, and Fuel Economy Trends: 1975 Through 2017); «Спрос домашних хозяйств США на полуфабрикаты» (U. S. Households’ Demand for Convenience Foods); «Доклад об использовании сахара и подсластителей» (Sugar and Sweetener Report, 1976) и «Годовой отчет об использовании сахара и подсластителей» (Sugar and Sweeteners Yearbook). Также я воспользовалась докладом министерства сельского хозяйства США «Потребление продуктов питания в семье и уровни питания в пяти регионах» (Family Food Consumption and Dietary Levels for Five Regions, 1941) и восьмое издание публикации министерства здравоохранения и социальных служб США под названием «Рекомендации по питанию для американцев 2015–2020 гг.» (2015–2020 Dietary Guidelines for Americans).

Данные по штатам и городам были получены из документов, предоставленных городом Филадельфией, Государственным университетом Айовы, Управлением автомобильных дорог штата Мичиган, Историческим обществом Миннесоты и коммунальными службами Сент-Пола.

Сейчас я живу в Норвегии, где мне любезно предоставлен доступ к базам данных следующих учреждений: Статистический институт, министерство рыболовства и береговой администрации, нефтяная и энергетическая программы — включая все ведомства норвежского министерства торговли, промышленности и рыболовства. Полезны оказались также доклад «Аквакультура в Норвегии» (Aquaculture in Norway) Норвежской федерации морепродуктов, доклад «История топлива в Норвегии» (Norway’s Petroleum History), опубликованный norskpetroleum.no, и доклад «Изменение уровня моря в Норвегии: Прошлые и нынешние наблюдения и прогнозы до 2100 года» (Sea Level Change for Norway: Past and Present Observations and Projections to 2100) Центра климатического обслуживания. Обращалась я и к отчету норвежского агентства по окружающей среде «Влияние 1,5 °C: научное резюме» (The Impacts of 1.5 °C: A Science Briefing).

Многие мои предположения, выдвинутые на страницах этой книги, были подтверждены сообщениями для печати от PR Newswire, Reuters и USDA Newsroom. Также я обращалась к статьям из нескольких периодических изданий. Основным источником информации была The New York Times, дополнительно использовались публикации The Atlantic, Центра применения науки на благо общества, CNN, Forbes, Star Tribune (Миннеаполис), National Geographic, National Review, Pacific Standard, Scientific American, Smithsonian, Vanity Fair и The Washington Post.

Проводя исследование для своей книги, я собрала впечатляющую коллекцию научной литературы: работ оказалось столько, что упомянуть их все не получится. И все же не могу не отметить среди тех, на чьи труды полагалась, следующих ученых: Джонатан Бамбер, Чарльз Бенбрук, Миньон Даффи, Керри Эммануэль, Джон Харт, Рэй Хилборн, Арьен Й. Хукстра, Светлана Евреева, Матти Кумму, Тим Лентон, Диана Ливерман, Кэтрин Мейер, Стюарт Пимм, Барри Попкин, Роберто Э. Реис, Дэвид Б. Рой, Уильям Х. Шлезингер, Карл Шлейсснер, Дэвид Тилман и Дэвид Воган. Если бы под угрозой расправы мне пришлось ограничить список всего двумя работами, я выбрала бы эти:

1. Марк Джордж Нью, Диана Ливерман, Эйк Шредер и Кевин Андерсон. Четыре градуса и что будет потом: Потенциал глобального потепления на четыре градуса и его последствия (New, Mark George, Diana Liverman, Heike Schroeder, and Kevin Anderson. Four Degrees and Beyond: The Potential for a Global Temperature Increase of Four Degrees and Its Implications. Philosophical Transactions of the Royal Society A: Mathematical, Physical and Engineering Sciences 369, no. 1934 (2011): 6–19).

2. Наоми Воэн и Тимоти М. Лентон. Обзор предложений по геоинженерии климата (Vaughan Naomi E., and Timothy M. Lenton. A Review of Climate Geoengineering Proposals. Climatic Change 109, nos. 3–4 (2011): 745–90).

Исследование моей лаборатории о ресторанах быстрого питания, которое упоминалось в Приложении, можно найти по следующим данным:

Хоуп Джарен и Ребекка А. Крафт. Стабильные изотопы углерода и азота в фастфуде: Сигнатуры кукурузы и локализация (Jahren, A. Hope, and Rebecca A. Kraft. Carbon and Nitrogen Stable Isotopes in Fast Food: Signatures of Corn and Confinement. Proceedings of the National Academy of Sciences of the United States of America 105, no. 46 (2008): 17855–60).

Читателям, заметившим неточности в приведенной информации, я хотела бы посоветовать несколько сводных ресурсов, где можно самостоятельно анализировать международную и государственную статистику. И не откладывайте свои исследования: трудно сказать наверняка, будут ли эти базы данных существовать в следующем году — или даже на следующей неделе. Вот живой пример: начиная с 2010 года Агентство по охране окружающей среды каждые два года выпускало доклад под названием «Маркеры изменений климата в Соединенных Штатах». Эти публикации за 2010, 2012, 2014 и 2016 годы были бесценными источниками общедоступной информации. В них ясно и четко разъяснялись результаты научных исследований, а тенденции иллюстрировались графиками очень высокого качества. Однако в 2018 году доклад так и не вышел. Никаких разъяснений по этому поводу мы не получили. Насколько я знаю, в 2020 году публикаций тоже не было. Главы государств и их приоритеты меняются, а с ними может измениться и объем информации, доступный широкой публике.

На момент сдачи этой книги в печать существует сайт открытых данных Мирового банка[16], где можно посмотреть графики и скачать статистику по населению, здоровью, экономике, образованию и развитию, предоставленную ДЭСВ ООН, ЮНИСЕФ, ВОЗ, ЮНЕСКО, ОЭСР и другими государственными институтами. Продовольственная и сельскохозяйственная организация ООН обеспечивает доступ к Статистической базе данных ФАО[17]. Из нее можно получить открытую информацию по сельскому хозяйству, касающуюся производства и потребления злаковых, скота и других источников питания для каждой страны мира.

Выяснить, какая именно электростанция обслуживает каждый округ в Америке, поможет подробный список на сайте Альянса отраслей электронной промышленности[18]. British Petroleum Global также предоставляет доступ к своим базам по использованию нефти, угля и газа, их производству и запасам для каждой страны[19]. Там же вы найдете и данные об использовании электричества, полученного из возобновляемых и невозобновляемых ресурсов. Полную картину годового импорта и экспорта каждой страны можно составить на основании сайта Центра наблюдений за экономическими сложностями[20]. Управление данными Организации экономического сотрудничества и развития предлагает пользователям сайт, позволяющий создать и сравнить визуализации тенденций в пассажирских и грузовых перевозках для каждой из входящих (и нескольких не входящих) в нее стран. Сайт организации производителей автотранспортных средств[21] предлагает скачиваемую базу данных, описывающую статистику производства и продаж автомобилей и других транспортных средств по всему миру.

Министерство сельского хозяйства Соединенных Штатов предоставляет доступ к сайту Национальной службы сельскохозяйственной статистики[22], где вы можете посмотреть данные о производстве растительных и животных продуктов в Соединенных Штатах по регионам, Штатам, водоразделам, округам и почтовым кодам. Существует также сайт Сельскохозяйственной переписи[23], на котором представлены данные о размере, статусе и нормах прибыли для ферм Америки. Министерству сельского хозяйства США принадлежит и сайт Иностранной сельскохозяйственной службы[24], описывающий отдельные товары с точки зрения импорта и экспорта для каждой страны мира. Национальный Центр медицинской статистики (под эгидой Центров по контролю и профилактике заболеваний) предлагает огромное количество данных[25] о пищевых привычках американцев в период с 2009 по 2018 год. Там же вы узнаете, как получить данные за более ранние периоды. И наконец, Бюро переписи населения Соединенных Штатов проводит опросы населения Америки, позволяющие составить представление об условиях проживания, зарплате в различных профессиональных областях, продолжительности поездок на работу и многом другом[26].

Когда я писала эту книгу, мне приходилось делать выбор, который влиял на дальнейшее повествование. Мне хотелось говорить о мировых тенденциях, поэтому я опиралась в основном на мировую статистику. К сожалению, некоторые ее разделы остаются неполными. Например, для обоснованной дискуссии о мировой энергетике нужно иметь в распоряжении данные о 20 странах (из примерно 200), которые сейчас полностью отсутствуют. У этих «невидимок» есть кое-что общее: все они расположены в Африке к югу от Сахары и принадлежат к числу очень бедных государств, где доход на душу населения составляет менее 10 % от среднего по миру. С учетом этого я могу предположить, что относительно других стран там сейчас расходуется довольно мало энергии. Однако на этой территории проживает 260 млн человек — больше, чем в Германии, Франции, Испании и Великобритании, вместе взятых.

Говоря о тенденциях последних 50 лет, я часто предпочитала обращаться к опыту женщин. Как правило, причина очевидна: статистика смерти при родах в принципе не учитывает мужчин. Иногда, впрочем, основания для этого были иными: мой анализ гендерного разрыва и его отношения к росту популяции включает и объективные данные, и мой собственный опыт как женщины и матери.

В своих разборах я сосредоточилась на отдельных странах. США оказались в фокусе внимания из-за чрезмерного производства и потребления энергии, кукурузы, мяса, сахара — и связанных с этим огромных расходов. Норвегия — яркий пример развития рыболовной промышленности. Бразилия демонстрирует устрашающие потери эндемичных видов. В целом деление статистических данных по странам опирается на то, что каждая отдельная нация — субъект определенной экономики и правоохранительной системы. Например, Бразилия не может похвастаться наибольшей территорией лесов (тут на первом месте Россия) или наибольшей скоростью их сокращения (тут лидирует Индонезия). Однако именно в Бразилии мы сталкиваемся с наибольшей территорией наиболее стремительно вырубаемого леса, находящегося на территории одного государства. Из-за этого любые экономические или юридические изменения в стране имеют огромное влияние на мировые тенденции в этой области, а сама Бразилия становится критической точкой отсчета в любой дискуссии о мировом исчезновении лесов.

К сожалению, у подобного подхода есть и обратная сторона.

Изучая источники для написания главы 8 («Делаем сахар»), я довольно глубоко погрузилась в недра статистики потребления сахара афроамериканцами и белым населением страны — и обнаружила впечатляющие несоответствия. Согласно отчету министерства сельского хозяйства за 1936 год, в семьях чернокожих в юго-восточных штатах потребляли на 70 % больше сахара, чем в семьях белых фермеров из того же региона. Спустя 70 лет, в 2006-м, Национальный центр медицинской статистики сообщал, что чернокожие взрослые потребляют в два раза больше сахара, чем белые, — за счет подслащенных напитков. Нестыковки обнаружились и при попытках разобраться в истории труда цветных женщин в США. Действительно, между 1976-м и 1998-м количество матерей, работавших вне дома, выросло в два раза — с 30 до 60 %. При этом количество цветных незамужних женщин (часть из которых также имела детей), работавших вне дома, за 100 лет ни разу не опускалось ниже 60 %. Похоже, основные тенденции в потреблении сахара и использовании женского труда в последние несколько десятилетий расходятся с опытом конкретных цветных американцев.

Хосе Ортега-и-Гассет в 1923 году писал: «Определять — значит исключать и отрицать». Выделение любых средних показателей успешно опирается на опыт одних и создает картину, вступающую в противоречие с наблюдениями других. Чтобы рассказать историю, учитывающую все детали и более полную, чем приведенная в этой книге, нужно провести исследование с учетом истории каждой отдельной страны и населяющих ее различных этнических групп.

Наконец, бесценным источником информации для меня были фермеры, лесничие, пастухи, рыбаки, диетологи, бизнесмены, заводские рабочие, ученые и инженеры, которые прочитали различные главы рукописи и помогли мне разобраться с терминологией, историей и особенностями работы в отдельных отраслях. Из них я хочу особо упомянуть Кори Арьес, Элену Беннетт, Клинта Конрада, Бренду Дэви, Мэта Домьера, Энди Элби, Пьерра Клейбера, Моисея Милаззо, Мэттью Миллера, Пола Ричарда, Адольфа Шмидта и Рейдара Троннса.

Благодарности

В работе над этой книгой меня поддерживали и вдохновляли по-настоящему важные для меня люди. Много раз в процессе работы над рукописью я обращалась за подсказками к Тине Беннетт, и ее опыт и умение видеть суть вещей невероятно помогли мне на этом пути. Я очень благодарна Лу-Энн Уолтер, моему редактору в издательстве Vintage, за то, что она, как говорят в Айове, чует меня. Когда мне нужен был понимающий взгляд и разумный ответ, я могла положиться на Робин Дрессер и Урсулу Дойл — ни одна из них никогда меня не подводила. И конечно, у каждой писательницы должна быть подруга, которой можно доверять: она первой прочитает черновики и направит к тому, что получается лучше всего. Для меня этим человеком стала Светлана Кац.

С Конни Лухманн мы 35 лет назад сидели за одной партой и вместе учились грамматике и скорописи. Кто бы мог подумать, что мы останемся близки, как сестры, и даже взрослыми будем вместе строить диаграммы?

Эдриан-Николь Ле Блан всегда щедро делится со мной своей мудростью и опытом во всем, что касается писательской деятельности и искусства создания книг.

Еще два человека особенно поддерживали меня в моей работе, но так и не увидели ее завершенной. Профессор Фред Дёэнбиер и преподобный Фриц Фритшель, спасибо вам за веру в важность и нужность этой книги — и ее автора. Мою скорбь о вашей утрате смиряет лишь гордость, что я все же смогла это сделать.

Я должна поблагодарить также каждого, кто спрашивал меня, когда уже выйдет новая книга, — особенно милых прихожан лютеранской церкви в Гонолулу. Ваш энтузиазм позволил мне предаться своему любимому греху, называя его работой, и за это простого «спасибо» будет недостаточно.

В самом конце — хотя речь об исключительно важном вкладе — хочу поблагодарить того, кто разрисовал граффити электрощит на углу Блиндервейн и Апельвейн. Надпись на нем гласила: «Мы чтим незримого бога и уничтожаем зримую природу, не понимая, что природа, которую мы уничтожаем, и есть бог, которого мы чтим». Спасибо. Вы заставили меня задуматься.

Примечания

1

Пер. О. Цыбенко.

2

Пер. М. Дмитриева.

3

Пер. А. и П. Ганзен.

4

Пер. М. Лозинского.

5

Heartland буквально переводится как «земля сердца».

6

Пер. С. Апта.

7

Пер. И. Кашкина.

8

Пер. В. Вересаева.

9

Американский писатель и мультипликатор.

10

Пер. В. Семенцова.

11

Хотя в мире уже появляются города, на 100 % обеспечиваемые из возобновляемых источников энергии, а также города, которые ставят перед собой такие цели в ближайшей перспективе (https://www.cdp.net/en/cities/world-renewable-energy-cities).

12

Пер. А. Штейнберга.

13

Цит. по: Гюго В. Собрание сочинений. В 10 томах. — М.: Правда, 1972.

14

Пер. К. Бальмонта.

15

Пер. И. Дмитриева.

16

data.worldbank.org.

17

www.fao.org/faostat.

18

www.eia.gov/electricity/data/eia923.

19

www.bp.com/en/global/corporate/energy-economics/statistical-review-of-world-energy.html.

20

oec.world/en/profile/country/usa.

21

www.oica.net.

22

quickstats.nass.usda.gov.

23

www.nass.usda.gov/AgCensus/index.php.

24

apps.fas.usda.gov/psdonline.

25

www.cdc.gov/nchs/pressroom/calendar/pub_archive.htm.

26

www.census.gov/programs-surveys/decennial-census/decade.2010.html.

Content

Хоуп Джарен
ТЕМНАЯ СТОРОНА ИЗОБИЛИЯ
Как мы изменили климат и что с этим делать дальше

Предисловие к российскому изданию

Часть первая. Жизнь

1. Наша история начинается

2. Кто мы такие

3. Как мы живем

4. Где мы

Часть вторая. Еда

5. Взращиваем зерно

6. Вскармливаем скот

7. Выискиваем рыбу

8. Делаем сахар

9. Выбрасываем все подряд

Часть третья. Энергия

10. Не выключаем свет

11. Путешествуем по миру

12. Растения, которые мы сжигаем

13. Колеса, которые мы вращаем

Часть четвертая. Земля

14. Измененный воздух

15. Потепление

16. Таяние льдов

17. Повышение уровня воды

18. Большое прощание

19. Следующая страница

Приложение. В погоне за меньшим

I. Шаги, которые вы предпринимаете

II. Перемены, которые начинаются с нас

III. Трактат об экологии

IV. Источники и рекомендуемая литература

Благодарности

Примечания