Вячеслав Каликинский

Агасфер. В полном отрыве

Часть первая

Пролог

На рубеже XIX–XX столетий в России «правил бал» многоликий и многонациональный шпионаж. Для противодействия этой угрозе военный министр Алексей Куропаткин и его единомышленники неоднократно предлагали учредить особый секретный розыскной орган, назвав его «Разведочным отделением». Однако их инициатива гасла в пылу подковерной борьбы в царском окружении. Вынужденно, еще на закате царствования Александра III, ушел в отставку едва ли не главный инициатор создания в России спецслужбы для противодействия шпионажу, полковник Генерального штаба Андрей Архипов. «Инициативная группа» продолжала работу по созданию новой структуры в его особняке, почти в условиях подполья. И действовать практически русская контрразведка начала гораздо раньше того, как на докладной записке военного министра появилась личная резолюция Николая II: «Согласен».

Однако, даже «выйдя из подполья», Разведочное отделение всегда было окружено глубокой тайной. Военные атташаты иностранных государств – основные центры шпионажа на территории страны – находились в столице России, основным районом деятельности нового органа определялся Петербург и его окрестности. Главными его задачами должны были являться «охранение» военной тайны и обнаружение деятельности лиц, выдающих ее иностранцам.

При постановке нового дела многое зависит от личности и деловых качеств первого руководителя. Им стал ротмистр Отдельного корпуса жандармов Владимир Николаевич Лавров, специалист по тайному государственному розыску. По договоренности с министерством внутренних дел, он был переведен на службу в военное ведомство с должности начальника Тифлисского охранного отделения.

А еще раньше волею судьбы в дверь особняка полковника Архипова постучал едва ли не два десятилетия скрывавшийся от царского гнева в монастыре, без вины виноватый Михаил Берг. Разжалованный и лишенный прав состояния, бывший гвардейский офицер знал несколько языков и, самое главное, обладал феноменальной памятью. Убедившись, что Берг – «свой человек», единомышленники привлекли его к участию в тайных операциях.

Чтобы пресечь передачу германской разведке секретных данных, Берга, выбравшего себе псевдоним Агасфер, отправляют в Берлин и Вену, и он выполняет поставленную задачу. При этом он вынужденно «устранил» одного из продажных высокопоставленных русских офицеров и собрал данные, достаточные для предъявления серьезного обвинения другому предателю.

Такое «самовольство» побудило покровителей офицеров-предателей к ответным действиям, и «охота» открывается уже на самого Берга-Агасфера. Тем более что формально он все еще числился в полицейском розыске 20-летней давности. Не желая терять Агасфера, ротмистр Лавров принимает непростое решение: не просто спрятать его на бескрайних просторах России, а организовать многоходовую операцию. Он отправляет его через Иркутск на Сахалин. В случае войны с Японией (а Лавров считает это только вопросом времени) и вероятной оккупации Сахалина Берг, по его плану, должен перебраться в Японию и стать резидентом в тылу врага.

В ночь на 27 января 1904 года внезапным нападением японского флота на русскую эскадру, стоявшую на внешнем рейде Порт-Артура, началась Русско-японская война. А в столице Российской империи разгоралась другая, невидимая непосвященному взору битва. Ее позиции пролегли через дипломатические рауты, шифровальные кабинеты посольств, оборонные цеха и конструкторские бюро, конторки чиновников военных интендантств и штабных канцелярий. Разведочное отделение Лаврова стали «вытеснять» с «поля боя».

У Разведочного отделения начались официальные неприятности. Агенты Лаврова, следившие за графиней Комаровской, подозреваемой в шпионаже, заметили организованное за ней параллельное наружное наблюдение. Неизвестные действовали весьма профессионально. Военные контрразведчики решили свернуть свое наблюдение и доложить о случившемся. Как вскоре выяснилось, перехватили Комаровскую филеры Департамента полиции. Через три недели Разведочное отделение таким же точно порядком было отстранено от наблюдения за неким Джоном Маршаллом. В своем отчете Лавров записал: «Возможность повторения подобных случаев, совершенно очевидно парализующих работу Отделения, вызвала необходимость обсудить положение дел, вследствие чего и последовало особое по сему поводу совещание».

На нем представители Департамента полиции предложили устранить образовавшуюся двойственность и объединить усилия подразделения Лаврова с только что созданной «контрразведкой тайной полиции». Причем возглавил «шпионское подразделение» в Департаменте полиции известный авантюрист Манасевич-Мануйлов. Дело шло к неминуемой передаче Разведочного отделения и всего дела в ведение Департамента.

На стороне Департамента полиции было бюрократическое преимущество – поддержка шефа жандармов, министра внутренних дел Плеве, а также мощь всего аппарата общей и тайной полиции. Предвидя дальнейшее осложнение ситуации, военное руководство Лаврова пошло на своеобразный маневр.

Чтобы штаб корпуса жандармов, которому по административной линии формально подчинялся Лавров, не мог надавить на своего офицера, последний был Высочайшим приказом уволен в запас. Одновременно были подготовлены документы к возвращению его на военную службу, но уже не в Корпус жандармов, а в распоряжение Главного штаба, что и было сделано приказом государя. Разведочное отделение было сохранено, но крылья, увы, ему были подрезаны основательно.

Небольшому подразделению Главного штаба трудно было отстаивать свои позиции в схватке за место под солнцем. Слишком неравными были «пробивные способности» тех, кто оказался во главе контрразведки в Генеральном штабе и в Департаменте полиции.

Контрразведка Департамента полиции начала массированное вторжение в сферу тайной деятельности отделения Лаврова. Ему приходится мало-помалу сворачивать работу закордонной разведки в Европе. Что же касается театра боевых действий на Дальнем Востоке, то там ее и вовсе создать не успели…

Глава первая

Москва

Было утро, 3 сентября 1904 года.

– Не оставь, богородица, сироту заботами своими! – женщина, чередуя мелкие поклоны с торопливым обмахиванием крестом, попятилась, потянула за собой худого мальчишку лет двенадцати-тринадцати. – Рот-то закрой, горе мое! Пошли, недосуг мне нынче!

У парадного подъезда солидного четырехэтажного здания на Тверской решительности у женщины поубавилось. Оглянувшись на сына, она тряхнула его ладошку:

– Здесь, что ли, Влас?

– Ага… Раньше газетная редакция в бывшем магазине Лукутина была, во-о-н туточки! А нонесь в новый дом переехали, и типография папенькина тоже, в первом ентаже. Слышь, мать, как машины-то крыльями своими железными хлопають?

– «Хлопають»! Стой ровно, рубашку оправлю!

Женщина придирчиво оглядела сына, потом себя. Тронула щепотками пальцев насборенную на талии старенькую бумазейную юбку. Обмахнула, словно от пыли, простенькую кофтенку с уже обтрепавшейся баской. Снова с опаской покосилась на высоченные двери, которые не успевали закрываться от постоянного потока входящих и выходящих людей. Поток был самый что ни есть разнокалиберный – приказчики, почтальоны с сумками через плечо и фуражках с кокардами, курьеры, прилично одетые господа в мягких шляпах и котелках. Вдоль тротуара выстроились длинной шеренгой извозчики, несколько ломовиков, щегольская коляска. Сбоку от крыльца швейцар, которого постоянный поток посетителей лишил необходимости открывать и закрывать двери, мирно беседовал с городовым – тот снисходительно слушал, приподнимаясь на носках блестящих сапог, изредка кивал, не забывая посверкивать на толпу острым надзирающим оком.

– Народу-то, народу! – вздохнула женщина. – Аж боязно! Не турнули бы нас с тобой, Власинька! Ну, пошли, благословясь…

В просторном вестибюле первого этажа было не менее людно и суетно, чем на улице. Посыльные и курьеры продирались сквозь толпу, сопровождая движение хриплыми возгласами «Виноват-с!», «Дорогу, дядя!», «Прощенья просим, сударь…». Вдоль стены по правую руку, до самой лестницы, тянулся высокий прилавок, отгороженный от посетителей деревянным барьером. За этой загородкой молодые люди конторского обличья, через одного в черных парусиновых фартуках и нарукавниках, сортировали выстроившихся вдоль барьера посетителей, принимали от них какие-то пакеты и конверты, выдавали квитанции, разъясняли, как пройти туда-то и туда-то.

Еще раз мелко перекрестившись, женщина решительно потащила мальчишку к барьеру, поправила накинутый на плечи платок с узелком на груди и через непродолжительное время добилась торопливого внимания со стороны одного из конторщиков. Тот мгновенно оценил непритязательную одежонку посетительницы:

– Тебе чего, матушка? Говори скорей, не видишь – бедлам тут у нас! Ну? За вспомоществованием, что ли?

– Ага, то исть, не за энтим, господин хороший, – зачастила она. – Муж мой, покойник, работал в типографии вашей, наборщиком. Курносов Никодим, слыхал, поди?

– Не слыхал, мать! – нервно помотал головой конторский. – В сытинской типографии одной, тутошней, больше тыщи таких курносовых. Ты дело говори! Жалование за мужа получать пришла? Пьющий он у тя?

– Како жалованье, Христос с тобой? С полгода как помер кормилец-то мой. Сыночка евойного хочу пристроить сюды посыльным, Власа. Совсем от рук отбился, цельными днями по крышам голубей гоняить… А так хоть копейку живую в дом понесет. Потому как и отец евойный тут пятнадцать годочков без малого отработал, в наборном цеху. Глядишь, и Влас мой ремеслу доброму выучится.

– Погоди, мать! Толком говори – в газетную редакцию тебе али в типографию? Если в типографию – тогда в первый этаж иди, налево, мастера спросишь. Если в «Русское слово», то в третий этаж, мать. Там присутствие редакционного заведывающего…

«Мать» что-то попыталась объяснить дополнительно, но конторский уже передвинулся к следующему посетителю. Делать было нечего, и женщина направилась к лестнице, под которой темнела широченная дверь с табличкой «Типография газеты “Русское слово”. Товарищество И. Д. Сытина». Сунулась было в дверь, но моментально оробела от грохота и лязга огромных черных машин. Машины со свистом крутили огромные бумажные рулоны, хлопали какими-то решетками.

– Па-а-сторони-и-ись! – рявкнули над ухом, и посетители едва успели отскочить в сторону, оберегая ноги от тяжеленного бумажного рулона, который катили по полу двое перепачканных черной краской парнишек.

В застекленном закутке у входа с заваленным бумагами конторским столом и распахнутым настежь шкапом, также доверху набитым разнокалиберными бумагами, никого не было. А другая такая же будочка виднелась аж в самом конце неширокого прохода между страшными машинами по одну сторону и железными верстаками с другой. У верстаков тоже кипела работа, доносились выкрики чумазых от типографской краски людей. Вдоль верстаков бегали мальчишки, держащие в руках длинные полосы бумаги. Такие же полосы держали и солидные господа в сюртуках, пристроившиеся у широких подоконников цеха – те не бегали, а, согнувшись, что-то черкали там карандашами.

– Воистину бедлам, – поджала губы женщина. – Пошли, сынок, в третий етаж! Может, хоть там поспокойней будет…

На этаже, целиком занимаемом газетной редакцией, и вправду было потише. В просторном вестибюле у входа, заставленном пустыми столами, диванами и стульями сидели и стояли небольшими группами и по одному с десяток приличных господ разного возраста. Они курили, спорили, оживленно переговаривались. У многих в руках были такие же странные бумажные исчерканные полосы. Вдоль всего этажа уходил в глубину широкий коридор с двумя рядами дверей по обе стороны, у некоторых из них стояли неподвижные фигуры сторожей в фуражках с кокардами. Такая же фигура, охранявшая начало коридора, двинулась наперерез женщине с мальчишкой, небрежно прикоснулась пальцем к козырьку фуражки.

– Слуш-ш-шаю?

– Мне б в присутствие господина заведывающего, – заторопилась женщина.

Она снова пустилась в пространный рассказ о покойнике-муже, об оставшихся сиротах. Не дослушав, фигура отступила в сторону, пояснила:

– Ежели насчет места, то канцелярия господина заведывающего редакцией под вторым нумером, направо…

В длинной комнате с множеством столов, где писали и щелкали счетами дюжины полторы конторских в белых сорочках с нарукавниками, снова пришлось рассказывать о муже, о старшеньком Власе и настоятельной необходимости носить в дом живую копейку. Двое конторских, не дослушав, попытались спровадить посетительницу на Хитровку, в Морозовскую биржу труда. Однако вдова упорствовала, и уходить не желала. Тогда ей было велено выйти в коридор и там дожидаться какого-то Петра Степаныча. Женщина заняла позицию у дверей присутствия и принялась терпеливо ждать.

Мальчишке, понятное дело, скучное стояние скоро прискучило. И он постепенно, шажок за шажком, стал отодвигаться от матери в сторону вестибюля, где приметил нескольких подростков своего возраста, гордо щеголявших в картузах с надписью «Русское слово». Мать пробовала негромко шипеть на сорванца, делать ему страшные глаза, однако, видя, что на мальчишек никто не обращает внимания, успокоилась.

Время шло. Массивные башенные часы в вестибюле бархатно отбили 11 часов, потом 11 с половиной. Несколько солидных господ прошло в канцелярию заведывающего, однако ни один из них не оказался Петром Степанычем, и вдова начала томиться. Потом дверь с лестницы распахнулась, пропустив высокого грузного мужчину с объемистым портфелем в одной руке и серой шляпой в другой. Господин громогласно распекал за что-то свою свиту, суетливо спешащую по бокам и следом.

Женщина встрепенулась и шагнула было навстречу, но вдруг заробела: широко шагающий по коридору господин явно был большим начальником. Курьеры и сторожа при его появлении вытягивались в струнку, встречные поспешно отступали в стороны и почтительно приветствовали идущего. Лишь мальчишки-курьеры вместе с ее Власом совсем некстати затеяли какую-то шумную неприличную перепалку, и вдова, косясь на важного господина, прикрикнула:

– Влас! А ну-ка, ступай ко мне! Живо!

Однако совершенно неожиданно на окрик отреагировал не ее сорванец, а важный господин с портфелем и шляпой, уже успевший удалиться на несколько шагов. Он остановился, развернулся к посетительнице всем корпусом, внимательно поглядел на нее и, наконец, насмешливо спросил:

– Изволите обращаться ко мне, сударыня?

Свита господина и сторожа тоже глядели на вдову – кто с ужасом, кто негодующе. Женщина только и успела сообразить, что сказала что-то не то. И сжалась, не сомневаясь в том, что важный господин сейчас закричит, затопает ногами, и сторожа немедленно выведут ее вон. А то и городовому сдадут!

Сторожа и курьеры и впрямь двинулись к посетительнице, однако господин в серой паре отмахнулся от них шляпой:

– Разрешите представиться, сударыня! – В голосе господина в сером все еще звучали насмешливые нотки. – Разрешите представиться: редактор Влас Михайлович Дорошевич! Чем могу служить?

– Ничем-с, ваше благо… ваше превосходительство, – совсем оробела женщина. – Я сынишку окликнула.

Она крепко ухватила за плечи подбежавшего к ней мальчишку, встряхнула: «Ну, оголец, я т-т-тебе потом покажу!» Прижала к себе, словно боясь, что сейчас сторожа разлучат ее с сыном.

– Значит, вашего сына Власом зовут? – полюбопытствовал Дорошевич. Он не глядя передал шляпу сопровождающим, поднял пальцем подбородок мальчишки. – Ну-ну! Нечастое имя, сударыня! А вы в редакцию по какому делу изволили придти?

– Не извольте беспокоиться, ваше превосходительство. Я до милости Петра Степановича, его дожидаюсь, – и женщина, окончательно растерявшись, снова принялась рассказывать свою историю важному господину, оказавшемуся редактором газеты.

Окружение Дорошевича делало ей страшные глаза и пыталось даже шикать и оттереть от занятого человека. Однако редактор повелительно поднял свободную руку и свита отступила.

– Ну, сударыня, сей вопросец мы решим, я думаю, и без вашего Петра Степановича! – едва дослушав, весело заключил Дорошевич и повернулся к сопровождающим. – Как, господа? Тезка мой, да еще и Курносов – ей-богу, возьмем! Тем более что потомственность в газетном деле надо всячески приветствовать и развивать! Запиши себе, Евдокимов: в посыльные парнишку!

Дорошевич тут же вручил смущенной посетительнице пятирублевую ассигнацию, приветливо кивнул на прощанье и, не слушая лившихся вслед благодарностей и уже забыв о женщине и мальчишке со смешной фамилией, стремительно направился в сторону своего кабинета. Через несколько минут начиналось ежедневное редакционное заседание «примы отечественной печати», газеты «Русское слово».

Эта газета «стартовала» в патриархальной Москве XIX века дважды. Первым ее издателем и редактором был приват-доцент Московского университета Александров. Его репутация у властителей Российской империи и доверие со стороны Обер-прокурора священного Синода Победоносцева были таковы, что газете было разрешено выходить без предварительной цензуры ее номеров. Однако отсутствие у первого владельца организаторских и журналистских способностей, его политическая ориентация, близкая к черносотенной, едва ли не с момента регистрации издания обрекли газету на медленное увядание.

Агония газеты, стремительно теряющей подписчиков и бессмысленно проедающей правительственные дотации, привлекли внимание корифея издательского дела Сытина. Ивана Дмитриевича, ставшего к концу XIX столетия признанным авторитетом по части издания и продвижения в народ полезных и дешевых книг, с некоторых пор привлекала идея создания и народной газеты, внушенная во многом Антоном Павловичем Чеховым. Сытин сделал Александрову предложение, от которого было трудно отказаться. Российские власти отнеслись к предстоящей смене владельца «прикормленной» газеты весьма настороженно, и Сытин смог получить лицензию только при условии сохранения за Александровым поста редактора. Таким образом правительство надеялось удержать газету на лояльных к нему позициях.

Как сказали бы в наше время, имя издателя Сытина в тот период уверенно занимало место в первой десятке богатеев Москвы. Однако никакие финансовые вливания сами по себе не могли вдохнуть в умирающую газету новую жизнь. Требовалось сделать ее интересной для читателей и подписчиков – только это могло повысить ее тиражи и сделать привлекательной для рекламодателей. «Русскому слову» нужны были громкие имена популярных у читающей публики журналистов. И соответственно, новый курс, несовместимый со взглядами Александрова и его команды.

Такими именами на рубеже веков были имена Александра Амфитеатрова и Власа Дорошевича. Заполучив хотя бы одного из них, за судьбу газеты можно было бы не беспокоиться – однако оба мэтра работали в столичной газете «Русь», и покидать берега Невы ради самого большого, но все ж губернского города России не собирались. К тому же «Русь» весьма щедро финансировалась купеческой элитой в лице Мамонтова и Морозова, известных не только толщиной кошельков, но и весьма прогрессивными взглядами.

Мэтры имели весьма примечательные «послужные списки». Амфитеаторов, по образованию юрист-правовед, совсем недавно числился не только надеждой русского вокала. Он получил «шлифовку» в Итальянской опере и был зачислен в труппу столичного Мариинского театра. Одно время мэтр успешно совмещал оперное пение и сотрудничество с популярными изданиями «Будильник», «Осколки», «Русские ведомости», но, в конце концов, сделал окончательный выбор в пользу газетного дела.

Дорошевичу поистине европейскую известность принесли его «проникновения в сущность» самой страшной в России Сахалинской каторги. Книги Власа Михайловича, хотя и не были запрещены, однако балансировали на грани этого, что не могло не подогревать интереса к ним читающей публики.

Сытин сделал ставку на Дорошевича. И в конечном итоге оказался прав: сначала мэтр согласился на регулярное сотрудничество с «Русским словом», а позже, когда Сытин выкупил кресло редактора и усадил в него своего зятя Благова, согласился на общее руководство газетным делом. Фактически Дорошевич и встал у руля «Русского слова» еще до того, как «Русь» была закрыта после скандальной сатиры Амфитеатрова на царскую семью. Дорошевич переехал в Москву, и «Русское слово» обрело своего истинного редактора – самого высокооплачиваемого в России, скандального, со множеством причуд и барских замашек.

Ежедневно в полдень на редакционных заседаниях он кратко обрисовывал «абрис» ближайшего номера, после чего большая часть ведущих сотрудников расходилась по домам для кратковременно отдыха. Плотная работа над номером начиналась в пять-шесть часов пополудни, и чаще всего заканчивалась уже под утро, к отходу с московских вокзалов курьерских поездов. Не чурался Влас Михайлович и личной проверки редакционной почты, сам активно искал «гвоздевые» материалы.

Нередкими были случаи, когда редактор появлялся в редакции уже за полночь, в облаке винного амбре – и начиналась ломка и спешная переделка сверстанных газетных полос. В переплавку частенько отправлялся уже готовый набор признанных «гвоздевыми» материалов Немировича-Данченко и Григорьева – а сам шеф, дыша вином, прямо на линотип диктовал наборщикам только что добытые им сенсации. Заведующий редакцией Никандр Васильевич Туркин только вздыхал, заранее представляя полные гнева упреки маститых авторов, чьи заметки были безжалостно сняты из номера.

Мирился с причудами и финансовыми запросами и издатель-миллионщик Сытин: тиражи «Русского слова» неуклонно росли, рекламодатели охотно несли в кассу денежки. Газета прочно вошла в когорту лидеров европейской и мировой журналистики – с ней считались в Лондоне, Париже, Берлине, Вашингтоне… Бухгалтеры «Русского слова» только кряхтели (да и то про себя), получая указания Дорошевича о повышении гонораров, оплачиваемых отпусках (нонсенс для России начала века!), выдаче подъемных провинциальным и заграничным корреспондентам.

Все задумки Дорошевича, как правило, оказывались окупаемыми.

Однако то, что он выдал на заседании ведущих сотрудников 3 сентября 1904 года, было чересчур даже для этого экстравагантного человека!

По окончании заседания, выпроваживая из роскошно обставленного кабинета сотрудников, Дорошевич сделал знак Сытину.

– А что у нас в Москве с культурной жизнью происходит? – неожиданно спросил Дорошевич.

Вопрос поставил Сытина в тупик: чего-чего, а «культурного» вопроса он никак не ожидал. Быстренько прикинув варианты возможного подвоха, он по привычке потрогал холеную бородку и не спеша ответил:

– Начало осени у нас – мертвый сезон-с! Москвичи еще с дач не съехали… Впрочем, маэстро Рахманинов дал согласие на пост дирижера в Большой театр. На днях будет премьера «Жизни за царя» в новой постановке и с его участием. У меня же, кстати, есть билеты в ложу – не желаете, Влас Михайлович?

– Нет, не желаю! – Дорошевич нервно крутнул шеей в тесном воротничке. – Оперу я слушал уже, и, признаться, не понимаю – что там может быть нового? Государя на кайзера заменят?

– Ох, договоритесь вы когда-нибудь, господин фельетонист! – Иван Дмитриевич невольно оглянулся на дверь, и, убедившись, что она плотно прикрыта, вновь обратил к Дорошевичу укоризненный взгляд серых, чуть навыкате глаз. – Ну кто вас за язык-то тянет, Влас Михайлович? Ну, со мной наедине – ладно! Так вы ведь и в более широких кругах не стесняетесь! Не бунтарь вроде записной, не социалист – а все туда же!

– А-а, оставьте! – капризно сморщился великий фельетонист. – Я не о том хотел спросить, впрочем… Ах да: мне утром, по дороге в редакцию, кто-то сказал, что типографские рабочие опять волнуются. Депутацию к вам посылали… Никак штрафы ваша контора новые придумала?

Сытин поджал губы: опять этот неуемный человек не в свои дела лезет! Однако промолчал, недовольство высказывать поостерегся. Лишь уклончиво отметил:

– Депутации часто ко мне приходят. И вопросы одни и те же ставят: укоротить рабочий день в канун праздников, двугривенный добавить за вредные миазмы в цехах. И без штрафов, Влас Михайлович, тоже никак нельзя! Вот сегодня, к примеру, мастер мне докладную подал на утверждение: двое типографских небрежно бумажный рулон в печатной машине закрепили. Он сорвался на ходу, с двух саженей высоты на каменный пол упал. Спасибо, что не прибил никого, но от удара деформировался, в машину теперь не поставишь. А это почти двадцать пудов отличной газетной бумаги – как не штрафовать? Другие хозяева вовсе за такие дела гонят!

– А вы у нас либера-а-ал! – хмыкнул Дорошевич.

– Напрасно смеетесь, Влас Михайлович! Да-с, либеральных взглядов не скрываю! Но моя твердость в интересах тех же рабочих! Отпущу пораньше в канул праздника – куда рабочий пойдет, Влас Михайлович? Не в читальню, и не к семье – в кабак побежит! И про двугривенный лишний детям не скажет, а туда же, в кабак понесет!

– Вам, капиталистам, виднее, конечно…

– Конечно, виднее! Хозяин не единым днем живет, а наперед смотрит. Изволите ли помнить мое народное издание сочинений Гоголя, Влас Михайлович? Мне тогда конторские да счетоводы при расчете будущих тиражей расклад дали: выпускать пятьдесят тысяч книг, в два рубля за каждую. А я тираж определил в два миллиона, а цену в полтинник. Извольте посчитать – кто в выигрыше остался? Осилил ли бы народ эти два рубля? Крестьянин сапоги купит за два рубля! А полтинник за книжку уже не жалко. Теперь Гоголь в каждой деревне, считай, есть. И товарищество Сытина в прибылях осталось! А вы говорите – двугривенного Сытину жалко! Вот на водку мне – жалко! А ежели куплю в Крыму участок землицы, да построю там на эти непропитые двугривенные санаторий для типографских, для их оздоровления – что тогда скажете, Влас Михайлович?

– Постройте сначала! – буркнул Дорошевич. – Только прежде у самих рабочих спросите – нужна ли им эта подачка с барского плеча? Согласятся ли поехать в ваш санаторий? Я вот нынче с некоей вдовой в коридоре редакции столкнулся… Смешная фамилия такая – Курносова. Тоже ведь за господской милостью приходила – но не за двугривенным! Мальца своего просила Христом Богом пристроить к делу. А ваши оглоеды ее на биржу труда хотели!

Сытин захохотал и рухнул на диван. Смеялся он долго, со вкусом и переливами, вскриками «не могу!», «уморили, ей-богу!» – так, что постоянно дежуривший у дверей кабинета сторож в недоумении приотворил дверь и засунул внутрь мигающий глаз, нос и левый ус. Отсмеявшись, Иван Дмитриевич вытер глаза платком и поднял на фельетониста глаза в лучинках добрых мелких морщинок:

– Извините, Влас Михайлович! Вы мне сейчас показали, как рождаются газетные сенсации… Филиппику вашу гневную услыхал – а на биржу труда ту вдову не мои конторские гнали, а ваши, редакционные работники!

Дорошевич, оценив двусмысленность ситуации, тоже улыбнулся, вернулся за обширный стол, щелкнул крышкой часов, посерьезнел.

– Я ведь с вами, Иван Дмитриевич, не о том вовсе поговорить хотел. Мысль у меня появилась одна… Не могу избавиться от чувства неудовлетворенности. Работа идет, движется… кипим, пузыри пускаем – а чего-то не хватает. Вот война с японцем – и что? Чем «Русское слово» от того же «Московского листка» отличается? Телеграммы с передовой печатаем – и другие печатают! Всеподданнейшие донесения генерала Куропаткина его императорскому величеству публикуем – опять же, как все!

– Что-то вы, батенька, нынче строги к себе необычайно! А корреспонденции Немировича-Данченко с передовых позиций? Их у нас и немцы с англичанами перепечатывают! Какая газета может себе еще позволить этакое роскошество – иметь на содержании собственного военного корреспондента на позициях наших войск? Платить ему по нормам военного времени, не считая четвертачка за каждую строчку?

– Опять вы о деньгах, Иван Дмитриевич! – сморщился Дорошевич. – Приземленный вы человек, право… А я о другом толкую: надобно «Русскому слову» что-то такое выдумать, чего у других газет нету! Например, в самую Японию корреспондента своего заслать, а? Из первых рук получить картину состояния духа противника, оценить и сравнить…

– Ну-у, Влас Михайлович, вы тут уже того! На прерогативы Ставки Верховного главнокомандования покушаетесь! – Сытин обеими руками поправил очки, озабоченно покрутил головой. – Разведчика из Генерального штаба заполучить желаете в штат «Русского слова»?

– Не не военного, а своего брата, газетчика!

– Понесло вас, батенька! Собственного корреспондента в Японии, во время войны заиметь! Это вам не к Папе Римскому под видом русского юриста-правоведа для взятия интервью проникнуть. В Ватикане вам от ворот поворот показали, без всяких вредных последствий. Канцелярия понтифика вам тогда просто отказала в аудиенции – и поехали вы себе дальше по Европе! А тут славянскую душу в Японию заслать мечтаете, чтобы в шпионстве там обвинили, да и повесили на первом столбе?!

– Да знаю, знаю всё, Иван Дмитриевич! – нетерпеливо прищелкнул пальцами Дорошевич. – Но вы забыли поучительнейшую страничку истории о Троянском коне! Русского агента можно преподнести япошкам в замаскированном виде!

– Это в каком же, позволю себе полюбопытствовать? – недоверчиво хмыкнул Сытин. – В самурайское кимоно агента одеть и щуриться велеть днем и ночью?

– Это в Индии меня осенило, – не обращая внимания на иронию, вдохновенно продолжал Дорошевич. – Думаю: а что, если найти и нанять английского либо американского газетного корреспондента? Их ведь в Японии и нынче с почетом принимают! Заключить с англичанином договор, тыщ этак на 25‒30 газетных строк, выговорить исключительные права на публикацию в «Русском слове» – и пусть себе едет! Верите ли, Иван Дмитриевич, как надумал я эту идейку, так еле утерпел, чтобы тотчас же телеграмму не дать в редакцию! Поделиться! Но – понимаю, нельзя! И держал в себе, как галушку из раскаленного борща за щекой… И додержался. Остыла «галушка» после моего тесного общения с англичанами на пароходе. Нельзя с ними связываться!

– Ну, британцы всегда своей чопорностью отличались, Влас Михайлович! – Сытин пожал плечами, фыркнул.

Помолчав, Дорошевич рассеянно попытался выстроить на столе из двух каменных пресс-папье пирамиду, едва успел поймать тяжеленную «болванку», едва не свалившуюся ему на колени и неожиданно сообщил:

– Признаться, Иван Дмитриевич, попал ко мне в руки… случайно, знаете ли, на том пароходе, британский паспорт… Нарочно сегодня его в багаже поискал, проверил: оказывается, годен еще на полтора года…

– Господи, Влас Михайлович… И слышать не желаю об этом! «Попал в руки»! Как попал?! Впрочем, не желаю знать! – Сытин картинно заткнул уши и направился к дверям, укоризненно качая головой.

– А что? Фотографической карточки в паспорте нет. Описание владельца? – Дорошевич прикрыл глаза, вспоминая истинного владельца паспорта, с коим судьба столкнула его на борту парохода, прибывшего в Индию. – Блондин, рост, брови, нос… Ну, все это, думаю, можно и поправить…

– То есть как это – «поправить»? – Сытин немедленно развернулся от дверей, сверкнул на Дорошевича стеклышками очков. – Вы имеете в виду – подделать?! Да вы с ума сошли, Влас Михайлович! Раздобыли неизвестно как паспорт иностранца, вместо того, чтобы вернуть его владельцу – припрятали и привезли в Россию. Теперь хотите подделать документ чужой страны! Ей-богу, ушам своим не верю! Будто не в редакции солидной газеты разговор идет, а в разбойничьем притоне каком-то!

Сытин подскочил к столу, за которым картинно развалившийся Дорошевич продолжал играть каменными пресс-папье и чему-то улыбаться.

– Чему вы смеетесь, Влас Михайлович? Я гляжу, поездка на Сахалинскую каторгу и долгое житьё среди тамошнего преступного элемента оказали на вас ужасное влияние! – Сытин погрозил собеседнику пальцем. – Я зна-а-аю, что вы до сих пор получаете с Сахалина письма от этих… этих…

– Разбойников и душегубов, – подсказал Дорошевич. – Признаться, я иной раз и отвечаю им – они же люди, в конце концов!

– Цвет отечественной журналистики переписывается с каторжанами! – Сытин буквально упал в кресло перед столом.

– И не только переписывается, – поддразнил Дорошевич. – Я ведь, Иван Дмитриевич, теперь и личное знакомство с некоторыми каторжанами вожу – и бывшими, и будущими, надо думать… Меня ведь и в знаменитый кабак «Каторга», что на Сухаревском рынке, честью приглашали.

– И вы пошли?!

– А что? – пожал плечами Дорошевич. – Сходил, выслушал комплименты в свой адрес. Получил заверения что ни меня, ни жилья моего никто отныне не тронет! И обращаться просили непременно, коли в чем нужда будет…

– Зарезать кого, убить, – с горькой насмешкой подсказал Сытин, и тут же, не выдержав, закричал, сорвав с носа очки. – Вы меня без ножа режете своими авантюрами, Влас Михайлович! Право, иногда и меру знать надобно!

– Надобно, надобно, Иван Дмитриевич, – кивнул Дорошевич, напряженно размышляя о чем-то. – А за подсказочку спасибо! Ай, спасибо, Иван Дмитриевич!

Глава вторая

Сахалин – Хоккайдо

Капитан японской шхуны, стоявшей на рейде Маоки, заметно нервничал, и все время поглядывал во все стороны, словно ожидая появления русских броненосцев. Тем не менее Демби и Агасфер настояли на том, чтобы солдаты помогли демонтировать основные узлы рыбоконсервной линии и перенести их на судно.

Последним по сходням на борт поднялся Демби с неизменной короткой трубочкой в зубах. Маленький Андрей второй день капризничал и хныкал – по уверению Насти, у него лез первый зуб. Проводив жену с сыном в единственную свободную крохотную пассажирскую каюту на судне, Агасфер не утерпел и снова вышел на палубу. Старый шотландец стоял у фальшборта, крепко держась за него двумя руками, и глядел на опустевший берег, на котором продолжали суетиться японские солдаты. Демби коротко глянул на подошедшего компаньона, скривил угол рта в улыбке:

– Хороший был уголок для жизни! Не правда ли, мистер Берг?

– Да-а, – неопределенно протянул Агасфер.

– Здесь, в Маоке, родились все мои дети! – неожиданно заявил шотландец. – Сначала, в восьмидесятом году, первенец Альфред, через год Тедди, а потом Лизи и Джордж и последыш, малыш Джон-Ваня. И крестил я их всех на Сахалине, в Анивской церквушке… Вам, видимо, трудно понять эти чувства, мистер Берг – когда навсегда оставляешь место, где впервые заголосило твое дитя…

– Ваши дети крещены по православному обряду? – удивился Агасфер, который за несколько месяцев тесного общения со стариком-шотландцем почти ничего о нем не знал.

– Вас это удивляет? – хмыкнул Демби. – Я же русскоподданный, мистер Берг! Я немало пошатался по свету, а женился в Хакодате, на православной японке, Мэри Моритака, по-русски именуемой Анной Рудольфовной Монетесса. Хакодате – известное гнездо православия в Японии, мистер Берг! Городишко небольшой, на самом юге Хоккайдо – но чертовски уютный, если вы понимаете, о чем я говорю, мистер Берг!

Агасфер машинально кивнул, дивясь про себя неожиданной разговорчивости старика. Причина стала понятной, когда тот извлек из внутреннего кармана сюртука плоскую объемистую фляжку, отхлебнул из нее и протянул спутнику.

– Да, Хакодате стал первым местом после Шотландии, где я решил построить свой дом и жениться, – кивнул Демби. – Потом я купил пару домов в русском Владивостоке. У меня есть домовладение и в Гололулу… Знаете это местечко?

– Разумеется, Георгий Филиппович! – решил блеснуть Агасфер. – Этот город на острове Оаху Гавайского архипелага, как и вся куча островов, едва не попали под протекторат России. И если бы наш прежний государь, Александр I, в свое время проявил чуть больше решительности, в Гонолулу нынче говорили бы по-русски! Раздор между полинезийскими королями островов дошел до того, что один из них попросился под русский протекторат во время визита на остров корабля Русско-Американской компании.

– Никогда не слышал об этом! – подивился Демби. – Я думал, что там всегда хозяйничали американцы!

– Русские впервые появились в этом уголке Тихого океана во время кругосветки Крузенштерна, позже остров стал координационной точкой для кораблей, курсирующих между Азией и Америкой. Потом на Гавайи положила глаз Русско-Американская компания, и, в частности, русский натуралист, путешественник и авантюрист Георг Шеффер. Он уже практически договорился с полинезийскими королями островов! Однако Александр I, желая показать Британии и американцам пример отказа от захвата новых земель, отклонил проект Компании по присоединению к России Гавайев[1]. Американцы тут же снарядили экспедицию, которая разгромила три форта и все фактории, построенные русскими, а также перестреляла трех русских и с десяток гавайцев, успевших перейти в православие. И со временем Америка аннексировала весь архипелаг…

– Черт побери, мистер Берг! – изумился Демби, вновь протягивая собеседнику фляжку. – Вы слишком образованы для коммерсанта! Откуда вы знаете все на свете?

Сделав «глоток вежливости», Агасфер пожал плечами:

– Ну, во-первых, я слишком долго просидел в одной замечательной библиотеке[2]. А во-вторых, знать все на свете просто невозможно, Георгий Филиппович! Я вот, к примеру, понятия не имел, что у вас пятеро детей и православная супруга-японка. Если честно, то полагал, что вы – авантюрист-одиночка, в свое время перессорившийся со своими шотландскими родичами и отправившийся странствовать по свету.

– Я не великий любитель поболтать, – признался Демби. – И не такой уж любитель одиночества. Моей супруге тоже очень нравилось это место, и она с сожалением покинула Маоку после рождения последнего ребенка: старшие к тому времени подросли и не могли продолжать жить тут маленькими дикарями. Расставание с местом, где родились дети, меня сильно задело… И раз уж у нас начался «вечер признаний», хочу кое о чем с вами поговорить, мистер Берг! Чтобы больше не возвращаться к этой теме…

Шотландец спрятал фляжку и повернулся к Агасферу всем корпусом.

– Вы мне весьма нравитесь, мистер Берг – так же, как ваша очаровательная жена и сынишка! И моим домашним наверняка придетесь по душе, будь я проклят! Не сомневаюсь, что не сделал ошибки, предложив вам угол в своем доме в Хакодате. Дом, как я уже упоминал, достаточно большой. К тому же мой первенец, Альфред, практически «отпочковался» от семьи, женился и завел собственное дело в Нагасаки. Но кое-что меня настораживает, мистер Берг! Можете сколько угодно смеяться над моей шотландской мнительностью и подозрительностью, но ваше общение с японским пехотным капитаном кое в чем меня насторожило.

Демби помолчал, сердито посвистел погасшей трубкой.

– Будь я проклят, если это не японский шпион, мистер Берг! Я несколько раз видел его во Владивостоке, где господин Танака щеголял во фраке и представлялся коммерсантом. Мне кажется, у него этих имен больше, чем на собаке блох: я своими ушами слышал, как капрал называл его господином Осаму. Но, в конце концов, черт с ним – Танака он или Осама. Дело в вас, Майкл! Что-то мне подсказывает, что и вы такой же коммерсант, как и он. Только играете за другую команду.

Агасфер заставил себя громко рассмеяться:

– Вы не только подозрительны, но и обладаете большой фантазией, Георгий Филиппович! Я действительно знаком с этим японцем и разделяю ваши убеждения в том, что он шпион. Более того: признаюсь, что он и мне делал кое-какие предложения, выходящие за рамки чистой коммерции. В России меня никто не ждет с распростертыми объятиями: я за свою жизнь успел испортить отношения со многими сильными мира сего. Но быть шпионом! Вы когда-нибудь слышали о шпионе-калеке?

Демби несколько смутился и отчаянно замахал своей трубкой:

– Не знаю, право… В конце концов, история знает несколько весьма талантливых одноглазых полководцев – тот же британский адмирал Нельсон, генералиссимус Кутузов… Но, как бы там ни было, я не потерплю никаких игр в «рыцарей плаща и кинжала» в моем доме, мистер Берг! Тем более если в эти игры начнут втягивать меня или мою семью. Делайте выводы сами, мистер Берг!

Словно нивелируя безапелляционный тон мирными действиями, Демби снова выудил из кармана фляжку, протянул ее Агасферу, предварительно основательно угостившись сам.

Тем временем японская команда по свистку капрала выстроилась на берегу в одну шеренгу, дружно повернулась и затопала к борту судна.

– Ну, вот, кажется, и все! – буркнул Демби. – Скоро будем, видимо, отправляться. Черт возьми, хорошо, что ваши норвежцы успели поставить и смонтировать только одну консервную линию на нашей фабрике, мистер! Японское правительство, без сомнения, уже с удовольствием приписало ее к числу военных трофеев, и не видать ее нам, как своих ушей! Вы обратили внимание, мистер Берг, сколь тщательно солдаты собирали всё до последнего болта? Чисто по-хозяйски!

– Насколько я понял, это специальная трофейная команда, – кивнул Агасфер. – Вообще любопытный народец эти японцы… Кстати, Георгий Филиппович, вы не обратили внимания – они не слишком старательно копались в канализационном коллекторе?

– Чего ради? – не сразу понял шотландец. – А-а, вы имеете в виду останки вашего учителя, которые мы с вами не слишком почтительно спустили под доски слива? Да, надо было, конечно, отнести труп подальше в тайгу – там лисицы и росомахи давно бы «утилизировали» все следы… Впрочем, с чего бы японцам лезть в чужое дерьмо?

– Надеюсь, что у них нет оснований, – согласился Агасфер.

– Поэтому давайте не будем спешить требовать поставок всего оборудования – пока мы не прибудем в Японию, и я кое с кем не переговорю по этому поводу, – не совсем логично закончил тему Демби. – Признаться, у меня есть хорошие знакомые из числа власть имущих по ту сторону пролива…

– Не по линии вашей супруги – японки, Георгий Филиппович?

– Женщины в Японии не лезут в дела своих мужей, – покачал головой Демби. – Нет, я имею в виду своих деловых знакомых. И если они не гарантируют нам соблюдения права частной собственности в военное время, придется искать место для нашей фабрики где-нибудь в нейтральной стране!

– Надеюсь, дело до этого не дойдет! – вздохнул Агасфер. – Ладно, пойду погляжу, как там устроились Настенька с Андрюшкой…

Совершив в свое время плавание на паровом катере губернатора Сахалина Ляпунова от поста Дуэ до фактории в Маоки, Агасфер пребывал в уверенности, что уже знаком с пассажирскими закутками на маломерных судах. Однако, открыв дверь в каюту, предоставленную капитаном шхуны его семье, он понял, как жестоко ошибался. С относительным комфортом там на единственной полке-койке расположился только его сынишка. Настя, пристроившаяся рядом с капризничавшим малышом, лежала, по сути дела, на подставленных к полке мешках и узлах с немногим имуществом. Для второго человека в каюте просто-напросто не было места – если не считать таковым складной столик у иллюминатора и откидного сиденья у самой двери, рядом.

Обернувшись на звук открываемой двери, Настя тут же приложила палец к губам: малыш только что уснул. И виновато пожала плечами, словно извиняясь за конструкторов, опрометчиво назвавших эту каморку каютой.

Проверяя свои шансы на ночь, Агасфер попробовал устроиться на откинутом сиденье и сложить ноги на таком же столике, но уже через несколько минут убедился, что это совершенно невозможно. Помучавшись несколько минут, он с трудом разогнулся, выбрался из каюты и отправился на поиски капитана шхуны или господина Осамы с просьбой как-нибудь устроить и его: плыть до японских берегов им предстояло более двух, как ему сообщили, суток.

Скоро, однако, он убедился, что вторая каюта, предоставленная шотландцу Демби, была еще меньше. А Танака-Осама намеревался спать под натянутым на носу суденышка брезентом, рядом со своими солдатами. Остальная часть палубы была завалена снастями, бухтами канатов и ящиками с демонтированной консервной линией. Что касается матросов-рыбаков и самого капитана, то они, как выяснилось, уже натянули для себя сетки-гамаки в небольшом трюме, обычно предназначенном для улова. Пахло в трюме так, что Агасфер поспешно закрыл люк и отскочил к фальшборту.

– Придется нам, мистер, спать в моем «собачьем ящике» по очереди, – невесело прокомментировал поиски Агасфера шотландец. – Хвала святому Патрику, я захватил с собой достаточно «снотворного», – и он с удовлетворением похлопал рукой по карману с булькнувшей флягой.

Между тем качка усиливалась: рулевой по команде капитана уходил все дальше от берега острова, который хоть немного прикрывал шхуну от порывов вечно дующих в Татарском проливе ветров. О причине такого маневра догадаться было нетрудно: японский капитан знал о наличии у защитников южной части Сахалина нескольких стволов береговой артиллерии, и не хотел искушать судьбу.

⁂

С наступлением ночи шхуна миновала юго-западную оконечность острова и попала во власть ветров и волн Лаперузова пролива. Капитан не стал зажигать ходовых огней: шхуна шла хоть и в нейтральных водах, однако при этом в опасной близости к обычным маршрутам русских боевых кораблей. Господин Осама, составивший ненадолго компанию Агасферу у фальшборта, мрачно кивнул на застывшего у потушенного до поры до времени прожектора вахтенного матроса:

– Дальше будет еще опаснее, барон: скоро мы попадем в зону ответственности японских морских патрульных кораблей, которые прикрывают на дальних подступах Хоккайдо. У наших военных моряков хорошая немецкая оптика, будь она проклята: заметив судно без ходовых огней, они могут открыть огонь еще до того, как наш сигнальщик отстучит прожектором условный сигнал.

– Боюсь даже подумать о том, что ваш сигнальщик может ненароком ошибиться, – проворчал Агасфер. – Не говоря уже о том, что кому-то в военно-морских штабах могло прийти в голову сменить за последние сутки опознавательный световой сигнал «свой-чужой».

– Боитесь, господин барон? – насмешливо спросил Осама.

– Когда под ногами земная твердь, а в руках оружие, я никого и ничего не боюсь! – парировал Агасфер. – А тут, в открытом море, на этой скорлупке, которую швыряет из стороны в сторону и с боку на бок, чувствуешь себя абсолютно беспомощным…

– Не будьте эгоистом, Агасфер! – уже без улыбки прервал его японец. – Наше командование послало это судно специально за вами, а вы жалуетесь! Представьте себе чувства мирных рыбаков, которые рискуют из-за вас – вместо того, чтобы мирно и привычно ловить рыбу под защитой береговой артиллерии Японии или ее боевых кораблей! Нужно верить в свою судьбу и не пытаться ее обмануть!

Пока Агасфер соображал, что именно хотел сказать последней фразой японец, тот круто повернулся и ушел к солдатам под брезент.

Через четверть часа к Агасферу подошел, цепляясь за снасти, шотландец. Он привычно протянул спутнику свою фляжку, приложился к ней сам и предложил идти и немного подремать в свой «ящик».

– Однако сомневаюсь, чтобы вы смогли там уснуть, мистер Берг, – «оптимистически» напутствовал он Агасфера. – У этой полочки, которую они называют койкой, нет даже защитной боковой доски. Я задремал было пару раз, однако всякий раз просыпался на полу, заставленном проклятыми ящиками и прочим барахлом. Привязаться нечем, да и не к чему: я не заметил на переборке никаких креплений и крючков, сколько ни искал…

– Тогда я лучше составлю вам компанию и останусь здесь, – решил Агасфер. – Должно же все это когда-нибудь кончиться!

⁂

Под утро шхуна попала в обширную область густого тумана. К тому же берега Хоккайдо были, очевидно, совсем недалеко, и капитан велел зажечь ходовые огни. Туман они, разумеется, не рассеяли, но, как рассудил Агасфер, все же сделали шхуну более уютной.

На востоке ощутимо посветлело, однако туман и не думал сдаваться. Казалось, наоборот: его клочья и полосы превратились в сплошную серую мокрую кипу облаков, облепивших судно со всех сторон. Однако утро неумолимо наступало, вскоре туман начал редеть, и в его просветах по левому борту начало мелькать нечто более темное, чем волны, по-прежнему зло бьющие в борта шхуны.

Ветер усилился, и капитан выкрикнул команду убрать часть парусов, и болтанка ощутимо уменьшилась. Не успел Агасфер поинтересоваться у ухитрившегося дремать стоя Демби причинно-следственной связью этого явления, как шотландец, изрядно нагрузившийся «снотворным», побрел в свой «ящик» в надежде хоть немного поспать.

Вскоре капитан приказал сбавить обороты двигателя, и болтанка снова вернулась. Вместе с ней к Агасферу вернулся и господин Осама.

– Почему мы резко сбавили ход? – поинтересовался у него Агасфер. – Я не морской человек, конечно, но, рассуждая логически, с рассветом можно было бы и наоборот, прибавить обороты…

– Я тоже не моряк, но, в отличие от вас, барон, знаю, что мы находимся у северо-западной оконечности Хоккайдо, – буркнул японец. – Здесь начинаются минные поля, а, кроме того, мы в любую минуту можем столкнуться с патрульным кораблем Императорского флота, который потребует немедленной остановки для проверки. Если судно промедлит с выполнением приказа, патруль может открыть огонь. Это будет обидно, господин барон: проделать такой путь и погибнуть от сорвавшейся с якоря мины или от излишней ретивости какого-нибудь лейтенанта-артиллериста.

– Накаркали, господин Осама! – тут же ответил Агасфер, кивая на вынырнувший из тумана силуэт канонерской лодки.

С судна в шхуну тут же ударили мощные прожектора, на боевом корабле взвыла сирена и отчетливо послышались колокола громкого боя – сигнал тревоги.

Капитан шхуны тут же приказал убрать последние паруса и застопорить машину. Матрос-сигнальщик отчаянно стучал рукояткой шторок прожектора, подавая на канонерскую лодку сигнал «свой».

Канонерка, дымя трубами, приближалась. Агасфер скоро и без бинокля увидел орудие главного калибра, нацеленное на шхуну и невольно поежился. Тем временем капитан выстроил своих матросов вдоль правого борта и встал рядом с ними с рупором в руках.

– Идите сюда. Под брезент! – крикнул Агасферу Осама.

– А почему вы не покажетесь вместе с солдатской командой? – не утерпел Агасфер.

– Ненужные объяснения, – ответил тот. – Если командир лодки ограничится дальней визуальной проверкой, шхуне просто разрешат идти дальше. Если с канонерки заметят солдат, даже своих и с офицером, детальная проверка неминуема. У меня есть письменный приказ и прочие бумаги, но для их проверки нас непременно отконвоируют в ближайший порт, будут связываться с высоким начальством. Потом разрешат следовать дальше, но мы потеряем много времени…

– Понятно…

– Издержки всякой войны – повышенная бдительность, – продолжил Осама. – У командира каждого морского патруля есть реестр рыболовных судов, приписанных к ближайшим портам. Наша шхуна приписана, к сожалению, к порту Хакодате, и, по идее, вообще не должна вести промысел у западного побережья. Это может насторожить военных моряков – хотя все знают, что рыбаки-японцы рыбачат там, где есть рыба, то есть везде.

Приблизившись примерно на четверть морской мили[3] к шхуне, канонерка застопорила ход, сирена там смолкла, и в наступившей тишине раздался голос японского командира, усиленный рупором. Капитан шхуны что-то рявкнул в ответ.

Переговоры были недолгими. Обменявшись паролем-отзывом и убедившись, что перед ним действительно мирные японские рыбаки, командир канонерской лодки выругал их на прощанье за большое уклонение от разрешенной акватории моря. На канонерской лодке отчетливо прозвучал сигнал отбоя боевой тревоги, и судно стало разворачиваться, возвращаясь на приписанный маршрут. Немного погодя и капитан шхуны дал своему экипажу команду запустить двигатель и поднять паруса.

– Хорошо, что лодка уходит в попутном нам направлении, на юг, – прокомментировал Осама. – Командир наверняка предупредит остальные патрули о возвращающейся в Хакодате рыбацкой шхуне, и останавливать нас, скорее всего, больше не будут…

– Значит, следующая остановка – Хакодате? – с надеждой поинтересовался Агасфер.

– Если бы! – криво усмехнулся японец. – Сангарский пролив[4] всплошную заминирован на случай русского десанта. У входа в него придется останавливаться и брать лоцмана. А поскольку подойдем к нему мы уже в темноте, то придется провести на шхуне еще ночь, ждать рассвета на якоре.

Агасфер и подошедший Демби мрачно переглянулись. Осама рассмеялся:

– Потерпите, господа! Как только канонерка скроется из виду, я подниму своих солдат. Они немного разомнутся, а вы сможете отдохнуть на их месте. И даже поспать – если вблизи не появится другой военный корабль!

⁂

Пока шхуна весь день трудолюбиво тарахтела мотором вдоль западного побережья Хоккайдо, Агасферу удалось несколько часов поспать под солдатским брезентом – правда, не столько, сколько хотелось. Но помехой на сей раз оказались Настя с Андрюшкой, выбравшиеся из каютки подышать воздухом и размяться. Сынишка, надышавшись морским воздухом, повеселел и перестал кукситься. А вскоре, убаюканный ровной качкой, уснул прямо на палубе, на заботливо расстеленной шубе из багажа.

Агасфер и Настя стояли рядом у фальшборта, глядя на проплывающие мимо гористые берега, чуть тронутые дымкой. Столь же безлюдные, как и берега Сахалина, все же это были чужие берега. Как-то их встретит эта земля?

Второй рассвет в Японском море, у южной оконечности Хоккайдо, Агасфер встретил на ногах. Стоял он по-прежнему у левого борта, вглядываясь в проявляющиеся вместе с рассветом очертания какой-то деревушки…

Агасфер нахмурился: что же, неужели он забыл, как именуется эта деревушка? Прикрыл глаза: ну, конечно же, княжество Мацумаэ, первое этническое японское поселение на этом острове! Соседний, более южный Хонсю был перенаселен, и колонисты, несмотря на более суровый климат, потихоньку, начиная с XVI века, перебирались сюда, на исконные территории айнов. Опасаясь воинственных аборигенов, японцы с Хонсю не считали остров Эдзо японской землей и ютились на самом его юге. Лишь летом они позволяли себе короткие торговые вояжи на север острова, но к зиме непременно возвращались на свой юг.

Агасфер невольно вздохнул: его друг Эномото… Это ради него он вступил в тот отчаянный поединок на крыше вагона. Потерял левую руку, семью, невесту… А «приобрел» только всероссийский полицейский розыск, да гнев государя, Александра II, который так никогда и не узнал, что юный прапорщик Мишель Берг вступил в бой и за его честь…

Эномото, выполнив в России важную дипломатическую миссию, очень хотел забрать своего искалеченного русского друга Мишеля Берга с собой, в Японию. Но тот отказался от роли «вечного живого укора». И в своем прощальном письме лишь нетвердо, с оговорками, обещал когда-нибудь приехать повидаться… Но кто мог тогда, 20 с лишним лет назад, знать – как ему придется приехать. В качестве кого?

И еще размышлял Агасфер о причудах капризной дамы по имени Судьба. Почему сложилось так, что пригласивший его под свой кров Демби из всех городов и городишек Японии выбрал для своего дома именно Хакодате? Там, куда некогда мятежный морской офицер Эномото некогда увел свою эскадру. Там, в пятибашенном замке Горёкаку, Эномото провозгласил первую в Азии парламентскую республику, с президентом во главе. В Хакодате многое будет напоминать Агасферу об Эномото и его нелегкой судьбе. И невольно сопоставлять судьбы – свою и его…

Поднимающееся солнце окрашивало резко очерченные силуэты пологих гор в розовый цвет. Горы подступали к самому морю, их склоны всплошную были изрезаны террасами, на которых белели клочки маленьких полей. Там и сям, словно игрушечные, виднелись домишки с причудливыми крышами.

Идиллическую картину подчеркивали посвисты ветра в снастях шхуны, стоявшей с вечера у входа в Сангарский пролив: дальше без лоцмана двигаться было нельзя. Со шхуны уже дважды сигналили, вызывая его, но лоцман, похоже, крепко спал – или проверял нервы у измученных дальним рейдом рыбаков.

Наконец на причале началось какое-то движение, и вскоре от него отвалило две лодки, направившиеся к шхуне. Через несколько минут на палубе оказались лоцман в синей униформе и два армейских офицера, которые тут же вступили с Осамой в перепалку – причем говор пришлых был настолько быстр, что Агасфер почти ничего не понимал.

Пришлые офицеры бушевали до тех пор, пока Осаму не достал и предъявил им какую-то бумагу казенного образца – после чего аборигены мгновенно смолкли, лихо откозыряли и поспешили ретироваться, оставив порядком рассерженному долгим ожиданием господину Осаме на растерзание лоцмана. Однако тот быстро сориентировался и поспешил к капитану на мостик.

Агасфер приблизился к японцу и поинтересовался:

– Насколько я понимаю, лоцман и эти офицеры никак не могли предположить, что выдерживают на рейде столь высокопоставленную персону, как капитана-разведчика Второго отдела Императорского Генерального штаба со своей командой и даже «трофеями» в нашем с Демби лице. Не так ли, господин Осама?

Тот несколько натянуто улыбнулся:

– Да, примерно так, господин барон. Только я что-то не припоминаю, чтобы говорил вам о своей службе во Втором отделе Генштаба. Речь до сих пор шла, если я еще не сошел с ума, о Кансейкеку. Как это у русских – «откуда дровишки», господин Агасфер?

Тот пожал плечами:

– Как вы знаете, я одно время служил чиновником для особых поручений при военном губернаторе Сахалина. Одной из моих обязанностей было ознакомление с секретными документами. Структура японской разведки была своевременно доведена до губернатора – правда, я не совсем понимаю – для чего ему были эти тонкости? Ну а я никогда не манкировал своими должностными обязанностями, господин капитан!

– Понятно! – неопределенно отозвался японец.

«Сваливая» свою информированность на сахалинский период своей службы, Агасфер немного рисковал: он вовсе не был уверен в том, что при штабе Ляпунова не было человека, работающего на разведку Японии. Вопрос был в том, поверит ли японский разведчик в то, что губернатора самого отдаленного региона России исправно информировали о постановке разведки в Японии? Если поверит – значит, японского «присмотра» за Ляпуновым не было. Если не поверит – значит, господин Осама точно знал все, о чем говорилось в ближайшем окружении губернатора.

Осама ухмыльнулся, одновременно и незаметно для себя сваливая камень с души Агасфера:

– Что ж, добросовестное выполнение своих обязанностей никогда не было отягчающим для офицера обстоятельством! Кстати, во время прохода коридора в минных полях Сангарского пролива, по идее, я должен был загнать вас в каюту – либо завязать глаза. Цените, господин Агасфер!

Тот усмехнулся: стало быть, о его феноменальной памяти японец тоже не знал. Что ж, чем больше козырей на руках, тем больше шансов выйти из игры победителем! Всмотревшись в то, что происходит на капитанском мостике, Агасфер обратил внимание на то, что лоцман пользуется не только какими-то записями, но и прибором, похожим на теодолит[5].

– Должен сказать, что вы немногим рискуете, господин Осама! На таком расстоянии от капитанского мостика записи, с которыми сверяется лоцман, способен, вероятно, рассмотреть только какой-нибудь орел! К тому же он пользуется теодолитом…

– А вы знаете этот прибор?

Агасфер с изумлением поглядел на японца: не шутит ли он?

– Помилуйте, господин Осаму! Я хоть и отставной, но все же офицер саперного батальона! Мы спали в обнимку с этими приборами во время полевых учений и съемок местности! Не полагали же вы, что у лоцмана чисто японское секретное изобретение? Теодолиту не менее пары-тройки тысяч лет!

Строго выполняя все команды лоцмана, рулевой шхуны буквально взмок, не успевая крутить штурвальное колесо и заставляя судно описывать в море весьма сложную кривую. Нашлась работа и капитану, стоявшему рядом: пробираясь по коридору в минных полях самым малым ходом, нужно было не только маневрировать рулем, но и делать весьма сложные поправки на ветры, постоянно дующие в проливе, а также на течения.

Наконец лоцман захлопнул свою тетрадку и упрятал ее вместе с теодолитом в чемоданчик. Получив положенную мзду, он спустился в подтянутую матросами лодку и взялся за весла.

До Хакодате было еще 40‒50 миль пути – несколько часов хода, и Демби решил было воспользоваться случаем и попросить лоцмана отправить из своей деревушки телеграфную депешу супруге – предупредить ее о своем возвращении и необходимости подготовить комнаты для гостя – Агасфера с семейством. Однако лоцман сделался вдруг слеп и глух к просьбам гэйдзина[6], и с неохотой взялся выполнить просьбу шотландца только после вмешательства капитана шхуны, но, главным образом, после вмешательства господина Осамы.

После отбытия лоцмана весь экипаж шхуны, включая пассажиров и солдатскую команду, явно повеселел: конец пути был уже близок. Пользуясь попутным ветром, капитан велел увеличить парусность, и судно скользило по спокойному морю с приличной скоростью.

– Только здесь, в середине пролива, и можно устроить небольшую регату, – сообщил Агасферу господин Осама. – Чтобы выбраться из Цугару[7] в Тихий океан или, наоборот, пробраться сюда с востока, приходится преодолевать такие же минные поля. Ничего не поделаешь: издержки военного времени! Владельцы участков земли с термальными источниками, куда до войны неиссякаемым потоком ехали лечиться и отдыхать на водах тысячи богатых людей, весьма недовольны: они терпят огромные убытки! Как, впрочем, и десятки тысяч ремесленников, мастеривших для туристов различные поделки и сувениры.

– Черт бы побрал все эти ваши войны! – буркнул незаметно подошедший Демби. – Если они и приносят кому-то удовольствие, так это военным подрядчикам! Остальная торговля страдает! Пока не началась вся эта кутерьма, «Семенов и Демби» отправляли в Китай чертову уйму тюков морской капусты и сушеной трески. А теперь?

– Ну-ну, господин Демби, успокойтесь! Теперь вы с господином Бергом напали, кажется, на настоящую золотую жилу! – попытался успокоить шотландца Осама. – Я имею в виду производство консервов из рыбы. Не забывайте, что у нас в трюме пробная партия ваших консервов, которую я намерен представить экспертам Генерального штаба. Скажу вам по секрету: учитывая неурожай риса в этом году и определенные трудности, связанные с интендантским снабжением наших войск на огромной территории боевых действий… В общем, я не думаю, что наши генералы-интенданты будут долго размышлять – закупать или не закупать столь нетрадиционный для Японии продукт? И когда вам поднесут на блюдечке солидный военный контракт – вот тогда мы поглядим, куда подевается ваше дурное настроение и проклятия в адрес тех, кто ведет войны! Как вы считаете, господин барон? Ведь вы счастливый совладелец рыбоконсервной фабрики?

– Радоваться пока рано, господин Осама! Насчет участка земли с факторией в Маоке вы нам с господином Демби уже все объяснили: на эту землю у правительства Японии свои планы. А судьба оборудования, сложенного на палубе, тоже пока неясна. Если его сочтут военным трофеем, то и будущие барыши будут подсчитывать совсем другие люди, а не мы с господином Демби!

Время в такой полушутливой – полусерьезной пикировке летело незаметно, и вскоре капитан шхуны велел убрать паруса и сбавить обороты машины: судно приближалось к порту Хакодате, прилепившемуся к широкой косе, далеко выдающейся в море. Проскочив рыбный порт – сдавать рыбакам шхуны было нечего – и начинающийся прямо от причала Утренний рынок[8], судно совсем сбросило ход, и по команде старшины портовой команды, машущего флажками как ветряная мельница, наконец причалило.

– А вот и мое семейство, благослови его святой Патрик! – воскликнул Демби, бесцеремонно хватая Агасфера за рукав и показывая на группу людей, энергично пробивающихся к причалу. В самом хвосте процессии мелко семенила одетая в смешанный японо-европейский наряд женщина, высокая прическа которой была покрыта по-русски, цветастым платком. – Привет, Анна Рудольфовна!

Скорее не услыхав, а почувствовав, что к ней обращаются, православная японка Мэри Моритака остановилась, обернулась куда-то назад и вбок и с поклонами закрестилась, благодаря Бога за то, что муж снова вернулся к ней и детям живым. Вслед за ней начали по-православному креститься и кланяться в сторону невидимого со шхуны храма взрослые и маленькие дети, японская прислуга многочисленного семейства.

Агасфер обнял жену, стоявшую рядом с сынишкой на руках, заглянул в глаза и кивнул головой, успокаивая: все будет в порядке!

Словно подслушав, подал голос и господин Осама:

– Все будет в порядке, господа! За багаж и оборудование не беспокойтесь: мои солдаты доставят ваши вещи прямо домой к господину Демби. А за оборудованием консервной линии тоже присмотрят, разгрузят и перевезут его на один из местных складов – до решения вопроса о принадлежности. Господин барон! Я хотел бы сказать вам пару слов приватно!

Отведя Агасфера в сторону, господин Осама, все еще улыбаясь, сказал:

– Сегодня, конечно, отдыхайте, барон! Приходите в себя после нелегкого путешествия. Однако завтра утром, в десять часов, у дома Демби вас будет ожидать посыльный, который отведет вас в местное отделение полиции…

– Полиции? – удивился Агасфер.

– Наша специальная служба не строит, подобно европейцам, офисы в каждом заштатном городишке, господин Агасфер! Мы активно сотрудничаем с местными отделениями полиции. Подготовьте вашу супругу – думаю, что скоро вам с ней придется покинуть гостеприимный дом Демби и Хакодате вообще. Это произойдет не завтра, разумеется: данные вопросы решаю не я…

Глава третья

У Малого Сухаревского переулка извозчик решительно натянул вожжи, снял шапку и наполовину обернулся к странному седоку:

– Извиняйте, барин, а тока дальше я не поеду! Тута место такое, что заедешь с лошадью, а вертаться без нее придется. Ежели башку не снесут ишшо…

Делать нечего, не поедет ведь… Дорошевич вылез из экипажа, сунул извозчику обещанный полтинник, обеими руками поправил на голове шляпу и зашагал по переулку, стараясь не обращать внимания на темные фигуры в арках тесно сдвинутых домов и подворотнях.

При виде прилично одетого господина фигуры зашевелились, но дорогу заступить никто не посмел: так смело тут мог шагать только свой, либо кто из сыскного.

К счастью, переулок, всплошную состоящий из домов терпимости и «нумеров» на совсем короткое время, был недлинен. Дойдя до пересечения с Трубной улицей, Дорошевич поискал глазами вывеску часовщика и поспешно толкнул звякнувшую колокольчиком дверь.

Часовщик, несомненно бывший и скупщиком краденного, поднял на звонок голову, немного удивился приличному виду посетителя, но виду не подал.

– Чем могу служить-с?

Дорошевич чувствовал себя крайне неуютно, и, как всегда в минуту смущения, выхватил из кармана летнего пальто платок и принялся полировать стеклышки пенсне. Днем, в редакции, он сказал Сытину правду: после опубликования своей «Каторги» он стал весьма популярной личностью в самых разных кругах – от светских салонов до малин Сухаревки и Хитрова рынка. И действительно, был как-то приглашен в этот воровской район одним из тех, кто чувствовал себя тут хозяином.

В знаменитый трактир «Каторга», разместившейся вольготно в доходном доме Елизаветы Петровны Ярошенко на самой Хитровой площади, в Подколокольном переулке, господина писателя доставил «черный извозчик»[9], а несколько дюжих молодцов, одетых с претензией на приличие, уважительно проводили Дорошевича каким-то хитрым ходом в «чистую половину» трактира, куда обычным завсегдатаям и вовсе ходу не было.

За накрытым с некоторой претензией на светскость столом гостя тут ждала принимающая сторона – полдюжины людей самого разного возраста. Однако назвался коротко только один – Степаном. Он же и говорил за всех один – остальные только время от времени кивали и поглядывали на штофы. Степан выразил свое почтение господину писателю, не побоявшемуся самого страшного в России острова-каторги Сахалина. Похвалил честность и меткость описания, сообщил, что с некоторыми «героями» книги знаком лично.

Потом Степан самолично разлил по лафитничкам водку и поднял тост за уважаемого отныне и во веки веков господина писателя. Прибавив, что отныне ни ему, ни его близким никого в Москве не стоит бояться, равно как и за свое имущество. Ну а ежели какой неразумный либо залетный «штымп» посмеет обидеть господина писателя, то жалеть он об этом будет до самого конца жизни, которая станет совсем короткой и незавидной. Что же касается самого господина Дорошевича, то, буде какая нужда возникнет – ему будет достаточно лишь дать знать ему, Степану.

Отказываться пить с блатными «хозяевами» Хитровки после такого тоста было, разумеется, нельзя. Дорошевич выпил большую рюмку, закусить решился только парой печеных яиц.

По второй выпили уже по инициативе писателя – он поблагодарил за «привет и ласку». И, осмелев, поинтересовался у Степана – куда ему обратиться, ежели что?

– Сами понимаете, уважаемые: до Подколокольного переулка я могу просто не дойти – по причинам, Степан, вам, безусловно, понятным.

Подумав, Степан и назвал тогда лавку часовщика – на углу Малого Сухаревского переулка и Трубной улицы (Грачёвки). Господин писатель завсегда может оставить хозяину лавки записку с просьбой, а ответ будет получен через самое малое время. На том и расстались – надо сказать, с чувством обоюдного облегчения.

– Так чем могу служить, господин хороший? – столь же мягко, но уже с оттенком нетерпения повторил часовщик, чуткий нос которого уловил в воздухе некоторое амбре от выпитой Дорошевичем перед визитом водки.

– Надо бы мне человеку одному с Хитровки письмецо передать. Степаном прозывается, он же этот адрес и дал в свое время, – Дорошевич положил на прилавок запечатанный конверт с короткой запиской.

– Степанов тут много, – задумчиво нахмурился часовщик, однако конверт сбросил в ящик. – Сделаем, господин хороший, не извольте беспокоиться!

Степан протелефонировал в гостиницу «Лоскутная», где время от времени останавливался Дорошевич, собственного жилья в то время в Москве не имевший, на следующий день. Поскольку суть просьбы литератора была изложена им в записке, лишних вопросов у Степана не возникло.

– Сыщу я, господин писатель, потребного вам человечка – только извиняйте великодушно, в вашей «Лоскутной» невместно вам видеться. Запишите адрес, господин Дорошевич, – Степан назвал улицу и номер дома почти в центре Москвы. – Там имеют быть нумера коммерсанта Овсянникова, а вывески, кажется, нету. Но вы смело заходите и требуйте ключ от нумера пятого: там в семь часов пополудни сегодня и будет ждать потребный вам человечек. Захватите с собой фотографический портрет с указанием точного роста и особых примет, если таковые имеются. Говорить с мастером можете вполне откровенно, денежками баловать – боже упаси! Всего вам доброго, господин писатель! Рад, что хоть в малости услужить вам могу. Даю отбой!

В необозначенных нумерах Овсянникова визиту Дорошевича и его требованию предоставить ключ ничуть не удивились. Гостю подали требуемый ключ и кивнули на правую часть коридора, абсолютно пустого и тихого.

Открывая дверь, Дорошевич поудобнее перехватил тяжелую трость, залитую свинцом и представлявшую собой серьезное оружие. Однако при виде ожидающего его там человека едва не рассмеялся: росточком тот был едва выше пояса Дорошевича. Соскочив со стула, на котором дожидался важного гостя, человечек оказался еще ниже, поскольку ножки в сапогах и вовсе имел короткие и кривые.

Однако лицо у человечка казалось умным, серые глаза смотрели доброжелательно, а редкая растительность на нижней половине лица делала его похожим на мальчишку, смеха ради налепившего на физиономию пряди от шиньона своей матушки.

Не теряя времени, Дорошевич сбросил крылатку и шляпу на единственную в нумере кровать, уселся за стол, придвинул поближе настольную лампу и достал из кармана сюртука британский паспорт.

Человечек к тому времени успел вскарабкаться на свой стул, обтер ладони о скатерть и принялся внимательно рассматривать документ.

– Паспорт английский, поэтому записи в нем, прошу убедиться, тоже на английском языке, – словно извиняясь, подал голос Дорошевич. – Мне желательно внести некоторые изменения вот тут и тут. В первой графе упоминается про рост владельца, а второй…

– Не извольте беспокоиться, господин Дорошевич! – неожиданным басом перебил его человечек. – Я, ежели не принимать во внимание свою карикатурную личность, вполне владею и английским, и французским, и немецким языками. Приходилось иметь дело с документами большинства стран Европы. Вам, простите за нескромность, сей паспорт для каких надобностей?

– То есть… То есть – как это для каких? – не понял Дорошевич. – Для путешествий и удостоверения личности при пересечении границ…

– То есть не только для внутрироссийского употребления, – кивнул человечек. – В том числе и в самой Британии?

– Ну, там – это вряд ли…

– Уже хорошо, – перебил карлик. – Предполагается ли, что обладатель сего паспорта будет пользоваться межбанковской и международной системой безналичных расчетов, дорожными чеками, аккредитивами и прочими финансовыми документами?

– Разумеется…

– Угу! Стало быть, работа нужна серьезная, – понимающе кивнул головой карлик.

Вооружившись лупой, он внимательно просмотрел всю книжицу паспорта, указывая заказчику на незаметные для дилетанта отметки, проглядел все страницы на свет и даже поколупал кое-где бумагу и чернильные записи сточенным бритвенным лезвием.

– Работа серьезная, – повторил он. – К счастью, паспорт выдан не самой Британии, а консульским отделом Соединенного Королевства в Австралии. Как отмечено – взамен утерянного. Иными словами, это не что иное, как дубликат настоящего паспорта. И это обстоятельство внушает нам некоторый оптимизм. У вас есть фотография нового владельца паспорта, господин Дорошевич?

Литератор достал фотографию Краевского и положил на скатерть. Карлик внимательно вгляделся в лицо на фотографии, перевернул ее, убедившись, что там помечен карандашом рост и особая примета – старый шрам на кисти левой руки.

– Знаете ли вы форму этого шрама и его размеры? Отлично! Диктуйте!

Записав сообщенное на клочке бумаги, карлик вложил бумажку в паспорт и повернулся всем корпусом к заказчику.

– Документ будет готов послезавтра, господин литератор. Я буду очень стараться, тем не менее, должен вас предупредить, что использование сего паспорта господином э… Палмером в самой Британии, пересечение границ метрополии и денежные операции в оной крайне не рекомендуются!

– Стало быть, подделку могут распознать? – приуныл Дорошевич.

– Я этого не утверждаю. Заметьте, господин Дорошевич, я не задаю вам никаких лишних вопросов. Я не знаю и не хочу знать – чем будет заниматься этот человек, – карлик постучал коротеньким искривленным пальчиком по фотографии Краевского. – Однако если он обратит на себя внимание таможенников, пограничной стражи, чиновников, полиции и банкиров, то внимание к удостоверению его личности будет повышенное. У англичан глаз в этом смысле особо «набит».

– Нет, на территории Англии он не будет пользоваться этим паспортом, – решительно заявил Дорошевич.

– Что ж, в таком случае я гарантирую вам, что в любой другой стране моя работа не вызовет ни малейшего сомнения!

Поняв, что разговор закончен, Дорошевич встал, надел крылатку и шляпу и вопреки предупреждению Степана осведомился у карлика о стоимости его трудов. Тот покачал большой головой:

– Разве вам не сказали, господин Дорошевич, что для вас эта работа стоить ничего не будет? Всего доброго. Счастлив был познакомиться с вами! – карлик соскочил со стула и раскланялся. – Итак, послезавтра, во второй половине дня, у портье этих нумеров вас будет ждать конверт с исправленным паспортом.

– Фотографию этого господина я тоже попросил бы вернуть! – вспомнил Дорошевич.

– Разумеется! Кстати, а этому вашему человеку не понадобится «липовая сара»? – уже вслед, словно невзначай, поинтересовался карлик.

– Простите? – не понял Дорошевич. – Впрочем, это, кажется название фальшивых денег? Пожалуй, что нет…

– Жаль. Я мог бы предложить вам дополнить паспортную экипировку вашего человека бумажными «фантиками» и почти золотыми соверенами[10], – с надеждой предложил карлик. – Или, по вашему, господин Дорошевич, пользование фальшивым паспортом менее предосудительно, чем «липовой сарой»?

В голосе карлика звучала явная насмешка, однако тон был серьезен.

– Ну, почему же – менее? – смутился Дорошевич. – Просто в этом нет необходимости!

– Жаль! – повторил карлик. – Что «фантики», что «совки» изготовлены отменно! Я ведь, знаете ли, на Коняевском заводе[11] науку сию проходил! Потом: за паспорт с вас плату брать не велено, а насчет всего остального уговора не было! Так что можем доставить друг другу, как говорится, взаимное удовольствие! И возьму недорого…

– Простите, но все же я, наверное, откажусь! – решил Дорошевич. – Так что простите, господин э… вот не знаю, как вас звать-величать…

– Крохой-Матехой свои кличут. А настоящее имя свое я и позабыл. Ну, что ж, всего хорошего, господин Дорошевич! Значит, не забудьте – послезавтра! Дверь снаружи заприте, сделайте милость! А ключик от нумера портье послезавтра отдадите, в обмен на конвертик-с!

⁂

– Господин Краевский! Владимир Эдуардович! Впрочем – чего мы тут официальщину разводить будем – Володинька! Садись, дорогой, поближе – и не ужасайся! – Дорошевич усадил Краевского рядом с собой на диван и продолжил, внимательно глядя собеседнику в лицо. – Володя, редакция имеет к вам серьезное предложение!

– Слушаю вас, Влас Михайлович! – Краевский присел на край дивана, аккуратно поддернув брючину, закинул ногу на ногу.

– Редакция «Русского слова» предполагает отправить специального корреспондента в Японию. Насколько я знаю, во время войны этого не делала ни одна редакция!

– Гм… Признаться, я тоже не слыхал о подобном, – Краевский покрутил стопой ноги, озабоченно проверяя – достаточно ли тщательно начищен башмак.

– Отправить сейчас своего корреспондента в Японию! – Голос у Дорошевича стал мечтательным. – Пусть объедет всю страну, своими глазами поглядит – что там делается? И по возвращению расскажет нашим читателям всю правду – правду очевидца!

– Это было бы интересно, – кивнул Краевский, сконцентрировав свое внимание на втором башмаке.

– Редакция предлагает это вам! – торжественно выпалил Дорошевич.

От стола, за которым сидел, взявшись обеими руками за голову, Сытин, послышался чуть слышный стон.

Если Краевский и удивился неожиданному предложению, то виду не подал. Он сел ровно, сложил руки на коленях, подумал пару мгновений и кивнул головой:

– Благодарю за доверие, Влас Михайлович! Полагаю, это было бы интересным!

От стола послышался более громкий стон. Дорошевич, гневно сверкнув пенсне в сторону издателя, снова впился глазами в лицо Краевского. Ни смущения, ни сомнения, ни страха… Поистине, невозмутим, как истый англичанин!

– Что ж, я согласен, господа! – Краевский негромко рассмеялся. – Ха-ха! Таким образом, «Русское слово» «переяпонит» и саму Японию и всех своих конкурентов! Конечно, я согласен! Надеюсь, редакция подготовит мне соответствующее прикрытие?

– Разумеется, мой мальчик! Разумеется! – Дорошевич был старше сорокалетнего Краевского всего-то на неполный десяток лет, и такое обращение вызвало новую улыбку корреспондента.

– Владимир Эдуардович! – послышался от стола голос Сытина. Говорил издатель с некоторым надломом. – Голубчик, вы так быстро согласились – право, как мальчишка, которому приятели предложили слазить за яблоками в соседский сад! Как же вы так можете? Вам предлагают рискованнейшее дело, а вы смеетесь! Соглашаетесь, не подумав! Не узнавши подробностей, не выговорив условий, наконец!

– Позвольте, Иван Дмитриевич! Я знаю господина Дорошевича достаточно давно, еще с «Одесского листка», и хорошо знаю этого человека! Если он оказывает мне этакую профессиональную честь и доверие – значит, у него все достаточно серьезно продумано! Я что же – должен бегать по кабинету, заламывать руки, причитать и требовать время на размышление? Извините, Иван Дмитриевич: от таких предложений ни один настоящий газетчик не отказывается!

Стеклышки пенсне снова сверкнули в сторону Сытина – на этот раз торжествующе.

– Володя, я действительно многое продумал и предусмотрел. И окончательно план вашей поездки мы будем шлифовать и шлифовать до полного блеска! Не оставим на нем ни одного спорного пятнышка! Но самое главное: вы говорите по-английски как англичанин! Как меня уверяли – совершенно без акцента! А уверяли меня настоящие англичане – помните, месяца четыре назад мы после театра заехали в один клуб и вы, дурачась, представились компании британцев как их соотечественник? Вы болтали с ними часа полтора, и никто ничего не заподозрил, пока мы сами не признались им в розыгрыше!

– Это было забавно! – кивнул Краевский. – Помнится, они так до конца и не поверили, что я не британец, а русский! Нет, я действительно готов ехать хоть сегодня!

– Авантюристы! – не выдержав, Сытин выскочил из-за стола и кругами забегал по кабинету. – Мальчишки, право слово! Мало мне было одного Власа Михайловича – так теперь и второй авантюрист в редакции завелся! Благодарю покорно! Не солидное издательство, а цирк-шапито, право слово!

– Сядьте и успокойтесь, господин издатель! И попрошу не бросаться оскорбительными намеками!

– Кроме того, doubt generals before the decisive battle could undermine the spirit of the troops, sir[12], – не удержавшись, вставил Краевский с той же легкой улыбкой.

Сытин, остановившись напротив него, подозрительно наморщил лоб:

– Пользуетесь тем, что я сильно плаваю в английском, господин Краевский? Вы изволили сказать что-то про генералов, мешающим своим солдатам? Слушайте, Владимир Эдуардович, а откуда вы вообще столь хорошо знаете английский и так ловко на нем объясняетесь? Только без шуток, пожалуйста! И по-русски, если можно!

Краевский не впервые слышал подобные вопросы, и, как правило, избегал исчерпывающих ответов. Вот и сейчас он пожал плечами:

– У меня были очень хорошие учителя, Иван Дмитриевич! Преимущественно англичане. Я, видите ли, получил домашнее воспитание: отец часто менял места службы и всегда говорил мне, что человек не в состоянии быть первым во всем. И решил, что мне надо обязательно знать в совершенстве английский язык. Он и со мной говорил только по-английски – как только ему предоставлялась такая возможность…

– А лучшую языковую практику вы, Володя, получили на английском пароходе, на который нанялись простым матросом, бросили «Одесский листок» и уехали на несколько лет куда-то на Дальний Восток, – проявил осведомленность Дорошевич. – Если не ошибаюсь, единственное, что вы тогда привезли в Одессу, был шрам на левой руке. Никаких «алмазов пламенных в пещерах каменных» – не считая языковой практики, не так ли?

– Да, с тем экипажем мне повезло! – кивнул Краевский. – В него входили практически все слои традиционного английского общества – кроме особ королевской крови, разумеется.

– А почему вы не спрашиваете, Володя, под какой «крышей» мы собираемся вас послать? – прищурился Дорошевич. – Вы же не собираетесь ехать под своим настоящим именем: японцы вас просто не пустят!

– Вероятно, у вас уже есть какое-то решение этой проблемы, – невозмутимо парировал Краевский. – Не с закрытыми же глазами мне ехать!

Дорошевич, победоносно сверкнув пенсне, бросил на колени корреспондента паспорт. Увидев его, Сытин опять застонал и вернулся за свой стол. Краевский с любопытством раскрыл серо-желтую книжицу, перекинул несколько страниц, вернулся к первой – с описанием владельца. Внимательно прочитав внесенные данные, он еще раз осмотрел весь паспорт и даже проглядел его странички на свет. Поднял глаза на Дорошевича и очень серьезно спросил:

– Это что – настоящий британский паспорт? Примите мои поздравления, Влас Михайлович: вероятно, вы потратили уйму времени на поиск моего двойника: единственное расхождение, которое я заметил – это возраст. Сэр Персиваль Палмер старше меня на четыре года. А так… Даже шрам мой упомянут в качестве особых примет. И нет ни малейшего признака подделки, черт побери! Может, вы просто подружились с кем-то из Королевской службой выдачи паспортов для путешественников из министерства внутренних дел Соединенного Королевства, Влас Михайлович?

Тот самодовольно улыбнулся:

– Значит, никаких сомнений в подлинности?

– Мне доводилось держать в руках подлинные британские паспорта, – кивнул Краевский. – Причем держать достаточно долго. Я, конечно, никогда не служил по таможенной части, либо по линии иммигрантских бюро. Однако полагаю, что если это и подделка, то подделка высочайшего качества. Ее обладателя, думаю, можно «раскусить» – но для этого потребуются очень серьезные основания и большой опыт. Да, с таким паспортом можно смело ехать куда угодно!

– Разумеется, к этому паспорту необходимы какие-то мелкие «дополнения и приложения», – зачастил Дорошевич. – Личные письма от родственников, всевозможные квитанции, банковские аккредитивы… Нужно продумать все на свете!

– Господа, господа! Да разве возможно продумать все мелочи, с которыми может столкнуться человек с чужим паспортом? – снова застонал Сытин.

Дорошевич, не обращая внимания на издателя, демонстративно глянул на часы, встал и торжественно пожал руку вскочившему Краевскому.

– Спасибо, Володя… Владимир Эдуардович! Я рад, что не ошибся в вас! Идите сейчас, заканчивайте все дела в редакции и вживайтесь в образ мистера Палмера. Я думаю, что эта тайна не выйдет из стен этого кабинета, Иван Дмитриевич! Никто в редакции, никто из ваших домашних не должен ничего знать! И вы, Володя, воздержитесь, ради Создателя, хоть словом, хоть намеком, хоть кому! Для всех: редакция посылает вас в Берлин и Париж!

– Я все понял. И с вашего позволения, господа, удаляюсь! – поклонившись присутствующим, Краевский, чуть слышно насвистывая, вышел из кабинета.

Заперев дверь, Дорошевич захохотал и даже исполнил несколько па невесть какого танца перед столом издателя, потом подскочил к Сытин, и в порыве чувств, обняв, звонко расцеловал в обе щеки.

– Дело сдвинулось, Иван Дмитриевич! Дело сдвинулось, дорогой вы мой! Теперь – дело за вами!

– В каком это смысле? – возмутился Сытин. – Вы меня, Влас Михайлович, в свою авантюристическую артель не записывайте! Молчать буду, извольте! Хотя, по-хорошему, нужно бить тревогу и направить вас с вашим Краевским на психиатрическое обследование! Вы почему не сказали ему о том, что ждет пойманных шпионов в Японии? Не читали последних телеграмм Рейтер? Вот, извольте! Петля! А вы столь легкомысленно пускаетесь тут в пляс и радуетесь, что толкаете человека в петлю?!

Дорошевич мельком пробежал отчеркнутые заметки о казнях в Японии и отбросил газету в сторону. Бросился на диван, заложил руки за голову, покосился на Сытина:

– А вы почему не использовали сей аргумент, Иван Дмитриевич? – вкрадчиво спросил он. – И перевод, и сами газеты все время были у вас на столе, если не ошибаюсь!

– Ну, почему, почему? Не знаю! – выпалил Сытин. – Наверное, потому, что до сих пор надеюсь, что вы одумаетесь! Кто помог вам подделать паспорт? Ваши уголовники? Вот специалистов нашли, тоже мне! А если они разболтают о вашей просьбе?

– Прекратите, Иван Дмитриевич! – поморщился Дорошевич. – С чего бы им болтать? И потом: они же не знают имени того, кто поедет с этим паспортом! Прочь пессимизм, Иван Дмитриевич! Нужно думать о хорошем, а не накаркивать беду! Лучше вызывайте-ка нашего главного бухгалтера и думайте с ним, как можно потихоньку, не привлекая внимания, в течение недели, скажем, снять со счетов потребную для поездки Краевского сумму!

– Я уже имел сегодня с Лурцевым беседу относительно расходов на ваши поездки, Влас Михайлович! – мрачно покачал головой Сытин. – Вы только что вернулись практически из полукругосветного вояжа в Индию и снова собираетесь в Италию.

– Совершенно верно. Возможно, и в Испанию придется заскочить! – небрежно согласился Дорошевич. – Но деньги на поездку Краевского тоже надобны! И немалые: я полагаю, что безопаснее всего для него будет попасть в Японию через Америку! Японцы охотно привечают американских туристов – им и в голову не придет, что оттуда к ним в страну может «просочиться» русский репортер!

Услыхав про Америку, Сытин откинулся на спинку кресла и в изумлении выкатил глаза до пределов, положенных природой.

– Через Америку?! Вы не шутите, Влас Михайлович?

– Какие тут могут быть шутки! Краевский пересечет Европу под своим настоящим именем. Сядет в Марселе или в Ливерпуле на пароход и доберется до восточного побережья Соединенных Штатов – тоже под своим именем. А там – на трансконтинентальный экспресс и на Западное побережье, где он превратится в Палмера. Купит всю американскую одежду, белье – до последней пуговицы, до последнего носового платка…

Слушал Сытин Дорошевича молча, лишь нервно играя пальцами.

– Краевский организует сам себе письма их разных городов Америки, какие-нибудь рекомендации, продолжал трубить Дорошевич. – И в Сан-Франциско сядет на пароход, отправляющийся в Японию. Да, чуть не забыл! Кроме того, в Японии он должен иметь на руках аккредитивы и дорожные чеки на серьезную сумму, Иван Дмитриевич! Солидный банковский счет – лучшая рекомендация для американского туриста!

Закончив, Дорошевич схватил с тумбочки графин, и, не тратя время на поиски стакана, залпом опорожнил едва не половину.

– Ну? Что вы молчите, Иван Дмитриевич?

– Вы еще спросите: почему я не танцую, как вы, от радости! – мрачно парировал Сытин. – Я слушаю вас и поражаюсь: вам, Влас Михайлович, действительно надо бы показаться хорошему специалисту в области психиатрии! Извините за прямоту, конечно… Вы, может быть, просто забыли, что мы с вами не на Монетном дворе служим! Не деньги печатаем, а газеты с книгами! Ну откуда я вам выну этакую прорву деньжищ?! Разве что пару типографий продать…

– Дороговато выйдет, конечно, – согласился Дорошевич. – Но ведь можно взять банковский заем! На покупку того же, скажем полиграфического оборудования. Да вам всякий даст, Иван Дмитриевич!

– Даст, конечно! А чем отдавать?

– Слушайте, Иван Дмитриевич, шутки в сторону! Я не лезу с ревизиями в вашу бухгалтерию. Но я вижу другое: позвольте вам напомнить, что с момента, когда я согласился работать на вас в «Русском слове», тиражи газеты возросли впятеро! Соответственно растут очереди рекламодателей, что дало вам возможность только в нынешнем году трижды поднимать рекламные расценки! Вы, Иван Дмитриевич, большая умница! И не можете не понимать, что если Краевский привезет из Японии то, что мы ему закажем, газета получит такую популярность, что наши конкуренты тихо помрут в нищете под заборами! Мы будем продавать право на перепечатку репортажей Краевского по нашим ценам! Мы издадим его публикации отдельной книгой! Да вы с вашим главбухом Лурцевым впятеро от вложенного вернете!

– Возможно, – мрачно кивнул Сытин. – Только для этого нужно, чтобы Краевский вернулся! И написал серию репортажей… Чтобы его не разоблачили в Японии и не повесили как шпиона!

– А вот как раз для этого я и прошу у вас денег на столь затратное «мировое турне»!

Сытин безнадежно махнул рукой и дважды нажал на кнопку электрического звонка. Дорошевич знал, что так он обычно вызывает главного бухгалтера своего издательского дома. Торопясь, пока издатель не передумал или не стал задавать массу вопросов, Дорошевич с самым серьезным видом торжественно пожал Сытину руку, и, открыв запертую дверь, поспешил удалиться, наказав несшему вахту у дверей сторожу:

– Вот что, братец: сейчас к главному господин Лурцев придет. Так ты того: больше никого и ни под каким видом в кабинет не пускай!

– Слушшюсь, Влас Михайлович! – откозырял сторож.

– И вот еще что, братец… Разговор у главного с бухгалтером долгий будет. И трудный, я полагаю. Так что ты капелек сердечных раздобудь пока побольше, что ли…

– Слушшюсь, Влас Михайлович… Только, осмелюсь спросить – где их раздобыть, этих капелек? В аптеку нешто сбегать? Так пост мне никак оставлять нельзя!

– Ну, тогда водки! – махнул рукой Дорошевич. – Этого добра, полагаю, в каждом шкапу в редакции припрятано…

Глава четвертая

Хакодате

Агасфер, несмотря на две предыдущие бессонные ночи в море, утром первого дня пребывания в Хакодате проснулся по привычке рано. Бесшумно встал, оделся, покосился на зарывшуюся в простыни и тихо посапывающую Настю. Сынишка в своей кроватке, приставленной к большой, тоже спал.

Агасфер обошел предоставленные им с супругой «апартаменты» на втором этаже большого дома Демби. Две комнаты в четыре окна, недостроенная ванная и туалет. Комнаты были смежными, и в японским традициях разделялись или соединялись легкими раздвижными перегородками – рамами, обтянутыми желтоватой рисовой бумагой. В «апартаментах» были две двери – одна на лестницу отдельного входа, другая, очевидно, вела в хозяйскую половину. Двери, как отметил Агасфер, были европейского типа, однако без признаков каких-либо замков либо задвижек.

Еще накануне Демби сообщил ему, что раньше в апартаментах жили его старший сын с женой – несколько лет назад Альфред завел собственное дело и уехал на юг Японии, в Нагасаки.

Мебели в комнатах, кроме кроватей и пары шкапов, не было, и Агасфер отметил в уме, что если он останется здесь, кое-что надо будет прикупить.

На хозяйской половине, за дверью, стояла мертвая тишина, и Агасфер решил, что семейство все еще спит. Спала и Настя с сынишкой, и он решил спуститься в небольшой сад, разбитый во внутреннем дворе.

Сад произвел на Агасфера впечатление обилием деревьев и кустов, за которыми тщательно ухаживали. Узкие дорожки, разбегающиеся по саду, были посыпаны белым толченым ракушечником, и это вызвало озабоченность Агасфера: Андрюшка начал уже ходить, и Настя считала, что самое здоровое дело для малыша – обходиться без обуви. А тут – ракушечник, по нему не побегаешь: малыш мигом ноги изрежет.

Двор казался пустым. Где-то за кустами тихо журчала вода, и Агасфер, пойдя на эти звуки, за ближайшим поворотом дорожки обнаружил небольшой пруд явно искусственного происхождения. Рядом, в миниатюрной беседке в японском стиле, он обнаружил также своего компаньона и хозяина дома – Георгия Филипповича Демби.

Еще вчера Агасфер обратил внимание, что в доме разговаривают преимущественно по-английски. И, подходя к беседке, уже решил, что русские имена-отчества, вполне уместные на Сахалине и во Владивостоке, здесь выглядят явным диссонансом.

Демби со своей неизменной трубочкой в зубах сидел у края беседки, нависшей над водой, и кормил обитателей прудика – здоровенных разноцветных рыб, лениво шевеливших плавниками у самых его ног. Таких Агасфер до сих пор видел только на картинках – это были домашние карпы кои, насколько он помнил по своим библиотечным бдениям в монастыре.

– Здравствуйте, мистер Демби! Я смотрю, вы из ранних пташек, как и я!

Демби сумрачно покосился на Агасфера, кивнул вместо ответа и протянул миску с распаренными кукурузными зернами – предлагая присоединиться к кормлению карпов. Зачерпнув пригоршню, Агасфер пристроился рядом с шотландцем и стал бросать зерна в пруд. Большие рыбы в локоть величиной отнюдь не производили впечатления голодных, он лениво скользили в прозрачной воде, лениво открывали рты, втягивая корм, половина которого попадала на дно.

– Раз уж мы компаньоны и живем в одном доме, Майкл, давайте обходиться без всех этих «сэров» и «мистеров», – предложил Демби. – Называйте меня Джорджем!

Привычным движением он вытянул из кармана неизменную фляжку и протянул Агасферу. Тот покачал головой:

– Простите, Джордж, но только не на пустой желудок!

Шотландец пожал плечами и приложился к фляжке сам.

Подумав, Агасфер решился на бестактность – на правах компаньона:

– Это не мое дело, конечно, но раньше я крайне редко видел у вас в руках эту фляжку. Какие-то неприятности?

– Неприятности? – угрюмо переспросил Демби. – Сплошные неприятности, мистер! Вчера я, понятное дело, не успел сходить в свою контору и побеседовать со служащими. Зато немного поговорил о делах с Мэри: она у меня барышня экономически подкованная. И то, что я услышал от нее, Майкл, оптимизма не внушает! Коммерция в Японии находится в ужасном состоянии: все высасывает война с Россией! Экспорт товаров практически под запретом, правительство разрешает вывозить из страны разве что бамбук и всякую ерунду вроде ремесленных поделок. Да и на чем вывозить? Все мои четыре судна попали под закон о мобилизации морского транспорта, и до окончания военных действий будут перевозить только военные грузы – если раньше не подорвутся на русской мине или не попадут под обстрел.

– А тут еще я на вашу шею со своим семейством…

– Это тут не при чем, Майкл! Разговор об экономике страны! Крестьяне и рыбаки обложены налогами так, что одни отказываются выходить в море, а другие сажать рис и просо: все уловы и выращенный урожай облагается огромными налогами, и людям остается, считай, только шелуха от обмолоченного риса. А рыбакам – дырявые сети… В деревнях почти не осталось мужчин: недавно объявили о мобилизации еще одного призывного возраста – 45 лет. Женщины не успевают хоронить младенцев, которые умирают прямо у них под грудями, в которых нет молока…

– Но кое-что в полях все-таки выращивается! – Агасфер кивнул на миску с кукурузой в руках Демби.

– Ценю вашу наблюдательность, Майкл! На моих складах остались еще кое-какие довоенные запасы. Но нам с вами надо форсировать усилия, чтобы возродить здесь рыбоконсервное производство! Я не слишком рассчитываю на то, что нам вернут демонтированную линию: что к правительству в лапы попало, то пропало! Разрешили бы ввоз оставшегося у норвежцев оборудования! Пусть обкладывают налогами – нам с вами все равно кое-что останется! Кстати, иностранцев власти обдирают не так бессовестно, как своих…

Помолчав, Демби добавил:

– Через пару дней я собираюсь в Токио. Навещу старых друзей и попробую прозондировать этот вопрос. Прошу и вас не упускать его из вида, Майкл! Судя по тому, что за вами на вражескую территорию была организована целая экспедиция, вы им нужны! Ну упускайте момент!

– Не надо меня агитировать за очевидное, Джордж! Эта фабрика – все, что у меня есть! Было бы странным, если б я молчал и не реагировал!

– Реагируйте, Майкл! Только смотрите, не перестарайтесь! Помните наш разговор на шхуне, в самом начале пути?

Агасфер кивнул, и, переводя разговор на другую тему, поинтересовался: почему в доме так тихо?

– Мэри не пропускает ни одной службы в храме. Сегодня ей есть за что благодарить Бога: он вернул ей мужа после его долгих странствий! – Демби приложился в своей фляжке, протянул было ее Агасферу и тут же спохватился. – Господи, да вы, конечно, голодны, Майкл! Ступайте на кухню – там, кажется, недавно мелькал кто-то из прислуги: слава Провидению, в этом доме не все перешли в православие и не все проводят по полдня в храме!

Агасфер попробовал было отказаться – под предлогом, что позавтракает позже, с женой, после того, как она проснется. Однако Демби и слушать не стал: высыпав остаток кукурузы карпам, он выбрался из беседки и решительно зашагал к дому, во все горло призывая: «Эй, есть тут кто-нибудь, черт возьми?!» Делать нечего, пришлось идти.

⁂

Выйдя из дома ровно в назначенное время, Агасфер обнаружил возле калитки полицейского, а рядом с ним – рикшу. Оба дружно поклонились ему, а когда Агасфер, старательно подбирая слова, заговорил по-японски, вытаращили глаза. Опомнившись от неожиданности, полицейский с поклоном указал Агасфера на рикшу, и объяснил, что тому поручено доставить господина туда, где его ожидают – в Юнокава Онсэн, на термальные источники.

Не споря – на источники, так на источники – Агасфер решительно сел в коляску, и рикша побежал ровным шагом куда-то на восток.

Агасфер с любопытством поглядывал по сторонам нешироких улиц, по которым его везли. Центр города был застроен домами преимущественно в колониальном стиле, как у Демби – каменный первый этаж и деревянный второй. Попадались и типично японские домики, и чем дальше от центра, тем их становилось больше.

Вскоре последние городские постройки Хакодате остались позади, а рикша все еще неутомимо бежал по проселку, засыпанному песком и мелкой галькой. Справа, совсем близко, слышался шум моря, невидимого с дороги из-за зеленой стены кустов и небольших деревьев. Однако вскоре дорога повернула от моря и пошла явно в гору: рикша невольно сбавил свой бег, а его голые плечи покрылись капельками пота.

Подъем становился все круче, и Агасфер совсем хотел было остановить явно утомленного рикшу и пойти рядом с ним пешком. Но тут подъем прекратился, дорога неожиданно снова стала ровной, а по обе ее стороны вновь замелькали каменные двухэтажные дома с вывесками отелей. К своему удивлению, Агасфер увидел и несколько вывесок на русском языке.

Впрочем, он тут же припомнил, что в Хакодате некогда размещалось русское консульство, а сам город-порт неофициально считался русским: сюда заходило множество кораблей из России. И военных, посещавших Страну восходящего солнца с дружескими визитами, и торговых. Немало бывало тут и жителей Владивостока, оценивших целебные термальные источники.

Пробежав по дороге вдоль длинной стены из дикого камня еще немного, рикша свернул в ворота, распахнутые настежь, и, переводя дыхание, остановился.

– Мы приехали, господин…

Агасфер выбрался из коляски, оглянулся: прямо на середине дорожки, конец которой терялся в клубах пара, его поджидал господин Осама. Он по-прежнему был в военной форме пехотного капитана – только фуражку, подчеркивая неофициальность встречи, держал в руке.

Сделав к нему несколько шагов, Агасфер вдруг вспомнил про рикшу и с досадой прищелкнул языком: рассчитаться с ним было нечем. В утренней суматохе Агасфер не озаботился занять у Демби немного японских денег. Вряд ли рикша возьмет в качестве оплаты за свой «пробег» русские монеты.

Сделав вознице успокаивающий жест, Агасфер поспешил навстречу японцу, с неохотой осознавая необходимость одалживаться.

– Здравствуйте, господин Осама! – коротко поклонился он. – Я попал в чертовски затруднительное положение: вы не предупредили меня о том, что придется воспользоваться услугой рикши. А японских денег, даже мелочи, у меня просто нет…

– Не стоит беспокойства, барон! Будем считать, что рикша уплатил полиции часть обязательного налога натурой. Добро пожаловать на Юнокава Онсен, Берг! Я вспомнил об этом месте случайно, и решил, что здесь наш разговор, вдобавок ко всему прочему, будет еще и полезен для здоровья! Прошу следовать за мной!

– Но все-таки неудобно, – запнулся Агасфер.

Осама рассмеялся:

– Не смущайтесь, барон: ему все равно велено ожидать вас, чтобы отвезти обратно! Прошу! – И, считая разговор об оплате исчерпанным, офицер зашагал к приземистому одноэтажному зданию, также сложенному из дикого камня.

Здание оказалось подобием русской бани – Осама назвал его купальней и объяснил отличие от источников: здесь люди, прежде чем погрузиться в природные минерализованные воды, мылись в больших деревянных бочках обычной горячей водой.

– Если желаете, можно прибегнуть к помощи женщин-банщиц, которые обычно смывают с посетителей грязь и пот, – предложил Осаму. – Это вполне японская традиция, а мелочью для оплаты их услуг я вас ссужу.

Агасфер предпочел отказаться: не столько из-за стеснения, сколько из необходимости одалживаться.

Большинство расставленных в купальне бочек были пусты, лишь у нескольких из них, словно часовые, сидели на коленях молодые женщины в кимоно. Здесь же лежали стопки простыней и полотенец. После отказа Агасфера японец сделал им знак, и банщицы, грациозно поднявшись, поклонились и засеменили прочь.

– Ну, не будем терять времени! – Осама прошел вперед, быстро разделся возле одной из бочек, дымящихся паром, и залез в нее.

Агасфер последовал его примеру, и, очутившись в бочке с нестерпимо горячей водой, обнаружил внутри ее полочку с губками, мылом, какими-то щеточками непонятного назначения.

Пока он с наслаждением смывал с себя дорожную грязь, банщицы вновь появились в купальне и стали наполнять водой еще пару бочек, не обращая на мужчин никакого внимания. Вылив в каждую ведер по десять воды, женщины снова исчезли.

Когда с мытьем было покончено, мужчины, завернувшись в простыни, выбрались из купальни и очутились возле череды открытых бассейнов разных размеров. Отовсюду поднимался пар, в воздухе витал резковатый запах.

– Это и есть онсэн, термальные источники. Воду в них подогревает уже сама природа, – пояснил Осама. – Бассейны различаются температурой воды – где погорячее, где попрохладнее. В некоторых из них вода чрезвычайно минерализована солями и полезна при различных заболеваниях. Я предлагаю погрузиться вот сюда: вода здесь не слишком горяча, поначалу приятно расслабляет, а в конечном итоге приятно бодрит.

Скинув простыню, японец поднялся по наружным ступенькам и спустился по внутренним. При этом он, к удивлению Агасфера, положил свернутое полотенце, захваченное из купальни, себе на макушку.

– Боитесь застудить голову? – поинтересовался он.

– Отнюдь, – покачал головой Осама, бродя по пояс в воде и в конце концов усевшись на невидимую сверху скамейку, опоясывающую бассейн изнутри. – Просто, выбравшись отсюда, полотенца можно не найти…

Явный намек на то, что полотенце могут украсть, привел Агасфера в некоторое замешательство: он неоднократно слышал от Демби, что преступность в Японии – явление чрезвычайно редкое. Не найдя, что возразить своему спутнику, Агасфер бросил свои простыню и полотенце на скамейку и быстро забрался в бассейн, захватив с собой лишь отстегнутый протез. Побродив по онсэну, он понял, почему это делал японец: дно бассейна по периметру было неровным, для людей разного роста. Найдя достаточно глубокое место неподалеку от японца, Агасфер уселся на подводную скамью, оказавший в воде по горло. Свой протез он положил на широкий борт бассейна.

– А когда-то это был один из самых популярных курортов, – вздохнул Осама. – Всего на юге Хоккайдо, если не ошибаюсь, более двух тысяч бьющих из-под земли источников горячей минерализованной воды. Однако именно здесь, в Юнокава, вода считалась самой целебной. Увы, война разорила хозяев всех этих курортов: ведь сюда, на север Японии, туристы и любители термальных вод почти не ездят. Если их и можно встретить, на это на юге Японии и на самом большом острове, Кюсю. А здесь… Как видите, мы единственные посетители последнего курорта, который еще открыт.

Агасфер сомневался в том, что они тут – единственные посетители: порывы ветра иногда доносили до него чьи-то невнятные возгласы и плеск воды. А через клубы пара, застилавшие территорию источников, у дальних бассейнов иногда мелькали смутные фигуры.

– Давайте совместим приятное с полезным и немного поговорим, господин барон! – предложил Осама. – Собственно, для этого я вас и пригласил сюда: нам нужно обсудить множество вопросов.

– Согласен, – Агасфер продолжал всматриваться в неясные фигуры у других бассейнов. – И если у вас нет возражений, я хотел бы включить в тему нашей беседы свой собственный статус… Вы знаете, господин Осама, выходя нынче из дома господина Демби и заметив ожидавшего меня полицейского, я чуть было не юркнул обратно в калитку. Тот же полицейский мог спросить мои документы – и при их отсутствии отправить не к вам на термальные источники, а в местную каталажку!

– Вы мой гость, барон! – усмехнулся Осама. – И пока останетесь таковым, ни один полицейский не посмеет даже подойти к вам.

– Это намек на то, что если гость вас разочарует, то моментально окажется в той самой каталажке? – невесело усмехнулся Агасфер.

– Не стоит смотреть на мир столь мрачно. К тому же я и сам планировал обсудить ваш статус, господин Берг! Но многое тут зависит от вас! И от результатов нашей беседы…

– Что ж, слушаю вас…

– Для начала я хочу рассказать то немногое, что знаю о вас. Вы появились в поле зрения нашего резидента в Иркутске, и довольно легко дали себя завербовать. Тогда вы были Бергманом, и носили мундир Главного тюремного управления. Попытки резидента навести справки о вашем прошлом оказались тщетными – несмотря на то, что в России у нас, как вы можете догадаться, была довольно широкая сеть агентуры. В том числе и в Петербурге, откуда вы и приехали в Иркутск с вашей очаровательной супругой.

– Была и наверняка осталась, – не утерпев, вставил Агасфер.

– Неважно, – отмахнулся японец. – Итак, резидент в Иркутске потерпел фиаско, но сообщил о вас в Токио. И наша спецслужба удвоила усилия, чтобы раскопать ваше прошлое – хотя ваша результативность как агента была, по сообщениям нашего иркутского резидента, невысокой. Вас просили сообщать о штабных офицерах, имеющих доступ к секретным материалам стратегического значения – перспективных, с нашей точки зрения. Об игроках в карты, например, о любителях дамского общества – словом, о людях, нуждающихся в дополнительном заработке. Вы сообщили резиденту несколько таких имен. Но работа с ними разочаровала резидента: эти офицеры либо ничего не знали, либо отказывались работать на великую Японию.

– А почему вы ставите это в вину мне? – возмутился Агасфер. – Вполне возможно, что это ваш резидент не смог подобрать к иркутским штабистам «ключики»!

– Не знаю, – уклонился японец. – Тем временем вы объявились во Владивостоке в моем поле зрения. Вы несколько укоротили свое имя, и стали представляться не Бергманом, а Бергом. В Приморье вы направо и налево рассказывали какую-то невероятную историю о деспоте-отце, оставившего странное завещание и обусловив ваше вступление в права наследования обязательной государственной службой…

– Но это правда, господин Осама! Разве вы не видели рыбоконсервную линию в Маоке, поставленную норвежскими коммерсантами? И не только видели, но и захватили ее с собой… Вместе с партией выработанных консервов.

– Хорошо. Оставим пока коммерцию. При каких обстоятельствах вы потеряли левую руку, барон?

– Это следствие глупой мальчишеской дуэли. И в конечном итоге имеет прямое отношение к моей ссоре с отцом и его завещанию, которое вы называете невероятным и странным.

– С кем у вас был поединок, господин барон?

– С офицером. К моему несчастью, отец моего противника занимал высокий пост в Петербурге, и добился моего отчисления из гвардии.

– А также того, что вы были объявлены во всероссийской розыск, который не прекращен до сих пор? – насмешливо поинтересовался Осама. – Кроме того, вы вызвали гнев царя, Александра II. Его величество рассердила эта ваша дуэль?

– Можно сказать, что да…

– Хорошо. Оставим пока Александра II в покое. Вернемся к недавнему прошлому. Зимой прошлого года, уже из Маоки, вы совершили блиц-поездку во Владивосток…

– У меня там родился сын. И мне хотелось его увидеть – что же здесь странного?

– Но у вас во Владивостоке произошла, насколько я знаю, и менее приятная встреча. С правой рукой директора Департамента полиции Петербурга, неким господином Манасевичем-Мануйловым. Вот о нем нам известно многое! Долгое время он возглавлял Парижское отделение российской охранки, потом вернулся в Петербург, где под сенью Департамента полиции занялся выявлением иностранных шпионов. Должен сказать, что действовал он весьма успешно, и сумел перехватить у наших дипломатов несколько ключей к шифрам. И вдруг Манасевич во Владивостоке. Он проехал бог знает сколько тысяч верст для того, чтобы арестовать вас и доставить в столицу, для предания суду Особого присутствия. Однако расстались вы вполне мирно, и уехал он в Петербург без вас. Интересно почему?

– Скрывать нет смысла: я от него просто откупился. Дал отступные – этот человек очень любит деньги.

– Почему человек из полицейской контрразведки, специалист по шпионам, вдруг заинтересовался вами?

– Это личные счеты, господин Осама. Не более того…

– Вы неискренни со мной, господин Берг! И это очень меня огорчает, – сокрушенно покачал головой японец. – И куда это вы все время смотрите?

Вместо ответа Агасфер молча указал здоровой рукой на противоположный край бассейна. Во время всего разговора с разведчиком он не спускал глаз с расплывчатых фигур, двигавшихся какими-то странными прыжками. Когда фигуры приблизились, Агасфер в изумлении вытаращил глаза: это были обезьяны! Гоняясь друг за другом, две из них запрыгнули на край их бассейна и с шумом рухнули в воду, ничуть этим не смутившись.

– А-а, обезьяны! – ничуть не удивился японец. – Совсем забыл вас предупредить, барон: курорт расположен практически на территории национального парка, где водятся эти обезьяны. Их запрещено трогать, и они совсем не боятся людей, как видите. До войны, в сильные морозы, я сам видел, как они забирались греться в онсэны, не обращая внимания на отдыхающих. А то и прогоняя их…

Услыхав позади шорох, Агасфер вскочил на ноги и убедился, что несколько бесшумно подобравшихся к бассейну бесхвостых обезьян увлеченно роются в оставленных им простынях и играют с полотенцем.

– Кыш! Брысь! – крикнул Агасфер, и обезьяны с воплями кинулись прочь, захватив при этом его полотенце.

– Я же говорил вам! – засмеялся Осама, демонстрируя свое, которое он так и держал у себя на голове.

– Хорошо, что я не оставил вместе с полотенцем и свой протез, – смущенно покачал головой Агасфер. – Это было бы потерей посерьезнее!

– Кстати, о протезе и вашей потерянной руке, Берг, – посерьезнел разведчик. – По моим данным, руку вы действительно потеряли в поединке. В каком году это случилось?

– Осенью 1874 года.

– То есть почти тридцать лет назад. Чем вы занимались все это время?

– Полученные мной раны были серьезны, я потерял много крови. Меня приютили монахи одного из монастырей в Южной Польше. Они вылечили меня и спрятали у себя: поединок вызвал большой резонанс в Петербурге, негодование Александра II, и, как следствие, всероссийский розыск. Я прятался у монахов почти двадцать лет.

– Остается около десяти лет, – напомнил японец.

– Покинув монастырь, я полагал, что все давно забыто. Вернулся в Петербург и нашел службу у одного отставного офицера-чудака, помешанного на старинной механике. Несколько лет я искал для него в России и по всей Европе старые шарманки и забавные механические игрушки. К тому времени всплыло завещание моего отца, и, чтобы выполнить его условия, друзья помогли мне получить место в Главном тюремном управлении. Я женился, и был намерен отслужить на государственной службе пять лет, как этого требовал в своем завещании отец. Но случилось так, что меня случайно опознал один из старых знакомых по Гвардейскому саперному батальону, где я служил до злополучного поединка. Мне снова пришлось покинуть Петербург и перебраться сначала в Иркутск, а потом во Владивосток. Там я нашел компаньонов для открытия своего дела и перебрался на Сахалин. Душеприказчики моего отца сочли условия моего вступления в права наследства выполненными. Я начал переговоры с норвежцами, и те с разрешения душеприказчиков начали выполнять условия отсроченного контракта: поставили в Маоку первую линию консервной фабрики. А потом началась война…

– Можете назвать монастырь, где вы скрывались, и имя того чудака, который принял вас на частную службу в Петербурге?

– Монастырь Ченстоховской Божией Матери в Ясна Гура. Там я был хранителем библиотеки. А петербургский чудак, приютивший меня – отставной полковник Генштаба Архипов.

– Что ж, пока все сходится. Вернее, почти все… Ваша «исповедь» чрезвычайно похожа на правду. Но так ли это, Берг!

– Вы мне не верите?

– У нашей службы были хорошие наставники – немцы[13]. Они многому нас научили – в том числе трижды и четырежды проверять все на свете. Сейчас политические приоритеты Японии несколько сменились, а отношения с Германией на официальном уровне стали более прохладными, нежели с Англией. Но спецслужбы наших стран по-прежнему сотрудничают. И мы запросили своих старых друзей в Германии насчет вас, барон. Не хочу скрывать: у моего руководства – большие надежды, связанные с вами.

– Вот как?

– Но окончательное решение мои начальники примут только после того, как получат ответ из Германии. Когда это произойдет? Я не знаю. Может, месяц, может, три или пять. И нельзя исключать того, что эти надежды – мои и моего руководства – могут рухнуть, если немцы сообщат нам о вас что-либо неприятное. Пока же я вижу, что вы уходите от ответов на некоторые вопросы! И возможно, очень ловко смешиваете правду с недоговорками и ложью. Прошу не забывайте: даже маленькая ложь может вызвать большое недоверие!

– Но я рассказал вам все!

– Вынуждаете выложить карты на стол, барон? – криво улыбнулся японец. – А если я это сделаю – выложите ли вы свои?

– Да. Слово чести!

– Хорошо, попробуем сыграть в открытую. Начнем с того, что руку вы действительно потеряли в поединке – но не с русским высокопоставленным офицером, а с японским дипломатом, секретарем первого нашего посольства в России, неким Асикагой, в 1874 году. Вот истинная причина и вашей отставки из гвардии, и гнева вашего царя, и полицейского розыска! Мне пришлось поднимать архивы нашего министерства иностранных дел для того, чтобы проверить эту информацию и разыскать документы, касающиеся трагической гибели дипломата. Там и всплыло ваше имя, барон! Что же касается тогдашнего посла в России, виконта Эномото Такэаки, то он категорически отказался говорить о вашем злополучном поединке даже с главой Второго отдела! О вас, кстати, виконт отзывался только хорошо. И даже с чувством некоей вины, я бы сказал.

– Эномото, Эномото, – пробормотал Агасфер.

– Насчет монастыря – расхождений с нашими данными нет. А вот дальше… Этот ваш «чудак-механик» с полковничьими погонами, Архипов… Наши агенты из Петербурга любезно сообщили, что полковник Архипов и его друзья стояли у истоков создания в Русской армии профессиональной службы разведки и контрразведки. Эта инициативная группа начала проводить свои операции в России и Европе раньше, чем была официально разрешена царем Николаем II, барон!

– Вас хорошо проинформировали, господин Осама, – пробормотал Агасфер.

– А вы? Неужели столь наблюдательный человек, как вы, ничего не видели у себя под носом?

– В доме Архипова иногда собирались его старые друзья. Но все эти люди были с высоким положением в обществе – генералы, начальники департаментов. А кому нужен человек, уволенный из армии в чине прапорщика? И к тому же калека…

– Резонно, – согласился японец. – Тем более что чуть позже у этой инициативной группы наступил крах. Созданную все же волею вашего царя и инициативой патриотов России армейскую разведку и контрразведку стали оттеснять от оперативной работы за рубежом. В группе недавних единомышленников и создателей спецслужбы произошел раскол. Что же касается вас, то ставший директором Департамента полиции господин Лопухин стал ворошить старые дела и настаивать на том, чтобы предать вас, барон, суду Особого присутствия. За поединок двадцатилетней давности, едва не сорвавший переговоры России и Японии. И тогда ваши новые друзья решили спрятать вас подальше. Так вы оказались в Иркутске. Я нигде не ошибся, господин Агасфер?

– Пока нет. Поздравляю вас, господин Осама: ваши люди умеют добывать информацию!

Где-то вдали глухо ухнул колокол, и Осама встал.

– Пора выбираться из источника, барон: слишком долгое пребывание в минеральной воде может обернуться ущербом для организма. Мы договорим, пока будем одеваться и отдыхать после этой водной процедуры.

– Да, но проклятые обезьяны уволокли мое полотенце и все простыни! – встав на ноги, Агасфер растерянно оглянулся.

– Не смущайтесь! – усмехнулся японец. – Я же сказал вам, что мы здесь одни, если не считать банщиц. Доберемся до купальни в костюмах Адама, смоем с тела соль и оденемся…

Мужчины оделись и перешли в помещение, застеленное циновками. Сюда принесли чай в крохотных бронзовых чайниках. Следуя примеру японца, Агасфер вытянулся на полу, подложив под голову деревянный чурбачок. Полежав и приступая к чаепитию, Осама сел и некоторое время с легкой улыбкой наблюдал, как его спутник пытается сесть на пятки, а потом приказал прислужнице принести европейский стул.

– Теперь поговорим о вашей фабрике, господин Берг. Надо сказать, что вы чертовски вовремя – во всяком случае, для меня – занялись коммерцией.

– У меня есть компаньоны, – напомнил Агасфер.

– Я не забыл о них. Но купец Семенов далеко отсюда, в России, а Демби меня мало интересует, – пожал плечами японец. – В конце концов, они вложили в ваше предприятие только свои деньги. Сегодня я выезжаю в Токио, где доложу руководству о выполнении своей миссии, о привезенном оборудовании. Отвезу также на экспертизу образцы изготовленных вами консервов. Неплохо было бы, если бы вы, барон, дали мне бумаги, подтверждающие ваше участие в норвежском контракте. Иначе, в случае одобрения рыбных консервов, оборудование для их производства могут просто конфисковать как военный трофей.

– Благодарю вас, господин Осама!

Японец небрежно отмахнулся:

– Пока благодарить не за что. Полагаю, что вам с Демби вернут оборудование, разрешат выписать у поставщиков остальное и заняться производством консервов здесь, в Хакодате. Всю продукцию, или большую ее часть, будут забирать на военные нужды. Не даром, разумеется: о цене будете договариваться с интендантскими службами. Ну, и налоги, конечно…

– И что же нам с господином Демби в результате останется? – мрачно поинтересовался Агасфер.

– О, не беспокойтесь! – рассмеялся японец. – Останется вполне достаточно для того, чтобы со временем сделать хороший подарок человеку, который будет хлопотать за вашу фабрику в Токио!

– Не сомневайтесь, господин Осама!

– Но я бы попросил вас, Берг, договориться с господином Демби о том, чтобы он принял все хлопоты по восстановлению фабрики, строительству новых линий и производству консервов на себя: в отношении вас у меня и у моего руководства другие планы.

– Я почему-то не сомневался в этом, – мрачно кивнул Агасфер.

– Люблю догадливых людей! – продолжал веселиться японец. – Кстати, в вашем багаже есть приличная европейская одежда типа смокингов, сорочек и прочего?

– Боюсь, что нет: в Иркутске и после него я вполне обходился мундиром Главного тюремного управления. И дорожной одеждой для путешественников.

– Вам непременно надо заказать европейскую одежду, в том числе и вечернюю. Если моя миссия в Токио закончится удачно, вам придется бывать в обществе иностранцев, посещать приемы и прочие светские мероприятия.

– Но у меня нет местной валюты, – возразил Агасфер. – И ваши финансисты вряд ли примут чеки Приморского банка, где у меня был открыт еще довоенный счет.

Японец протянул ему небольшой черный портмоне.

– Считайте это авансом, барон. В монетном отделении портмоне есть настоящие довоенные иены. Имейте в виду, они ценятся в нашей стране гораздо выше их бумажного эквивалента военной поры.

– А мои бумаги? Разрешение на жительство, удостоверение личности, или как оно у вас называется?

– Терпение, Берг, терпение! Если Токио примет в отношении вас мой план, у вас будет временный вид на жительство в Японии. И тогда вы смело можете ходить не только по Хакодате, но и в любом городе Японии.

Агасфер внимательно поглядел на собеседника:

– А если вдруг я не понравлюсь вашему начальству в Токио?

– Боюсь, тогда дело может кончиться тем, что вас с супругой признают персонами нон грата и вышвырнут из Японии. Как минимум!

– А как максимум? – допытывался Агасфер.

– Не забывайте, что моя страна находится в состоянии войны с вашей, барон. Если вы были неискренни со мной сегодня, то вас могут счесть русским разведчиком, проникнувшим в Японию с враждебными целями. Тогда вас ждет военный трибунал и, возможно, петля. Война, барон, война! Нам некогда возиться с подозрительными личностями.

– Теперь вы пытаетесь запугать меня! – мрачно констатировал Агасфер. – Между тем хочу напомнить, что вовсе не рвался в Японию, и не проникал в вашу страну тайно. Скорее, наоборот: это вы снарядили экспедицию и вывезли меня из России, прихватив при этом мою коммерческую собственность! Скажите прямо: в чем меня подозревают?

– Пока ни в чем, – японец встал, показывая, что разговор закончен. – Поговорим после моего возвращения – это, думаю, дней через десять. Пока отдыхайте, посещайте источники, осматривайте достопримечательности Хакодате – их, кстати, тут немало. Закажите приличную одежду. И не сорите понапрасну деньгами, барон! Рикше заплатите пятьдесят сен, бумажкой. На улицах, в лавках и на рынках портмоне старайтесь в руках не держать: хотя уровень преступности в Японии всегда был низок, война многое изменила. Народ обнищал, и… Ну, вы меня понимаете, я полагаю!

На улице собеседники раскланялись. Уже садясь в коляску подбежавшего рикши, Агасфер оглянулся. Японский разведчик смотрел ему вслед с непроницаемым, как обычно, выражением лица – широко расставив ноги и заложив руки за спину. Агасфер кивнул – японец никак не отреагировал…

Глава пятая

Петербург

Возница придержал лошадей перед подъездом особняка Архипова, и, едва дождавшись, пока седок легко выпрыгнет из экипажа, тут же отъехал и скрылся за углом. Его пассажир в два легких шага пересек неширокий тротуар, на ходу доставая из кармана ключ. Открыл дверь, тщательно запер ее за собой, и был тут же встречен швейцаром Трофимом.

– Господин ротмистр? Ваше благородие, Владимир Николаевич! Сколько зим, как говорится! Милости просим, милости просим!

– Здравствуй, Трофим! А ты, гляжу, по-прежнему манкируешь своими обязанностями и дремлешь в теплом уголке? Господин полковник у себя? В мастерских? Поди доложи, что я жду его в библиотеке!

И, не слушая бормочущего что-то в свое оправдание швейцара, ротмистр отдал ему шапку, отцепил саблю и легко побежал по лестнице наверх. Очутившись в знакомой библиотеке с ее непередаваемыми ароматами старых переплетов, хорошего табака и любимого хозяином дома арманьяка, ротмистр с наслаждением опустился в глубокое покойное кресло, вытянул ноги и даже покрасневшие от бессонных ночей глаза прикрыл от удовольствия. Однако долго сибаритствовать не пришлось: послышались тяжелые шаги хозяина и его бас, на ходу распекавшего прислугу и отдающего распоряжения.

Лавров со вздохом открыл глаза, выбрался из кресла и шагнул навстречу полковнику Архипову, спешащему к гостю. Мужчины молча обнялись, похлопали друг друга по спинам. Архипов сходу оценил желтоватый цвет лица ротмистра, его припухшие веки и повернулся к дворецкому Кузьме:

– Два стакана чаю, господину ротмистру – покрепче! Завтракать будете, Владимир Николаевич?

– Пожалуй, что нет… Вот чай с капелькой вашего арманьяка – это будет в самый раз, Андрей Андреич!

– Прошу садиться! – усадив гостя, Архипов достал из шкапа знакомую бутылку. – Действительно, в чай капнуть, или рюмочкой предварим?

– В чай, в чай, Андрей Андреич! Иначе, боюсь, развезет с усталости. Ну, как вы тут? Все с шарманками старыми возитесь?

– А чем еще старику заниматься? Вы меня своими поручениями и приказаниями обходите, сижу целыми днями, аки старый филин в дупле… Со скуки к пасьянсам, каюсь, начал тягу иметь. Да что я, Владимир Николаевич! Вы-то как? Как наше детище, долго пестуемое? Судя по вашему усталому виду, нет покоя ни днем ни ночью? Что с Дальнего Востока нового?

– Все новости с фронтов – в газетах! – усмехнулся Лавров. – Надеюсь, не забываете за шарманками и пасьянсами в газетки заглядывать?

– Не обижайте старика: не только отечественную прессу получаю, но и иностранную – английскую, немецкую, французскую газетки изучаю. Только я ведь не об этом, Владимир Николаевич! Вы-то на живом месте обретаетесь, по своей службе должны много больше знать!

– Должен, да не дают! – вздохнул Лавров, подхватывая с подноса, поднесенного Кузьмой, тяжелый серебряный подстаканник с вензелями. Дождавшись, пока стороживший каждое движение гостя Архипов плеснет в стакан арманьяку, с наслаждением сделал несколько глотков, кивнул. – Кузьма, еще стаканчик сразу принеси, озаботься, друг мой!

Повернувшись в Архипову, ротмистр невесело подмигнул:

– Правда, кое-что мы и без спроса узнаём, по старой привычке! Но это когда как повезет!

– Но это же нонсенс! – сердито заворочался в своем кресле Архипов. – Ни одна держава, сколь бы мощным войском она не обладала, просто не может воевать вслепую, без разведки! Мы же не стадо первобытных троглодитов, размахивающее дубинами направо и налево! Куда смотрит государь, самолично подписавший рескрипт о создании Разведочного отделения?!

– Перестаньте, Андрей Андреич! Вы же все прекрасно знаете! Насколько мне известно, кое-какие возможности разведки Россия в этой войне использует! Дипломаты стараются, как могут. Военные агенты используют старые связи и дружеские контакты с иностранным атташатом… Да и война, считай, скоро кончится: американский президент по просьбе Японии призвал государя императора к столу переговоров.

– Но японцы тем временем продолжают укрепляться на Сахалине! – Архипов потряс кипой газет. – Начальник войск местного гарнизона генерал-губернатор Ляпунов, мне кажется, долго сопротивляться не станет!

– Всем в свое время воздастся по делам их, – неопределенно заметил Лавров, вынув стакан с чаем из подстаканника и катая его в ладонях.

– Владимир Николаевич, а… Мишель Берг? – осторожно поинтересовался Архипов. – Вы ничего не знаете о судьбе нашего Агасфера?

– Последним из наших, кто видел его живым и здоровым, был его высокопревосходительство господин военный министр Куропаткин, во время своего краткосрочного визита на Сахалин летом, накануне войны, – отозвался Лавров. – Да вы же знаете, Андрей Андреич!

– А сейчас? Мы… Вы же специально готовили его… Вели с ним секретную переписку…. Впрочем, – смутился Архипов.

– Да не смущайтесь, Андрей Андреич! – вздохнул Лавров. – Хоть ваша роль в Разведочном отделении и не афишируется, вы по-прежнему в штате наших сотрудников. И знаете о переписке с ним – разве что кроме предпоследнего сообщения от Агасфера, полученного зимой 1903 года, накануне войны с Японией. Он приезжал во Владивосток на крестины своего первенца, на собаках.

– На собаках?!

– На собачьей упряжке – по крайней мере, через пролив, – поправился Лавров. – А во Владивостоке его уже поджидал господин Манасевич-Мануйлов – полагаю, с санкции нашего старого «друга» господина Лопухина, директора Департамента полиции.

– И… И что же?

Лавров пожал плечами:

– Наше счастье, что этот «бугор»[14] превыше всего на этом свете любит деньги. Агасфер сообщил, что ему удалось откупиться от господина Мануйлова. И он благополучно покинул Владивосток, а следующим летом супруга с сынишкой должны были выехать к нему на Сахалин.

– Вы сказали – «предпоследнее», – помолчав, поинтересовался Архипов. – Стало быть, было и последнее сообщение?

– Да, было – с какой-то почтовой станции на обратном пути того зимнего рейда, посланное через третьи руки, по резервному каналу связи. Агасфер сообщал, что, несмотря на мирное окончание встречи с Манасевичем-Мануйловым, на обратном пути на Сахалин его поджидала засада головорезов, которых в тех краях называют хунгузами. Агасфер не сомневался, что это – прощальный «привет» от господина «бугра».

– Мишелю удалось прорваться? – улыбнулся Архипов.

– А кто бы иначе послал то последнее сообщение? – улыбнулся в ответ Лавров. – Он сообщил, что злодеи были ликвидированы. Агасфер должен был перебраться следующим летом на факторию Маока, напрочь лишенную какой бы то ни было связи и с материком, и со столицей острова. Ну а в январе 1904 года Япония открыла военные действия против России.

– Остается льстить себя надеждой, что Агасфер попадет в Японию не в составе пленных, – проворчал Архипов, решительно отставляя свой стакан и берясь за бокал с чистым арманьяком. – Значит, остается ждать весточки от него оттуда?

Лавров скептически покачал головой:

– Не знаю, Андрей Андреевич. Связь с Бергом в Японии просто не была предусмотрена: как вы знаете, и сама возможность войны была под вопросом…

Архипов залпом опрокинул бокал и наполнил его снова.

– Эх, Мишель, Мишель… Прости нас, коли можешь! Бросили тебя прямо в волчью пасть! Да еще с женой и дитем малым…

– Ну-ну, Андрей Андреич! Прекратите! Перестаньте нюнить! – одернул старика Лавров. – Нашему Агасферу в рот пальца не клади, сами знаете! Его врагов жалеть впору, право! Бог даст – дойдет дело и до мирного договора, наши отношения с Японией постепенно возвратятся в довоенное русло. А там и наши дипломаты вернутся туда. Поживем – увидим, в общем!

Полностью доверяя старому полковнику, Лавров тем не менее удержался от того, чтобы просветить Архипова насчет наиболее вероятной возможности восстановления связи с Агасфером. На фактории в Маоке Берг был, по данным Лаврова, вместе с неким коммерсантом Георгием Демби, старым компаньоном купца-первогильдейщика Якова Лазаревича Семенова из Владивостока. Уж кто-то, а разлученные войной коммерсанты находят друг друга довольно быстро! А там, глядишь, и с Агасфером прояснится!

– Я к вам, собственно, вот отчего приехал, Андрей Андреич! – перевел разговор на иную тему Лавров. – Хотел предложить вам живое дело – если, конечно, вы способны оторваться от вашей старой механики!

– Что за вопрос, Владимир Николаевич? – обиженно загудел Архипов. – В конце концов, вы мой начальник, хоть и неафишируемый! Я готов-с! Что надо делать?

– Хотелось бы попытаться включить вас в комиссию общества Красного Креста, которая скоро направится в Японию для уточнения списков русских военнопленных. Как вы, наверное, знаете, при этом обществе в Москве еще прошлом году было образовано Центральное справочное бюро. Оно контачит с французским посольством в Токио, японским Красным Крестом, даже с Николаем Японским. Все это время уточнялись поименные списки военнопленных, их распределение по лагерям. Но в списках много расхождений – японцы чудовищно коверкают русские имена. Теперь решено поглядеть положение дел на месте и решить многие другие вопросы – в том числе и очередности возвращения наших в Россию… Как вам такое живое дело, Андрей Андреевич?

Архипов крякнул:

– Хоть я на этих самураев глядеть спокойно не могу – поеду, коли надо! Вот только пустят ли? Боюсь, что дружба с вами, господин ротмистр, может сыграть здесь плохую службу…

– Не скажите, не скажите, Андрей Андреич! – усмехнулся Лавров. – Это как еще поглядеть! Вот ответьте, как на духу: если ли у вас возможность получить аудиенцию у вдовствующей императрицы Марии Федоровны[15]? Или, на худой конец, у великого князя Георгия Михайловича или у великой княгини Марии Георгиевны?

– Смотря по какому вопросу, – состорожничал Архипов.

– По самому что ни есть человеколюбивому! – заверил Лавров. – Дело в том, что волею случая мне передали около двух сотен писем раненых, обращенных к Марии Федоровне. Все это – пациенты санитарного поезда ее имени, выражающие благодарность за излечение и помощь после выздоровления. Весьма трогательные солдатские письма, Мария Федоровна будет очень тронута. Передадите письма, а в конце аудиенции выразите озабоченность состоянием помощи военнопленным в Японии – я просто уверен, что вас и попросят дать согласие на работу в намечаемой депутации в Японию, лично съездить и убедиться, так сказать…

– И я попытаюсь разыскать там нашего Мишеля! – с энтузиазмом закончил Архипов.

Лавров слегка поморщился.

– Боже вас упаси разыскивать нашего Агасфера – если вы, конечно, желаете ему добра, Андрей Андреевич! Только военнопленные и их нужды!

Архипов подозрительно покосился на Лаврова, покашлял в кулак:

– Ну а в чем тогда будет заключаться суть моей миссии, Владимир Николаевич? Только не пытайтесь меня уверить, что это будет чистой воды благотворительность!

– В первую голову – благотворительность! – заверил ротмистр, и, в свою очередь, покашлял, делая паузу. – Ладно, раскрою вам карты до конца! Нам удалось перехватить один из отчетов французского консула в Токио – Франция, как вам известно, любезно согласилась выступать посредником в общении воющих сторон. Очень любопытный оказался отчетец, Андрей Андреевич! Француз, например, уверяет, что среди русских военнопленных в японских лагерях немало лиц, не желающих возвращаться в Россию!

Архипов поперхнулся чаем:

– Как такое может быть, господин ротмистр? Не врет французик часом? Чтобы славянин по доброй воле пожелал остаться у своих поработителей? У макак этих? Не верю!

– Воля ваша, – пожал плечами Лавров. – Ежели поедете – сможете убедиться самолично. Лично я верю. И вот почему: дело в том, что организованные японцами лагеря для военнопленных, по многочисленным отзывам, мало напоминают русские тюрьмы. Скорее, это поселки с ограниченной, разумеется, свободой передвижения и прочими строгостями военного времени. Но тем не менее, Андрей Андреич! У русских в Японии есть возможность свободных увольнительных, им выдают жалованье, на которое совершаются покупки. Все это и многое другое мало похоже на отечественное казарменное житье-бытье не только солдат, но и офицеров. Приветливое население, чистенькие японские города-поселки… И если бы сами японцы не были исторически пристрастны к иностранцам, не были бы столь не расположены к любым иноземцам вообще – боюсь, число невозвращенцев-славян было бы гораздо большим!

– Значит, моей задачей будет выявление таких непатриотически настроенных военнопленных и воспитательная среди них работа?

– Можно сказать и так, – согласился Лавров. – С одной небольшой поправкой: вам нужно будет найти хотя бы одного-двух невозвращенцев и попытаться помочь им остаться в Японии! С тем, чтобы у нас появилась там своя агентура! Что скажете, господин полковник?

– Хм… Скажу, что сия задача кажется мне невыполнимой! Ну как вы себе представляете русского полковника, члена депутации Красного Креста, который будет обивать пороги японских властей с просьбой оставить у себя неких Иванова, Петрова и Сидорова?

– Ну, зачем юродствовать, Андрей Андреич? Это ни к чему! – укоризненно покачал головой Лавров. – Если серьезно, то вы, наоборот, должны громогласно порицать невозвращенцев. И через японцев так действовать, разумеется, глупо. Эта страна, между прочим, истощена закончившейся войной больше, чем Россия. У них своих голодных полно, и чужие там и вовсе ни к чему. Если их кто-то из военнопленных и может заинтересовать, так это, скажем, какие-то изобретатели, умельцы. Но таких среди военнопленных крайне мало, полагаю. Старшие офицеры славянских кровей им тоже ни к чему: нашу тактику и стратегию японцы давным-давно изучили. И военных инструкторов раньше предпочитали искать у немцев, а нынче отдают предпочтение англичанам. И вообще мы все тут плохо, к сожалению, знаем особенности их национального характера и предпочтения. Надеюсь, что ваш визит поможет нам лучше узнать это. На месте поглядите – что и как. Не получится с агентурой – никто вас корить не станет. Да и некому, честно признаться: знаем об этих задумках только мы двое!

– Как говорят, попытка – не пытка. Попробуем, – вздохнул Архипов. – Когда аудиенцию-то испрашивать?

– А вот с этим тянуть не надо, Андрей Андреевич! Может, сразу пойдете к графу Воронцову-Дашкову[16]? Как вы с ним?

– Да практически никак, Владимир Николаевич! Как говорится, птица высокого полета и не наших кровей. Мне проще к вдовствующей императрице напроситься, через нее действовать. Письма-то ваши где?

– К вечеру доставят вам сундучок-с.

– Ну и ладно. Что там с Алексеем Николаевичем Куропаткиным, не слыхать?

– Не в фаворе нынче наш генерал-адъютант. Вы, наверное, слыхали – после отставки наместника Алексеева был назначен главнокомандующим всеми нашими войсками и флотом. Пошел было в гору, но проиграл сражение при Мукдене, после чего был перемещен на место командующего Первой армией Линевича. Когда дело запахло миром, забросал государя телеграммами о невозможности закончить войну столь позорно, ратовал за продолжение военных действий. Не было бы этих телеграмм – глядишь, не привлек бы к своей персоне столь пристального внимания. А нынче его только ленивый в печати не ругает. Делают главным виновным в проигрыше… Просится в Петербург, для личных объяснений с государем – а его видеть не желают… Держат пока на Дальнем Востоке. Так-то, Андрей Андреич!

Лавров встал, помял поясницу, вздохнул:

– Век бы из ваших кресел не выбирался, господин полковник! Но – дела, дела! С вашего позволения – откланиваюсь. И жду добрых вестей по результатам аудиенции.

Лавров поклонился, звонко щелкнул каблуками, и напоследок по-свойски обнял Архипова:

– Провожать не надо, Андрей Андреич! Прощайте!

Выйти из дома Лавров с самого начала предполагал черным ходом, через запущенный двор и замаскированную калитку, выходящую в переулок. Так он и поступил: ротмистр опасался привлекать внимание к полковнику накануне его миссии.

Выйдя в переулок, Лавров негромко свистнул, и через пару минут к нему подкатил экипаж.

– На Таврическую! – негромко бросил Лавров вознице и откинулся поглубже на сиденье, ставши совершенно незаметным для прохожих.

Скромный неброский дом на Таврической, 17 по-прежнему украшала табличка перестраховочного товарищества на паях «Злобин и компания». Выскочив из экипажа на ходу, Лавров быстро нырнул в застекленную дверь главного входа. При его появлении конторщики вскочили с мест, сдержанно наклонили головы. Кивнув в ответ, Лавров быстро прошел к тайному ходу в свой кабинет, расположенный во втором этаже. Швырнув саблю, форменную шапку и перчатки в кресло, прошел за свой стол, поправил приготовленные к его приходу папки, но раскрывать их не спешил, ждал с докладом порученца. Не прошло и трех минут, как тот явился, поздоровался и с разрешения начальника присел за приставной столик, положив перед собой единственный, весьма тощий бювар. Его доклады традиционно были устными.

– Ну, что у нас новенького, Сергей Иваныч?

– Активности противника вокруг нашей конторы за минувшие сутки не отмечено, Владимир Николаевич. Посетителей вчера было двое – случайные люди, действительно по страховым делам. Семен Харитонов[17] телефонировал – из Москвы он вернулся благополучно, к полудню обещал подойти. Остальная работа идет по плану, рапорты в папках на вашем столе, Владимир Николаевич…

– Хорошо. Свободны пока, – Лавров бросил короткий взгляд на массивные часы в углу кабинета. До полудня оставалось минут двадцать – а Евстратий не из тех, кто позволяет себе опаздывать к назначенному времени.

В Москве у Разведочного отделения был небольшой филиал – штатной численностью всего в три единицы. Работы по профилю РО во второй столице России было не в пример меньше, чем в Петербурге, но совсем со счетов Москву никто не сбрасывал. Политическая обстановка в России менялась порой совершенно неожиданно, и не всегда в пользу Разведочному отделению. Лавров даже не исключал возможности передислокации своей конторы туда – если в столице вдруг станет для нее слишком неуютно. Вот Медников – Харитонов и навещал время от времени свои старые пенаты, встречался с приятелями, с коими начинал работу в охранке, прощупывал обстановку.

Когда часы начали с хрипом отбивать полдень, за стеклянной дверью появился знакомый силуэт. Лавров нажал кнопку, открывая дверь и одновременно блокируя стальное полотнище, которое, в случае непрошенных визитеров, наглухо перекрывало вход в кабинет.

Медников переступил порог, приостановился, коротко поклонился:

– Желаю здравствовать, Владимир Николаевич! Дозвольте войти?

– Заходи, заходи, Евстратий! – искренне улыбнулся Лавров. Он единственный сохранил за собой право называть Медникова по-старому. – Специально, поди, ждал, пока часы начнут бить?

– Не без этого! – сознался старый сыщик, упруго шагая к столу и с поклоном подавая начальству руку – по-европейски.

– Ну, с приездом тогда. Садись, рассказывай – как там Златоглавая?

– Жарковато, господин ротмистр! Робяты в поте лица трудятся – много революционеров переехало нынче отсель в Москву. Тут-то за них господин Лопухин взялся основательно, вот они в тишину и патриархальную благость подались. Да и простые уголовнички активизировались: что ни ночь, то минимум два-три налета на банки, богатые конторы.

– Обратно не звали тебя? – усмехнулся Лавров, которые знал о многочисленных предложениях, от которых Медников – Харитонов едва успевал отбиваться.

– Звали, конечно! – серьезно кивнул Медников. – Но уже без надежды на мое согласие. Так, по привычке.

– Что еще?

– Да вот, не знаю – интересно это нам или нет, – медленно начал рассказывать Медников. – Третьего дня проводили робяты московские большую облаву по хазам, малинам и прочим местам, интересным уголовничкам. И в числе прочих взяли они старого знакомца, «блинопека»[18] по специальности. Я его еще по прежней службе помню – Кроха-Матеха кличку имеет. Крепко, видать, он влип – вот и сдал в числе прочих весьма необычного и солидного заказчика одного. Слыхали о нем наверняка, господин ротмистр: редактор московской газеты «Русское слово», господин Влас Михайлович Дорошевич.

– Вот это да! Всероссийский обличитель пороков, цвет отечественных фельетонистов – и на таком деле попался! И что же он заказал Крохе твоему?

– Принес он ему в работу английский паспорт. Самый что ни есть настоящий, как Кроха утверждает, – а ему в этом смысле доверять можно! И попросил кое-что в разделе «Описание владельца» исправить[19].

– Так-так-та-ак… На Остров Сахалин сей пронырливый литератор уже пробирался. Куда ж еще он собрался с британским паспортом?

– В том-то и дело, Владимир Николаевич, что не для себя ему паспорт потребовался! Московские сыщики Кроху долго пытали и выяснили, что под описание владельца в «исправленном» варианте Дорошевич никак не подходит! Не для себя он, короче, паспорт заказывал!

– Слушай, Евстратий, а чего это ты мне с Дорошевичем, Крохой и британским паспортом минут пять уже голову морочишь? – прищурился Лавров. – Других занятий у тебя в Москве не было, что ли?

– А ты меня не осаживай, господин ротмистр! – со злинкой парировал Медников. – Я нутром чую: неспроста этим паспортом наш старый друг, Манасевич-Мануйлов шибко заинтересовался! Поскольку с Британией отношения сейчас у нас весьма напряженные, доложили москвичи об этом по инстанции, в Петербург. А отсюда депеша ушла в Москву, за его подписью: немедленно доставить Кроху к нему! А мое нутро, Владимир Николаевич, сам знаешь – чуткое! И от беды не раз спасало, и верную тропку в розыске подсказывало!

– Ну-ка, ну-ка! И что оно тебе на сей раз подсказывает, Евстратий?

– Сам пока не знаю! – сердито огрызнулся Медников. – Но робяты московские, по старой дружбе, значить, дали мне возможность с Крохой тет на тет побалакать – перед тем, как его с конвоем к Манасевичу отправить.

– И что?

– Побалакал я с ним. И понял, что с другим человеком балакать надо – потому как описание владельца паспорта под каждого второго человека подходит. Манасевич-то всю пограничную стражу России уже на ноги поднял, в посольство британское запросы шлет. Те отвечают, что господин Палмер в Россию не въезжал и в Бюро иностранцев не регистрировался. Вот и получается, что только сам господин редактор может ответить – для кого он чужой паспорт в работу отдал? Манасевич насчет Дорошевича тоже допер, да поздно! Дорошевича как раз в России-то и нету – уехал в Италию, говорят.

– По своему паспорту?

– По своему. А дней за десять до того, как Крохе английский паспорт принести, господин Дорошевич из Индии, пароходом через Одессу вернулся. На том маршруте, говорят, англичан много всегда бывает – так что мог кто-то и обронить свой паспорт, – многозначительно поиграл бровями Медников.

– Слушай, Евстратий, я все же что-то никак не пойму: чего ты в этот паспорт британский вцепился? – помолчав, поинтересовался Лавров. – Ну, с Манасевичем-Мануйловым понятно: тот изо всех сил нужность своего полицейского антишпионского подразделения всем доказывает. И фантазия у этого господинчика богатая: вполне мог придумать «шпионское гнездо» в России, с Дорошевичем во главе. Тем более – война у нас с Японией идет, а британцы им нынче первые друзья. Но мы-то тут каким боком? Дорошевич – личность слишком известная в России, да и в Европе тоже – после издания книжки своей о Сахалине, – чтобы в японские шпионы лезть. Что ты предлагаешь, в конце концов? Мануйлову ножку подставить? Показать всем ненужность наших конкурентов? А для этого с Дорошевичем «завязаться»? Уволь, брат! Прессу нынче только тронь – такой вой поднимут, что не приведи господи! Тем более – «Русское слово»! Или ты, Евстратий, не договариваешь чего? Тогда договаривай!

Медников крякнул, пригладил двумя руками жидковатые длинные волосы на макушке. Покрутил головой:

– Недаром все же тебя, господин ротмистр, начальником в нашу контору поставили! И моя чувствительная утроба по сравнению с твоей… инто… Как ее, слово выскочило из башки…

– Интуицией? – улыбнулся Лавров. – Ты с комплиментами начальству погоди, Евстратий! Знаешь ведь, не люблю! Лучше все до конца расскажи!

– Ну, раз угадал – слушай! Раз Дорошевич уехал – решил я, будучи в Москве, вокруг редакции покрутиться, поразнюхать – чего можно. И представь себе – нашел человечка одного, обиженного, разговорчивого и на рюмку падкого. Младшим счетоводом-кассиром в издательском доме Сытина служит – ну, который «Русским словом» владеет.

– Знаю Ивана Дмитриевича, – кивнул Лавров. – Весьма достойная личность!

– Да бог с ним, с Сытиным! – отмахнулся Медников. – Я про Порошкина, счетовода говорю. Как я его вычислил – долго рассказывать. Суть скажу: очутился я с ним за одним столом в трактире, в день, когда издательским жалованье выдают. Ну, себе-то я заранее у трактирщика графинчик водички колодезной выговорил – знаешь ведь, не пью и табаком вера моя пользоваться не велит. А Порошкин – человек слабый на сей счет. Слабый да завистливый. Вот и узнал я от него, что днем раньше Дорошевича отъехал в командировку в Париж его любимчик, талантливый репортер – некто Краевский Владимир Эдуардович. По описанию Порошкина вполне подходит под британский паспорт…

– Ну и что? Сам поминал: под то описание многие подойти могут!

– Во-первых, командировочных сумм Порошкин выдал Краевскому, на сей раз, просто огромадную сумму – пять раз до Парижа доехать можно! А во-вторых, Краевского приятели Англичанином иной раз кличут – так ловко он на их языке говорит. Деньги выданы по личному указанию Сытина, а Дорошевич прибегал к бухгалтерам, ругался, что тянут с выдачей. Вот тебе, Владимир Николаевич, и разгадка британского паспорта!

– Допустим. И что это нам дает?

– Пока ничего. Но не худо было бы проследить, господин ротмистр, куда Краевский из Парижа двинется!

– Краевский или упомянутый тобой Палмер, – пробормотал Лавров, выстукивая пальцами на столешнице какой-то марш. – Жалко: почти все парижские связи под Манасевичем-Мануйловым остались…

– Неужто все, Владимир Николаевич? – Медников даже подался вперед, вглядываясь в невозмутимое лицо начальника.

– Ну, допустим, не все, – протянул Лавров. – И я, конечно, попытаюсь навести справки. Но признаюсь, Евстратий, что перспектив этого дела для нас пока не усматриваю… Впрочем, поживем – увидим!

– Эх, самим бы в Париж кого откомандировать! – мечтательно прикрыл веки Медников. – Наши точно бы всё раскопали!

– И думать забудь! – погрозил пальцем Лавров. – Такая поездка мигом Мануйлову известна станет! Через пограничную стражу, подведомственную Департаменту полиции. Только и будет заботы, что от его «хвостов» отделываться! Во-вторых, бюджетец наш слишком тощ ныне, чтобы такие командировки организовывать. И в-третьих, не вижу смысла…

– Пока не вижу, – помолчав поправился Лавров. – Здесь надо покопать хорошенько. В той же Москве – очень осторожненько, чтобы полицейский департамент не насторожить! Такие поездки, под чужой личиной, в газете, конечно, в большой тайне держат. Но кто-то все равно сию тайну знает. Друзья-приятели Краевского могут знать… А уж Сытин-то наверняка! Ладно, Евстратий! Спасибо за службу, как говорится. Рапорток мне к вечеру подробный на стол положишь. Вот Архипова провожу, дай Бог, чтобы получилось у него – и сам съезжу в Златоглавую!

Глава шестая

Петербург – Париж

Закрытое авто, приткнувшись к поребрику правыми колесами, замерло у дома № 12 на набережной Мойки, где обосновалось Охранное отделение. Сторож в мундире унтер-офицера едва поспел сбежать с невысокого крыльца и, оскальзываясь на мокром булыжнике, распахнуть дверь перед важным посетителем. Однако замечания не избежал:

– Спишь, что ли, братец? – Посетитель, плотный мужчина среднего роста тяжело выбрался из автомобиля, недовольно покосился на низкие, моросящие мелким дождем тучи и быстро зашагал к подъезду. – Зонтика в охранке нет, что ли?!

– Виноват-с! – козырнул оробевший унтер. – Не подумавши, стало быть…

Обогнав посетителя, он распахнул перед ним массивную дверь и аккуратно притворил ее за грозным гостем, не забыв нажать кнопку электрического звонка, оповещающего начальника о подобных неожиданных визитах.

В пустом вестибюле Манасевич-Мануйлов на ходу стянул с плеч мокрый плащ, бросил его на перила первого лестничного марша, бросив унтеру через плечо:

– Почисти, что ли… Просушить все равно не успеешь…

– Слушшш, вашш превосходительство! – подхватив плащ, унтер проводил посетителя недобрым взглядом, прошипел вслед. – «Превосходительство»! Тьфу! Надворный советник, а попробуй не назови – рад не будешь! Какую власть при департаменте заимел, «бугор» проклятый!

Полковник Николай Леонидович Кременецкий, исполняющий должность начальника Отделения по охранению общественной безопасности и порядка по Санкт-Петербургу с прошлого года, о визите Манасевича был предупрежден из Департамента полиции еще по телефону, поэтому не слишком приятного гостя встретил у лестницы на втором этаже. Тот, словно чувствуя скрытую неприязнь, холодно кивнул в ответ на приветствие, последние ступеньки преодолевать не стал, осведомился:

– Привезли голубчика? В подвале? Ну, проводи, что ли! – И, развернувшись, начал спускаться вниз.

Кременецкий кашлянул:

– Не по этой лестнице, Иван Федорович! Извиняйте, придется подняться! Прошу за мной!

Пройдя длинным коридором второго этажа, Кременецкий распахнул неприметную дверь на черную лестницу, ведущую в подвал бывшего пушкинского дома, где были наскоро оборудованы несколько камер для задержанных преступников. Обогнав посетителя, пошел по коридору и остановился у железной двери, возле которой дежурил второй унтер.

– Открывай!

– Погоди, братец! – Манасевич, прежде чем заходить в камеру, прильнул к глазку, оценивая содержащегося там «подмастерья»[20], привезенного по его приказу из Москвы. Разочарованно пробормотал, отступая от двери. – Да это карлик какой-то цирковой! Отпирай! И ведро воды приготовь…

– Я полагаю, что тут вам не потребен? – осведомился Кременецкий, догадываясь о том, что будет происходить в камере – был наслышан!

Буркнув в ответ что-то неопределенно, Манасевич шагнул в камеру, остановился напротив соскочившего при виде начальства уголовника. Оглядел карлика с ног до головы, приказал:

– На стул становись. Я люблю, чтобы глаза в глаза… Живее!

Дождавшись, пока карлик вскарабкается на стул, надворный советник снова оглядел задержанного с большой головы до коротких кривых ножек.

– Имя? Кличка?

– Сроду Крохой-Матехой кликали, господин начальник! Ту вашему благородию и имя, и кличка мои…

– Давно ли по «куклимам»[21] работаешь?

– Сызмальства научен, господин начальник.

– Английский паспорт для господина литератора сделал? Для господина Дорошевича?

– Мне побоку – для кого, господин начальник! Велел старшой наш сделать – я и сделал.

– Хорошо сделал? Качественно? Не засыплется на границе человек с твоим «куклимом»?

– До сей поры претензиев не было, господин начальник. Потому мне старшой и велел человеку помочь…

– «Претензиев»! – передразнил Мануйлов, – паспорт-то английский! Языкам обучен?

– Знаю мало-мало, господин начальник.

– Знаешь, говоришь? – Мануйлов вытянул из кармана кожаные перчатки с нашитыми на фаланги пальцев свинцовыми полосками. – Quel âge as-tu, la punaise pervers?[22]

При виде перчаток Кроха-Матеха заметно побледнел, переступил ногами:

– Quarante ans dans l'année à venir sera. Battre les aurez, monsieur le chef? Après tout, j'ai tout dit…[23]

– Не бить, а учить! – развеселился надворный советник. – А может, и не стану – как разговор пойдет. Вот скажи, клоп, сколько ты за паспорт тот с господина литератора взял?

– Ни копейки не взял, господин начальник, – Кроха не спускал расширенных глаз с перчаток, которые Манасевич медленно натягивал на руки. – Уважают его на Хитровке за правду, за честность, за книжку его про Сахалин…

– Уважают, говоришь? И ты уважаешь? А что ж сдал господина литератора со всеми потрохами? А? Тебя же по другому делу замели, клоп поганый!

– Мой грех, господин начальник! Я ведь перед тем, как за паспорт настоящий браться, руку на черновичках набивал. И не выбросил те бумажки, будь они прокляты! А ваши, сыскные московские, нашли их. И взялись за меня…

– А ты и соврать не мог, уважаемого человека сдал, – продолжал веселиться Манусевич. – Вот отпустим тебя – как полагаешь, что с тобой обчество ваше блатное сделает?

– Могут и убить, – пожал плечиками Кроха. – А может, и с пониманием отнесутся: знают, как сыскари московские допрашивать умеют! Про мать родную расскажешь то, чего сроду и не было!

– И как же тебя допрашивали? – прищурился надворный советник. – Ну-ка!

– Как? Собрали все дерьмо с камер, из параш, меня за ногу подвесили и макать стали в то дерьмо, – угрюмо признался Кроха. – Все расскажешь, чтобы не помереть в говне-то…

– Ай-яй-яй! Государевы слуги – и в говно макать человека! – покрутил головой Манусевич. – Не врешь, клоп? Не возводишь напраслину на людей?

– Вот вам крест святой! – Кроха размашисто перекрестился и тут же, только успев ойкнуть, слетел от удара надворного советника с табурета.

Полежав, пощупал ручками зубы, глухо спросил:

– За что, господин начальник, убогого калечишь?

– А ты Бога с говном не смешивай, поганец! – с готовностью пояснил Манасевич. – Ладно, вставай, хватит валяться! Не буду больше бить! На кого описание владельца в паспорте подогнал?

– Я же все написал, господин начальник! – карлик с трудом поднялся, по-прежнему щупая зубы. – Имя в паспорте прежнее осталось – Персиваль Палмер. Только настоящий Палмер волосы светло-русые имеет, и ростом пониже будет. А в новом описании чернявый господин значится. Брови прямые. Особую примету вписал – давний шрам на кисти левой руки, около четырех дюймов[24]. Я и рисунок сыскным вашим представил – господин Дорошевич мне фотографию приносил. Вы спросите, господин начальник!

– Ладно, черт с тобой! Живи, клоп! Только я бы на твоем месте в Златоглавую возвращаться погодил бы, – Манасевич стянул перчатки. – Подписку о сотрудничестве дашь?

– Как скажете, господин начальник…

Не прощаясь, надворный советник быстро вышел из камеры, бросил унтеру через плечо распоряжение – запереть пока. Поднялся по лестнице на второй этаж, без доклада прошел в кабинет начальника, упал в кресло, вставил в угол рта сигару и вопросительно поглядел на Кременецкого. Тот, слегка помедлив, вышел из-за стола, поднес спичку.

– Какие документы с клопом этим Ратко прислал? – вместе с клубами дыма первых затяжек выдохнул Манасевич-Мануйлов.

Кременецкий достал из сейфа засургученный пакет, повертел его перед глазами посетителя, чтобы тот убедился в целостности упаковки, вскрыл тощий конверт и подал надворному советнику. Тот вынул из конверта три листа бумаги и, хмыкнув, начал читать.

Его высокоблагородию начальнику Отделения

по охранению общественной безопасности

и порядка по г. Москве

подполковнику В. В. Ратко

Покорнейше доношу, что сентября 10 числа силами Особого отряда наблюдательных агентов при полном содействии и поддержке полицейских сил в районе т. н. Хитрова рынка было произведено литерное мероприятие № 4 (облава).

При проведении мероприятия задержано и доставлено в полицейские части г. Москвы числящихся в розыске – 160, неимеющих паспортов крестьян и мещан ближних и дальних губерний – 85, беглых из мест содержания под надзором и сибирских губерний – 16, всего 261 душ.

Особо доношу, что при проведении проверки жильцов доходного дома Бунина, в одной из комнат второго этажа, числящейся за мещанкой Сысолятиной, в личных вещах квартирующей у нее личности по кличке Кроха-Матеха в числе прочего обнаружено большое количество резаной бумаги с водяными знаками и прочими охранительными особенностями, применяемой обычно для изготовления бланков видов на жительство, «желтых билетов» и пр. приспособлений для изготовления оных. В числе прочего, у упомянутого Крохи-Матехи обнаружено три четвертушки бумаги особого качества, с надписями на англицком языке и представляющие собой пробу пера, чернил и мастики для изготовления англицкого паспорта, выписанного на имя П. Палмера. У него же обнаружено фальшивых банковских купюр в различной степени готовности общим весом 1,5 фунта.

При допросе в полицейской части упомянутый Кроха-Матеха показал, что вносил по просьбе неизвестного ему заказчика в подлинный англицкий паспорт Палмера изменения в разделе описания владельца. Каковые изменения позволяют использования данного паспорта другими лицами.

Ст. наблюдательный агент 2-го класса Геккель

Из второй бумаги следовало, что «усиленный» допрос Крохи-Матехи позволили установить имя «неизвестного» ему заказчика, каковым оказался, по его утверждению, известный литератор газеты «Русское слово» В. М. Дорошевич. Третья представляла собой список полицейских агентов, проявивших в ходе литерного мероприятия особое рвение и усердие – на предмет возможного поощрения и выплаты наградных сумм из особого фонда.

Манасевич-Мануйлов зевнул, небрежно отбросил бумаги в сторону, констатировал:

– За такую службу не поощрять надо, а гнать в три шеи! И начальник Московской охранки Ратко хорош! Не удосужился вникнуть в описание владельца британского паспорта и «примерить» внесенные этим клопом изменения на предмет соответствия конкретной личности… Британский паспорт – это вам не шуточки! Англичане при объявленном ими нейтралитете в Русско-японской войне открыто «макакам» помогают. И займами, и оружием, и наверняка разведочными данными. Телефонная связь у вас с Москвой имеется, полковник?

Кременецкий поскреб голый подбородок:

– Дозвониться-то можно, Иван Федорович. Только ведь горло сорвешь, объясняясь. Не только барышни с телефонных станций – все прохожие на Мойке будут в курсе наших секретов.

– Тогда пиши текст депеши! – велел Манасевич. – Москва, Охранное, подполковнику Ратко. Вам предписывается силами негласного розыска установить личность сотрудника «Русского слова», подходящего под исправленное описание Палмера. При установлении личности обеспечить негласное усиленное наблюдение за оным. Отчет предоставлять ежедневно, телеграфом. Подпись мою поставь, зашифруй и молнируй депешу в Москву.

– Слушаюсь, Иван Федорович, – с едва заметной иронией кивнул начальник охранки.

– Срочно сделай официальные запрос в английское посольство: не обращался ли к ним по поводу утери паспорта путешественника некто Персиваль Палмер? От имени директора Департамента запроси пограничную стражу: пересекал ли российскую границу в ту или другую сторону этот Палмер. В Бюро иностранцев, в лучшие гостиницы людей послать надо – может, там следы англичанина сыщутся? Ведь попал же как-то к Дорошевичу его паспорт!

Кременецкий кивал, делая пометки в своем ежедневнике.

– Ну, вроде пока все… Да! Карлика этого я бы у себя оставил, полковник. Убьют его в Москве уголовнички. А клоп явно небесталанный – глядишь, и нам сгодится! Надо же – британский паспорт смастырил!

Кременецкий сделал задумчивое лицо, словно уже прикидывая должность, на которую он определит московского жулика-«недоноска», свалившемуся ему на голову.

– Впрочем, как угодно! – чувствуя за почтительностью полковника едва скрываемую неприязнь, Манасевич встал, мстительно загасил сигару в кадке с пальмой (хоть пепельница и под носом стояла) и, не прощаясь, вышел.

Трясясь в авто по булыжным мостовым Петербурга, Манасевич-Мануйлов никак не мог отделаться от мыслей о возможной связи британского паспорта с проклятым Дорошевичем. Недолюбливая постылого газетчика, Мануйлов, как и прочая российская чиновная братия, отдавал должное талантам и пронырливости Дорошевича, сумевшего сделать из хиреющей провинциальной газетки практически европейского лидера. За совсем недолгое время «Русское слово» уверенно вырвалось в фавориты – и не только отечественной прессы. Что ж, тем больше Манасевичу хотелось вставить фитиль зарвавшимся газетчикам. И уж Дорошевичу – в особенности!

Признаков шпионства во все этой истории надворный советник, признаться, пока не видел. Криминальные умыслы Дорошевичу «пришить» можно хоть сегодня. Подделка заграничного паспорта тянула если не на чистую уголовщину, то на серьезную компрометацию газеты и ее ведущего литератора – наверняка! Но в целом комбинация с британским паспортом была непонятной.

Для чего мог потребоваться известному газетному мэтру Дорошевичу британский паспорт? В Соединенное Королевство, как и в любую другую европейскую страну, он мог без проблем попасть и по своим документам. Хотя – стоп: паспорт был сделан совсем под другого человека! Без сомнения – для близкого Дорошевичу человека, скорее всего – собрата по газетному ремеслу.

Впрочем, сути загадки это не меняло. Но человечка этого найти надо было непременно! И, уже подъезжая к массивному зданию Департамента полиции на Фонтанке, Мануйлов пожалел, что включил в это дело не слишком крепкого умом Ратко. Напортачит ведь, сукин сын! Сработает грубо, обозлит газетчиков, те спрячут концы в воду и поднимут вой на весь мир об очередном «закручивании гаек», об «атаке на демократическую прессу» – а Ратко прикроется его депешей. Нет, надо ехать самому!

К директору департамента надворный советник входил без доклада, не слишком озабочиваясь недовольным порой видом Лопухина. Так поступил он и нынче. Коротко, без подробностей, изложил суть своего беспокойства, испросил разрешения съездить в Москву. Лопухин пожал плечами: поезжайте, милостивый государь, коль есть надобность.

– Спасибо, – поблагодарил, вставая Мануйлов. – Только… Я вот что подумал, Алексей Александрович: не попросить ли у вас ваш личный салон-вагон? Не планируете в ближайшие день-два сами попользоваться?

– Не планирую, хотя, признаться, и оснований для вашей особой спешки, Иван Федорович, не вижу, – Лопухин снял пенсне, помассировал покрасневшую переносицу, и, не удержавшись, съязвил. – Но коль скоро главный ловец шпионов эту спешку усматривает – извольте! Тратьте казенные денежки…

Сделав вид, что не услышал последней фразы, Мануйлов поспешил откланяться и отправился прямо на вокзал, на ходу оставив порученцу директора распоряжение протелефонировать железнодорожникам – чтоб приготовили спецсостав.

⁂

Отлично выспавшись в салон-вагоне, Манасевич-Мануйлов ранним утром следующего дня уже был в Московской охранке. Лично отобрав четырех наблюдательных агентов посмышленее, дал каждому подробное задание, и уже к полудню, заняв отдельный кабинет в здании Московского охранного отделения, принимал от них отчеты и доклады о том, что удалось узнать. А узнать удалось немало.

По рисунку Крохи-Матехи, сделанном им по памяти с принесенной Дорошевичем фотографии, в редакции был безоговорочно опознан Владимир Эдуардович Краевский. Он же имел на левой кисти длинный шрам – память о матросской службе в молодости. Краевский, по отзывам сослуживцев, великолепно знал английский язык, на котором говорил, уверяли, как англичанин. В «Русское слово» Краевский был приглашен лично Дорошевичем, с которым какое-то время служил в «Одесском листке». Выяснилось также, что Краевский долго жил в Шанхае и Харбине. Больше о прошлом Краевского, его происхождении и родителях никто ничего не знал.

Официально нынче у него было газетное задание в Париж, однако сумма выданных ему проездных сумм значительно превышала все мыслимые потребности такой поездки.

Манасевич-Мануйлов даже решил было, заручившись поддержкой Московского градоначальника, великого князя Сергея Александровича, нанести личный визит Сытину и в упор спросить о столь дорогостоящей командировке Краевского. В издательский дом на Тверскую был направлен сыскной агент с заданием проследить за передвижениями Сытина: навещать того в его родных стенах Мануйлову не хотелось. Совсем другое дело – разыграть, скажем, случайную встречу где-нибудь в городе. Смущало старого интригана одно обстоятельство: ходили упорные слухи, что владельцем «Русского слова» Сытин стал с личного согласия и благословения всесильного обер-прокурора Синода Победоносцева. А связываться с Константином Петровичем могло оказаться себе дороже.

Поэтому надворный советник, не приняв окончательного решения насчет «случайной встречи», предпринял покамест обходной маневр: он нанес визит банкирам Сытина, надавил на них именем директора Департамента полиции Лопухина, и те, как ни крутились, все же назвали точную сумму произведенного Сытиным займа. При этом банкиры уверяли, что деньги потребовались издателю на расширение печатного дела и закупку нового типографского оборудования.

Многое за полдня в Москве смог разнюхать Мануйлов. Были в числе прочего и весьма неприятные известия. Топтун, посланный следить за Сытиным, засек неожиданную встречу последнего с ротмистром Лавровым и его правой рукой, некогда начальником летучего отряда Московской охранки Медниковым.

Визит в Москву ярого врага привел Манасевича-Мануйлова в ярость, и вместе с тем заставил еще раз крепко задуматься: куда же все-таки настропалил лыжи подающий надежды репортер «Русского слова» Владимир Краевский, давний приятель Дорошевича?

Надежда узнать это у Манасевича-Мануйлова теплилась: один из московских сыскарей, уже к отходу спецпоезда, принес ему копию телеграфной депеши от Краевского, отправленной из Парижа. Исходя из текста телеграммы, Краевский по каким-то финансовым обстоятельствам был вынужден задержаться во французской столице еще на четыре-пять дней.

Это вселяло некоторые надежды: в Париже у Манасевича осталось немало добрых друзей и в тайной полиции. И не только там… Но «парижскую акцию» он еще успеет обдумать во время возвращения в Петербург. А пока надворный советник поманил поближе топтавшегося у выхода подполковника:

– Чего, как неродной, у дверей топчешься, Василий Васильевич? Давай-ка мы с тобой на дорожку шустовского выпьем, а? Давай-давай, проходи, не стесняйся!

После двух стопок Манасевич перешел к делу:

– Вот что я хотел тебе поручить, Василий Васильевич… Вернее, попросить: не в службу, а в дружбу, как говорится!

– Слушаю внимательно, Иван Федорович! – рявнул Ратко.

– Ты не рычи, а слушай, подполковник, – Манасевич помедлил. – Ну в том, что у тебя есть агентура в преступных сообществах Москвы, я не сомневаюсь! А вот как насчет обратной связи у тебя, а?

– Н-не понял, Иван Федорович! – захлопал глазами Ратко.

– Экий ты, брат, ту… непонятливый! – поморщился надворный советник. – Ну, слушок один надо блатарям запустить. Вроде как утечку секретной информации допустить – но такого человечка подобрать, чтобы на той стороне, поверили. Понял?

– Кажется, понял, Иван Федорович, – кивнул Ратко. – А что именно запустить-то требуется?

– Первое: что последняя облава была тобой проведена не по приказу Департамента полиции, а градоначальника. А того якобы очень попросили об этом мероприятии военные сыскари из Генерального штаба. Что охотятся те сыскари лично за Дорошевичем. И карлик тот, «подмастерье», был по их требованию в Петербург увезен и там ими же замучен до смерти. Пусть передаст: те двое военных нынче в Москву приехали, дальше копают. Один Лавров, другой бывший начальник летучего отряда Медников. У блатных на Медникова большой зуб вырасти должен был: много он ихнего брата переловил. Понял?

– Кажется, понял…

– Ну а раз понял, то пусть твой человечек передаст Степану из хитровской «Каторги»: ежели что с этими военными сыскными в Москве случится, то полиция на сей «несчастный случай» глаза закроет. Понял?

Ратко промолчал.

– Значит, жду твоего донесения на сей счет, – прихлопнул рукой по столику Манасевич и налил по третьей. – Коли сделаешь, до Покрова полковником станешь. А не сделаешь, брат – гляди!

Выпроводив подполковника, Манасевич-Мануйлов потер ладошки и допил стопку, так и оставленную начальником Московской охранки нетронутой.

Покачиваясь на мягком диване спецвагона, мчащегося в Петербург, надворный советник составил и зашифровал личным шифром несколько депеш в Париж. Он был уверен: все его поручения, в том числе и весьма деликатного свойства, будут выполнены…

⁂

– Мсье Краевский?

Тот, пребывая в глубокой задумчивости, вздрогнул от неожиданности, поднял глава. Над его креслом в вестибюле банка под странным названием «Национальная учетная контора Парижа»[25], почтительно склонился молодой человек в серой паре.

– Мсье Краевский, заместитель управляющего филиалом нашего банка, мэтр Шарни, готов принять вас. Прошу следовать за мной!

Краевский, не особо торопясь, встал, демонстративно глянул на часы и проследовал за служащим. Тот пересек общий зал банка, предупредительно распахнул перед клиентом высокую дверь, за которой стоял охранник.

– Посетитель к мэтру Шарни! – на ходу бросила охраннику серая пара.

Миновав несколько наполовину застекленных дверей, сопровождающий почтительно распахнул перед посетителем последнюю, и Краевский очутился в обширной приемной с двумя дверями. У обеих за столиками сидели дамы в возрасте, усердно колотившие по клавишам «Ундервудов», а у входной двери дремал еще один охранник. Дамы-ремингтонистки разом подняли на вошедших глаза, зашевелился и охранник. Сделав ему успокаивающий жест, служащий в сером направился к левой двери и распахнул ее перед Краевским. Сухо кивнув ближайшей реминтгтонистке, тот проследовал в кабинет с наполовину опущенными шторами. Человек за столом в глубине кабинета сделал движение, словно хотел подняться навстречу, однако лишь откинулся на высокую резную деревянную спинку кресла и указал посетителю на один из стульев у приставного столика.

– Мсье Краевский? Я заместитель управляющего нашего банка. Прошу прощения за некоторую задержку… Надеюсь, вас угостили чашечкой кофе? Хотите еще?

– Благодарю вас, мэтр Шарни, но я не располагаю временем, и хотел бы как можно скорее уладить наши дела. У меня назначена деловая встреча, на которую не хотелось бы опаздывать…

– Да-да, конечно, – слабо улыбнулся мэтр, сверля посетителя пристальным взглядом из-под кустистых бровей. – Еще раз приношу свои извинения за некоторую задержку, но вы же понимаете, мсье Краевский: банковское дело не терпит поспешности! И хотя мои немецкие коллеги из берлинского Commerz- und Disconto-Bank являются нашими старыми и добрыми партнерами, потребовалось некоторое время для сверки финансовых документов.

Передвинув бумаги, лежащие перед ним, мэтр перешел к делу:

– Итак, мсье Краевский, вы желаете обменять аккредитивы Commerz- und Disconto-Bank на ценные бумаги нашего банка, делая конечным получателем другое лицо. Я правильно вас понял?

– Да, речь идет о моей коммерческой сделке с господином Палмером из Американских Соединенных Штатов, штат Пенсильвания. Наша сделка оценивается в тридцать пять тысяч русских рублей. Ценные бумаги я желал бы отправить в Америку, в Bank of New York, причем на свое имя. Знаете, мэтр Шарни, сделка мистером Палмером еще не завершена, и товара я пока не видел. Обычная предосторожность, знаете ли…

Мэтр важно закивал головой: предосторожности были его стихией!

– Остаток средств по аккредитивам Commerz- und Disconto-Bank я желаю поменять на ценные бумаги вашего банка.

– Какие именно, мсье Краевский?

– Мне желательны дорожные чеки, либо кредитные письма, принимаемые в американских банках. И во французских франках, если можно…

Несмотря на предельную ясность пожеланий клиента, мэтр Шарни задал Краевскому еще добрый десяток вопросов, вызвав у того с трудом подавленное желание огреть банкира-зануду самым большим гроссбухом с его стола. В конце концов выяснилось, что все эти пожелания клиента Национальной учетной конторой Парижа уже выполнены, и от него требуется только несколько образцов его подписи.

Выйдя из банка, Краевский уселся в дожидавшийся его автомобиль, предоставленный отелем и, сунув шоферу бумажку с адресом, велел ехать в парижское отделение банка Le Credit du Nord, чтобы повторить все то, что прошел с мэтром Шарни.

Шофер, проворно выскочив из авто, чтобы завести мотор, вернулся в машину и искательно улыбнулся клиенту:

– Тысяча извинений, мсье! Вы не будете возражать, если мы сделаем совсем коротенькую остановку у ближайшего общественного телефона? Мне нужно позвонить диспетчеру отеля!

– А в чем дело?

– Тысяча извинений! – повторил шофер. – Но мсье арендовал автомобиль на два часа, которые вот-вот закончатся. А поездка в еще один банк и обратная дорога в отель займет не менее двух дополнительных часов! Никаких проблем, мсье: катайтесь хоть до глубокой ночи и даже до утра, если вам угодно! Но я должен предупредить отель о задержке, чтобы не разочаровать других постояльцев отеля!

Рассеянно поглядывая по сторонам авто, распугивающее клаксоном прохожих, Краевский размышлял о том, что Париж и технический прогресс – вещи все-таки несовместимые! За минувшие четыре года, что он не был в столице Франции, она стремительно изменилась. А вот к лучшему ли?

Улицы Парижа заполнили юркие авто – а что тут удивительного, если только в окрестностях столицы появилось более 600 заводов и заводиков по их выпуску! В буклете говорилось также об открытии метро, развитии киноиндустрии в Париже. Многие считали, что гигантский толчок к развитию города дала проведенная там в 1900 году Всемирная выставка.

Но Париж многое и потерял. Он потерял очарование старины, решил Краевский.

Тем временем его шофер лихо затормозил возле цветочного павильона, на витринных стеклах которого была изображена огромная телефонная трубка.

– Я мигом, мсье! – крикнул шофер, выскакивая из салона и бегом направляясь к общественному телефону.

Вот вам и плоды глобальной цивилизации, подумал Краевский. На всю Москву можно было насчитать не более сотни телефонов, наверное. А здесь, в Париже, ими скоро оснастят каждый перекресток!

Шофер, как и обещал, вернулся довольно быстро. Еще раз принеся извинения клиенту, он резко рванул авто с места.

⁂

Агент-инспектор Первой бригады Сыскной полиции Парижа повесил на рычаг телефонную трубку и выругался. Его напарники, сидевшие за столом маленького кабачка, одновременно вопросительно подняли брови.

– Леон сообщил, что наш объект поехал в очередной банк. Это еще полтора-два часа! Я ведь предлагал сразу пошерстить его номер в «Бургундии», а вы засомневались: успеем ли? Вставайте, лентяи, и пошли работать!

Напарники разом вздохнули, нехотя встали. Один бросил на стол несколько монет. Сыщики вышли из кабачка на углу улиц Камбон и Дюфо и направились выполнять задание бригадье[26] в отель «Бургундия», высившийся неподалеку. У отеля они разделились: один из сыщиков, вычислив, куда выходит окно нужного номера, встал у столба напротив, развернув приготовленную газету. Двое других устремились к входу в отель.

У швейцара был набитый на полицию глаз, и он молча, хоть и не без улыбки, распахнул перед сыщиками дверь. Те, засунув руки в карманы, с независимым видом проследовали к лестнице мимо дежурного портье, сделавшего вид, что никого не заметил.

Сыщики знали, куда они идут: в телеграфной депеше, которую Краевский позавчера отправил в редакцию «Русского слова», он указал и свой временный парижский адрес: отель «Бургундия», рю Дюфо. Узнать номер, в котором остановился гость из России, труда не составило.

Поднявшись на третий этаж, сыщики привычно разделились: один, уткнувшись в захваченный буклет, остался контролировать обстановку на площадке, а второй, вертя на указательном пальце кольцо с несколькими отмычками, направился по красной ковровой дорожке к номеру № 324. Перед нужным номером сыщик остановился, оглянулся и прислушался: коридор был пуст и тих.

Вторая отмычка легко открыла замок. Сыщик, придерживая дверь, щелкнул языком, и напарник, оставив свой пост, быстро устремился к нему. Зайдя в номер, первый, не запирая дверь, подсунул под нее приготовленный деревянный клинышек.

Напарники давно работали вместе, поэтому не метались по номеру, мешая друг другу. Пока один обыскивал чемодан и саквояж Краевского, второй быстро проверил обычные тайники, используемые осторожными постояльцами отелей. Он заглянул под кресла, под матрац, заглянул под несколько репродукций картин, украшавших стены номера, отогнул края ковра, охлопал тяжелые шторы.

– Этот русский – что, социалист? – деловито спросил младший сыщик. – Что мы, собственно, ищем? Только паспорт?

– Британский паспорт на имя Палмера – и все! Больше нас тут ничего не интересует! – напарник сквозь зубы выругался, наколов палец булавкой для галстука.

– Такие вещи обычно носят при себе, – заметил второй, не прекращая деятельных поисков.

– Бригадир сказал, что этим вторым паспортом он в Париже вряд ли будет пользоваться. Ты все хорошо посмотрел?

– Почти. Осталась ванная и туалет. Но носом чую – пустышку тянем!

– Заткни свой нос и ищи! Русские непредсказуемы!

Продолжая поиски, сыщики время от времени выглядывали в окно: не подаст ли сигнал тревоги оставшийся на улице агент. Но тот пока продолжал увлеченно «читать» газету.

Через пять минут номер был обшарен от плинтусов до люстры.

– Ладно. Приводим все в первозданный вид, – решил старший сыщик. – Ты был прав: скорее всего, он носит этот паспорт с собой.

– Значит, умываем руки?

– Бригадир сказал: любой ценой! – старший поглядел на напарника. – Понимаешь, о чем я толкую?

– Боже, как мне это надоело! – вздохнул тот. – Опять выступать в роли грабителя? Слушай, может, привлечем к этому делу Зубастика Жанно? Пусть «разомнется»!

– Погоди! – старший взял в руки чемодан, вновь открыл его и внимательно оглядел изнанку крышки. – Похоже, здесь есть двойное дно. Но заделано так, что без клея и инструментов назад незаметно не поставишь! Как ты думаешь? Ломаем – и черт с ним? Пусть потом жалуется на администрацию отеля…

– Тревога, Пьер! – напарник отскочил от окна. – Наш напарник свернул газету и завязывает шнурки! Клиент совсем близко! Уходим!

– Ч-ч-черт! – старший сыщик проворно сунул чемодан на место, потом снова схватил его и ринулся к дверям. – Беги к лестнице и жди меня! Чемодан забираем с собой, поднимемся на четвертый этаж, а когда клиент пройдет в номер, смоемся! Живо!

⁂

Краевский возвращался в отель, будучи сильно не в духе. Черт бы побрал эти французские банки, придумавшие себе укороченные рабочие дни! Черт бы побрал Le Credit du Nord и его директоров! Придется ехать завтра, тратить еще полдня…

Погруженный в эти мрачные мысли, Краевский не обращал внимания на шофера, которого вовсе не обрадовала перспектива досрочного возвращения в отель. Он примолк, перестал болтать и ехал так медленно, что другие авто, вынужденные тащиться за ce monstre[27], провожали их ревом клаксонов. И в конце концов обратил на себя внимание пассажира:

– Эй, мсье, вы не уснули за рулем? – раздраженно окликнул шофера Краевский. – Уж не приснились ли вам похороны вашей бабушки?

– Моя бабушка, хвала Господу, еще жива, – проворчал агент Леон, игравший нынче роль шофер, однако скорость все же прибавил.

Поднявшись к себе, Краевский сразу же обнаружил пропажу чемодана. И разумеется, поднял скандал. Однако ни портье, ни вызванный управляющий отеля ничего вразумительного сказать по поводу дерзкой кражи не могли, и лишь наперебой предлагали вызвать полицию.

Отмахнувшись от портье и управляющего – вызывайте кого хотите! – Краевский сел на угол кровати и принялся припоминать – что было в чемодане. Хвала Создателю: как раз накануне он извлек оттуда драгоценный паспорт Палмера. И, не решаясь по совету Дорошевича носить его с собой, припрятал – только не в своем номере, а под ковровой дорожкой в коридоре.

Улучив момент, он выглянул в коридор и глубоко засунул руку под дорожку. Паспорт был на месте. Ну и пусть дальше лежит, решил Краевский. Поднялся с колен, отряхнул брюки и принялся ждать прибытия полиции. Одежду, которая пропала вместе с чемоданом, жалко не было: все равно в Америке, как и было условлено, он должен был избавиться от нее и купить все вещи американского производства.

Глава седьмая

Москва

«Бумажный» коммерсант Лавров из Петербурга оказался приятным господином средних лет, по-актерски чисто бритым, в светло-коричневой паре от хорошего портного. Сытин давно подыскивал надежного и перспективного поставщика, и когда секретарь неделю назад положил перед ним сухое деловое письмо с перечнем сортов и плотности предлагаемой бумаги, сразу отложил конверт в сторону. А после прочтения всей почты продиктовал секретарю телеграмму в Петербург с выражением надежды на приятное знакомство и долговременное сотрудничество, пригласил коммерсанта в Москву и упомянул о готовности самому выехать в Северную столицу для детальных переговоров.

Лавров на телеграмму ничего не ответил, а через неделю свалился как снег на голову. Да еще и явился без предупреждения, с утра, когда Сытин обычно разбирался с делами, принимал директоров типографий, рассматривал отчеты, заявки и деловые письма. Повертев перед глазами визитную карточку петербургского гостя – скромную, без графских корон и упоминания о поставках ко Двору Е. И. В., Сытин счел должным самолично выйти в приемную, пожать визитеру руку и пригласить в кабинет, одновременно вежливо выставив оттуда уже проникших ходоков и предупредив секретаря о том, чтобы тот до конца беседы с господином э… да-да, Лавровым, простите великодушно – никого не пускал.

Однако разговора не получилось – только и успел Сытин вполне добродушно поинтересоваться – отчего это раньше, зная наперечет всех «бумажников» Северо-Запада, никогда фамилию дорогого гостя не слыхал? Спросить-то спросил, но ответа получить не успел: началась обычная кутерьма: посетители, как говорится, лезли и в окна, и в двери. А тут еще и неприятность случилась: сообщили, что недавно принятому ученику печатника «зажевало» машиной руку до локтя.

К счастью, гость из Петербурга оказался с понятием: извинился, что прибыл без предупреждения и сам предложил спокойно поговорить вне служебных помещений, в спокойной обстановке. Ну, хотя бы в ближайшей ресторации Тестова, наверняка знакомой Ивану Дмитриевичу. Сам гость, как выяснилось, уже заказал там для себя столик в расчете пообедать – но не сомневался, что в ресторации найдется местечко и для господина издателя.

Такая понятливость и обрадовала, и озаботила Ивана Дмитриевича: конкурентов по издательскому делу у него хватало. Вот возьмет и обидится визитер, начнет нащупывать другие каналы сбыта! Упускать же потенциального поставщика не хотелось, и, с извинениями провожая Лаврова до дверей, Сытин решил пуститься на невинную хитрость.

– А не дать ли вам, Владимир Николаевич, мой экипаж с человечком? В Москве-то нашей, патриархальной, наверняка ведь редко бываете, а? Покатаетесь по Златоглавой до обеда, мой человечек – чистый гид, чичероне! Каждый переулок в городе знает, не говоря уже о достопримечательных столичных местах, – придерживая гостя за локоток, журчал Сытин, ненароком пытливо заглядывая ему в глаза и пытаясь определить – не назначено ли у петербуржца другого свидания с возможным покупателем-оптовиком.

Однако приезжий вежливо отказался: Москву-де он знает великолепно, и экскурсия по древней столице – дело совершенно лишнее. А вот в ресторации он господина Сытина будет в два пополудни ждать непременно…

На том и расстались, условившись обязательно встретиться у Тестова.

Конечно, в издательской империи Сытина были свои, многоопытные закупщики. Однако с новыми поставщиками он предпочитал первые встречи проводить сам, всецело доверяя собственному впечатлению и изворотливому крестьянскому[28] уму. Вот и нынче, решая свои неотложные утренние дела, Иван Дмитриевич то и дело возвращался мысленно к визитеру из Петербурга, припоминая его живое умное лицо и ловя себя на том, что не было в том лице ничего купеческого.

Не удержавшись, он даже протелефонировал своему давнему знакомому и конкуренту Кнебелю, выразил соболезнование по поводу кончины его брата и словно между прочим поинтересовался – имел ли Иосиф Николаевич когда-либо дела с фабрикантом бумаги Лавровым?

– Впервые слышу о таком, – коротко ответил Кнебель, и, сославшись на дела, с извинениями дал отбой.

Такое заявление неприятно царапнуло Ивана Дмитриевича, и, собираясь на рандеву с петербургским визитером, он попросил своего главного закупщика навести о том справки.

Метрдотель в ресторации, хорошо знавший Сытина, с поклонами проводил Ивана Дмитриевича к столику, за которым его уже ожидал Лавров. К некоторой досаде издателя, вместе с Лавровым ему на встречу явился еще один гость, представленный как Сергей Юрьевич Харитонов, помощник фабриканта.

Тот и вовсе не походил на привычный Сытину тип торгово-деловых людей. Одет Харитонов был в модный, но несколько не по фигуре пиджак американского покроя, топорщащийся тут и там, лицо, как и Лавров, имел бритое, жидкие волосы были гладко прилизаны.

Не успел Сытин повернуться к метрдотелю, чтобы сделать заказ, как новый знакомец с улыбкой положил тяжелую ладонь на его локоть.

– С вашей позволения, заказ уже сделан – согласно вашим давнишним предпочтениям! Ну, а пока заказ несут, я перед вами покаюсь, Иван Дмитриевич! Вы уж простите меня, за ради бога, но не бумажный я фабрикант! А Генерального штаба Русской армии ротмистр Лавров.

– Вот как? Из самого Генерального штаба? И ваш коллега, господин Харитонов, не сомневаюсь, оттуда же? Любопытственно, любопытственно! – слегка нахмурившись, Сытин откинулся на спинку кресла и выжидательно сложил на груди руки. – Смею ли я поинтересоваться – чему я обязать честью такого знакомства и этой «бумажной мистификации»? Уж не предложите ли вы напечатать мемуары или дневники какого-либо прославленного военачальника – особенно из тех, кто нынче без особого, скажем прямо, успеха, воюет на Дальнем Востоке? Тогда я сразу должен заявить, что мое издательство специализируется на выпуске народной литературы несколько иного направления!

Дав Сытину высказаться, Лавров сдержанно улыбнулся:

– Экий вы, оказывается, колючий, Иван Дмитриевич! Нет, речь идет не о мемуарах, не волнуйтесь! Хвалиться нашим генералам и командующим войсками на японском фронте, действительно, пока нечем! – Он повернулся к спутнику: – Придется нам сходу выкладывать свои карты на стол, Сергей Юрьевич?

Спутник Лаврова пожал плечами и промолчал. Вместо него, демонстративно поглядев на часы, решительно заговорил Сытин:

– В таком случае попрошу вас, господин ротмистр, выкладывать свои карты побыстрее: человек я, как вы можете догадаться, хоть и страдающий некоторым любопытством, но все же крайне занятой! Итак, слушаю вас!

– Что ж, слушайте. Только сразу хочу предупредить, Иван Дмитриевич: то, что вы сейчас услышите, во многом имеет статус специально охраняемой государственной тайны. А ее разглашение может привести к серьезным неприятностям.

– Вот как? Тогда, может быть, вы воздержитесь от такого разглашения, господин ротмистр? Рискованно, знаете ли! Я ведь не только книжный издатель – у меня и газета выходит! Весьма популярная, между прочим! А огромные тиражи и народный интерес надо чем-то подкармливать. А вот ежели не удержусь, и «подкормлю» подписчиков вашей специально охраняемой тайной – что тогда?

– Хорошо, шутки в сторону, Иван Дмитриевич! Дело в том, что я возглавляю секретное подразделение Генерального штаба, занимающееся, главным образом, контрразведкой. Иначе говоря – по мере сил борюсь со шпионажем и иностранными агентами заграничных разведок.

– Час от часу не легче! – пробормотал Сытин. – Не просто Генеральный штаб, а еще и контрразведка! В таком обществе я, признаться, доселе не вращался!

– Прошу вас отнестись к тому, что я вам сообщу далее, серьезнее! – Лавров, заметив приближающихся официантов, дождался, пока те разгрузят свои подносы и с поклонами удалятся. – Ваше «золотое перо» из «Русского слова», Дорошевич, как мне стало случайно известно, где-то раздобыл действующий британский паспорт. И не нашел ничего лучшего, как с помощью знакомого ему уголовника привести описание обладателя этого паспорта в соответствии с личностью, вам безусловно известной. Уголовник этот попал в полицейскую облаву, и, чтобы выкрутиться, сообщил охранке и о британском паспорте, и о заказчике. То бишь о господине Дорошевиче…

– Так я и знал, что Влас со своим авантюризмом втянет газету в некрасивую историю, – немного изменившись в лице, пробормотал Сытин, отодвигая тарелку и приборы. Помолчав, он тут же попробовал перейти в наступление. – Стало быть, господа хорошие, вы все-таки присматриваете за прессой – несмотря за все уверения властей о свободе слова и демократии?!

– Полегче, господин издатель! – в голосе Лаврова зазвучал металл. – Полегче, и не путайте, прошу вас, полицейскую охранку с военной контрразведкой! Если наше ведомство и присматривает, как вы изволите выражаться, за прессой, то исключительно для того, чтобы перекрыть широкий поток информации, из которой иностранные агенты черпают выболтанные господами газетчиками государственные тайны! Полицейская облава проводилась силами Московской сыскной полиции! И если ваши газетчики путаются со всякой уголовной сволочью, то при чем тут мы?!

– Ну, хорошо, хорошо! – примирительно заговорил Сытин. – Извините, господин ротмистр, если я задел ваши чувства! Скажите мне только, ради бога, при чем тут я? Почему бы вам не поговорить на эти темы с господином Дорошевичем? Разумеется, после его возвращения из командировочной поездки?

– Из Италии он вернется не раньше, чем через два месяца. Может быть, будет уже поздно, – ввернул молчавший до сих пор спутник Лаврова.

– Поздно для чего, позвольте осведомиться? И почему вы, господа военные, больше верите какому-то бандиту, нежели известному всей России и Европе талантливому литератору? Я допускаю, что в поисках интересных для газеты материалов господин Дорошевич вынужденно водит иной раз знакомства с подозрительными личностями. Но с английским паспортом могла произойти какая-то полицейская путаница! И потом: разве не мог тот уголовник придумать всю эту историю с Дорошевичем, чтобы выгородить кого-то другого?

– А вы подумайте сами, Иван Дмитриевич! – Лавров заткнул за ворот хрустящую салфетку и придвинул к себе тарелку с раковым супом. – Подумайте: не много ли чести для какого-то уголовника? В Москву, бросая все прочие дела, приезжает начальник Разведочного отделения Геншаба Русской армии. Приехав, он беспокоит или морочит голову, как вам больше угодно, столь солидной и уважаемой в России личности, как Иван Дмитриевич Сытин, обвиняет черт знает в чем Власа Михайловича Дорошевича. При этом оба работника секретнейшей спецслужбы раскрываются перед человеком, который может на всю Европу завопить: «Ратуйте, люди добрые! Опять прессу зажимают!» И вы знаете – поверят ведь вам! Вернее – поверили бы, если речь шла о малозначительном оговоре… М-м-м, каков супец-то, Сергей Юрьевич! Верно говорят люди: только в Белокаменной, и только у Тестова можно попробовать такой суп из раков!

Сытин нахмурился, пытаясь постичь логику собеседника. Постигнув, наклонился над столом, шепотом спросил:

– Неужто поймали нашего-то? Нешто он проболтался кому?.. Впрочем, вряд ли, мы же договаривались с ним не так…

– Не гадайте, Иван Дмитриевич! Поймали пока только уголовника по кличке Кроха. Но дело серьезное, вы правы! Не ведаю, какие меры предосторожности вы придумали с вашим сотрудником, но о поддельном британском паспорте прознал господин Манасевич-Мануйлов из Департамента полиции. Слышали про такого господина? Нет? Ну и дай вам Бог дальше никогда о нем не слышать и не сталкиваться с ним! Вот уж кто способен тщеславия ради и дело о международном шпионаже раздуть на пустом месте, и невинных людей к этому делу «пришить». А чтобы этого не произошло, я должен знать всю правду. Знать и по возможности погасить сей скандал, Иван Дмитриевич! Очень может статься, что скандал – международного разряда.

– Совсем вы мне голову заморочили, господин ротмистр! – пожаловался Сытин. – Запугали-с! «Скандал международного разряда» – и не иначе! Загадками говорить изволите! Какую-то таинственную и страшную личность поминаете… Давайте уж и карты выкладывать!

– Вы правы, – серьезно кивнул Лавров. – Итак, поимка уголовного специалиста по изготовлению поддельных документов и ценных бумаг по кличке Кроха. Это чисто полицейская операция. Поймали его, насколько я знаю, случайно. А вот то, что при обыске нашли у него улики на известного литератора – это плохо! Московская охранка допрашивать умеет! И то, что сумела связать поддельный британский паспорт и господина Дорошевича, – это плохо вдвойне! Манасевич-Мануйлов – опытный интриган, и в свое время работал в Заграничной охранке. Позже был отозван из Парижа за некоторые делишки финансового свойства, однако, пользуясь старыми связями в высших кругах Петербурга, убедил министра внутренних дел создать в полицейском ведомстве аналог нашей спецслужбы. Многое говорит о том, что в планах господина Манасевича-Мануйлова – подмять под себя серьезную военную структуру. То бишь военную контрразведку. Пока у него не получается, и ему нужно «громкое» и безусловно успешное для него дело. А история с английским паспортом имеет все шансы стать таковым! Пока Департамент полиции поднял на ноги всю пограничную стражу на европейских границах России. Следующим ходом Манасевича могут стать европейские границы – в том же Париже и Лондоне, где у него остались хорошие связи… Вот я и прошу вас, Иван Дмитриевич: скажите, что вы с Дорошевичем задумали?

Услыхав про европейские границы, Сытин несколько успокоился: до Америки паспорт Персиваля Палмера должен был ехать на самом дне чемодана. И, успокоившись, снова попытался схитрить.

– Господин ротмистр, Владимир Николаевич! – проникновенно начал он. – Чего ради вы на меня-то ополчились? Ну, нашел где-то во время своих странствий по миру Влас Михайлович британский паспорт. Ну, не сдал его в полицию, или куда там такие находки положено сдавать. Привез в Россию, «приспособил» для себя, а сам тем временем в Италию уехал. Некрасивая история получается, не спорю! Вот приедет – спрошу с него. Употреблю все влияние, чтобы убедить, что с такими вещами в игрушки не играют…

– А вы тут, Иван Дмитриевич, выходит, и вовсе не при чем? – в упор спросил Лавров.

– Ну, знал я про паспорт этот, будь он трижды неладен! Что же мне, доносить на Дорошевича прикажете? – ощетинился Сытин.

– Знали – и всё? Уф-ф… С вами по-доброму, а вы, извините, дурака валяете, господин издатель! Что ж, тогда попробую доказать серьезность нашей конторы. Днем раньше Дорошевича в заграничную командировку отбыл еще один сотрудник «Русского слова», господин Краевский Владимир Эдуардович. Причем командировочных и представительских сумм ему – по вашему же распоряжению, Иван Дмитриевич – было выдано несоразмерно много…

Выхватив из кармана вечное перо, Лавров с чернильными брызгами написал на салфетке несколько цифр, развернул написанное к Сытину.

– Командировка у Краевского в Париж, а денег дадено столько, что до Австралии и обратно съездить можно. С остановками в Индии, с закупкой алмазов и слонов. Это – во-первых. Во-вторых, уголовник Кроха паспорт Палмера не с закрытыми глазами подделывал. И провалами в памяти не страдает. Вот составленная им копия описания личности старого и нового владельцев паспорта на языке оригинала, вот перевод на русский язык. Подделанный паспорт изготовлен явно под Краевского, Иван Дмитриевич! И его настоящий маршрут для вас тайны не составляет – исходя из расходных сумм, выданных по вашему распоряжению. Так что – поговорим по-хорошему, Иван Дмитриевич, или я, как Пилат, умываю руки? И пусть тогда Манасевич сам разбирается с «делом о шпионстве»: не забыли еще, какая из Европейских держав подстрекает Японию и помогает ей воевать с Россией? Манасевич хоть и подлец, но умница большая, уверяю! Не удивлюсь, если он пустится по следу Дорошевича. В «Русское слово» сам нагрянет, либо сыскных агентов напустит. Сверит подделанное описание владельца паспорта с личностями сотрудников… Ну, а уж до счетоводов ваших и до банка он быстрее меня доберется! Уф-ф…

Лавров, словно позабыв о присутствии Сытина, налил себе большую рюмку очищенной, выпил ее одним глотком и снова придвинул поближе раковый суп.

Сытин, потеребив салфетку, аккуратно свернул ее, сложил ладони в замок и оперся на них холеной бородкой:

– Я так понимаю, что авантюристическая задумка Дорошевича из Володи Краевского того и гляди английского шпиона сделает. А нас с Власом Михайловичем, соответственно, в пособники запишут… Ну и что ж теперь нам делать, господин ротмистр? Отозвать Краевского я не могу: связь у нас с ним, учитывая деликатность задания, односторонняя. Да и что этот отзыв дал бы, ежели ваш Манасевич-Мануйлов до Дорошевича и меня все одно того и гляди доберется?

– Думать будем, Иван Дмитриевич! Безвыходные положения в жизни, конечно, иной раз случаются. Но крайне редко: обычно выход есть всегда. Так что для начала предлагаю отдать должное искусству здешних поваров. За кофе расскажете в подробностях о вашей «афере». А потом будем думать!

– Дозвольте на документы ваши, господин ротмистр, взглянуть, – попросил Сытин. – Для полной уверенности, так сказать…

Ознакомившись с бумагами, издатель был вынужден сдаться.

По случаю необычайно теплой осени открытая веранда ресторации была открыта для посетителей. Туда Лавров и велел подать коньяк, кофе и морс для Медникова.

Откинувшись на спинку кресла и полуприкрыв глаза, он выслушал «исповедь» издателя – впрочем, она была не слишком длинной. Задал единственный вопрос: кто знает о дерзкой задумке газетчиков. Резюмировал:

– Не считая самого Краевского, вы и ваш зять, фактический редактор «Русского слова». Ну и Дорошевич, разумеется… Четверо… А сам Краевский – как у него с язычком-то? Путь длинный – не похвалится кому-либо из коллег, случайным попутчикам? Пьющий он?

– А где вы видели непьющих газетных репортеров? – вздохнул Сытин. – Он не из запойных, разумеется – но позволить лишнюю рюмку может. Признаться, я близко с ним не знаком. И прочих своих коллег-газетчиков он расположением не балует – особняком держится… Да нет, за него я не волнуюсь: Владимир Эдуардович человек умный. Понимает, на что пошел.

– Дай-то Бог! – кивнул Лавров. – Однако замечу вам, Иван Дмитриевич, что кроме прямых свидетелей бывают и косвенные! И первые из них в нашем деле – банкиры и ваши бухгалтера. Они-то знают, что командировка у Краевского необычно дорогая. Я ведь вас, Иван Дмитриевич, этим и прижал! И Манасевич на Краевского выйдет, без сомнения! Через того же уголовных дел мастера, что в паспорт Палмера изменения вносил. Пошлет агентов в вашу редакцию – тем непременно скажут, что Краевский в командировке. А завистники непременно посетуют: везет, мол, человеку: кучу деньжищ получил!

– Да ведь я в банке ссуду на покупку оборудования типографского просил. Может, пронесет Господь?

– Ладно, Иван Дмитриевич, будем, как говорится, надеяться на лучшее! С телеграммами через своего человека в Лондоне вы хорошо придумали. Ну а возникнет тут чрезвычайная ситуация – не постесняйтесь меня в известность поставить! Адресок я вам оставлю, с условным текстом тоже что-нибудь придумаем. Ну а засим – честь имею, как говорят! У вас дела, и у нас не без них! Мы в Москве денька на два, полагаю, задержимся – Бог даст, свидимся! А сейчас вы первый идите. А мы погодим чуток…

Когда Сытин, откланявшись, вышел из ресторации, Лавров многозначительно поглядел на своего спутника. Тот кивнул, легко поднявшись, махнул прямо через невысокие перила веранды и перебежал на другую сторону улицы. Выждав несколько минут, Лавров потребовал у официанта счет и не спеша направился по Тверской в сторону Манежной площади. Миновав недавно открытый магазин Елисеева и Погреба российских и иностранных вин, в Филипповской булочной он, не удержавшись от соблазнительного хлебного духа, купил пару свежайших калачей и вскоре оказался у гостиницы «Лоскутная». Остановившись недалеко от входа, вскоре Лавров дождался и своего спутника. Вручив ему один из калачей, Лавров вопросительно поднял брови.

Медников, слегка запыхавшийся, без оглядки на прохожих немедленно впился в калач крепкими зубами и, только проглотив первый кусок, заговорил:

– Все верно, Владимир Николаевич: «хвост» за Сытиным был. И за вами, между прочим, тоже: извольте обратить внимание на господинчика в клетчатой разлетайке, на той стороне улицу.

Лавров поглядел через плечо старого сыщика, заметил разлетайку, еле заметно кивнул:

– Из старых знакомых?

Медников, занятый калачом, отрицательно потряс головой.

– Не припомню. Должно, из новеньких… Ну, что будем делать?

– А ничего! Пойдем в гостиницу. И так швейцар, видать, в толк взять не может: чего это постояльцы на улице топчутся и хлеб жуют…

– А с этим, клетчатым, как?

– Пусть потопчется возле «Лоскутной»: жалованье отрабатывать надо.

⁂

Степан разгладил скомканную бумажку обеими ладонями, поднял на кабатчика пустой тяжелый взгляд. Тот, хоть и не чувствовал за собой никакой вины, невольно опустил глаза.

– Щербатый… Кто таков этот Щербатый? Не припомню…

– Наш, наш человечек! – заторопился кабатчик. – «Углы вертит» на вокзалах[29], весной в арестный дом попал по приговору, к Рождеству выйти должон вроде…

– Чудно… Откель же он знает про господина литератора и его заказ Крохе-Матехе, ежели с весны на нарах «парится»? И как догадался мне маляву[30] прислать?

– Маляву какой-то «дядя сарай»[31] тамбовский притаранил, он сегодня с того арестного дома «прихрял», – кабатчик показал глазами на дальний стол, где сгорбился за тарелкой суточных щей и полуштофом разведенной водки гонец из арестного дома.

Степан на гонца оглядываться не стал – чести много! Постучал сплющенными на кончиках пальцами по записке.

– А кто такие военные «лягаши»[32]? Чудны дела твои, Господи… Никогда не слыхал! А ты, Никодим?

Кабатчик виновато развел руками:

– А хрен их знает, Степушка! Может, по случаю войны с япошками завели таковских власти наши в войсках? Не, не знаю, врать не стану!

Помолчав, Никодим осторожно спросил:

– А что Щербатый про энтих военных «лягашей» баит?

– Баит, что последняя облава на Хитровке было по-ихнему, военному указу. И что Кроху-Матеху оне же, «лягаши» военные, в город Петербург увезли, до смерти замучили и выпытали у него про последний заказ, что я его сделать просил. Для господина литератора Дорошевича. И что нынче энти военные «лягаши» снова в Златоглавую наехали, вынюхивают опять что-то. И что жительство имеют в «Лоскутной». Про старшого ихнего ничего не известно, а в помощниках у него «беспоповец». Помнишь такого?

– Медникова, начальника летучего отряда? Чтоб он сдох? А как же! – сплюнул Степан. – Годов этак несколько сгинул куда-то из Белокаменной – эвон где вынырнул, паскуда! В военных «лягашах»…

Мужчина помолчали, думая каждый о своем.

– Чудно все-таки, – повторил Степан. – Одно скажу: убогого Матеху жалко! И «подмастерье» из хороших был, руки золотые! Вот что, Никодим: пошли-ка ты в «Лоскутную» пару человечков посмекалистее… Пусть понюхают вокруг, разузнают про энтих «лягашей»…

– Я уж думал! Пошлю туда Сашку Жениха, да девку, почище ему в напарницы определю. Только, Степушка, послушай меня, дурака старого: оне хоть и военные, а все одно «лягаши»! Как бы худа не вышло, Степушка! Обычные сыскные за своего из блатных души вынимают! А про военных мы и не знаем ничего!

– Не брызгай кипятком, Никодим! Я ведь и не решил пока ничего – поразнюхать посылаю! А там поглядим…

– И то верно! А с «дядей сараем», что маляву припер как поступить?

– Пригрей пока. На пару дней угол дай… Вот разузнаем все – и с ним решим. Или наградим по-нашенски, или – перо в бок!

– Сделаю, Степушка! Все сделаю! А сам-то покушать не желаешь? Говядинка свежая отварная есть, рыжиков кадушку новую утресь только открыл: не грибы, а сказка лесная! – Никодим уже суетился у шкапа, дочиста тарелку протирал, угощенье накладывал.

– Не хочу пока, Никодим! Убогому вон тому отдай – пусть раба Божьего Матеху помянет!

Никодим так и замер обиженно: все жилочки с хрящиками из мяса вырезал, грибы отобрал – один к одному. А он – убогому отдай… Много их тут, убогих, на всех не напасешься!

Однако перечить не посмел: не любил Степан, чтобы даже в малости ему перечили. Шагнул кабатчик в угол, где нищеброд притулился, сунул ему тарелку:

– На! Помяни раба Божьего Матеху! – И тише, чтобы задумавшийся Степан не услыхал, добавил-прошипел: – Посудину не вздумай упереть, ирод!

«Ирод» обрадовался, замычал что-то невразумительное, тарелку ухватил обеими руками – черными-пречерными, зачавкал жадно. Мигом тарелку очистил, свернулся в клубочек и заснул тут же на лавке – от сытости, должно. Никодим тарелку прибрал и потерял к убогому весь интерес.

А «ирод», полежав еще немного, встал потихоньку и по стенке, по стенке к выходу из кабака пополз. На улице очутившись, быстрее заковылял. За один угол завернул, за второй – совсем распрямился, быстро пошел. Одежку верхнюю вонючую скинул, у колонки руки вымыл, лицо ополоснул, еще через квартал по-особому свистнул, извозчика своего подзывая. Оглянулся, нырнул в экипаж и велел:

– Давай в охранное прямо! Живо!

Извозчик службу знал, подвез «ирода» к черному крыльцу, чтобы не пугать сторожей. Тот из экипажа выскочил, своим ключом дверь открыл, и первым делом – в душ. Вымылся дочиста, тряпье маскировочное ногой в угол запнул, оделся в чистое и превратился в сыскного агента 2-го разряда Маркова. И решил он, прежде чем докладную начальству писать, Медникова упредить: помнил добро человек! Помнил и то, что от верной пули бандитской «старовер и беспоповец» его в свое время спас.

Вышел Марков через парадный вход, насвистывая и вертя в пальцах легкую щегольскую тросточку. Свистнул извозчику и поехал в «Лоскутную». Можно было и позвонить, конечно: телефонный аппарат в гостинице имелся. Но Марков почему-то был уверен, что с переменой места службы Медников, скорее всего, и фамилию поменял.

У портье и коридорных глаз на сыскных агентов был «набитый», поэтому долго фланировать по вестибюлю и делать вид, что ожидает кого-то в одном из просторных кресел Маркову, не пришлось. Уже минут через десять официант в белом переднике склонился перед посетителем с маленьким подносом, на котором стояли незаказанные Марковым кофе и рюмка коньяка:

– Сергей Афанасьевич, старший портье, ежели изволите помнить, вас у себя ожидает. Проводить-с?

– Пожалуй, – Марков на ходу выпил рюмку коньяку, бросил на поднос полтинник и неторопливо двинулся за официантом, ловко снующим между чемоданами и постояльцами. В служебном коридоре официант показал глазами на неприметную дверь и исчез, словно растворился в полутьме.

В кабинете сыскной агент был встречен маленьким пухлым господином во фраке.

– Чем обязаны вниманием сыскной полиции? – без обиняков поинтересовался старший портье, ловко подставляя визитеру новую рюмку и блюдечко с тонко порезанным лимоном. – В нашем заведении, можете поверить, ваших «клиентов» нету! Руку на отсечение даю – только приличные господа!

– Знаю, – кивнул Марков, глотая вторую рюмку и лишь мельком глянув на истекающие прозрачным соком лимонные колечки. – Надобен мне старый знакомец, из наших, бывший сыскной агент. Знаю, у вас он с приятелем жительство имеет. Из города Петербурга днями прибыли. А вот фамилию позабыл…

– Не про господина Медникова говорить изволите? – помолчав, поинтересовался старший портье. – Я его по прошлым временам помню, вроде летучим отрядом командовал. Есть такой у нас постоялец – только не Медников он нонесь. Господин Харитонов, коммерсант.

– Вот-вот, – обрадовался Марков. – Он самый!

– Могу проводить в его номер-с, – предложил хозяин кабинета.

– Нет, лучше записку передать, – подумав, решил Марков. – Ничего, если мы у вас в кабинете минут несколько побеседуем? «Светиться» лишний раз не хочу – вон как ваши орлы меня мигом «срисовали»!

– Как скажете, господин хороший! – Сергей Афанасьевич показал глазами на небольшое бюро, где были и бумага, и перья.

⁂

Минут через десять, как и обещал, сыскной агент Марков с чувством выполненного долга покинул «Лоскутную», а Медников в глубокой задумчивости вернулся к Лаврову и коротко пересказал ему состоявшийся разговор.

Ротмистр Лавров прикусил губу, несколько мгновений подумал.

– Все-таки интуиция, Евстратий, великая вещь! Чуял я, что Манасевич у нас «на хвосте» висит! – Лавров вполголоса выругался. – Смотри-ка, чего задумал, паскудник: переложить свой грех с облавой и гибелью уголовника-«подмастерья» на нашу контору и пощупать нас через московских блатных! Записку главарю, говоришь, из арестного дома передали? Ну, тогда без начальства охранного, без подполковника Ратко не обошлось: не смог бы Манасевич без него организовать операцию в столь короткое время! Просто не успел бы! С Сытиным мы вчера встречались?

– Вчера… Может, нам нынче же и уехать, господин ротмистр?

– Думаешь, «хитрованцы» нам «обратку» рискнут сделать?

– На сыскных из полиции не посмели бы, полагаю, хвосты свои поганые поднять. А мы для них кто? Ручаться не могу, Владимир Николаевич! Ночным поездом и покатили бы, пока Степан этот из «Каторги» планы строить будет…

– От уголовников бегать – не стыдновато ли, Евстратий?

– Какой же это стыд, господин ротмистр? А ежели Манасевич многоходовую операцию спланировал? Уголовники на нас насядут, положим – мы же отбиваться станем! Шум, стрельба поднимется – тут-то нас и сгребут «по нечаянности». Вы Генштаб поставили в известность о нашей поездке в Москву?

– Нет, разумеется…

– Вот, я и говорю! Сгребут нас в случае сшибки с блатными, в каталажку определят. Скажут потом: за социалистов вооруженных приняли…

– Уговорил, Евстратий! Иди к своему старшему портье, попроси содействия. Пусть пошлет кого-нибудь за извозчиком и выпустит нас через кухню ресторации. Вовремя отступить – не значит проиграть!

Глава восьмая

Токио

Вернувшись после завтрака к себе в номер, Агасфер с порога окинул небольшую комнату внимательным взглядом и криво усмехнулся: опять обыскивали! Интересно – что соглядатаи-невидимки рассчитывали у него найти после вчерашнего вечернего обыска? Ведь он, вернувшись в свой отель и поужинав, никуда из номера не выходил!

Пройдясь по номеру, он аккуратно привел все свои маленькие хитрости в первоначальное состояние: приподнял и загнул угол ковра, подперев его ножкой легкой бамбуковой тумбочки, подложил под край выдвинутого ровно на два дюйма чемодана зубочистку, закрепил на двери ванной комнаты неприметную нитку…

Это начинало превращаться в какую-то забавную игру: вернувшись вчера из министерства сельского хозяйства, где вместе со своим партнером Демби пока безуспешно пробивал разрешение на строительство консервной фабрики, Агасфер обнаружил в своем номере следы поспешного обыска. «Настроив» вновь нитки, зубочистки и пр., Агасфер отправился на встречу с немецкими коммерсантами в «Пасифик отель». Разговора с представителями германского капитала не получилось: немцы только и делали, что бесконечно жаловались на «забывчивых и неблагодарных «яппи».

– Вы только поглядите на этих самодовольных обезьян! – брызгал слюной в ухо Агасферу крупный коммерсант Шеффнер из Гамбурга. – Они с большим удовольствием ездят на электрических трамваях, которые дали им мы, немцы! Кто построил и оборудовал здесь великолепные госпитали? Кто научил их строить неприступные линии обороны? У кого они учились военному искусству, наконец?! Все это дали им мы! А что мы получили взамен? Одну подозрительность и открытое презрение! За последний месяц японская полиция трижды врывалась с погромом в мою контору – без уведомления немецкого консула!

Шеффнер одним глотком опустошил кружку пива и яростно стукнул ею по столу, требуя у кельнера-японца новую.

– Смотрите, герр Берг! Пивной зал почти пуст, а этот кривоногий «яппи» еле идет к нашему столику! Уверен: если бы на нашем месте сидели американца или англичане, он давно бы подлетел сюда как ласточка! Вы только посмотрите на его нахальную морду, герр Берг! Scheißen![33] Так бы и шваркнул его этой кружкой!

– Будьте сдержаннее, прошу вас, господин Шеффнер! – попробовал успокоить расходившегося немца Агасфер. – Говорят, что все они прекрасно понимают и по-английски, и по-немецки. И все до одного сотрудничают с полицией! Поругайте его – и не избежите третьего визита полиции в свою контору!

– А-а, плевать! Я прекрасно знаю причину двух предыдущих! Дело не в ругани! Налеты на контору – это маленькая месть «яппи» за отправленные мной два парохода риса в Китай! Вы только представьте себе, герр Берг: сами же предложили мне эту партию риса – заломив, кстати, за него втридорога – а теперь требуют объяснить, куда я отправил свои пароходы! Какое им, спрашивается, дело – куда? Неужто они полагали, что я покупаю этот рис для того, что самому сожрать!?

Агасфер вздохнул: он слышал эту историю от Шеффнера по меньшей мере четыре раза. И попробовал перевести разговор в более конструктивное русло:

– Господин Шеффнер, а что же делать мне? Подскажите, прошу вас – ведь вы живете и ведете бизнес в Японии около десяти лет!

– Вот именно: десять лет! А что толку? Ich scheiß auf sie mögen![34] – Шеффнер шумно отхлебнул из новой кружки. – Так вы говорите, что получили предварительное разрешение на ввоз оборудования для вашей консервной фабрики от министерства сельского хозяйства? А теперь не дают разрешения на монтаж уже закупленного и ввезенного оборудования? Das ist verdammt Bastarde![35] Разрешение на импорт было письменным?

– Естественно!

– А что они говорят сейчас?

– А теперь они говорят, что на строительство в прибрежной зоне нужно разрешение военного министерства! Там вроде бы и не против – но требуют прежде предоставить им сертификат качества консервов от министерства сельского хозяйства! А ведь чтобы получить этот проклятый сертификат, я должен построить фабрику, произвести монтаж оборудования и предоставить партию консервов для их оценки!

– Haben sie Angst, dass ihre Soldaten können Ihre Dosen Durchfall prohvatitot[36]? – захохотал Шеффнер. – Даже не знаю, что и посоветовать, камрад! А «подмазать» не пробовали?

– Пробовал, – вздохнул Агасфер. – Пробовал и едва избежал ареста… Отчитали как мальчишку, залезшего за бабушкиным вареньем в буфет!

Шеффнер покровительственно похлопал собеседника по плечу:

– Берут все, камрад! – убежденно заявил он. – И японские чиновники тоже! Просто в каждой стране есть свои особенности, которые нашему брату-коммерсанту надо знать! Как вы сказали? За бабушкиным вареньем в буфет? Ха-ха-ха!

Приблизив широкое нечистое лицо, усыпанное черными точками угрей, вплотную к лицу Агасфера, Шеффнер убежденно помахал в воздухе двумя указательными пальцами:

– Чтобы добраться до «сладенького» – пусть это будет бабушкино варенье – нужно точно знать две вещи: где и когда! Запомните, герр Берг: где и когда! Вы читали последние телеграммы с фронтов, камрад? – неожиданно спросил он. – Рейтер сообщает, что 22 сентября на реке Шахэ началось встречное сражение. Англичане не сомневаются, что на сей раз русские будут разбиты! И заранее, 25 сентября устраивают грандиозный банкет в своем любимом гнездышке, отеле «Плаза»! Приглашается весь цвет американской и британской колоний, японские военные власти, правительственные чиновники. На таких приемах бывает человек по 500-700, герр Берг! Нас, немцев, на такие приемы приглашают выборочно. Французскую колонию, окопавшуюся в «Ориентал-отеле» – не зовут категорически! Политика, верно я говорю, Вальтер?

– «Политика»! – передразнил до сих пор молча сосавший свое пиво приятель Шеффнера, представившийся Агасферу только по имени – Вальтер. – Мы все заложники этой проклятой политики, друзья! Берлинские политики заигрывают с Россией, а отдуваемся за них тут мы! Вы думаете, японцы забыли, с чьего благословения и примера Россия отобрала у них Порт-Артур и Ляодунский полуостров? Ну, союз русских и французов – это японцы еще могут понять и принять. Но Германия-то, Германия!

– Вам не кажется, что ваши высказывания про фатерланд далеки от патриотичности, мой дорогой Вальтер? – осуждающе покачал головой в сторону приятеля Шеффнер. – Вы потеряли «теплое местечко начальника местного госпиталя – но не вы один! Сами виноваты: не надо было учить японских врачей столь тщательно! И благодарите Бога, что место главного врача и консультанта вы все же сохранили!

Он откинул грузное тело на спинку заскрипевшего кресла, значительно подмигнул Агасферу:

– Есть соображения на счет того, что я сказал про прием, камрад? Добудьте пригласительный билет на этот прием, и попробуйте решить свою проблему там! Я пробовал, и у меня ничего не получилось. Обращался даже к знакомому итальянскому журналисту – я говорил вам, что могу довольно прилично трещать по-итальянски? Но старый приятель оказался не в силах мне помочь, увы! Если вам повезет – поменьше говорите на приеме по-немецки, понятно? Ха-ха!

⁂

Из отеля Агасфер и Шеффнер вышли вместе. Окинув взглядом улицу, Агасфер не приметил ни одного рикши. Это было удивительно: обычно они десятками дежурили возле отелей, где обитали иностранцы. Он покосился на Шеффнера: нагрузившись пивом, он шел неуверенным шагом, часто останавливался и даже постанывал.

– Господин Шеффнер, вам лучше вернуться в отель. Уже темнеет, и вообще…

– Что – «вообще»? – немец остановился и вызывающе поглядел на спутника. – Уж не хотите ли вы сказать, что я пьян?!

– Не пьян, но… пива вы выпили достаточно, господин Шеффнер, – уклончиво заметил Агасфер, проклиная себя за то, что не придумал причины для того, чтобы отказаться от назойливого провожатого. – Сей момент я поймаю рикшу, и все будет прекрасно! Благодарю вас за дельные советы, господин Шеффнер! Но, право, вам лучше вернуться!

– Неужели вы вообразили, что я боюсь этих zheltozadyh Arschlöcher[37]? Господь всемогущий, ob sie dreimal verdammt! Nicht in der Lage, die gute erinnern[38]!

Остановившись у мачты, обвитой красно-белыми полотнищами – такие мачты были расставлены по всем улицам Токио – Шеффнер принялся яростно пинать ее ногами.

Прохожие-японцы поначалу испуганно шарахались в стороны, но не уходили, и начали собираться небольшими кучками. Вскоре кучки, как капельки ртути, собрались в большую толпу, заполнившую весь тротуар и даже выплеснувшую на мостовую.

Агасфер выругался про себя: вход в отель Шеффнера был совсем рядом, но путь к нему перекрывала толпа. Из нее уже начали доноситься возмущенные выкрики – Агасфер понимал не все, но вполне достаточно для того, чтобы уразуметь гнев.

Он беспомощно оглянулся: ни одного полицейского рядом, как назло! Агасфер попытался оттащить пьяного немца от мачты – бог мой, это же цвета японского флага! Хуже оскорбления для истерично настроенных патриотов и не придумаешь!

Между тем толпа потихоньку надвигалась, и Агасфер уже явственно различал отдельные выкрики, призывавшие бить «рыжих дьяволов». Оставить Шеффнера и побыстрее уйти? Об этом не могло быть и речи! Будь он проклят, этот надутый бурдюк с пивом!

Агасфер знал, что обычно японцы стараются не задевать иностранцев. Им многократно внушали: иностранцы помогают Японии одержать победу в их войне – значит, их надо терпеть! Но у всякого терпения, видимо, бывает конец…

Из-за угла, дребезжа, вывернул трамвай, традиционно увитый гирляндами искусственных цветов и маленьких флажков. Это было спасение! И Агасфер бросился наперерез, махая руками. Вагоновожатый отчаянно зазвонил в колокол, замахал руками через стекло этому сумасшедшему иностранцу: останавливаться положено только на остановках!

Но Агасфер непоколебимо стоял на рельсах, и вагон остановился. Не теряя времени, Агасфер схватил отчаянно сопротивлявшегося немца поперек его толстого чрева и поволок к передним дверям. Тот, видимо, уже начал соображать, что к чему, и сопротивлялся чисто символически. Тем не менее, уже вскарабкавшись на первую ступеньку, Агасфер, проскочив вперед, отчаянно тянул Шеффнера внутрь – немец вызывающе оттопырил зад и громко издал неприличный звук в сторону надвигающейся толпы.

– Вы с ума сошли! – простонал Агасфер, отчаянным рывком втащив Шеффнера внутрь и поспешно закрывая складные дверцы.

– Ага! – победоносно заорал Шеффнер. – Hast du das gehört, mein Freund, ich rechts furzte in ihren gelben Gesichtern[39]?

– Слышал, слышал! – Агасфер отчаянно делал повелительные знаки вагоновожатому: поезжай, поезжай!

Однако тот выбрался из своего закутка и советовался с кондуктором: ехать или нет? И только когда в стекла трамвая ударили первые камни и зазвенело стекло, вожатый юркнул за свои рычаги и тронул трамвай.

Но было уже поздно. Толпа окружила трамвай и не давала ему тронуться с места. Звенели разбитые стекла, наиболее отчаянные преследователи-патриоты повисли на оконных рамах, пытаясь забраться внутрь вагона.

И тут, слава богу, наконец появилось двое полицейских на велосипедах. Сначала он оторопели от такого явного нарушения общественного порядка, потом спешились, и, доставая на ходу дубинки, двинулись на обступившую трамвай толпу.

Штурм вагона прекратился. Люди отступили на тротуар, однако выкрики не прекратились: десятки голосов пытались объяснить наступавшим полицейским причину своего возмущения.

Оттеснив толпу от вагона – Агасфер всегда поражался довольно мирному ходу противостояния полиции и толпы в Японии – полицейские дружно развернулись к трамваю и направились к передним его дверям. Значит, поняли, что главные нарушители успели укрыться там. Агасфер сжал зубы: стало быть, инцидент пока не исчерпан!

Шеффнер, упав на боковое сиденье, что-то бормотал про нахальных «желтых яппи» и взмахивал руками. Агасфер прикусил губу: полицейские начнут задавать вопросы, а если сейчас вывести Шеффнера из состояния пьяного, но мирного полусна, то он, чего доброго, накинется и на них. Склонившись над скандалистом, он резко, как его учили, нажал на нужное место на его шее. Шеффнер замолк, уронил голову на грудь.

Агасфер повернулся к вошедшим в вагон блюстителям порядка и заговорил по-японски:

– Все в порядке, господа полицейские! Этот господин – мой друг. Он немножко перепил. Сейчас я отведу его в отель и уложу спать. Примите меры к тому, чтобы толпа не накинулась на нас!

Полицейские переглянулись:

– Свидетели утверждают, что этот человек оскорбил флаг Японии. И выкрикивал оскорбления в адрес людей. Мы должны препроводить его в полицейский участок и составить протокол. Так положено! Вы тоже пройдете с нами, господин!

Вступив в переговоры, Агасфер всматривался в невозмутимые лица полицейских. Им лет по 40-45, лица и руки обветрены и сожжены до красноты многолетним пребыванием на солнце. Наверняка эти крестьяне откуда-то из южных префектур. Очевидно, неграмотные и слишком бестолковые, чтобы им можно было доверить винтовку и отправить на фронт. Значит, у него остался один шанс…

– Замолчите, kusotare[40]! Вы поможете мне довести его до отеля и уложить в кровать! – Агасфер вынул из внутреннего кармана смокинга свернутую вдвое плотную желтоватую бумагу – свое разрешение на пребывание в Японии, аналог российского вида на жительство и мельком показал полицейским. – Вы грамотные, надеюсь? Читать умеете, tikusemo? Я цензор специальной службы! Кансейкеку!

Полицейские действительно были неграмотные. Но слово «Кансейкеку» они знали и замерли на месте. Агасфер продолжил наступление:

– Вот ты! – Он ткнул пальцем в одного из полицейских. – Да, ты! Беги и немедленно найди рикшу или носилки для этого важного иностранца! Второй остается снаружи вагона и проследит, чтобы бунтовщики близко не приближались! Выполнять!

Полицейские отдали честь и кинулись выполнять приказание. Через несколько минут они осторожно вытащили из вагона Шеффнера, усадили его в коляску рикши и сопроводили «важного иностранца» до отеля. Там им на помощь пришли служащие, узнавшие своего постояльца, и немца потащили в его номер.

Между тем толпа не переставала глухо шуметь и не спешила расходиться, несмотря на требования полицейских. Агасфер, замешкавшийся в дверях, получил удар камнем по голове. Второй камень пролетел совсем рядом с лицом. Потеряв самообладание, он выхватил пистолет и два раза выстрелил в воздух – только тут толпа стала разбегаться.

В вестибюле отеля Агасфер приложил к шишке на голове платок – он тут же окрасился кровью. Вертевшийся рядом портье констатировал:

– Господин, вы ранены… Позвольте позвать доктора – в нашем отеле есть доктор…

– Позови, – кивнул Агасфер. – И узнай заодно – есть ли в отеле свободные номера. Я хочу переночевать у вас.

Свободный номер нашелся, и Агасфера проводили туда. Сунув провожатому купюру, он поинтересовался:

– Я недавно в Токио, и еще не все тут знаю. Расскажи-ка, для чего вдоль всей улицы расставлены столбы, обмотанные тканью? Эта ткань так обтрепана ветром, что флаги можно узнать с трудом…

– О-о, это осталось от празднования нашей великой победы над флотом противника! – с энтузиазмом начал рассказывать портье. – Наверху каждая пара столбов была соединена перекладинами, на которых висело множество фонариков и флагов – японских и английских. Все это не убирают потому, что скоро наши войска и доблестный флот наверняка опять одержат победу, и снова будет праздник! На улицы выходят многие тысячи людей, все одеты в праздничные одежды. Дети бьют в барабаны, уличные художники рисуют на специально установленных на улицах досках батальные сцены. Почти на каждом перекрестке круглые сутки идут театральные представления – и так продолжается несколько дней, господин!

Из дальнейшего рассказа Агасфер узнал, что в дни празднования в Токио приезжает много людей из провинции. Чтобы не упустить ни одной детали праздника, они остаются ночевать прямо на улицах, и целыми семьями спят на соломенных подстилках или прямо в колясках рикш.

Устав слушать, Агасфер сослался на головную боль, вручил рассказчику еще одну купюру и выпроводил его из номера.

Решив пораньше лечь, чтобы выспаться, Агасфер разделся и забрался в кровать, решив для себя с утра пораньше, прежде чем покинуть отель, серьезно поговорить с Шеффнером.

Однако выспаться ему в эту ночь так и не удалось. Часа через три в дверь номера забарабанили. Агасфер накинул халат, сунул в карман браунинг и открыл дверь. В коридоре стоял господин Осама в окружении нескольких полицейских офицеров. Осама сделал знак полицейским и громко сказал:

– Все в порядке, господа! Благодарю вас за помощь – этой действительно мой человек! Я поговорю с ним сам!.. Вы позволите мне зайти в номер, барон?

Агасфер молча отступил в сторону и запер за разведчиком дверь.

– Своему соотечественнику я бы предложил чего-нибудь выпить, хоть и во втором часу ночи, – буркнул Агасфер, бросая взгляд на часы. – Но вы восточный человек и мой непосредственный начальник. К тому же, судя по вашему «эскорту», оставшемуся в коридоре, вы пришли ко мне отнюдь не с поздравлениями…

Указав ночному гостю на кресло, Агасфер собрал на полотенце остатки льда из тазика, приложил примочку к шишке на голове и уселся напротив.

– Ну, господин Берг, рассказывайте, что тут у вас произошло?

– Выполняя ваш приказ, я заводил близкие знакомства с представителями немецкой колонии в Токио, – скрывая усмешку, откликнулся Агасфер. – Один из моих новых друзей, коммерсант Шеффнер, пожелал меня проводить и заодно проветриться. Однако он выпил слишком много пива и к тому же вспомнил какие-то свои обиды…

Внимательно выслушав Агасфера, Осама кивнул и тут же поинтересовался:

– Какой документ вы показали полицейским со ссылкой на нашу тайную службу?

– Свой вид на жительство, – хмыкнул тот. – По внешнему виду полицейских я предположил, что они неграмотны. И, как видите, не ошибся!

– Зачем вы устроили стрельбу? Кстати, сдайте ваше оружие, Берг! Иностранцам в нашей стране запрещено владение оружием.

– Я сделал это лишь после того, как меня стала осыпать камнями, господин Осама! Между прочим, именно вы, господин Осама, неоднократно уверяли меня в абсолютной лояльности населения к иностранцам! Хороша лояльность! Если бы я не разогнал толпу выстрелом в воздух – возможно, мы бы с вами сейчас не разговаривали! Ваши соотечественники чертовски метко швыряют камни!

– Зачем вы связались с этим старым пьяницей Шеффнером? – помолчав, поинтересовался разведчик.

– У русских есть поговорка: что у трезвого на уме, у пьяного на языке! – перешел на русский язык Агасфер. – Вы долго жили в России и должны знать это! От пьяных всегда можно узнать много интересного!

Осама кивнул.

– Возможно, вы правы! Однако я хочу заметить вам, барон, что данный случай беспрецедентен! Я имею в виду попытку толпы напасть на иностранцев. К тому же вам не следовало громко афишировать свою связь со спецслужбой! У нас это не принято! Именно поэтому полицейские, ввернувшись в участок, рассказали об этом инциденте своему начальнику. А тот, опасаясь принять неверное решение, информировал о вооруженном иностранце, якобы связанном с секретной службой, свое высшее руководство. Оно, в свою очередь, связалось с моим начальством. Вас, барон, спасла ваша особая примета! – Осама кивнул на протез левой руки. – Мое руководство, услышав о ней, сразу уразумело, о ком идет речь. И убедило военные власти не посылать в отель вооруженную команду для того, чтобы схватить и обезвредить иностранного «шпиона-диверсанта»! Вместо этой команды прибыл я, господин Берг! Теперь вы представляете, какой из-за вас поднялся шум?

– М-да, – только и нашелся что сказать Агасфер.

– Да, совсем забыл упомянуть, что кто-то сообщил об этом инциденте в редакции нескольких газет, и в настоящее время цензорская служба предпринимает все усилия, чтобы в завтрашних номерах газет ничего не появилось о вас и вашей стрельбе.

– Я приношу свои извинения за свою ошибку, господин Осама. И обещаю, что впредь буду максимально осторожен и осмотрителен. Однако при всем этом, хочу заметить, господин Осама, что худа без добра не бывает!

– Что вы имеете в виду, барон?

– Вечерний инцидент показал, что население не так уж и лояльно к иностранцам. И если ваши власти не хотят, чтобы из Японии сбежали ваши европейские и заокеанские друзья и тайные союзники в этой войне, правительство должно усилить соответствующую пропагандистскую работу.

Разведчик вскинул на Агасфера удивленный взгляд, подумал и одобрительно кивнул головой:

– А ведь вы правы, господин Берг! Люди меняются…

– К тому же ваша страна истощена войной. В иностранной колонии ходят слухи о том, что крестьяне в провинциях буквально умирают от голода. Торговля практически замерла, ваша промышленность в глубоком ступоре. Народ зол – как бы люди не плясали при этом вокруг этих ваших увитых флагами шестов на улицах. Япония в долгах, как в шелках – между тем даже победа над Россией вряд ли принесет вашей стране ощутимые дивиденды.

– Это почему еще?

– Потому что Россия никогда в своей истории – слышите? – никогда и никому не платила военных контрибуций!

– Я непременно доведу эту мысль до своего руководства, – кивнул Осама. И тут же поправился. – Насчет того, что настроение народа и его отношение к иностранцам меняется, разумеется!

– Надеюсь, эта тема исчерпана, господин Осама?

– Вы еще не сдали мне ваш пистолет…

– И не верну! – Агасфер осторожно пощупал шишку на голове. – Вряд ли я смогу завтра надеть шляпу, черт возьми!

Подумав, разведчик кивнул:

– Хорошо. Но мы еще вернемся к этому разговору. Вы хотели мне что-то сообщить?

– Скорее, попросить. По моим сведениям, на днях английская колония в Токио снова устраивает грандиозный банкет. Я полагаю, что если бы смог получить на него приглашение, это значительно расширило бы мой круг знакомств среди иностранной колонии.

– Разумно. Вы получите пригласительный билет, господин Берг!

– Если можно, то два, господин Осама!

– А кому второе приглашение?

– Разумеется, моему лучшему другу со вчерашнего вечера, господину Шеффнеру. Не сомневаюсь, что, попав на прием, он представит меня нужным людям из американской и английской колоний.

– Разумно. Я пришлю вам приглашения в ваш отель завтра утром. Что еще?

– Моя фабрика, господин Осама! Не говоря о практической пользе консервов для нужд японской армии, разрешение на ее постройку и эксплуатацию позволило бы мне значительно повысить свой рейтинг среди иностранных коммерсантов. На меня будут смотреть иначе, чем сейчас – возможно, именно фабрика позволит мне войти в высшие круги иностранного бизнеса.

Осама рассмеялся:

– Вот за что вы мне нравитесь, барон, так это за ваше умение не только выйти сухим из воды, как говорят русские, – но и за способность даже свои промахи обернуть победами! Скажу по секрету, что ваш вопрос с фабрикой практически решен! Мы тянули с разрешительными бумагами на ввоз оборудования только для того, чтобы у вас была возможность везде и повсюду жаловаться на твердолобость японских властей…

– Так я могу рассчитывать получить вместе с приглашениями и эти бумаги?

– Ваши аппетиты растут, барон! – улыбнулся разведчик. – Я сделаю все возможное…

– Благодарю вас, господин Осама!

– А что вы там говорили насчет угощения капелькой виски или водки, барон? Я бы не отказался, признаться!

Агасфер кивнул, поднялся из кресла и, бесшумно ступая, направился к двери номера. Прислушавшись, он резко открыл ее, едва не сбив подслушивающего под дверью человечка. Тот что-то забормотал в свое оправдание, однако Агасфер перебил:

– Принеси-ка две рюмки хорошего коньяку, бой! Только хорошего, иначе мой гость оборвет тебе все уши!

Бой молниеносно исчез.

– Кстати, я хотел поинтересоваться, Осама-сан: вы еще не получили ответ от ваших германских друзей относительно меня?

– Пока нет. А вас это беспокоит, Берг? Может быть, вы искали в Европе не только старые шарманки для господина Архипова? И опасаетесь, что ответ на наш запрос в Германию будет не слишком радостен для вас?

– Меня беспокоит другое: я чувствую, что ваше руководство держит меня в стороне от оперативной, скажем так, работы. И при этом слишком полагается на ответ ваших немецких друзей. А ведь он вовсе может не поступить, Осама-сан! Война, как вы сами говорили, меняет многие приоритеты! Мои новые немецкие друзья здесь, кстати говоря, жалуются на изменившееся к ним отношение. Утверждают, например, что японцы «задвигают» их. И носятся нынче с новыми друзьями – в первую очередь с англичанами. Вполне резонно предположить, что и германские спецслужбы не чувствуют себя обязанными сломя голову бросаться выполнять каждую просьбу вашей спецслужбы. И что тогда? Я так и буду в резерве до конца дней?

– Давайте все же подождем еще немного. И вообще: хочу признаться, господин Берг, что этой ночью шел к вам совсем с другими намерениями – с неопределенной улыбкой сообщил Осама, чокаясь с собеседником.

– Я догадываюсь, – кивнул тот. – Прозит! Ваше здоровье, господин Осама!

Выпроводив, в конце концов, Осаму, Агасфер велел коридорному разбудить его в 6.30 утра и попытался заснуть. Однако сон не шел: все мысли Агасфера были о Настеньке и сынишке, оставленных, по настоянию Осамы, на севере Японии, в Хакодате. Сообщив это неожиданное решение, японец мотивировал его прежде всего беспокойством своей секретной службы за семью господина барона, а также тем, что супруга и малолетний ребенок будут отвлекать Агасфера от выполнения ответственного задания. Однако тот не сомневался, что его семья осталась в заложниках у японцев.

Утешало Агасфера одно: Настенька и сынишка остались под присмотром компаньона, Демби, который поклялся не дать их в обиду. Впрочем, защита была слабой: ну что мог поделать старый шотландец, случись что?

Ворочаясь с боку на бок, Агасфер мучительно размышлял и об истинном своем задании. Он не сомневался, что рано или поздно получит доступ к секретной информации, необходимой России. Но как ее передавать? С кем? Случилось так, что он оказался в полном отрыве и от России, и от ротмистра Лаврова. Оставалось только надеяться, что тот не сидит сложа руки и работает над тем, как восстановить связь со своим конфидентом[41]. Правда, конфидента нужно было еще разыскать, что в условиях тотальной слежки в Японии, ставшей частью ее государственной политики, было не так-то просто.

А следили здесь за каждым. И уж за иностранцами – в первую очередь.

И немцы. Агасфер не сомневался, что у них на него собрано солидное досье. Сообщат они о нем японцам или нет? Он очень надеялся, что не сообщат: с какой бы стати немцам раскрывать перед азиатами все свои секреты?

Так и не заснув, Агасфер без помощи боя поднялся в шесть часов утра самостоятельно. Одевшись, он долго маячил перед зеркалом, пытаясь надеть шляпу так, чтобы она не задевала изрядно подросшую шишку на голове. Наконец, плюнув на приличия, он решил нести шляпу в руке.

Сбежав по лестнице, он рассчитался с портье за номер и зашагал по направлению к своему отелю. Навещать Шеффнера он не стал: было слишком рано, немец наверняка еще спал. К тому же Агасфер не сомневался, что элементарные правила приличия побудят того нанести ему ответный визит и поблагодарить за вчерашнее.

Несмотря на ранний час, улицы Токио были полны прохожих. Агасфер обратил внимание, что людей с пустыми руками ему практически не попадалось: каждый что-то непременно нес: корзину ли, бамбуковое коромысло с какими-то деревянными лоханями. Не обращая внимания на протестующие звонки трамваев, торговцы везли по мостовой тележки, нагруженные так, что непривычному европейцу могло показаться, что все эти корзины, горшки и ящики вот-вот рухнут. Почти все лавки и харчевни были гостеприимно открыты, и Агасфер, повинуясь зову желудка, неожиданно для самого себя решил сегодня пренебречь европейским завтраком в отеле и попробовать то, что едят простые люди. Он, свернув в ближайшую харчевню, заприметив там пару пустых столиков на низких ножках.

Появление европейца вызвало у хозяина харчевни и посетителей легкий шок. Еще большее удивление вызвало то, что европеец заговорил по-японски – медленно, запинаясь, но понять его можно было вполне:

– Здравствуйте. Хозяин, я хотел бы поесть, – поглядывая на доску с меню, Агасфер сделал заказ. – Рыбная похлебка с лососем, аю, эби[42]. Можно?

Хозяин закивал, закланялся, обеими руками указал на свободный столик, принес пару подушек – чтобы гостю было удобнее. Пока Агасфер, кряхтя, примащивался за низеньким столом, хозяин снова появился откуда-то из глубин своей харчевни. Начал извиняться:

– Просим прощения, господин: рыбная похлебка у меня не совсем хорошая. Она не очень японская: у меня, к сожалению, нет рису и овощей для заправки похлебки: торговцы давно не носят нам этого… Война, – хозяин развел руками. – Все лучшее уходит солдатам…

Агасфер отмахнулся: что есть, то и неси, мол!

Вскоре перед ним поставили объемистую деревянную чашку с похлебкой и деревянной ложкой, больше похожей по форме на маленький совок. Небольшую форель, обложенную десятком алых усатых креветок, принесли на квадратной лакированной дощечке.

– Господину, видимо, будет несподручно есть нашими палочками, хаси. Я послал мальчишку к соседям – кажется, у них была ваша вилка.

Однако Агасфер покачал головой: не надо! Недаром он почти полгода прожил на Сахалине под одной кровлей с японским учителем языка: тот, помимо прочего, научил его пользоваться и японскими палочками для еды. Сомнение у него вызывали только креветки, которых Агасфер видел впервые в жизни. Потыкав в твердый панцирь палочками, он виновато взглянул на хозяина. Поняв затруднения гостя, тот присел рядом и показал, как надо есть креветок – руками.

Управившись, в конце концов, и с креветками, Агасфер прополоскал пальцы правой руки в подставленной чаше с водой, и тут же, поймав удивленный взгляд хозяина, постучал протезом левой кисти по столу:

– Железная рука, – коротко пояснил он. – Сколько с меня, хозяин?

– Пятьдесят сен[43], господин!

Агасфер кивнул и полез за портмоне. Ему так понравилась доброжелательность хозяина, что он решил сделать ему сюрприз: достал из отделения для мелочи металлическую довоенную иену и подал ее изумленному японцу.

Вокруг настоящей иены мгновенно столпились все посетители харчевни. Монетка переходила из рук в руки, слышались удивленно-восторженные восклицания.

– Но у меня не будет достаточно денег для сдачи, – наконец, уныло пробормотал хозяин, возвращая монету. – Господин, видимо, не знает, что на черном рынке за монету дают не меньше сотни бумажных иен!

Агасфер улыбнулся:

– Я знаю. Пусть эта монета принесет в ваш гостеприимный дом счастье и скорое окончание войны! – И, не слушая дальнейших возражений, быстро покинул харчевню и пошел своей дорогой.

Вернувшись в свой отель, Агасфер вместе с ключом от номера получил от портье запечатанный конверт без всяких надписей. Повертев его в руках, Агасфер вопросительно поглядел на портье:

– Вы уверены, что этот конверт для меня? В Токио у меня нет знакомых…

Но конверт был для него. Оторвав клапан, Агасфер обнаружил там два пригласительных билета на прием, устраиваемый послом Англии и два скрепленных серебряной фигурной скрепкой листа бумаги с красными сургучными печатями на шнурках. Это было долгожданное разрешение на строительство консервной фабрики и ввоз оборудования для нее из Норвегии.

Бросив конверт на столик, Агасфер дернул за сонетку, вызывая коридорного, и потребовал резиновый пузырь и достаточный запас льда: полученная накануне шишка на голове и не думала уменьшаться в размерах.

Вернувшийся с грузом колотого льда бой передал Агасферу визитную карточку, сообщив, что в холле его дожидается некий господин. Это был Шеффнер.

– Попроси его подняться ко мне в номер, – велел Агасфер. – И принеси две бутылки черного ирландского пива.

Несмотря на некоторую помятость, вид у Шеффнера был торжественный.

– Господин Берг! Я пришел, чтобы искренне поблагодарить вас за вчерашнюю помощь. Мои друзья утверждают, что вы проявили себя вчера как настоящий рыцарь! И если бы не вы – ночевать бы мне в японской кутузке! А то и выставили бы из страны, проклятые яппи!

Агасфер невольно улыбнулся.

Покончив с официальной частью визита, Шеффнер рухнул на диван и, держась за голову двумя руками, спросил у Агасфера аспирина.

– Прошу прощения, но если не секрет: сколько пива вы вчера выпили, господин Шеффнер?

– О-ох! Если верить счету, который мне вручили сегодня эти макаки, то восемь пинтовых[44] кружек. И никаких больше «господинов Шеффнеров», барон! Отныне я для вас просто Дитрих. Можно еще короче: просто Ди! Аспирин, камрад! – со стоном напомнил Шеффнер.

– Восемь пинт! Ого! Боюсь, что в этом случае аспирин вам не поможет, дорогой Дитрих! Меня, кстати, называйте Михелем. Или Мишелем.

– А что же делать? Я чувствую, что моя голова сейчас просто расколется!

– Я долго жил в России, Дитрих, – сообщил Агасфер, откупоривая одну из принесенных коридорным бутылок. – И убедился на личном опыте, что русская поговорка «клин клином вышибают» – самое действенное средство! Да не морщитесь, дружище! Пейте как лекарство! Русские в таком случае говорят: первая – колом, а вторая – соколом!

– Это как? – не понял немец.

– Выпьете первую бутылку – поймете! Кстати, о ваших друзьях, которые, видимо, не пожалели красок, описывая вам вчерашнее. Я видел их физиономии, прилипшие к стеклам бара изнутри. Они с большим интересом наблюдали за происходящим, но ни один не вышел к вам на помощь! Интересно, почему? Национальный обычай?

– Вы говорите – друзья! Dies ist kein Freund, sondern nur dumme Herde Schweine. Dumm und gleichzeitig gerissen, Michael! Sie bevorzugen es, zum Morgen beobachten, Würgen Speichel genüsslich in die Details[45]! Настоящий друг- это вы!

С жадностью поглядев на вторую бутылку пива, Шеффнер вспомнил:

– Как вы говорили, камрад? «Вторая – соколом»? Ха-ха, я, кажется, понял смысл! Да, русские знают толк в выпивке, теперь я в этом убежден! Кстати, чем вы намерены сегодня заниматься, Михель? Продолжите осаждать этих проклятых яппи насчет своей фабрики?

– Я уже успел провести осаду, дорогой Дитрих! – Агасфер перебросил Шеффнеру разрешительные бумаги. – Разрешение получено! А заниматься я буду своей шишкой: к вечеру я должен выглядеть достойно! Вы, Дитрих, тоже: на вашем месте, я бы выпил пару чашек горячего бульона и лег спать. И никаких больше выпивок – во всяком случае, до вечера!

Если разрешительные бумаги на фабрику вызвали у немца явное уважение, то пригласительный билет на прием у английского посла – восторженный поток ругательств.

– Как это вам все удается, камрад? – теребил его Шеффнер. – Наверное, вы все-таки не Михель, а Санта-Клаус, слегка спутавший время визита на землю! Не беспокойтесь, камрад, я в долгу не останусь: нынче на приеме я познакомлю вас с несколькими очень полезными в коммерческом деле людьми! И не только с америкашками и этими дутыми чопорными свиньями-англичанами! Это люди из японского правительства и военных ведомств! С ними в Японии можно горы свернуть – если вовремя подружиться!

Глава девятая

Нью-Йорк

Был последний день плавания – Краевский вспомнил это моментально, как только проснулся в своей каюте. В редакции «Русского слова» он считался опытным путешественником и мореплавателем, однако до сей поры маршруты его странствий пролегали по Европе и Азии. В Америке он никогда не был, и это обстоятельство несколько возбуждало Владимира Эдуардовича.

Быстро одевшись, он попытался выглянуть из овального иллюминатора, однако густой туман, словно пологом, закрывал все окружающее. Краевский захлопнул за собой дверь каюты D-115 и ровным шагом направился по бордовой ковровой дорожке в сторону трапа. Коридор чуть изгибался, повторяя обводы гигантского парохода Nord Star, и в этот ранний час был совершенно пуст.

– Прошу прощения, сэр! – раздался сзади какой-то бесцветный голос, и Краевский, не останавливаясь, покосился через плечо.

Это был индиец-стюард. Чертовы стюарды в своих тапочках всегда ходили абсолютно бесшумно – очевидно, это было одним из требований судоходной компании.

– Прошу прощения, – повторил по-английски стюард. – Позволю себе напомнить, что завтрак для господ пассажиров палубы D будет подан только через полтора часа…

– Знаю! – буркнул Краевский. – Я просто хотел подышать свежим воздухом…

Выполнив свой долг, стюард, на ходу поклонившись, проскользнул мимо раннего пассажира и буквально через десяток секунд своего скольжения исчез за дверью неприметного служебного помещения.

Первые три – четыре дня плавания Краевский, как, впрочем, и прочие пассажиры многопалубного монстра, бросившего вызов осенней Атлантике, путались в его бесконечных коридорах, переходах и трапах – особенно при поисках своей каюты. Выручали обычно стюарды и их помощники, несшие свою вахту возле каждого межпалубного трапа. Заприметив чье-либо растерянное лицо, они тут же покидали свое «убежище» и просили разрешения взглянуть на ключ пассажира. По цвету массивного шарика-брелка, совпадающего с цветом ковровой дорожки нужной палубы, они мгновенно определялись и указывали нужное направление, либо провожали особо бестолковых или подвыпивших в барах путешественников прямо до их кают. За неделю плавания газетчик вполне освоился на гиганте-пароходе Nord Star, и посторонняя помощь Краевскому уже не требовалась. Порой он и сам помогал собратьям по путешествию разобраться в путанице коридоров и трапов.

Очутившись на верхней палубе, Краевский тут же убедился в том, что ранних пташек вроде него на пароходе достаточно много. Больше всего их скопилось по правому борту, где два судовых фотографа в поте лица фотографировали всех желающих на фоне статуи Свободы, высившейся на островке Бредлоу[46]. Снисходительно покосившись в их сторону, Краевский достал сигару, закурил и принялся наблюдать за деловой суетой палубной команды, готовившейся к поднятию гигантских якорей.

Туман стелился над самыми волнами и нисколько не мешал рассмотреть великолепную панораму Манхэттена, откуда к плавучему пришельцу с той стороны Атлантики уже спешили десятки малых судов с лоцманским катером во главе. Этот катер скользнул под борт Nord Star первым, и тут же загремели механизмы подъема якорей и сами цепи.

Пароход протяжно рявкнул, оповещая Америку о своем прибытии, и малым ходом двинулся в сторону устья Гудзона, к причалу.

Ну вот, второй этап путешествия, считай, позади, отметил про себя Краевский. Позади Европа и Атлантический океан. Несколько дней он планировал на «освоение» восточного побережья, потом начнется третий этап – пересечение Америки на трансконтинентальном железнодорожном экспрессе к западному побережью, в Сан-Франциско.

Сама встреча с Америкой была для прибывших сюда на редкость будничной и, как показалось Краевскому, скучновато-равнодушной. Медицинскому контролю – и то весьма поверхностному – подвергались лишь пассажиры 3-го класса: скромно одетые люди с ворохом корзин и детьми. На паспорт Краевского чиновник иммиграционной службы глянул мельком и с плохо скрытым зевком поинтересовался целью прибытия.

– А-а, журналист… Добро пожаловать в Америку, сэр… Следующий!

Толпа встречающих состояла преимущественно из газетчиков, высматривающих среди прибывших знаменитостей, гостиничных агентов в фуражках с названиями отелей и юрких личностей в шляпах-котелках, лихо сдвинутых на затылок. Это были гиды-профессионалы.

Газетных репортеров, топтавшихся в первых рядах, Краевский миновал с легкой улыбкой, злорадствуя в душе: эх, знали бы коллеги его намерения и дальнейший маршрут! Мигом бы побросали всех своих знаменитостей и устроили бы свалку за право взять интервью!

– Гид, сэр? – Краевского легко тронули за локоть. – Не нужны ли вам услуги профессионального гида? Я работаю здесь больше десяти лет и знаю в Нью-Йорке каждую собаку, сэр!

– Собаки меня не интересуют, любезный, – Краевский в раздумье приостановился, сдвинул шляпу на затылок. – А вот гида я, пожалуй, взял бы.

– Считайте, что вы меня уже наняли! – широко улыбнулся рыжий веснушчатый мужчина лет тридцати пяти и покрепче ухватил клиента за локоть. – Багаж, сэр?

Краевский покачал головой и кивнул на саквояж, с которым и прибыл в Америку:

– Я путешествую налегке, любезный!

– Можете называть меня Диком, сэр! – гид легко развернулся и, распихивая налетевших конкурентов, повлек клиента к воротам порта. – Разрешите узнать ваши планы и пожелания, сэр?

– Я впервые в Нью-Йорке, Дик, – снисходительно признался Краевский. – Поэтому давайте начнем с небольшой прогулки по городу, а потом вы доставите меня в приличный тихий отель. Идет?

– О’кей, сэр! И это все? – улыбка на лице гида несколько поугасла. – Желаете прогуляться пешком, или возьмем мотор?

– Конечно, мотор! Если на нашем маршруте попадется приличный ресторанчик – остановимся: на прощальный обед на Nord Star я оставаться не стал.

– О’кей, сэр! О’кей! – Дик снова повеселел и еще энергичнее поволок клиента вперед, высматривая знакомых таксистов. – Эй, Джонни! Твоя колымага свободна и все еще способна передвигаться?

– Привет, Дик! Обижаешь: моя «старушка» пока никому не позволяет пылить себе в нос! С благополучным прибытием, сэр! – подскочивший шофер снял кепи и попытался отобрать у Краевского саквояж, но тот отрицательно покачал головой. – Куда едем, сэр?

– Прокати-ка нас по Манхэттену, Джонни, – перехватил инициативу гид. – Да смотри, выбирай улицы посвободнее, чтобы не стоять в пробках!

Гид болтал почти без умолку, без конца теребил пассажира, обращая его внимание на очередную достопримечательность. В основном эти достопримечательностями были небоскребы, которые очень скоро изрядно поднадоели Краевскому своей монументальной величественностью. Ворвавшись в небольшую паузу, он напомнил:

– Мистер Дик, как насчет тихого уютного ресторанчика? Вы вроде бы обещали…

Дик замер с открытым ртом, потом сорвал с себя кепку и в сердцах ударил ею себя по коленям.

– Простите ирландского дурня, сэр! – Он прижал кепку к груди. – Я и позабыл про то, что мой клиент голоден! Джонни, надеюсь, ты потом поможешь мне добраться до ближайшего сумасшедшего дома?

– Тебе там самое место, – сверкнул улыбкой шофер, с величайшей ловкостью лавируя в потоке автомобилей, извозчиков и ломовиков. Не снимая одной руки с руля, второй он почти беспрерывно сигналил клаксоном, успевая при этом переругиваться с другими шоферами и извозчиками. – Но сначала надо не дать умереть с голоду твоему клиенту!

Он резко ударил по тормозам, яростно просигналил и повернул направо прямо перед лошадиной мордой, вызвав виртуозную брань возчика. Автомобиль промчался по короткому переулку, сделал еще несколько поворотов и, наконец, затормозил, прижавшись к тротуару.

– Ресторанчик Шестипалого Бредли, – кивнул он на широкую стеклянную дверь. – Тихое, уютное местечко – как вы и просили, сэр! Не больше трех драк за час – шучу, сэр, шучу! Мне как – подождать вас, сэр? Такси здесь попадаются довольно редко, а лишнего я с вас не возьму!

– Конечно, подождите, Джонни! – улыбнулся Краевский, в последние пять минут ломавший голову над тем – принято ли в Америке кормить шоферов такси? Гид по имени Дик свою проблему решил сам: выскочив из машины, он распахнул дверь для пассажира и поволок его в ресторанчик, приговаривая, что лично проследит за тем, чтобы его клиента не облапошили и не накормили всякой дрянью.

– Да, сэр! – вполголоса приговаривал он на ухо Краевскому. – Шестипалый – приятный парень во всех отношениях, кроме одного: очень уж он любит сорвать с незнакомцев пару лишних долларов!

Распахнув дверь, он заорал на весь пустой зал:

– Эй, Бредли! Просыпайся, старая черепаха! Голодные клиенты прибыли! – И, повернувшись к Краевскому, добавил: – Не беспокойтесь, сэр, я не собираюсь пользоваться случаем пообедать за счет клиента! И к вашему столику подойду только в том случае, если вы терпеть не можете обедать в одиночку. Или если у вас возникнут какие-то срочные вопросы.

Между тем к столику приближался, чуть прихрамывая, низенький человечек с лицом, состоящим, казалось из одних морщин. Сердечно поздоровавшись с Диком, хозяин тут же переключил все свое внимание на гостя. Окинув Краевского цепким и в то же время доброжелательным взглядом, он раздвинул морщины в улыбке:

– Добро пожаловать в Америку, сэр! Я полагаю, что хороший стейк из техасской говядины и добрый кусок пирога с черникой будут в самый раз, сэр! Что будете пить, сэр?

Готовясь к путешествию в Америку, Краевский постарался как можно больше узнать о традициях и обычаях этой страны – чтобы не попасть впросак с элементарными вопросами. Знал он и то, что вопрос хозяина ресторанчика насчет питья вовсе не означает его готовность с порога накачать клиента спиртным – хотя последнее отнюдь не возбранялось. Поэтому, улыбнувшись в ответ, он заказал холодный чай без сахара.

– О’кей, сэр! О’кей! Как прикажете прожарить мясо? Среднепрожаренный стейк? О’кей! Отлично, сэр! – Хозяин повернулся к гиду: – Ну а тебе, ирландское отродье, конечно же, кружку пива за счет заведения?

Обняв Дика за талию, хозяин увлек его к стойке бара, нырнул под нее, выдал приятелю высокую кружку темного пива и исчез за задней дверью. Дик отсалютовал Краевскому кружкой и деликатно отвернулся к стойке.

Развернув свежую газету – Краевский и не заметил, когда Шестипалый Бредли положил ее на соседний пустой стул – он сделал вид, что углубился в чтение, стараясь проанализировать события первого утра в Америке и тщательно просчитать последовательность своего «превращения» в Персиваля Палмера.

Иммиграционной службе он показал свой настоящий паспорт. Другим вариантом было бы сойти на берег Палмером из Пенсильвании, однако парижские неприятности показали, что у его противника действительно длинные руки. Насколько они были длинны? Не дотянулись ли они до Нью-Йорка? Предосторожность оказалась излишней – ну, что ж, зато необременительно.

Сообщив гиду о желании поселиться в небольшом и тихом отеле, он сделал еще один шаг к заметанию своих следов. В маленьком отеле поселится русский репортер Краевский, прибывший из далекой Европы практически без багажа – подробность, на которую бы непременно обратила внимание вышколенная обслуга большого отеля.

Расставшись с гидом и шофером такси, он съедет из маленького отеля уже на следующий день. Съедет и направится в штат Пенсильвания – должен же уроженец этого штата хоть немного знать родные места! Самый близкий от Нью-Йорка пенсильванский город – Филадельфия. Туда он приедет, уже купив по дороге пару дорогих чемоданов и немного «состарив» их в любом мотеле. Все необходимое для этого у него уже имеется.

Далее – Аллентаун и Гаррисберг. В Филадельфии и других городах он полностью обновит свой гардероб, купит конверты и отправит сам себе письма и почтовые карточки в Сан-Франциско. Конверты и карточки с почтовыми штемпелями штата Пенсильвания – дополнительное удостоверение личности новоявленного Палмера. Потратив на поездку два дня, он вернется в Нью-Йорк, заказав по телефону номер в большом отеле. Не забыть бы еще отправить «дорогому» мистеру Палмеру письмецо оттуда! В отеле он закажет железнодорожный билет на трансамериканский экспресс до Сан-Франциско, и через три дня пути, преодолев Америку с востока на запад, окажется на Тихоокеанском побережье. Ну а дальше все просто: покупка билета в каюту первого класса на любой пароход, следующий до японской Иокогамы, и скучающий американский путешественник Палмер отправится в щекочущее нервы турне в страну, которая ведет войну…

– Пожалуйста, сэр! – Бредли поставил перед Краевским тарелку с огромным подрумяненным скворчащим стейком. – Готов поклясться, что еще позавчера этот бычок бродил по зеленой техасской травке! Мясо мне завезли только нынче утром!

Краевский поглядел на стейк с некоторым ужасом: он был столь велик, что края закрывали всю тарелку.

– Черт меня побери, если я смогу съесть хотя бы половину этой порции, хозяин!

– А вы начните, сэр! – лукаво ухмыльнулся тот, ставя перед гостем высокий стакан и запотевший кувшин с холодным чаем. – «Пролетит» в желудок так, что и не заметите! Приятного аппетита, сэр!

К удивлению Краевского, со стейком он расправился довольно легко. И тут же издал легкий стон, увидя перед собой кусочек черничного пирога размером с книгу.

Однако ему удалось справиться и с пирогом. Заказав в заключение пару кружек пива, Краевский подозвал к себе Дика и пододвинул одну из кружек ему.

– Благодарю, сэр! – сделав несколько глотков, Дик поинтересовался. – Конечно, не мое собачье дело, сэр, но могу я поинтересоваться – из какого уголка Европы вы прибыли сюда? Ваш говор…

– А что с моим говором? – насторожился Краевский.

– Понимаете, сэр, вы говорите как англичанин. И в то же время чувствуется какой-то непонятный легкий акцент… Простите за любопытство, конечно – мне просто интересно!

Краевский кивнул, возблагодарив Бога за предусмотрительность Дорошевича:

– Все очень просто, Дик. Мои родители всю жизнь странствовали по свету, надолго не задерживаясь ни в одной стране. Родился я в Британии, маленьким был привезен в Пенсильванию, а потом мы жили и в Индии, и на Дальнем Востоке. Так что сказать – кто я по национальности – довольно трудно.

– Все понятно, сэр! – улыбнулся из-за кружки пива Дик. – Как вам американский обед?

– Все отлично, только многовато, – пожаловался Краевский.

– Ну, тогда продолжим нашу поездку, пока Джонни не заснул в машине?

Краевский покачал головой:

– Боюсь, что уже не расположен к дальнейшей экскурсии, Дик. Мне бы до кровати добраться, – и заметив вытянувшуюся физиономию ирландца, рассмеялся. – Сами виноваты! Зачем было везти меня в ресторан, где гостей откармливают, как индеек перед рождеством?

– Ну, в отель так в отель! – покладисто согласился гид. – Я дам вам свою визитную карточку с квартирным телефоном нашего шофера. Возникнет желание покататься и поглазеть на город – милости просим, сэр! Эй, Бредли, неси-ка свой «приговор» нашему гостю!

После четверти часа лавирования таксиста Джонни в сумасшедшем потоке движения по улицам Нью-Йорка машина нырнула в узкий приезд между двумя небоскребами и остановилась.

– Ну, вот и ваш тихий отель, мистер! Отдыхайте, набирайтесь сил и… не забывайте про мою визитную карточку, сэр! – многозначительно напомнил Дик. – Кстати, если не секрет – чем вы вообще занимаетесь, сэр?

– Всем понемногу, – улыбнулся в ответ Краевский. – В основном – трачу наследство, полученное от тетушки. Пробую писать заметки о тех местах, где уже побывал. Иногда их берут в разные газеты.

– Тогда вам непременно нужно побывать в Ист-Сайде[47], – убежденно заявил гид. – Про его «музейную милю» можно написать не одну, а десять книг! Между прочим, я знаю одну состоятельную старушку на Ист-Сайде… Если ее разговорить, то получится еще один десяток книг! Она из русских евреек – может, слышали, сэр? Когда-то за ней гонялась полиция всей Европы! Сонька Золотая Ручка – не слыхали, сэр?

Рассчитываясь с гидом и шофером, Краевский убежденно потряс головой:

– Не может быть, Дик! – Он хорошо помнил книгу и рассказы Дорошевича о Сахалинской каторге. – Это наверняка какая-то самозванка и авантюристка! Я совершенно точно знаю, что Сонька Золотая Ручка погибла на русской каторге при попытке к бегству!

– Не знаю, сэр, – задумчиво поскреб подбородок Дик. – Я возил к ней на Ист-Сайд нескольких репортеров из Европы, которые тоже сомневались. И видел их ошеломленные физиономии, когда они выходили от этой старой еврейки! Впрочем, как хотите!

Минут через двадцать Краевский уже блаженно вытянулся на обширной койке в небольшом семейном отеле. Уже засыпая, он подумал, что если ему посчастливится вернуться из Японии, то на обратном пути он мог бы и завернуть на Ист-Сайд. Настоящая живет там Сонька Золотая Ручка, либо самозванка-авантюристка – для газетчика в любом случае это находка!

На следующее утро автобус «Серая гончая» увозил его в Филадельфию, где Краевский со всей серьезностью принялся за выполнение плана перевоплощения в Палмера. Заказанные по телефону новехонькие чемоданы подверглись «косметической» обработке – в этом газетчику помог кусок наждачной бумаги. Пошоркав наждаком углы, Краевский извлек из саквояжа конверт с наклейками разных отелей Европы – ими щедро поделился с коллегой поездивший по свету Влас Михайлович Дорошевич.

Приведя чемоданы в соответствие с представлением о бывалом путешественнике, Краевский произвел настоящий переполох в магазинах готовой одежды, закупив десяток костюмов, брюк, сорочек и пиджаков пенсильванского производства. Вслед за этим вся закупленная одежда переехала в мастерскую белошвейки, которая два дня, не покладая рук, трудилась над изготовлением меток с двумя буквами – «Р. Р.», а потом пришивала их к рубашкам, брюкам и даже носовым платкам новоявленного Перси Палмера.

Не терял времени даром в Пенсильвании и сам «Перси Палмер»: он ходил по улицам, заходил в кабачки и дорогие рестораны, побывал на добром десятке лекций на самые разные темы. Интересовали его, впрочем, только особенности речи жителей своего «родного» штата.

Вернувшись в Нью-Йорк, он поселился в фешенебельном отеле, заказал билет в купе первого класса на поезд «Америкэн старз» до Сан-Франциско, произвел в Bank of New York последнюю на этом этапе пути финансовую операцию по обмену ценных бумаг, необходимых каждому солидному путешественнику. В Лондон была отправлена телеграмма человеку, через которого планировалась связь с редакцией. Депеша имела самое невинное содержание:

Дорогая тетушка Мэри зпт я здоров и продолжаю свое путешествие тчк погода в сан-франциско хорошая тчк = твой рр.

⁂

Постучав в дверь купе, стюард в белоснежной куртке вручил Краевскому-Палмеру меню вагона-ресторана. В тонкой папке был и карандаш, которым пассажиры первого класса отмечали желаемые ими блюда. Спешить Краевскому было абсолютно некуда: до западного побережья экспрессу предстояло промчаться 83 часа – чуть более трех суток. И он небрежно бросил папку с меню на подушку неправдоподобно шикарной и мягкой кровати.

С каждым оборотом колес железнодорожный потомок Пульмана все дальше уносил его от восточного побережья Америки и от длинных рук Манасевича и его агентуры. Только здесь, в поезде, у Краевского исчезло ощущение присутствия рядом некоего соглядатая.

Покидая патриархальную Москву, он не слишком прислушивался к деликатным предупреждениям насчет опасности путешествия под чужим именем, с чужими документами. В Париже он заглянул, как и было условлено, к старинному приятелю издателя Ивана Дмитриевича Сытина. И был весьма удивлен отчаянно-тревожной телеграммой, которая ждала его почти сутки. Телеграмма была отправлена не из Москвы (еще одна предосторожность), а из Тамбова. Содержание телеграммы было самым банальным. Однако условные фразы сигнализировали о необходимости крайней осторожности.

Получил Краевский и еще одно предупреждение – устное, от некоего анонима. Тот явился в гостиницу ни свет ни заря, и поначалу едва не был выставлен Краевским за дверь. Однако пришелец, прекрасно говоривший по-русски, успел назвать два знакомых Краевскому имени и упомянуть тетушку Мэри, и только поэтому был впущен в номер.

– У меня очень мало времени, поэтому слушайте меня, господин Краевский, очень внимательно. Верить мне или не верить – дело ваше, но выслушать вы должны непременно. Мои друзья из Петербурга попросили навестить вас и сообщить, что русской полиции стало известно о некоем заказе вашего друга Дорошевича. Исполнитель этого заказа пойман, и полиции теперь известно многое. В том числе у них есть ваш портрет, известна и особая примета – шрам на внешней стороне кисти левой руки. Вам о чем-нибудь говорит имя Манасевич-Мануйлов?

Краевский отрицательно покачал головой.

– Это страшный человек, и он идет по вашему следу. Хуже того: у него осталось много друзей в парижской полиции. Должен сообщить вам, что Французская секретная полиция не слишком церемонится в выборе способов действия для достижения цели. Цель в нашем случае – это вы, господин Краевский!

– Значит, украденный у меня вчера чемодан – дело рук этого самого, как его? Манасевича?

– У вас украли чемодан? Когда это случилось? Где?

– Прямо здесь, в отеле. Прихожу, а чемодана нет…

– Заявили протест дирекции?

– Разумеется, – пожал плечами Краевский.

– Вы, как я понял, газетчик. Человек, стало быть, наблюдательный. Вспомните, пожалуйста: как реагировала обслуга отеля на ваше возмущение?

Краевский задумался, припоминая:

– А ведь они не слишком удивились, мсье… Да-да, они вели себя так, словно ожидали чего-то подобного! – Краевский с силой ударил кулаком в ладонь. – Проклятые фарисеи!

Визитер хмыкнул:

– Как правило, прислуга в приличных отелях вышколена и достаточно наблюдательна. Если бы сюда заехал профессиональный гостиничный вор, они перевернули бы весь отель! Я уже не говорю о том, чтобы пропустить постороннего…

– Хм… Простите, мсье, но вы-то просочились в номера! – Краевский подозрительно поджал губы.

– Я служу в полиции! – легко улыбнулся визитер.

– Значит, мой чемодан украли плохие полицейские, а вы хороший? – не удержавшись, съязвил газетчик.

– У меня и у тех полицейских разные друзья в Петербурге, – пожал плечами посетитель. – Но мы отвлеклись. Надеюсь, паспорт был не в чемодане?

– Паспорт достаточно тщательно спрятан.

– Ваш номер был обыскан?

– Я ничего не заметил…Значит, если и обыскан, то весьма деликатно… Послушайте, а кто вас прислал?

– Я не могу вам этого сказать, – вздохнул визитер. – Немедленно, прямо сейчас, уезжайте в Лондон, и постарайтесь сделать это незаметно. Если вас поймают с чужим паспортом, то тут же отправят в Россию – и отнюдь не для того, чтобы вручить подарок. Скорее всего, там вас ждет обвинение в шпионаже и тюрьма. Прощайте, и будьте осторожны! Постарайтесь быть все время в компании людей – неважно кого, но в компании…

Незнакомец коротко поклонился и направился к двери.

– Погодите! Как же я вынесу паспорт из отеля? Как я доберусь с ним до парома, если все обстоит так, как вы говорите?

Визитер пожал плечами и взялся за ручку.

– Погодите же! – Краевский взялся за виски, мучительно размышляя над возникшей дилеммой.

Визитера могли прислать его добрые друзья, но и не только! И названные имена, и упомянутая тетушка Мэри – все это могло быть частью игры. Зачем нападать на человека, обыскивать – если можно задурить голову и сделать так, что простофиля сам отдаст драгоценный паспорт? Однако другого выхода Краевский просто не видел.

– Послушайте, – нерешительно начал он. – А не могли бы вы, мсье…

– Мы так не договаривались, – перебил визитер. – Мой русский друг просил меня только предупредить вас!

– На кой черт мне ваше предупреждение, если я под наблюдением! Я могу заплатить, в конце концов!

Визитер хмыкнул:

– Смотря за что и сколько, мсье!

– Можете вы привезти мне этот проклятый паспорт в Кале, к парому?

– Допустим, могу, – задумался посетитель. – Но тот, кто охотится за вами, может напасть на вас как раз на пароме! Ладно, где наша не пропадала! Я возьму этот паспорт и отдам его вам в Дувре! На британской территории наши люди «работать» не рискнут! Но я потеряю много времени, мсье!

– Триста франков покроют ваши потери?

– Лучше пятьсот, – без стеснения заявил визитер. – Половина вперед, мсье!

– Торговаться не стану! Отойдите, пожалуйста, в сторону! – Краевский открыл дверь номера, встал на колени, запустил руку под коридорную ковровую дорожку и извлек драгоценный паспорт.

– Ловко! – оценил посетитель. – Надо будет взять этот способ на заметку.

Спрятав паспорт и аванс, он уточнил время отправки парома, откланялся и удалился.

Этот неожиданный визит, разумеется, не прибавил Краевскому настроения. Принятое им решение поставить на кон всю задумку было спонтанным. Собираясь в дорогу, он терзался сомнениями – увидит ли в Дувре этого незнакомца?

Утешало газетчика одно: незнакомец забрал только паспорт и не схватил при этом его за шиворот. Что ж, если встречи в Дувре не произойдет, он вернется в Москву. Не солоно хлебавши, как говорится – но что делать?

Настроение у Краевского поднялось только в Кале, когда у самого трапа дорогу ему преградили ажан[48] в традиционной форме и с ним двое в статском.

– Мсье Краевский? Вам придется пройти с нами…

Спорить было бесполезно.

В служебном помещении Краевского заставили раздеться догола, перещупали всю одежду, вытряхнули на стол содержимое саквояжа.

Уже через десять минут ажан начал бросать на статских спутников недружелюбные взгляды. А через двадцать, когда статские, не сказав ни слова, торопливо вышли наружу, сельский полицейский раздвинул густые усы в виноватой улыбке:

– Надеюсь, мсье, вы не в претензии на меня? Эти господа из Сюрте[49] заявили, что вы русский социалист и перевозите опасные предметы. Одевайтесь, мсье, а я помогу собрать ваши вещи…

Взойдя на паром, Краевский перевел дух, бросил саквояж на багажную полку забронированной им каюты и тут же вышел на палубу, присматриваясь к пассажирам и заодно поглядывая на небольшую группу провожающих. Незнакомца из гостиницы нигде не было видно – зато на берегу он заметил двух молодчиков из Сюрте. Укрывшись под каким-то навесом, они явно дожидались отхода парома – очевидно, в надежде, что кто-нибудь из припоздавших пассажиров будет искать Краевского. Борясь с детским желанием показать сыщикам язык, он ушел в каюту и углубился в газету – английские и французские газеты были предоставлены господам путешественникам в изобилии.

Лишь когда паром закачало на крупной волне Ла-Манша, Краевский предпринял детальный осмотр парома. Народу на нем было немного, не более трех десятков человек. За три часа плавания к английским берегам Краевский десяток раз обошел все палубы, столько же раз заглянул в бар. Он не пропустил внимание грузовой отсек судна, заглянул в машинное отделение и даже сунулся на капитанский мостик – незнакомца из отеля не было видно нигде!

Оставалась последняя надежда: он перебрался в Дувр на каком-то другом судне и ждет Краевского там.

Когда паром пришвартовался к причалу Дувра, пассажиры столпились возле сходней.

– Мсье, вы не поможете мне управиться с этой проклятой корзиной? – жалобно попросил Краевского какой-то старик в клетчатом непромокаемом плаще с капюшоном, из-под которого торчала только пегая бороденка.

Только врожденная деликатность не позволила Краевскому послать старикашку ко всем чертям. Выхватив тяжеленную корзину из рук старика, он присматривался к людям на причале, надеясь увидеть незнакомца из отеля.

Едва сойдя на берег, Краевский поставил ношу на причал и решительно повернулся к старику с намерением посоветовать тому найти носильщика.

– Идет дождь, и носильщиков не видать, мсье! – заныл старик. – Донесите мою корзинку хотя бы до пассажирского павильона, прошу вас!

Мысленно проклиная немощного попутчика, Краевский широким шагом направился к павильону, плюхнул корзину у его дверей на землю, сердито повернулся к старику и… замер. Тот неторопливо отдирал приклеенную бороду, густые брови и превращался в незнакомца из французской гостиницы!

– Проклятая корзина! – пожаловался незнакомец, доставая откуда-то из недр своего плаща конверт с паспортом. – Но ничего не поделаешь – это часть моей маскировки. По-моему, весьма удачной: вы на пароме прошли мимо меня не менее полутора десятков раз и даже не обратили внимания! Вы не забыли, мсье? С вас еще двести пятьдесят франков… Благодарю… И последнее, мсье: я не заметил на пароме моих сердитых коллег, то тем не менее настоятельно рекомендую вам до отхода поезда на Лондон держаться поближе к бобби[50] – во-он он стоит! И в случае чего – зовите полицию во все горло! Сюрте здесь не любят совершенно. Прощайте – и удачи вам!

⁂

В дверь купе постучали. Задумавшийся Краевский обернулся и мило улыбнулся стюарду, вернувшемуся за меню:

– Простите, я задумался и не успел выбрать себе обед. Может, раз уж вы здесь, вы порекомендуете мне что-нибудь особенное?

– Сэр, у нас в вагоне-ресторане два шеф-повара. Немец и француз. Обоих компания переманила из лучших ресторанов, и, как вы понимаете, не зря! Нынче вахту несет Гуго из Бремена. Утверждают, что его жареные колбаски со специальным соусом – нечто божественное! – Стюард поцеловал кончики собранных в щепотку пальцев в белоснежной перчатке.

– Вы француз?

– Я никогда не был во Франции, сэр. То есть родители привезли меня в Америку совсем маленьким. Но мне всегда хотелось побывать там, сэр…

– Вы не пожалеете. Это чудесная страна!

Когда стюард вышел, Краевский снова повернулся к окну, за которым мелькали бескрайние просторы. Он глубоко вздохнул: на трое суток пути можно, пожалуй, забыть обо всех проблемах, прошлых и, без сомнения, будущих неприятностях.

⁂

Загремели цепи якорей, и грузопассажирский пароход China остановился на последнюю ночевку перед Японией. Обитатели курительного салона, коротающие здесь время после ужина с сигарами, коньяком и бесконечными чашками кофе, переглянулись и дружно потянулись к выходу на палубу. За две с лишним недели путешествия многие сдружились, с десяток пассажиров звали друг друга по имени и перешли на «ты». Были, конечно, и такие, которые держались особняком и поглядывали на прочих свысока или с оттенком пренебрежения. Вот, к примеру, японец Кодама, владелец пороховой фабрики в Иокогаме – он возвращался на родину из деловой поездки. Или толстяк-араб, принц Азиз Гасан, утверждавший, что является родным племянников самого египетского хедива[51].

Мистер Палмер из Пенсильвании, хоть и не был племянником высокопоставленных особ, тоже держался несколько обособленно, и уж, конечно, ни с кем не фамильярничал. Единственный человек, которого он выделял и даже слегка опекал, был совсем молодой клерк из конторы сталепрокатного завода в Детройте, откровенно гордившийся тем, что совет директоров доверил ему важную миссию представителя компании в Токио. Питер Ривер возвращался из отпуска, и считался среди пассажиров большим знатоком Японии – если не считать самих японцев, разумеется.

Вот и сейчас Ривер выскочил из курительного салона одним из первых, пробрался к фальшборту и замахал руками:

– Это еще не Иокогама, господа! Городишко у входа в пролив – бывший курорт, Иокосука! Нынче здесь нет отдыхающих – немцы помогли японцам создать здесь передовой форт обороны от кораблей противника! Видите сооружения из бетона по обеим сторонам пролива? За ними спрятана добрая сотня орудийных стволов, которые в нужный момент покажутся наружу и разнесут в щепки любой корабль!

– Но чтобы попасть в прицел замаскированной артиллерии, вражеский корабль должен миновать пару минных полей! – снисходительно улыбнулся Кодама. – Мы остановились у самой границы опасной зоны! Кроме того, вы, мистер Ривер, немножко не правы: береговые укрепления построены, действительно, по германским чертежам – но ни одного немца по соображениям секретности сюда не пустили! Строили мы, японцы!

– Да, господа, вы будете пользоваться гостеприимством моего корабля еще почти сутки, – подтвердил присоединившийся к компании пассажиров капитан. – Утром мы возьмем на борт лоцмана: пройти эти минные поля без него невозможно! И сам проход занимает около десяти часов…

Принц Гасан с опаской перегнулся через фальшборт, вглядываясь в мелкие серые волны, словно ожидая увидеть там кучу мин.

– Надеюсь, что проход в минных полях достаточно широк для нашего корабля, капитан! – заявил он. – И что лоцман знает свое дело!

– О-о, насчет этого вы можете не сомневаться, ваше высочество! – слегка поклонился капитан. – Здешние лоцманы великолепно знают свое дело. Тем более что фарватер прохода в минных полях периодически меняют. Ну, переставляют мины – на всякий случай, как говорится…

Далекие берега казались абсолютно безжизненными, серые волны октябрьского моря – неприветливыми. Ощущение того, что в нескольких ярдах в этих серых волнах притаилась смерть, настроение также не прибавляло. И пассажиры, не сговариваясь, потянулись в теплоту и уют курительного салона, где и просидели почти до утра, глотая бесконечные рюмки виски и коньяка.

⁂

Едва рассвело, как к кораблю причалил лоцманский катер. Высадив на судно лоцмана, катер с его помощником потихоньку двинулся вперед, постоянно обмениваясь сигналами флажков с береговыми наблюдателями. China послушно, как на привязи, шла позади катера самым малым ходом и встала у причала Иокогамы, как предсказывал капитан, почти через десять часов. Предстоял полицейский, таможенный и врачебный контроль. Пассажиры первого и второго классов ожидали в ресторане, трюмных путешественников выстроили на палубе.

Краевский прерывисто вздохнул: сейчас ему предстояло самое серьезное испытание с начала опасного путешествия.

Первым в ресторан вошел доктор. Он с любезной улыбкой обошел пассажиров, не задавая никаких вопросов и так же молча вышел. Следом стали приглашать к выходу пассажиров первого класса. Палмера выкликнули одним из первых. Стараясь держать лицо невозмутимым, он вышел на палубу и тут же попал в окружение агентов отелей, наперебой расхваливающих услуги своих гостиниц. Палмер кивнул маленькому человечку с надписью «Oriental Palace Hotel» и тот с бесконечными поклонами повел его к трапу, под которым кружилось множество разнокалиберных лодок.

– Погодите! – щепетильный мистер Палмер остановился у ступеней трапа. – Позвольте, а полицейский контроль? Таможенный досмотр?

– Все уже позади! – сиял улыбками агент. – Багаж отправят прямо на таможенный склад. Ваши чемоданы помечены, мистер Палмер? Тогда поставьте вашу подпись вот здесь, и я привезу ваш багаж прямо в отель через пару часов.

Палмер глубоко вздохнул и начал спускаться по трапу.

Глава десятая

Токио

– Что ж, поздравляю вас, барон! – господин Осама поудобнее устроился на диване в номере Oriental Palace Hotel, занимаемом Агасфером и понюхал, плавно покачивая, рюмку с коньяком. – Ваш авторитет в иностранной колонии возрос!

Отставив рюмку, Осама перебрал десятка два визитных карточек, разбросанных на круглом столике.

– Немцы, аргентинцы, американцы, и, конечно же, англичане… Для вас широко раскрыто множество дверей!

– Моя заслуга здесь невелика, – поскромничал Агасфер. И многозначительно добавил: – Если уж кому-то из нас и следует принимать поздравления, так это вам, господин Осама!

– Ну-ну! Мои усилия были предприняты с вашей подсказки, господин Берг! Надо же! Вы и меня приучили комфортно чувствовать себя в европейских креслах и пить коньяк!

– Я полагаю, что вы явились ко мне не только для расточения комплиментов, господин Осама! Я чувствую, что у вас есть серьезный разговор!

– Вы правы, барон! Как это сказано в вашей Библии? Вслед за временем разбрасывания камней наступает время их сбора – так, кажется?

– Не совсем, – мягко поправил Агасфер. – Вы немного упростили цитату из Ветхого Завета: время разбрасывать камни и время собирать их. Слова Экклезиаста, сына иерусалимского царя Давида, означают, что вслед за принесенным Господом миром на земле наступает время собрать камни, из которых были построены крепости, и приступать к созиданию из этих камней святынь…

– В самом деле? Простите, барон, но я имел в виду несколько другое, и цитата показалась мне уместной. Я подразумевал наступление время собирания посевов из того, что было посажено. В общем, наступает время вашей непосредственной работы, господин Берг! Я ввел вас в общество, вызывающее подозрение, и хочу получать информацию из этого общества!

– Уж не получен ли из Германии благоприятный для меня отзыв, Осама-сан?

– Благоприятный? Вы уверены, что немцам есть за что благодарить вас? Если это так, я хотел бы узнать об этом поподробнее!

– Я не совсем правильно выразился, Осама-сан. Самым благоприятным для меня был бы ответ ваших немецких друзей типа того, что никакими компрометирующими данными на меня они не располагают!

– Ответа пока нет. Возможно, вы правы: он может и вовсе не поступить. Но держать вас в «запасе», как вы выразились, не так давно, слишком расточительно! Уж не думаете ли вы, барон, что я наладил ваши приятельские отношения с гнездом иностранцев просто так, ради вашего веселого времяпрепровождения? Среди подданных иностранных государств, которым дозволено пребывание в Японии, есть немало, я уверен, и наших врагов! И ваша задача – помочь нам выявить их!

– Не слишком благородная миссия выпала на мою долю, – невесело усмехнулся Агасфер. – Утром хлопать людей по плечу и уверять в своей дружбе, а вечером писать на них доносы?

– Фи-и, теперь вы, господин Берг, начинаете опошлять мои слова! – поморщился Осама. – Я не предлагал вам писать доносы на всех и каждого! Друзей у Японии гораздо больше, чем врагов! Но среди иностранных коммерсантов, аккредитованных в Японии, есть беспринципные люди, которые используют бремя нашей войны в свою пользу! Разве не так?

– Вы имеете в виду торговцев, снабжающих оружием и продовольствием осажденный Порт-Артур? Мне доводилось слышать намеки на коммерцию такого рода, – кивнул Агасфер. – Но хочу заметить, что и в порты Японии ежедневно приходят корабли из стран, заявивших о своем нейтралитете, но, тем не менее, снабжающих Японию так называемой контрабандой. Это просто бизнес, и ничего большего! Разве не так?

– Я соглашусь с вашей оценкой относительно снабжения нашей страны необходимыми товарами: это бизнес, выгодный Японии! Но вы же не можете не понимать, господин Берг, разницы между этой контрабандой и помощью врагу!

Агасфер был готов к подобного рода допросам. И отдавал себе отчет в том, что если он не будет приносить 2-му отделу Императорского Генштаба реальной пользы, его просто выведут из игры, «уволят». А что тогда станет с Настей, с его сыном? С самого начала он знал, что ему придется лавировать. Сегодня у него было имя немецкого торговца, работавшего на Россию. Он легко мог его назвать – поскольку торговец, почуяв неладно, успел скрыться в Шанхае. И к тому же поссорился с русскими партнерами, попытавшись их надуть.

– Хорошо, одно имя у меня есть! – вздохнул Агасфер. – Это господин Липман.

– Липман, Липман, – нахмурившись, стал припоминать разведчик. – А нельзя ли немного подробнее?

– Генрих Липман, немец по крови. Представитель крупной английской пароходной компании «Меркурий». Женат на англичанке, живет здесь и в Шанхае. Организовал по просьбе русских три доставки пароходами продовольствия и вооружения в Порт-Артур. Кстати, не без помощи неких японских чиновников из министерства военно-морского флота, – не удержавшись, съязвил Агасфер. – Именно там он добыл необходимые бумаги, позволившие зафрахтованным им пароходам буквально просочиться сквозь блокаду вашего флота в Порт-Артур.

– Очень интересно! – оживился Осама. – Есть еще какие-либо подробности? Например, имена этих чиновников? Даты? Названия кораблей, совершивших рейсы в русскую крепость?

– Могу назвать только один корабль – «Лючия». Я присутствовал уже при окончании разговора, – пожал плечами Агасфер. – Собеседник господина Липмана, кстати, тоже пытался узнать – через кого тот действовал? Но Липман ушел от ответа: он заявил, что таких людей берегут для себя.

Немного подумав, Осама кивнул и отхлебнул коньяку:

– Что ж, все интересующие меня детали можно узнать в самом министерстве. У вас все, господин Берг?

– Пока все! – развел тот руками.

– Держите ушки на макушке, как говорят русские! Если ваша фабрика заработает до окончания боевых действий, можно будет подумать о любопытной комбинации! Вы сами поищете необходимые связи для того, чтобы немножко подкормить своих бывших соотечественников!

– А потом меня обвинят и повесят? Благодарю покорно!

– Какие глупости, – возмутился Осама. – Вы же будете действовать под моим контролем! Под трибунал мы отдадим тех, кто клюнет на нашу наживку! Впрочем, это дело неблизкого будущего. Пока же я попрошу вас присмотреться к одному человеку – он, кстати, живет в вашем отеле!

– Коммерсант?

– Нет, турист, – покачал головой Осама.

– Боже, неужели и в военное время находятся люди, готовые с риском для жизни поглазеть на достопримечательности Японии?

– Представьте себе! – ухмыльнулся разведчик. – И должен вам заметить, что наше правительство из кожи вон лезет, чтобы заманить сюда побольше туристов!

– Зачем они вам? Лишнее беспокойство, и только!

– И беспокойство бывает оправданным, господин Берг! – нравоучительно заметил Осама. – К сожалению, у меня под рукой нет точных цифр, но могу заметить со всей определенностью, что с начала войны на туристическом бизнесе мы потеряли миллионы иен! И десятки тысяч ремесленников – целая отрасль экономики Японии – потеряли возможность продавать туристам свои изделия из кости, кожи, дерева и лака! Нам в Японии дорога каждая иена, которую привезут сюда иностранцы! Именно поэтому правительство публикует во всех американских газетах рекламные призывы посетить Японию – гарантируя при этом покой и полную безопасность! Именно поэтому значительно упрощены правила въезда в Японию, удешевлен проезд сюда. И второй секрет: тем туристам, которые после возвращения из Японии направо и налево говорят о том, как здесь хорошо и безопасно, мы возвращаем часть их затрат на поездку сюда!

– Да, но ведь за ними здесь все равно присматривают!

– А вот на это наше правительство ничего не тратит! Ну, почти ничего, – поправился Осама. – Каждый рикша, каждый гид, каждый служащий отеля и ремесленник сообщают в полицию о своих контактах с иностранцами. Доносительство – не слишком благозвучное слово. Но у нас оно возведено в ранг патриотизма! Я уже не говорю о том, что информаторы, чьи сообщения приносят пользу, получают вознаграждение!

– Так что там с тем туристом, к которому вы просите присмотреться, господин Осама? Неужели вам не хватает вашей армии доносчиков и осведомителей?

– Сейчас я расскажу вам о нем. Однако хочу предупредить, что эта информация строго конфиденциальна! Это американец английского происхождения, его имя Персиваль Палмер…

– Что, он слишком много болтает? Или пытается вызнать какие-то военные секреты?

– Турист как турист, – пожал плечами разведчик. – Разумеется, ему порекомендовано взять гида – в нашей стране они очень дешевы, барон! Ха-ха-ха! Досадно, конечно, что гида он взял только на второй день пребывания в Японии – произошла маленькая накладка, так сказать! Слава богу, что Палмер был без пристального наблюдения только полдня. Вряд ли он сумел за это время узнать что-то лишнее – скорее всего, просто шатался по Иокогаме. Все остальное время Палмера можно восстановить поминутно – Тем более что большую часть времени он проводит в компании других туристов из числа тех, с кем ехал сюда на пароходе.

– И вы предлагаете мне войти к нему в доверие и узнать – что он делал и где был первые полдня?

– Дело не в этом…

– Тогда в чем будет заключаться моя задача? – Агасфер начал терять терпение.

Осама допил свой коньяк и вопросительно поглядел на собеседника. Извинившись за невнимательность к гостю, тот снова наполнил рюмки.

– Даже не знаю, – Осама хмуро разглядывал на свет коньяк в своей рюмке. – Паспорт у него в полном порядке – это проверили и при въезде в страну, и несколько позже, когда гостиничный бой взял у него в чистку смокинг, в кармане которого оказался паспорт и несколько старых писем. Аккредитивы на крупные суммы – наши финансисты проследили их до Парижского банка, дорожные чеки – всё о’кей, как любят говорить американцы. Он не проявляет повышенного интереса к военным объектам, не встречается с подозрительными людьми… Во время поездки в Нагасаки ему предложили экскурсию на крупнейшую корабельную верфь «Мицубиси» – он поначалу отказался, а потом, подумав, сказал, что кораблестроение – прекрасное дело для инвестиций, и согласился. С ним были не только инженеры «Мицубиси», но и наши люди – никакого интереса к секретам! Через несколько дней его тур заканчивается, и Палмер уезжает…

– Так в чем же дело? Что у него не так, у вашего Палмера, господин Осама?

– Одна маленькая деталь, барон: он родом из штата Пенсильвания. И все его вещи – от пальто до последнего носка – всё пенсильванское! Всё, понимаете? А чемоданы оклеены визитными карточками отелей десятка разных стран! То есть мистер Палмер – завзятый путешественник! Не сидит на месте, а странствует по всему свету. И в своей Пенсильвании, по его собственному признанию, бывает очень редко. Разве так бывает, господин Берг? Вы понимаете, к чему я клоню?

– Мало ли людей редко бывает на свое родине, господин Осама?

– Я не об этом, Берг! – терпеливо пояснил разведчик. – Слишком уж он пенсильванистый! Вот вы, к примеру: разве, будучи в Париже, вы откажете себе в удовольствии сшить смокинг у модного портного? Или не приобретете в Индии набор для бритья или шелковый шарф? В Испании – удобную и практичную обувь, которой славится эта страна? А у Палмера даже на последнем носовом платке метка пенсильванского магазина! Складывается впечатление, что этот человек по дороге в Японию избавился от всех вещей, разделся догола и оделся исключительно в «made in Pensilvania»! Словно напоказ: глядите, я оттуда!

– Кажется, я понимаю, что вы имеете в виду! – Агасфер задумчиво покивал головой.

– Возможно, все это ерунда, а сам Палмер – просто безобидный чудак, – признался Осама. – Но все-таки что-то меня гложет… Найдите повод познакомиться с ним сегодня за ужином. Завтра вечером, по моим сведениям, в ресторане нашего отеля небольшой банкет по поводу рождения ребенка у кого-то здешних американцев. Палмера уже пригласили, вас тоже пригласят… Что вы так улыбаетесь, Берг?

– Я бы не удивился, если бы узнал, что настоящий инициатор этого приема сейчас пьет мой коньяк, – рассмеялся Агасфер.

Осама поначалу нахмурился, но, не выдержав, тоже расхохотался. Посерьезнев, он закончил:

– Вы человек наблюдательный, Берг! Просто поговорите с ним. Приглядитесь – вдруг тоже заметите какую-то странность. О’кей?

Агасфер развел руками: от таких предложений не отказываются…

⁂

На обещанном банкете все присутствующие крепко выпили. В конце вечера, как водится, гости разбились на небольшие группы и болтали о чем угодно, забыв про виновника нынешнего торжества, заснувшего прямо за столом. Время от времени компании перемешивались и снова незаметно разбивались на группы по интересам. Агасферу показалось, что Палмер, как и он, частенько пропускал рюмки. И, чокнувшись, частенько ставил рюмку на стол.

Ну и что, подумал он. Мало ли по какой причине человек пропускает?

Скоро ему надоело прислушиваться и присматриваться к Палмеру, и он, устроившись в уютном уголке, лениво наблюдал за компанией издали.

Незаметно наступило время, когда отягощенные алкоголем люди стали расходиться, – кто шумно прощаясь с остающимися, кто тихо, «по-английски» – не прощаясь. Заметив, что по некоторым признакам вот-вот покинет компанию и Палмер, Агасфер выбрался из своего уголка и незаметно покинул общество.

Выходя из зала, он приметил группу гостиничных боев, терпеливо топтавшихся у дверей ресторана: те, в расчете на чаевые, взяли за правило провожать изрядно «нагрузившихся» гостей до их номеров. Агасферу провожатый не требовался: его походка была тверда. И двинувшийся было к нему наперерез бой разочарованно вернулся на место.

Агасфер жил на втором этаже, и поэтому предпочитал подниматься к себе не на лифте, до которого нужно было пересекать весь вестибюль, а по лестнице, разделенной двумя маршами. В самом конце первого марша латунный пруток, прижимающий к ступеням ковер, был слегка выгнут, и, споткнувшись здесь пару раз, Агасфер запомнил коварное место и, поднимаясь, автоматически всякий раз поднимал ногу повыше.

А вот нынче, задумавшись, он забыл о коварном прутке и споткнулся – да так, что шнурок на левом ботинке лопнул. Бормоча ругательства, Агасфер добрался до второго марша и присел на ступеньку, пытаясь закрепить обрывок шнурка. Вся его обувь шилась на заказ, с учетом его однорукости. Укороченный шнурок с двумя узелками на концах и крючки вместо верхних дырочек позволяли ему обуваться без посторонней помощи.

В это время на лестнице послышались шаги и голоса: один бормотал что-то неразборчивое, второй, писклявый, на ужасном английском, призывал к осторожности и напоминал о необходимости держаться за перила.

Глянув между балясинами лестницы, Агасфер увидел поднимающегося Палмера и поддерживающего его боя. Бой сиял – очевидно, в предвкушении хороших чаевых. Агасфер усмехнулся: либо ему умеренность англичанина просто померещилась, либо в конце вечеринки тот все же напился.

На выгнутом прутке изрядно перебравший Палмер, как и ожидалось, споткнулся – да так, что упал на четвереньки.

И тут Агасфер, не веря своим ушам, услышал крепкое ругательство. На чистом русском языке…

– …твою в самураев мать!

Он поднялся на ноги и уставился на Палмера, сидящего на площадке спиной к нему и растиравшего разбитое колено. Суетившийся рядом бой пытался поднять джентльмена, без конца повторяя:

– Sorry, sorry, sorry…

Первым порывом Агасфера было броситься на помощь. Однако он поступил наоборот: пользуясь суетой на площадке, он на цыпочках взбежал по лестнице и остановился лишь за углом, прислонясь спиной к стене.

Палмер – русский? Свой?

Следующей мелькнула мысль: понял ли это бой? Обратил ли на это внимание?

Хлопая левым ботинком, Агасфер быстро доковылял до двери своего номера и, вставив ключ в замочную скважину, снова прислушался. Судя по звукам, бою удалось поднять Палмера, и он спрашивал – сможет ли тот дойти до номера сам, или нужно позвать доктора?

Ругаясь – теперь уже на чистом английском языке – Палмер заявил, что в состоянии добраться сам. Какого черта? Он вовсе не пьян!

Коридор был пуст. Номер Палмера был восемью дверями дальше, по другую сторону коридора… Господи, а эти-то подробности мне к чему?

Агасфер скользнул в номер, мгновенно переобулся, достал из тумбочки пистолет.

Пистолет.

Зачем ему пистолет?

Бой не мог не услыхать великолепную русскую ругань. Вопрос в том – знает ли он русский язык? По крайней мере – русские ругательства? Скорее всего, знает: до войны в этом отеле часто останавливались русские коммерсанты. А если знает, то его гражданский долг – немедленно сообщить куда следует. То есть в полицию.

Как он будет сообщать? Телефонный аппарат в отеле, насколько знал Агасфер, был только один – на стойке у поста старшего портье. Возможно, в кабинете директора отеля. Если бой будет звонить по телефону, Палмера не спасти…

Агасфер поймал себя на том, что стоит под дверью, с пистолетом в руке, прислушиваясь к тому, что происходит в коридоре.

– Извини, парень… Последняя пара рюмок были явно лишними… Сейчас я лягу спать, да… Спать…

За пойманного шпиона в Японии полагается вознаграждение, припомнил Агасфер. Если бой потребует у портье доступ к телефону, ему наверняка придется делиться. А делиться люди не любят нигде – ни в Японии, ни в России, ни в Америке.

Значит, есть шанс, что доносчик побежит в полицию на своих двоих. Но это, как говорят, из области предположений. Вполне может быть, что полицейский дежурит в самом отеле …

Приоткрыв дверь, Агасфер выглянул в коридор. Стоя в дверях своего номера, Палмер хлопал по карманам, явно ища бумажник или мелочь. Нашел, наконец, сунул бою купюру и захлопнул дверь.

Бой приложил было ухо к двери номера Палмера, однако, заметив Агасфера, разогнулся, смущенно улыбнулся, и быстро направился к лестнице. Проходя мимо стоявшего в дверях постояльца, бой склонился в привычном поклоне. Однако Агасфер остановил его:

– Эй, парень! – по-японски окликнул он коридорного. – Мне нужна твоя помощь! Я не могу открыть чемодан!

– Извините, господин, я сейчас пришлю кого-нибудь! Я… Мне срочно нужно идти, господин! Меня… Меня ожидают!

– Ты что, оглох, парень? – Агасфер сделал шаг вперед, хотел поймать парня за рукав, но тот ловко отскочил. – Я немедленно сообщу твоему начальству, и ты вылетишь из отеля как пробка из шампанского! Помоги мне!

– Извините, господин! Я сейчас же пришлю кого-нибудь! – коридорный решительно повернулся и почти побежал по коридору.

Значит, он понимает по-русски и сейчас спешит за своими серебрениками, понял Агасфер. Поднял было браунинг, целясь в спину коридорному, но тут же опустил его. С таким же успехом можно застрелиться самому…

Прикрыв дверь, Агасфер побежал по коридору – но не за боем, а в сторону лифта: он видел там служебную винтовую лестницу. Скатился по ней, выглянул в вестибюль. В этом углу было что-то вроде зимнего сада – повсюду были расставлены кадки с пальмами и другими растениями. По случаю отсутствия в зимнем саду посетителей свет здесь был пригашен.

Укрывшись за кадкой, Агасфер сразу понял, что успел вовремя: коридорный отпрашивался у старшего портье на полчаса – «по очень важному делу». Портье нехотя кивнул. И бой сразу стал сдирать с себя форменную куртку с галунами, нырнул куда-то в служебное помещение – очевидно, в гардероб.

Агасфер, в отчаянии оглянувшись, увидел за пальмами неприметную дверь – боковой выход. Боже, сделай так, чтобы она была не заперта… Если закрыта – придется идти через вестибюль, перед глазами портье. Последующие вопросы неизбежны!

Дверь была заперта, но ключ торчал в замочной скважине. Не похоже на японцев-аккуратистов что-то… Агасфер повернул ключ, отворил чуть скрипнувшую дверь и очутился на улице. Обежал здание, заглядывая в фасадные окна. Он не боялся, что его могут увидеть из гостиницы: на улице было совсем темно. Лишь парадная дверь отеля светилась, да где-то под крышей сияла огнями вывеска отеля.

Доносчик выбежал из подсобки в какой-то хламиде наподобие плаща. Еще раз поклонившись портье, он почти побежал… к тому же выходу, которым воспользовался Агасфер!

Шагая за ним по темному переулку, Агасфер постепенно нагонял его. Здоровой рукой он прихватил на груди лацканы смокинга – чтобы белоснежная манишка не сияла в темноте. Японец, услыхав сзади шаги, обернулся – Агасфер увидел только мутно-белое пятно лица. И рванулся вперед раньше, чем японец, почуявший, наконец, опасность.

Японец заверещал что-то совсем по-заячьи, когда тяжелый протез ударил его по голове. Верещание стихло. Агасфер, поворачивая наполовину ободок на запястье протеза, поморщился: так убивать он не привык. Он покосился на высунувшиеся из незаметных отверстий между безымянным и указательным пальцем два хищных заостренных штыря. Если повернуть ободок полностью, штыри высунутся еще дальше, а кончики их загнутся, превращаясь в крючья. Однажды в Петербурге эти крючья помогли ему перебраться через высокий забор и уйти от преследователей…

Навалившись всем телом на обмякшего доносчика, он поднял голову, осматриваясь и прислушиваясь. Узкий кривой переулок был пуст. Черт возьми – ради кого, собственно, он сейчас убьет этого молодого человека? Может, Палмер долго жил в России и много раз слышал смачное ямщицкое ругательство?

Надо было быстро решать – его могли хватиться в отеле. Будь оно все проклято!

Агасфер повернул голову японского парня набок, приставил один из штырей к его горлу – там, где была сонная артерия. Отвернулся и сделал резкое движение искалеченной рукой. Тело под ним дрогнуло, выгнулось – и окончательно обмякло.

Он высвободил руку, тщательно вытер оба штыря об одежду японца и крутнул ободок на запястье протеза в обратную сторону. Штыри мягко ушли в свои незаметные гнезда.

Агасфер встал, снова прислушался. Кроме журчащих звуков крови, толчками выбрасываемой из сонной артерии, ничего не было слышно. Стараясь не оглядываться, он повернулся и пошел в сторону отеля.

Скоро он оказался возле боковой двери в зимний сад отеля. Осторожно вставил прихваченный ключ в скважину – повернул. Вестибюль по-прежнему был пуст. Агасфер неслышно поднялся по винтовой лестнице, выглянул из-за лифта – черт возьми, как ему нынче везло: и тут было пусто!

Дверь его номера была неплотно прикрыта, и Агасфер с досадой прищелкнул языком, припомнив, что второпях не запер ее. Уже заходя в номер, он услышал легкие шаги и голос:

– Мне сказали, господин, что у вас есть какие-то проблемы? Вам нужна помощь?

Агасфер резко обернулся: это был гостиничный бой, неслышно подошедший по ковровой дорожке.

– Да, черт вас всех побери! – Он постарался говорить пьяным голосом, хотя ночное приключение кого угодно заставило бы протрезветь. – Я непременно пожалуюсь дирекции отеля! Ваш коридорный отказался мне помочь и куда-то убежал – я забыл спросить его имя!

– Господин, у него кто-то сильно заболел дома. Извините, господин! Я пришел вместо Нагарэ…

– Замолчи! Как это он узнал, у него кто-то болен? По голубиной почте, что ли? Я позвал его, когда он провожал к номеру английского джентльмена! Ты покрываешь своего приятеля! Ну, ничего! Пусть с вами, вашими больными родственниками и прочей «голубятней» разбирается директор! Я обойдусь без вашей помощи! Пошел вон!

Агасфер с треском захлопнул дверь перед носом коридорного и бросился в кресло, успокаивая дыхание и пытаясь сосредоточиться.

Если на убитого им коридорного не наткнется случайный прохожий или полиция, его не хватятся до утра, размышлял Агасфер. Черт возьми, нужно было проверить его карманы – нет ли у него каких-либо документов? Но уже поздно – не бежать же обратно в переулок! Так или иначе, поднимется шум: начнут выяснять, кто и когда видел его в последний раз. Вспомнят про Палмера, про меня: не забыл ведь проклятый парень передать портье или кому-то еще о том, что надо помочь господину из 19-го номера!

Надо бы навестить Палмера и выяснить: кто же он на самом деле? Может, это и есть долгожданный связник от Лаврова? Крайне маловероятно, конечно: вряд ли разведчик позволит себе надраться до такого состояния, чтобы потерять над собой контроль и начать ругаться по-русски. Да и идти к Палмеру прямо сейчас бесполезно: наверняка он спит как убитый!

Мысли скакали как зайцы в половодье – с кочки на кочку. Когда-то давно, в детстве, Агасфер был взят отцом на охоту, и эта картинка скачущих зайцев всплыла в его подсознании именно сейчас.

Потом, утром расспрашивать Палмера будет поздно. Значит, попытаться привести его в чувства и поговорить надо сейчас!

Переложив плоский браунинг в задний карман брюк, Агасфер захватил из саквояжа отмычку, ампулу с нашатырным спиртом, и решительно направился к номеру Палмера.

Однако применять отмычку не пришлось. Едва Агасфер примерился, как дверь номера отворилась, и они едва не столкнулись. Палмер был одет и держал в руках дорожный саквояж. Оба замерли от неожиданности, однако Агасфер опомнился первым: он грубо втолкнул Палмера в номер, зашел следом и запер дверь.

– Сядьте, Палмер! Нам надо поговорить, а времени практически ноль!

– What? What is it you think you're doing?! – возмущение Палмера нивелировалось тем, что говорил он вполголоса. – Berg? So think? Or how you got there – what do you want[52]?

– Куда это вы собрались в два часа ночи, Палмер? С саквояжем? Ваш пароход уходит в Сан-Франциско только послезавтра!

– None of your business[53]!

– Было не моим, – перешел на русский язык Агасфер. – Было, пока час назад я не услышал великолепную русскую ругань на лестнице. Ругань на моем родном языке, Палмер! Хотя, скорее всего, вы не Палмер. Тогда кто?

– Вы пьяны, мистер? Или спятили с ума? Какая русская ругань?

– О-о, англичанин из Пенсильвании понимает по-русски? – Агасфер по-хозяйски уселся за круглый стол посреди номера, положил на него тяжело грохнувшую левую руку с протезом. Здоровой рукой он незаметно достал пистолет и прикрыл его краем скатерти с бахромой. – Да сядьте же, наконец, Палмер!

Тот попятился, дошел до кровати и плюхнулся на нее, не сводя глаз с Агасфера и не выпуская их рук саквояжа.

– What do you want, sir?[54] – повторил он.

– Перестаньте валять ваньку! У нас действительно нет времени! Я своими ушами слышал, как на лестнице, споткнувшись, вы выругались по-русски! И поняли, что бой знает русский язык! Вы русский, Палмер! Я видел, как вы пропускали на вечеринке каждую вторую рюмку, но все-таки набрались. Набрались и на мгновение потеряли контроль над собой!

– Butter. I swallowed a piece of butter in the beginning of the party – then you can drink a lot and do not be drunk[55], – устало признался Палмер.

– Я слышал про этот способ, – кивнул Агасфер. – Но масло коварно: оно обволакивает стенки желудка тонкой пленкой. Зато потом весь выпитый алкоголь бьет в голову как молоток. Переходите на русский, Палмер! Как вам, кстати, удалось так быстро протрезветь?

– Тоже ничего особенного, – через силу улыбнулся тот. – Два пальца в глотку над унитазом и пять минут под ледяным душем. Кто вы, Берг? Русский?

– Обрусевший немец, если точнее. И я ваш единственный друг, который может вам помочь выбраться…

Закончить фразу Агасфер не успел: Палмер молниеносно выхватил откуда-то револьвер и целился ему в лоб.

– Прекратите! – поморщился Агасфер. – Стрельба в ночном отеле – лучший способ привлечь всеобщее внимание. Кстати, вы давно у меня на мушке!

Продемонстрировав браунинг, Агасфер положил его на стол. Поколебавшись, Палмер тоже отвел ствол револьвера.

– Если вы и вправду друг, позвольте мне уйти. Коридорный меня раскусил, и наверняка сообщит в полицию.

– И куда вы пойдете? – насмешливо осведомился Агасфер.

– Н-не знаю…

– За коридорного можете не беспокоиться. Он не дошел до полицейского участка. А вот ваше исчезновение будет равносильно полному признанию. Чего доброго, и несчастного боя на вас «повесят». Кто вы, Палмер?

– Репортер из «Русского слова». Газета намеревается сделать репортаж из глубокого вражеского тыла… А что с… коридорным? Вы уверены, что…

Вместо ответа Агасфер повернул ободок протеза. Увидев, как из обычной с виду кисти выдвинулись сверкающие заостренные стержни, Палмер вытаращил глаза.

– Вы останетесь в номере, разденетесь и ляжете в кровать, – Агасфер убрал штыри и спрятал в карман пистолет. – Труп коридорного рано или поздно найдут, наверняка будет расследование. Если вас будут спрашивать о вчерашнем вечере, то утверждайте, что добрались до своего номера без провожатого, сами. Вы много выпили и сразу легли спать. Меня, разумеется, вы тоже не видели. Когда уходит ваш пароход?

– Послезавтра… Вернее, уже завтра, – поправился Палмер. – Но Бога ради – кто вы?

– Потом, все потом! Завтра вы изъявите желание посетить самый лучший магазин поделок из слоновой кости в Токио – вы желаете купить сувениры для друзей. Я напрошусь к вам в компанию. У вас есть гид?

– Да, есть…

– Что ж, попробуем как-нибудь отвлечь его. Если не удастся – я просто дам вам письмо. Не беспокойтесь, – поднял руку Агасфер. – Содержание самое безобидное, адрес парижский. Но вы «забудете» бросить его в парижский почтовый ящик и отправите уже из России. Будете в Петербурге на обратном пути?

– Еще не знаю, – мрачно буркнул Палмер. – Сначала нужно выбраться из этой «гостеприимной» Японии.

– Выберетесь. Положите письмо в новый конверт и напишете адрес, который я вам назову завтра. Его надо будет запомнить.

– Вы, наверное, тайный агент?

– Я обычный коммерсант. И меня в своих репортажах вообще поминать не надо! Боже вас упаси! Хотя бы из чувства благодарности, что я вас вытаскиваю из этого дерьма! Все! Раздевайтесь и ложитесь спать!

⁂

– Ваши утренние визиты ко мне превращаются в традицию, господин Осама! – криво улыбнулся Агасфер, открывая дверь номера и впуская разведчика. – Чего доброго, я могу попасть на заметку персонала отеля! Коньяк?

– В восемь часов утра?! Впрочем, закажите в номер кофе, я капну туда, – Осама прошел к дивану, двумя руками растер помятое лицо.

– У вас красные глаза, господин Осама. Много приходится пить? – посочувствовал Агасфер, дергая за сонетку.

– Не больше вашего, – парировал Осама. – Слишком много работаю… Рассказывайте, Берг, что у вас тут стряслось?

– Стряслось? Где? – удивленно поднял бровь Агасфер.

– Значит, вы не в курсе? Ладно, это может подождать. Как с моей просьбой, барон?

– Вы имеете в виду Палмера? Позавчера познакомились, поужинали в компании американцев. Вчера вместе были на вечеринке – пришлось много выпить, черт возьми!

– Ну и как вам Палмер?

– Обыкновенный британец. Надутый невежа, наверняка не прочитавший ни одной книги. Я упомянул в разговоре Драйзера, он долго морщил лоб и сказал, что знает только одного Драйзера, владельца шкуро-кишечного заводика в Гаррисберге, штат Пенсильвания.

– Значит, все дело в моей излишней подозрительности?

– Не знаю, господин Осама! Вчера я краем уха слыхал, как он сговаривался с кем-то нынче сходить в антикварную лавку. Хотите, пристроюсь к этой компании и понаблюдаю еще?

В дверь постучали. Отдав распоряжение бою насчет двух чашек кофе, Агасфер уселся напротив разведчика.

– На вчерашней вечеринке вы с Палмером были рядом? Все время?

– Ну, так сказать нельзя. Знаете, в компании все то и дело пересаживаются, разбиваются на группы и снова сбиваются в одну стаю… Но он никуда не выходил и ни с кем не секретничал, если вы имеете в виду это.

– А кто из вас ушел раньше? Кто и во сколько?

– Практически одновременно. Я увидел, что он прощается с приятелями, и тоже решил уйти. Твердо убежден, что где-то в интервале между полуночью и часом ночи.

– Его или вас провожали коридорные?

– Нет. Палмер изрядно нагрузился, но цыкнул на боя, который предложил его проводить. На меня коридорные вообще не обратили внимания – я шел слишком прямо и ровно, и был им неинтересен… Господин Осама, что-нибудь случилось?

Дождавшись, пока официант поставит поднос с кофе и принадлежностями на стол и исчезнет, Осаму заговорил:

– Нынче ночью мусорщик нашел труп молодого японца в глухом переулке неподалеку от отеля, буквально рядом с полицейским участком. Полицейские осмотрели тело и обратили внимание на название отеля, вышитое на рубашке. Разумеется, они немедленно явились сюда и произвели дознание…

Отпив с полчашки кофе, Осама щедро долил его коньяком, залпом выпил и снова наполнил свою чашку.

– Портье рассказал, что этот несчастный помог какому-то иностранцу – американцу или англичанину подняться по лестнице и добраться до номера – тот был сильно пьян. Вернулся бой взволнованным, и сразу попросил старшего портье отпустить его на полчаса по важному делу. По какому – он не сказал. Портье отпустил боя – и вот вам труп! – Осама залпом выпил вторую чашку и со стуком поставил ее на стол. – Уберите ваш коньяк подальше, барон! Мне сегодня еще работать и работать!

– Удалось выяснить, кого именно провожал бой?

– Увы, Берг! – развел руками разведчик. – Вы не поверите, но для японцев все европейцы на одно лицо! Тем более что практически все участники вечеринки были в смокингах и белых манишках…

– А вы знаете, господин Осама, мне поначалу тоже все азиаты казались похожими как близнецы, – оживился Агасфер. – И только пожив здесь некоторое время, я стал различать…

– Прекратите, барон! – повысил голос Осаму. – Мне не до шуток! Бой что-то услышал! Или увидел… Но что это могло быть? Парень явно бежал в полицию!

– Но ведь у портье на стойке есть телефонный аппарат, господин Осама! – напомнил Агасфер. – Разве не проще было бы позвонить!

– Откуда я могу знать?

– Постояльцев проверили? Все на месте? – деловито осведомился Агасфер.

Осама вперил в него тяжелый взгляд:

– Господин Берг, мне не нужны помощники! Мне нужна информация! Понимаете – информация! А вы начинаете тут игры в сыщиков-разбойников! Куда это вы убрали коньяк? Где ваше гостеприимство, барон?!

Глава одиннадцатая

Санкт-Петербург

Вьюжным и по-зимнему хмурым январским днем наступившего нового, 1905 года, по Таврической улице Санкт-Петербурга пролетели санки. У дома № 17 с вывеской «Перестраховочное товарищество Злобина» извозчик натянул вожжи. Из санок, откинув меховую полость, не спеша выбрался человек средних лет. Пряча от злого ветерка уши и нос в поднятом воротнике темно-серого статского пальто, он кинул извозчику монету, почти бегом пересек тротуар и скрылся за дверью.

В конторе появление человека произвело небольшой фурор. Все конторские, начиная от скучающего курьера и кончая старшим делопроизводителем, повскакивали с мест. Зазвучало разноголосое «Здравия желаем, ваш-бродь!», «С праздничком минувшим, Владимир Николаевич!».

– Здравствуйте, господа, здравствуйте! – человек ловко, одним движением, опустил воротник, стянул перчатки и пошел по кругу с рукопожатиями. – И вас всех тоже, господа, с Новым годом! Хоть и поздновато, конечно, но ведь лучше поздно, чем вовсе никак, а? Ну, что в нашей столице новенького? А то, признаться, я в легкомысленной Варшаве от жизни отстал! И посетителей что-то не вижу, господа! Этак мы все в спячку впадем, аки медведи в лесу!

Переглянувшись, офицеры Разведочного отделения Генштаба, исправно и каждодневно игравшие роль конторских клерков, едва ли не разом загомонили:

– Тревожно в столице нынче, господин ротмистр!

– Какие тут посетители – попрятались все коммерсанты:

– Об инциденте на крещенском водосвятии[56] не слыхали, господин ротмистр?!

– Бастует столица, Владимир Николаевич!

Лавров протестующе поднял вверх обе руки:

– Помилосердствуйте, господа! Эк вы весь ушат новостей на меня выплеснули! Ну, про рабочие волнения и забастовки я, допустим, слыхал. Да и сейчас, пока от вокзала на извозчике добирался, нагляделся: ходит, бегает народ. И все больше группами. Несколько казачьих разъездов видел. А что за инцидент?

Выслушав короткий доклад о событии на Неве, Лавров нахмурился:

– Покушение или разгильдяйство? Виновник определен? Что государь?

Перебивая друг друга, офицеры рассказали о подробностях – кто что слышал. Прямое покушение или нет – неизвестно, ибо офицер, командующий салютом, сразу покончил с собой. Государь в шоке, и немедленно со всем семейством выехал под усиленным конвоем в Царское Село.

– Ну, про «неизвестность» – чушь! – невесело хмыкнул ротмистр. – Лопухин[57], поди, заявил? Офицер-то, сердяга, только сигнал к стрельбе подавал! В Нарышкином бастионе, где сии пушки установлены, только холостые снаряды заготовлены. Не офицер же под мышкой из Арсенала боевой снаряд принес, право… Там, чтобы боевой снаряд получить, десять разрешений надо оформить, у пяти генералов подписи собрать! Впрочем, разберутся! Чем еще порадуете, господа хорошие?

– Бастует столица, господин ротмистр! Все заводы стоят, даже газет свежих не купить: типографские к забастовке присоединились.

– А я вот в вокзале московскую, свежую купил! «Русское слово»! – Лавров достал из кармана свернутую в трубку газету, и со значением поглядел на агента 1-го класса Харитонова. – С давно ожидаемым первым репортажем героя-репортера Краевского из Японии! Слава богу, что почтовая служба к бунтарям не примкнула! Да-с… Значит, ни клиентов, ни работы? Давайте-ка по местам, господа «конторские»! А то в окошко заглянет кто-нибудь и вообразит, что митинг наблюдает! Господин Харитонов, а вас попрошу ко мне!

Поднявшись к себе в кабинет, ротмистр Лавров аккуратно повесил пальто в шкап, размотал пушистый шарф, и, как был в шапке-пирожке, сел у предусмотрительно растопленного кем-то камина. Кивнул зашедшему следом за ним человеку на кресло напротив, зябко потер руки, протянул их к огню.

– Ну, что, Евстратий, письмецо расшифровали наши мудрецы?

Агент Евстратий Медников, значившийся по всем документам Харитоновым, кивнул и молча протянул начальнику тонкую папку. Тот взял ее в руки, и, не раскрывая, пытливо посмотрел собеседнику в глаза:

– Читал? Что сам-то думаешь? «Липой» не пахнет?

– Не пахнет, Владимир Николаевич. Все удостоверительные знаки и специальные пометки присутствуют. Почерк имеет все несомненные признаки сходства с почерком Агасфера. Конверт признаков вскрытия не имеет. Почтовые штемпели соответствуют действующим.

Лавров молчал, постукивая тонкими пальцами по обложке.

– Да открывайте, Владимир Николаевич! – не выдержал Медников. – Чего вы себе-то душу тянете?

– Стыдновато, брат Медников! – неопределенно протянул Лавров. – Закинули человечка черте куда, а сами…

Махнув рукой, он раскрыл наконец папку. Внимательно рассмотрел со всех сторон конверт, вдумчиво прочел оригинал письма, адресованного «тетушке Мэри», и только потом взялся за голубоватый листок с расшифровкой. Прочитав, снова взялся за конверт:

– Отправлено из Москвы тридцатого декабря минувшего года. Обработано Петербургским почтамтом четвертого января нынешнего. Доставлено нам когда?

– В тот же день, то есть позавчера. Я справлялся на почте, все достоверно: в канун Рождества, в ожидании лавины поздравительных писем и почтовых карточек, почтовики заранее привлекают к разноске дополнительных людей. А с поздравлениями нынче негусто, видать – вот и принесли сразу. Я, как вскрыл, сразу вам депешу в Варшаву отбил.

Лавров снова взял в руки оригинал письма на французском языке, начинающегося обращением к дражайшей тетушке Мэри.

– Как же ты ухитрился, Агасфер, письмо-то переслать? – пробормотал он.

– Поскольку отправление письма из Москвы совпадает по времени с возвращением в Белокаменную господина Краевского, тут, как говорится, и к бабке гадать не ходи! – пожал плечами Медников. – Только Берг мог, по всем раскладам, с Краевским весточку передать! А вернулся газетчик в Москву в конце декабря, «Русское слово» об этом событии протрубило – совпадает!

– А риск? Агасфер, насколько мне известно, ранее с газетчиком знаком не был. Как мог так рискнуть? И Краевского подставить, между прочим!

– Краевский, по моему разумению, не рисковал: письмо-то самое наибезобиднейшее! Шифр применен из наших старых, из тех, что «нераскалываемыми» именуют. Полагаю, к тому же, что первоначально письмецо в другом конверте было: на оригинале просматриваются следы клеевого клапана нерусского образца.

– Это я понимаю, брат Медников! Ты мне другое растолкуй: как Агасфер сумел Краевского, не будучи с ним знаком, под личиной Палмера в Японии расшифровать? Японцы не смогли, со своей мнительностью и подозрительностью, со своими секретными службами! В страну впустили, выпустили – а Агасфер, выходит, раскусил газетчика?

– Про то у самого Краевского спрашивать надобно, – вздохнул Медников. – Газета-то, «Русское слово», сами поминали, уже первый его репортаж из Японии тиснула! В Москву ехать надо, Владимир Николаевич!

– Если железнодорожники не забастуют, – мрачно откликнулся Лавров. – Железнодорожные мастерские, в вокзале говорили, уже на работу не вышли!

– То мастерские! – откликнулся с надеждой Медников. – Подвижному составу бастовать закон не велит!

– «Закон не велит»! Много у нас, в России многострадальной, законопослушных граждан-то осталось, брат Медников? – вздохнул Лавров.

Помолчав, ротмистр прихлопнул папкой по коленям.

– Ехать надо! – решил он. – Но не затем, чтобы узнать, как именно репортер прокололся. Лично меня больше Агасфер интересует – каждая мелочь, каждый штришок! А более всего Краевский меня очень беспокоит: газетчики – народец лихой! Вот уж воистину: ради красного словца не пожалеет и отца! Как бы он не тиснул в газете детективную историю про свое знакомство с Агасфером! Из лучших, как говорится, побуждений… Вот, мол, мы, русские, какие: в самом вражеском гнезде работает русский тайный агент!

– Это совсем дурным надо быть, чтобы такое выкинуть! – потряс головой Медников.

– «Русское слово» теперь наверняка стало настольной газеткой не только для отечественных подписчиков, но и для японских агентов. С лупой наверняка каждый репортаж изучать будут… Так что, Евстратий, сгоняй курьера в билетные кассы. Ночным курьерским поеду. Новицкого с собой, наверное, возьму. Только поздновато, боюсь…

– Владимир Николаевич, а почему не меня? Ежели изволите помнить, у меня в московской охранке, а не у Новицкого, старые друзья-приятели остались. И в каком смысле – поздновато? – рванувшийся было к двери Медников даже остановился.

– Ты иди, иди, распорядись насчет билетов, а потом возвращайся. Я тебе все растолкую, коли не понимаешь…

Когда Медников самое малое время спустя, снова почти вбежал в кабинет начальства, Лавров уже сидел за своим рабочим столом. Перебросил старому другу-приятелю папку потолще:

– Полистай пока, брат Евстратий! Вырезки из иностранных газет снабжены подклеенным переводом – в языках-то ты ведь не силен? И что это ты так дышишь, как старая кобыла? Два раза по лестнице пробежался – и задохся? Засиделись, засиделись все без дела! – зло пристукнул кулаком по столу Лавров. – Гимнастическими упражнениями заниматься надо! И не только тебе, Евстратий!

Поджав от обиды и сравнения со старой кобылой губы и сдерживая дыхание, Медников раскрыл папку. Первой туда была вложена телеграмма:

9 декабря 1904 г. Сан-Франциско. Был в Иокогаме, Токио, Осаке, Киото, Симоносеки, Нагасаки, Матцуяме. Фотографировал пленных. Осматривал госпитали, укрепления, войска. Присутствовал на митингах. Везу массу фотографий. Интервьюировал высокопоставленных японцев. Еду в Россию. = Краевский

– Рисковый мужик! – прокомментировал телеграмму Лавров. – Ему наверняка было велено, по крайней мере, до Европы язык за зубами держать, а он сразу по приезду в Сан-Франциско раскрылся. Ну как же! Сенсация: русский репортер чудом вырвался из лап японских специальных служб! Американские газетчики наверняка с ума посходили, гонялись за ним, интервью брали, как у своего президента… Вторую вырезку от того же числа можешь не читать – это редакция расписывает, как они сей заговор придумали. Мы-то с тобой про это знаем…

Медников медленно перебирал листы и вырезки в папке.

– Видел? Американская газета World предлагала русскому корреспонденту десять тысяч долларов за эксклюзивную публикацию его репортажей – тот отказался. В Европу Краевский отплыл на пароходе «Флора», сорок кают которого были по бешеной цене перекуплены корреспондентами американских и европейских газет. Все десять дней плавания он отбивался от самых соблазнительных предложений… Дурачок!

– Это почему же, Владимир Николаевич? Вполне геройский поступок, можно сказать!

– Ты читай, читай, Евстратий! В Токио первые, декабрьские сообщения о поездке русского репортера под именем Перси Палмера в Японию вызвали шок. И злобу немалую, надо думать! Нашел статейку в парижской «Матэн»? Их собственный корреспондент из Японии пишет, что тамошняя полиция восстанавливает каждый шаг Палмера-Краевского. Допрашивают всех, с кем он общался. Якобы произведены первые аресты. Япошки, пока Краевский от Сан-Франциско до восточного побережья добирался, его запросто грохнуть могли – ты думаешь, их в Америке меньше, чем у нас? Везунчик он!

– А может, и не везунчик, Владимир Николаевич! – возразил, немного подумав, Медников. – Может, специально там раскрылся раньше времени, чтобы шум поднять! Чтобы за спинами братьев-газетчиков хорониться! При таком внимании к своей персоне совершить на него покушение было весьма затруднительно!

– Все может быть, – машинально буркнул Лавров, вновь перечитывая расшифровку письма Агасфера.

Перешивкину. Действую согласно плану. Был вынужден дать согласие на сотрудничество с разведслужбой Имп. Генштаба (2-й отдел). Имею постоянное задание входить в доверительные отношения с иностранной колонией в Токио и других городах. Цель – выявление сочувствующих РА и лиц, помогающих Р информационно, а также организацией поставок из Шанхая в П-А. Обстановка крайне тяжелая: тотальная слежка за всеми неяпонцами. По убеждению хозяев, в Шанхае активно работает резидентура РА. Предположительно – дипведомство. С семьей разлучен – думаю, по мотивам предосторожности хозяев. Мной получено разрешение на коммерцию и согласие на полную комплектацию. Поставщику по японским дипканалам отправлено требование, однако ответа пока нет. Единственный вариант связи и контакта – при получении посылки. = А. Т17

Глубоко задумавшись, Лавров даже вздрогнул, когда шуршащий бумагами в папке Медников подал голос:

– В Париже Краевский сумел скрыться после пресс-конференции, – прочел вслух Медников. – Вышел через черный ход, сел в мотор и уехал. Собратья-газетчики караулили его в Антверпене, Берлине, Варшаве – как сквозь землю провалился! Уже и слух был пущен, что японцы настигли его и вывезли к себе для допросов. А он в Москве возьми, да и объявись! Хоть к нам на службу бери, Владимир Николаевич!

– «К нам на службу»! – с горечью повторил Лавров. – Где ты службу-то у нас видишь? За мелочью всякой следим. И сами у полицейского департамента с Манасевичем под колпаком, можно сказать. Упустили мы свое время, Евстратий! Надо было сразу после государева дозволения на создание нашей службы агентурные сети за кордоном создавать, и, прежде всего – в Японии. Это был наш наиболее вероятный противник на перспективу – а мы?!

– Ты себя не казни, Николаич! – Медников только в самых редких случаях переходил с начальством на «ты». – Ты вспомни: а нам дали эти сети создавать?! Даже подумать об них не дали! Лопухин, как директором департамента стал, как спятил! И Манасевич тут же из Парижа примчался – со своими прожектерскими идеями. Альтернативу сразу антишпионскую при департаменте слепил, козни строить начал. Аппарат едва отстоять удалось, а ты говоришь – «сети»!

– Самое обидное, Евстратий, что после войны – а финал близок, сам понимать должен – начнут в России, по традиции, виноватых искать. Финал-то, скорее всего, для нас тяжким будет. Позорным! И пойдет кампания, как у литератора Гоголя описано: «А подать сюда Тяпкина-Ляпкина!»

– У нас, полагаете, тоже будут виновных в поражении искать? Так ведь знают всю нашу историю в Генштабе!

– Я в этот Генштаб дважды в неделю, как ты знаешь, хожу с докладом. И всякий раз иду как на казнь, Евстратий! Я ведь не рассказывал просто – ни тебе, ни офицерам нашим, как меня там «чистят» всякий раз, особенно если у генерал-квартирмейстера кто-то с Дальневосточного фронта сидит… В конце мая прошлого года напоролся я там на контр-адмирала Витгефта[58]. Веришь ли, брат Евстратий: с кулаками на меня пошел! А уж орал! Что, спрашивает, это и есть начальник разведки?! Ах ты, такой-сякой! И пошло… И в тылу я проедаюсь, и по моей вине моряки и сухопутные войска слепы и глухи. Что от фронтовой разведки никакого толку – нужна глубокая разведка – а где она, мерзавец ты этакий!? Еле-еле успокоил его генерал-квартирмейстер. Или еще: совсем недавно, в декабре, таким же макаром напоролся я в начальственном кабинете на адмирала Иессена Карла Петровича[59]. Я-то в приемной дожидался, сам понимаешь – а начальство за какой-то надобностью порученца вызвало – тот и доложил. Так и так, мол: дожидается с докладом начальник Разведочного отделения Генштаба! Адмирал как услыхал, что таковое имеется, сам за мной в приемную выскочил… «А подать сюда Тяпкина-Ляпкина!» Те же самые обвинения, так же стыдил и срамил. Не хотите ли, мол, ротмистр, взять на свою совесть гибель тысяч моряков, которые не знают ни сил противника, ни его планов, ни дислокации? Я, конечно, не выдержал: напомнил, что у морского министерства агент свой в Японии до войны еще был. И весьма толковый – капитан второго ранга Русин. И что ведомство адмирала Авелана[60], получая ценную информацию от своих агентов из Японии, не спешило делиться ею с Главным штабом…

Лавров встал из-за стола, прошел к окну и несколько минут стоял, бездумно глядя на летящую вдоль Таврической снежную круговерть. Не зная, что сказать, Медников только вздыхал и машинально листал вырезки из европейских и американских газет.

– Да, брат Медников, чего уж греха таить: донесения военно-морских агентов попадали в военное ведомство очень редко, и только после предварительного отбора в Главном морском штабе. Вот она, цена нашей ведомственной разобщенности, Евстратий! Адмиралу, прямо скажу, было наплевать на то, что подобная «фильтрация» отрицательно сказывалось на осведомленности Военного министерства о военно-морских аспектах угрозы России. Российская военно-морская агентура в Японии была совершенно изолирована, и поэтому для всей нашей армии ее работа практического значения не имела… Мы с тобой не генералы, не адмиралы, брат Медников – и то понимаем, что война должна была начаться с морских операций и десантов. А посему военно-морские сведения имели для сухопутных штабов на Дальнем Востоке огромную ценность!

Медников промолчал.

– Так-то, господин агент первого класса! – наконец отвернулся от окна Лавров. – Но, доложу я тебе, кое-когда из подобных разносов можно и пользу извлечь! Тот же адмирал Иессен мне в пример дипломата из Шанхая поставил. Тот, якобы, за несколько месяцев, с нуля разведцентр под носом у японцев организовал. Добывает сведения о мобилизационных планах противника, о ремонтируемых на верфях кораблях – с указанием сроков их выхода в море. О настроениях в высшем военном руководстве Японии информацию дает… И заметь: не только в МИД, по принадлежности, но и во Временный морской штаб наместника Алексеева!

Медников недоверчиво поглядел на начальника.

– Да-да, Евстратий! Даже фамилию того дипломата назвал – слышал ее в Ставке наместника, генерал-адъютанта Алексеева[61]. Оказалось, бывший посол в Корее, Павлов, который был вынужден покинуть страну пребывания из-за японской оккупации и закрытия посольской миссии. Я, признаться, не сразу поверил: думаю, он нарочно меня побольнее укусить хочет! Пришлось мне навести кое-какие справочки в канцелярии графа Ламздорфа…

– Высоко летаете, оказывается, господин ротмистр! – с еле заметной иронией отозвался Медников. – С графьями знаетесь, в канцелярию самого министра иностранных дел вхожи! Кабы не знал вас, непременно заметил: скажи мне, кто твой друг…

– Боже меня упаси в друзьях его светлости числиться! – поморщился Лавров. – Про его нетрадиционную любовь к мужскому полу весь Петербург знает! Слухи про то пошли, когда он еще исполнял должность директора той самой канцелярии МИДа. А я в свое время помогал той канцелярии организовать должным образом шифровальное дело. Нынче он, конечно, если при встрече и вспомнит меня, так только два пальца при встрече подаст. Но с Павловым помог! Незаурядный оказался человек, между прочим – хоть и «бугор»! Ну, подробнее я тебе как-нибудь на досуге расскажу. А что касаемо поездки в Москву Новицкого – так нужно человеку помочь «опериться» в нашем деле! Он хоть и по жандармскому ведомству числится, но в контрразведке опыта, считай никакого! А тебя, Евстратий, учить – только портить, как говорится!

– Вам виднее, конечно, господин ротмистр! – Медников вздохнул: уж очень ему хотелось в Белокаменную снова прокатиться. Но понимал: молодежь натаскивать тоже надо. – Предупредить Новицкого насчет поездки?

– Сам скажу, Евстратий! А сейчас в Генштаб сходить надо, на очередную головомойку. Насчет поездки в Варшаву отчитаться и в Москву отпроситься. Формальность, конечно, но без этого нельзя!

– Гм… Владимир Николаевич, а вот по начальству я бы вам сегодня ходить не советовал, – заявил Медников. – Не мое собачье дело, конечно, но селезенкой чую: не пустят вас нынче в Москву!

– Это почему? Думаешь, к расследованию о покушении на государя «пристегнуть» могут?

– И это могут, и вообще в Петербурге нынче неспокойно. В воскресенье готовится что-то вроде крестного хода к Зимнему. Петицию какую-то, слышно, царю приготовили. А мероприятие грандиозным быть обещает, массовым. Власти вроде и разрешили, а по тайному распоряжению градоначальника все одно: начальнику штаба войск генералу Мешетичу велено обеспечить правопорядок в столице любыми средствами! Так что с оружием и полным боекомплектом войсковые части к столице подтягиваются!

– Ну, ты наговоришь! – недоверчиво покосился на Медникова ротмистр.

– Верьте слову! – зашептал Медников. – И робяты из охранного мне по старой дружбе шепнули: по агентурным данным, к мирному шествию толпы намерены подмешаться вооруженные эсеры с политическими лозунгами. Что первоначальный текст той верноподданейшей петиции переписан уже с добавлением политических по сути и оскорбительных для государя требований! Все петербургское начальство этого будущего воскресенья с ужасом ожидает, друг за друга прячется. Верьте слову: не отпустят! Так что предлагаю нелегально ехать, без доклада начальству! Вас же из Варшавы не отзывали?

Лавров покачал головой.

– Ну и пусть считают, что вы еще там!

– Провокатор ты, Медников! Дисциплину нарушать подбиваешь! Но… Ты прав, черт возьми! Тут и без нас разберутся, полагаю… А если протелефонируют мне?

– Не протелефонируют! – Медников достал из бокового кармана кусачки и тут же убрал их. – Не работают у нас в конторе нынче телефоны, Владимир Николаевич!

– Все предусмотрел, беспоповец хитрый! – покачал головой Лавров. – А я-то в ресторацию приличную сходить намеревался, пару визитов сделать… Но раз такое дело – носа высовывать до поезда мне отсюда не стоит! Чтоб не увидел никто!

– И не высовывайте, Владимир Николаевич! – обрадовано зачастил Медников. – За обедом я пошлю человечка, а визиты ваши подождут!

⁂

К ночному курьерскому в Москву Лавров и Новицкий едва не опоздали: с наступлением темноты Петербург словно вымер. Улицы были совершенно пусты, и даже извозчиков не было видно на обычных, излюбленных ими биржах.

Спутники, видя такое дело, постепенно ускоряли шаг. Эта мера позволяла им заодно и разогнать в жилах кровь: легкий дневной морозец с наступлением темноты превратился в жалящего холодом монстра.

Два-три извозчика, попавшихся им по дороге, не остановились, не отреагировав ни на разбойничий посвист Новицкого, ни на призывное лавровское: «голубчик, два рубля до вокзала дам!» и размахивание саквояжем. Наконец Новицкий, высвободив одно ухо из-под башлыка, вовремя услыхал набегающий из переулка стук копыт, и, рванувшись, перегородил переулок своим телом с растопыренными руками. Деваться извозчику было некуда, и он натянул вожжи, опасливо вглядываясь в ночных пассажиров.

Усевшись в кошеву, Новицкий немедленно начал пытать ваньку:

– Вы куда все подевались, мерзавцы? Извозчики, то есть? Из города сбежали все, что ли? Или клад нашли, и порядочные пассажиры с их гривенниками уже не интересны?

– Тута сбежишь! – мрачно ответствовал ванька. – Седок нонесь поганый пошел, пакостный! Садишь его, как порядочного… До места довез – а он заместо двоегривенного револьверт в рыло сует… И слова всякие обидные говорит: почему не бастуешь, мол, как всякий сознательный пролетарий? Грозит ишшо: увижу, дескать, еще раз твоё рыло – все пульки из барабана в морду-то и покидаю!

Лавров и Новицкий переглянулись. Ванька же, воодушевленный сочувственным молчанием, продолжал:

– Лошаденку мою хотели сегодня это… Как же он, сучий потрох пролетарский, сказал? Мы, грит, на полдня нынче твою дохлятину экспра… экспру…

– Наверное – экспроприируем? – подсказал Лавров.

– Вот-вот, так и сказал, в рот ему дышло! Кое-как отговорился: еле живой кобылку свою представил… А куда мне без лошадки-то, господа хорошие? Ой, простите – не товарищами ли будете?

– Нет, не товарищами, – дружно рассмеялись седоки, хотя смешного в рассказе ваньки, признаться, было маловато.

У Московского вокзала Лавров щедро дал извозчику полтинник, и тот, не дожидаясь набегавших откуда-то с вокзального дебаркадера пассажиров, принялся нахлестывать свою животину и умчался.

Как бы там ни было, но до отхода поезда оставалось еще около часа, и Лавров предложил погреться в павильоне. Станционный жандарм проводил пассажиров подозрительным взглядом и успокоился только тогда, когда те зашли в желтый круг фонаря и можно было разглядеть их форменную одежду.

– Как нынче московский курьерский? – поинтересовался Лавров.

– А бог его знает! – откровенно заявил жандарм. – Агитаторы с заводов в депо ходили, было дело – но у нас там нынче охрана, визитеров до машинистов не допущают. Так что должон быть сегодня московский… А вы не в буфет ли собрались, господа офицеры?

– Туда! – не стал отрицать Лавров. – А что? И там нынче бастуют?

– Хуже, господин ротмистр! – зашептал жандарм. – Агитаторы нынче там, язви их в душу! Митингуют! На морозе-то им, видать, неспособно, так оне в павильон и порскнули!

– Ну а ты тут на что, братец, голубая[62] твоя душа? – шутливо поддел его плечом Лавров. – За порядком не следишь, а?

– Какой нонесь порядок, господин ротмистр!? Не велит нам начальство нынче агитаторов этих трогать, язви их! Чтобы «народные массы не будоражить без особых на то оснований!», – передразнил он свое начальство. – А что командиры из казарм нынче видят? Это я тут, с железнодорожного дебаркадера вижу: есть настоящие агитаторы фабричные и есть «примазавшиеся» к ним! У фабричных да заводских руки рабочие, с черными ногтями. Они нашу службу не задирают, иные и здоровкаются. А у «примазавшихся» ручки белые, морды нахальные, винищем дышут – даром что красные повязки нацепили! Те и мундир оскорбляют, и государя-императора хулой поминают. Сразу видать – «политика»! А ты не моги трогать, раз красная повязка! – жандарм сплюнул. – Так что и в павильонном буфете нынче «примазавшиеся» засели! Горлопанят, водку бесплатно требуют, порядочных пассажиров, навроде вас, цепляют! Так что не советую, господа!

– М-да… А где ж пассажиры-то? Или нынче и не ездит никто?

– Которые приличные – у дежурного по вокзалу Христом Богом от мороза хоронятся. И за зданиями…

Переглянувшись, Лавров и Новицкий решили судьбу не искушать, и в павильон не ходить. Остались ждать подачи состава на дебаркадере, только из-под фонаря ушли.

А когда состав с опозданием почти на сорок минут был все же подан к дебаркадеру, убедились в наблюдательности станционного жандарма. Откуда ни возьмись, по платформе побежали поскорее к вагонам, цепляясь корзинами и чемоданами, пассажиры. Юркнули по своим местам – и опять дебаркадер опустел.

Заняв сдвоенное купе второго класса, спутники с облегчением скинули свои шинели – и тут же обнаружили, что вагон протоплен плохо. Окликнутый проводник по этому поводу мрачно заявил, что угля нынче в депо подвезли мало – потому как артель угольщиков бастует.

Впрочем, вынутый Лавровым серебряный рубль произвел магическое действие. Мгновенно повеселев, проводник с грохотом извлек откуда-то из своих «закромов помятые ведра и полез с ними под вагон. Вернувшись, заявил, блуждая глазами:

– До Бологова хватить! А более забастовщики не дают, на рубь-то!

– Голубчик, так это же только полпути! – вздохнул Лавров. И деликатно осведомился. – А что, иных пассажиров в вагоне нет? Мне что – за всех платить?

– Все пассажиры по купе заперлись и носа не кажут! – ухмыльнулся проводник.

Пришлось Лаврову второй рубль доставать.

– Можешь ли, любезный, еще пару ведер раздобыть?

– С превеликим удовольствием! – брякая ведрами, проводник, подоткнув полы шинели, снова нырнул под вагон.

Сплюнув под ноги, Новицкий пробурчал под нос что-то отнюдь не божественное.

Через полчаса, когда поезд уже тронулся, в вагоне заметно потеплело, и накинутые было шинели снова отправились на вешалку.

Расстегнув саквояж, Лавров достал полубутылку шустовского. Новицкий тоже оказался опытным путешественником, и чуть смущаясь начальника, извлек из своего саквояжа такую же полубутылку. Ротмистр передал Новицкому папку с досье дипломата Павлова. Предупредил:

– Сейчас мы с вами, подпоручик, одну посудинку пока «приговорим». А когда ознакомитесь с досье, и за вторую браться можно будет! Здесь все, что мне на Павлова собрать удалось. И формуляр у человека хороший, и послужной список достойный… Вот только откуда у него способности специфические, наши прямо вдруг проявились – я так и не понял. Может, вы разберете, подпоручик?

⁂

По злой иронии судьбы, истинная роль Александра Ивановича Павлова[63], блистательно справившегося в Русско-японской войне с нехарактерной для дипломата ролью организатора и резидента созданной им же Секретной службы в Шанхае, осталась практически неизвестной не только его современникам, но и многим историкам и летописцами той непростой поры.

Получив в 22 года мичманские погоны после окончания элитарного Морского кадетского корпуса, Павлов «просолил» их в многомесячных морских походах, а через 4 года вдруг изменил морю и поступил на службу в Азиатский департамент МИДа. А еще через 4 года, попросившись на «живое» дело, получил назначение в совершенно некарьерную, «третьестепенную» миссию России в Китае.

Однако сместившиеся акценты в политике России последнего десятилетия XIX века вскоре сделали дипломатическое «захолустье» Китая передовой линией русской внешней политики. И тут настал час Павлова! Дипломатический нюх и незаурядные аналитические способности помогли Александру Ивановичу быстро делать карьеру. Формально – первый секретарь посольства, фактически – личный секретарь посла, графа А. Кассини. Графу не очень нравилось копаться в китайских вопросах, и все политические донесения из Китая в МИД был вынужден писать его личный секретарь. А когда граф с великим облегчением покинул «желтую страну», Павлов уже на практике стал проводить стратегическую линию Петербурга в Китае.

Он выполняет целый ряд секретных и щепетильных поручений, оплачивает сговорчивость высших китайских сановников, ставит свою подпись под русско-китайским договором[64] 1898 года. И его имя все чаще звучит в коридорах МИДа и даже в царских апартаментах. В том же году его отличие позволили Павлову надеть мундир статского советника и получить назначение генеральным консулом и поверенным в делах в Корее. Еще через четыре года – золотой ключ камергера[65], год спустя – чин статского генерала, ДСС – действительного статского советника. Павлов становится чрезвычайным посланником и даже полномочным министром при императоре Кореи. С этой страной у России были давние, особо доверительные отношения[66].

Однако международная политика, как известно, дама капризная и непостоянная. Наступил поворот и в русско-корейских отношениях. В Корее произошел резкий рост влияния Японии, завершившийся установлением там протектората Страны восходящего солнца. И российская дипломатия сознательно отказалась от активного противостояния из опасения еще более накалить и без того «горячие недоразумения» с Японией. Главной задачей Павлова стало сдерживание японского проникновение на полуостров.

Надо заметить, что не все в Петербурге были сторонниками пассивного сдерживания. Много потов пришлось пролить послу, лавируя между прямыми указаниями своего министерства и теми высокопоставленными лицами, которые вмешивались в корейские дела[67].

⁂

…За три дня до начала Русско-японской войны японский военный атташе в Сеуле Ёсида, предъявив командиру крейсера «Асама» секретную телеграмму из Токио, потребовал доставить его в обозначенную на карте точку севернее корейского порта Чемульпо. На карте, которую он показал японскому офицеру, было указано место закладки телеграфного кабеля, шедшего на север. Через час командир доложил: крейсер на заданной точке.

– Мне нужен этот кабель. Прикажите вашим водолазам перерезать его!

Командир «Асамы» позволил себе едва заметно улыбнуться: ох уж, эти сухопутные генералы!

– Сначала этот кабель нужно найти, ваше превосходительство. Я прикажу спустить в море сразу несколько шлюпок с матросами, вооруженными «кошками»[68]. Они опустят «кошки» на дно и будут двигаться зигзагами. Что я должен сделать, когда кабель будет обнаружен?

– Ваши водолазы должны быть наготове. И как только кабель будет найден, они спустятся на дно, вырежут кусок и доставят мне!

– А разве не достаточно будет просто перерезать кабель?

– У меня в руках должно быть доказательство, что связи нет. Русские консул, их военный агент и посланник должны быть слепы и глухи!

Через три часа, уже перед самым рассветом, двое водолазов в тучах пузырьков воздуха, подняли на борт одной из шлюпок кусок кабеля размером около двух сяку[69]. Облепленного ракушками, какой-то зеленью… Отбросив брезгливость, Ёсида торжественно поздравил капитана с успешной операцией.

– Я непременно сообщу о нашем совместном успехе в Токио! – пообещал сияющий атташе.

Командир отдал честь, поклонился, скрывая разочарование: подумать только, вот так «операция»! Несколько дней назад на совещании у императора было принято решение о начале войны с Россией, и армада под командованием Урио и Камимуры вышла в море с тем, чтобы, разделившись, напасть на Порт-Артур и высадить десант в Корее. А его крейсер, вместо того чтобы топить русские корабли, целую ночь искал кусок паршивого медного провода…

Несмотря на секретность приказа, местные японцы еще до решения гэнро[70] развили непонятную активность, позволив посланнику России в Корее Александру Ивановичу Павлову сделать вывод о скором начале войны. Узнав о вышедшей в море эскадре и том, что часть ее направляется в Корею, Павлов потребовал прямой провод[71] с Петербургом и Порт-Артуром. Но телеграф молчал: Павлов не знал пока ни о диверсии Ёсиды, ни о том, что южный хвост «кабеля» японцами тоже перерезан.

С дипломатической почтой и секретными шифровками в Порт-Артур была направлена канонерка «Кореец». Но до места назначения она не дошла, подвергнувшись атаке идущей навстречу японской эскадре. Не отвечая на орудийный огонь (при этом можно было повредить стоящие на рейде иностранные корабли), командир «Корейца» капитан второго ранга Беляев отдал приказ возвращаться на базу.

А посол Павлов с бессилием констатировал, что только в течение одной ночи с японских транспортов было высажено в порту около трех тысяч десантников, половина из которых к утру уже успела добраться до Сеула.

Никакого сопротивления корейская армия захватчикам не оказала. Местное население спешно вывозило подальше семьи. А японские переселенцы, опьяненные успехом своего флота, готовились к погромам. Предчувствуя, что погромы не минуют и их, русское население кинулось за защитой в Духовную миссию. Столица Кореи замерла в тревожном ожидании.

К полудню японский адмирал Уриу в ультимативной форме потребовал, чтобы все русские корабли покинули порт Чемульпо, грозя в противном случае расстрелять их и сам порт огнем своей артиллерии. И тогда «Варяг» и канонерка «Кореец» вышли навстречу противнику.

Но это – совсем другая страница той войны. Сегодня мы о ней говорить не станем.

На следующий день после героического финала с «Варягом» и «Корейцем» к Павлову пришел его давний приятель, французский дипломат. Комкая в руках платок, он передал русскому посланнику требование Токио о том, чтобы русская миссия немедленно покинула Сеул. И Павлов, надев парадный мундир, отправился к японскому послу.

Не молить о пощаде, не торговаться, не выпрашивать. Павлов сумел настоять на том, чтобы процедура выезда русской миссии была достойной и, самое главное, прошла бы без жертв.

Какие бы ни были инструкции на сей счет у японского посла, он не смог настоять ни на разоружении воинской команды охраны, ни на количественном ограничении удаляемой русской миссии. Между двумя шеренгами японских жандармов, с высоко поднятыми головами, прошли к вокзалу все сотрудники миссии, команда казаков при оружии и знамени, и все русские, пожелавшие покинуть Сеул.

Выстроенный на вокзале почетный караул японцев отдал русским воинские почести. На конечной станции в Чемульпо и в порту процедура повторилась. Миссия перебралась с вокзала в порт, погрузилась на крейсер «Паскаль» под флагом Франции. Павлов со всей своей дипломатической «командой» настоял на заходе в Шанхай: его дела в зоне боевых действий только начинались.

Японские военные штабы в преддверии войны разработали детальные планы действий. Русские штабы, увы, ждали «у моря погоды» и заняли оборонительно-выжидательную позицию. И вынужденно оставшегося не у дел Павлова начали дергать в разные стороны – командующий сухопутными войсками генерал-адъютант Куропаткин через министра иностранных дел Ламздорфа тянул его в свою ставку. Наместник русского императора на Дальнем Востоке Алексеев выхлопотал высочайшее разрешение на перевод Павлова в Мукден, в свою ставку…

Дело кончилось тем, что Александру Ивановичу Павлову было предписано избрать местом своей службы Шанхай – с тем, чтобы… в кратчайший срок и фактически с нуля создать там Секретную службу, организовать и объединить всю разведку и контрразведку России на Дальнем Востоке.

О «задвинутом» задолго до начала войны начальнике Разведочного отделения Генерального штаба Русской армии ротмистре Лаврове столичные министры, генералы и адмиралы предпочитали не вспоминать. Как и о легших под сукно министерских столов его многочисленных докладных записках и дельных предложениях по своевременной организации разведки… Что же касается Павлова, то, судя по всему, о Лаврове и его секретной службе, которой прямо запретили действовать за пределами Петербурга, он и вовсе не знал…

⁂

Оторвавшись от чтения досье Павлова, Новицкий бросил взгляд на начальника. Теплый вагон, мерное покачивание вагона и ритмический стук колес вкупе с полубутылкой коньяка, сделали свое дело: Лавров дремал, и даже иногда легонько похрапывал. С досады, что не может немедленно обсудить только что пришедшую ему в голову мысль, подпоручик слегка прищелкнул языком.

– Ну, что, нашли что-нибудь интересное для нас? – немедленно, будто и не засыпал вовсе, отозвался Лавров.

– Досье как досье, господин ротмистр. Ну, умен, сообразителен. Умеет находить выход из трудных положений… Я не о том, Владимир Николаевич! Я вот чего подумал: в письме Агасфера про посылку говорится. Это ведь норвежское оборудование для консервной фабрики?

– Естественно. А что?

– Я вот подумал: если включить в команду инженеров, которые повезут это оборудование в Японию, нашего человечка, а? Вот вам и связник с Агасфером!

– Господи… Давайте уж спать ложиться, подпоручик! Эка вы нафантазировали! Вы подумайте лучше, как нам завтра Краевского в Москве выявить! Редакция его наверняка прячет! И чтоб не мешали ему отписываться, и из соображений безопасности.

Часть вторая

Глава двенадцатая

Шанхай

Корабли «нейтралов» покидали корейский порт Чемульпо. Посол Павлов, весь состав дипломатической миссии, ее охранная команда под командованием лейтенанта Климова и небольшая русская колония Сеула поднялись на борт французского крейсера «Паскаль».

Несколькими часами раньше моряки «Паскаля» охотно потеснились в своих кубриках ради тяжелых раненых с крейсера «Варяг» и канонерки «Кореец». Остальных оставшихся в живых и раненых моряков приняли на борт итальянский и английский крейсера. Командир американской канонерки «Виксбург» даже шлюпки за русскими моряками с затопленных «Варяга» и «Корейца» посылать не стал, ссылаясь на отсутствие разрешения своего министерства: ограничился отправкой на берег своего корабельного доктора.

Проходя мимо места гибели «Варяга», командир «Паскаля» капитан 2-го ранга Виктор Сенэс приказал приспустить флаг. Отдавая воинские почести геройскому поступку, на правом борту выстроилась вся команда французов. Санэс вполголоса рассказывал стоящему рядом с ним на мостике Павлову подробности битвы:

– Если я когда-нибудь и возьмусь за мемуары, мсье, но только благодаря тому, чему был свидетелем позавчера, – позабыв про давно потухшую сигару, говорил командир. – Мне доводилось слышать, что русские и французы весьма схожи и характером, и темпераментом – но не думаю, чтобы я решился на поступок, подобный решению кэптена Руднева! Он мог поступить более разумно: во-первых, потопить тихоходную канонерку в порту, взяв с нее к себе артиллеристов для усиления экипажа, и попытаться прорваться ночью. С ходовыми преимуществами «Варяга» у него это могло получиться! При средней скорости японских линейных кораблей пятнадцать – семнадцать узлов «Варяг» имел, как мне говорили двадцать три! А во-вторых, мсье посол, я вообще не могу понять – какого черта ваш «Варяг» торчал в бухте?

Дипломат промолчал. Не мог же он выдавать представителю хоть и дружественной, но все же чужой державы, что и сам, как и капитан Руднев, не понимал сути категорического запрета командующего флотом наместника Алексеева[72] на выход «Варяга» из «мышеловки».

А Сенэс между тем продолжал:

– Ультиматум контр-адмирала Уриу[73] действовал до полудня. И когда мы увидели, как часом раньше, подняв боевые вымпела, «Варяг» и «Кореец» двинулись из бухты прямо в пасть японской эскадре, мы глазам своим не поверили! Его музыканты исполняли национальные гимны Франции, Британии, Италии, а крейсер выбросил флажный сигнал по международному коду: «Не вспоминайте плохо!»

– Наверное, «Не поминайте лихом!» – грустно поправил Павлов. – Так говорят русские, отправляясь навстречу смерти, мсье капитан!

Сенэс, вспомнив, наконец, о своей сигаре, раскурил ее – пальцы его заметно дрожали.

– А когда час с небольшим спустя русские герои вернулись, я тоже не поверил своим глазам: израненный «Варяг» так и не спустил своих последних флажных сигналов. На реях полоскались красные флаги, а на гафелях и стеньгах – андреевские[74]! А знаете, на что я обратил внимание, мсье посол, когда спустился на палубу «Варяга»?

Признаться честно, Александр Иванович знать кровавые подробности вовсе не желал – Тем более что они касались экипажа крейсера, перед которым посол чувствовал свою невольную вину. Ведь именно у него в подчинении были эти два боевых корабля. И он наверняка мог снять камень с души Владислава Федоровича Руднева и приказать ему уходить для соединения с эскадрой… Но он кивнул головой, поднял на Сенэса воспаленные давней бессонницей глаза: давай, мол, добивай, чего уж…

– Я обратил внимание, что «Варяг», несмотря на бешеную канонаду противника, получил всего четыре-пять серьезных пробоин корпуса. А ведь крейсер – только бронепалубный, брони на корпусе не нес. Зато вся палуба была словно вспахана: Уриу приказал бить по «Варягу» осколочными снарядами! Они сметали с корабля все живое, выводили из строя орудия и надстройки! Из тридцати шести орудий крейсера целых я насчитал не более полудюжины… И я, мсье посол, сразу вспомнил донесение нашего морского агента, утверждавшего, что японский контр-адмирал вовсе не желает потопить самый быстрый корабль на Великом океане, а намерен преподнести его ихнему узкоглазому величеству микадо в качестве подарка!

Помолчав, капитан выкинул окурок за борт и предостерег Павлова:

– Имейте в виду, мсье посол: если русские не вышибут противника из Чемульпо в самое ближайшее время, то японский император получит свой подарок[75]: «Варяг» поднимут! Отливы обнажают его корпус почти на четыре метра! Я искренне надеюсь, что моему бравому коллеге, капитану Рудневу, не поставят в вину то, что он вынужден был затопить свой корабль в таком мелком месте! Что ни говори, а общий счет часового боя был в пользу русских: ими потоплен один миноносец, а три крейсера противника серьезно повреждены.

– Надеюсь! – мрачно кивнул посол.

Только через несколько месяцев, из доверительного разговора с наместником, он узнает, что первым решением морского командования и самого царя было отдать капитана Владислава Федоровича Руднева под трибунал. Однако чуть позже здравый смысл победил: в Петербурге сообразили, что невместно «знаменовать» таким образом начало войны. Добравшийся до столицы геройский экипаж будет осыпан наградами и почестями. А Руднев получил чин контр-адмирала и… вскоре подал прошение об отставке: общим решением Санкт-Петербургского и Кронштадтского морских собраний офицеры, не знакомые с обстоятельствами, вынудившими Руднева принять непростое решение, лишая его права посещать эти собрания. По сути дела, ему объявили бойкот…

Обведя биноклем пустой горизонт, Сенэс удовлетворенно констатировал:

– Разбежались япошки раны зализывать… Ну а нам пора и пообедать, мсье посол!

За обедом в кают-компании «Паскаля», куда были приглашены высшие чины русской миссии, тосты за русских моряков перемежались с рассказами об их героических поступках. Наших моряков благодарили за то, что они своим решением выйти навстречу эскадре врага спасли корабли «нейтралов» от обстрела японцев. Французский офицер с артиллерийскими нашивками на кителе, оказавшийся за столом рядом с Павловым, во весь голос, не стесняясь, ругательски ругал американцев:

– Эти свиньи всегда были себе на уме, мсье! – стучал он вилкой по столу. – Они быстро забыли, как две русские эскадры[76] пришли им на помощь во время их Гражданской войны! А нынче? На американских и британских верфях построен почти весь японский флот!

Посол кивал – хотя мог бы рассказать, что и «Варяг», собственно говоря, был построен в Америке, на верфях Филадельфии.

⁂

После трехдневного перехода изгнанная из Кореи ее захватчиками Русская посольская миссия сошла на причал Шанхайского порта. И сразу же попала в довольно щекотливое положение: несмотря на высочайшее повеление Павлову избрать местом своего пребывания Шанхай, российские посланник в Пекине Лессар и военный агент в Шанхае Дессино усмотрели в его назначении покушение на собственные авторитеты и роли. Таким образом, никакого плодотворного сотрудничества с местным дипкорпусом, который был обещан и министром иностранных дел, и наместником, у Павлова не получилось.

А между тем поручения из Петербурга и Мукдена сыпались нескончаемым чередом. Александр Иванович порой не знал – плакать ему или смеяться. Вот и начальника штаба Ставки наместника, генерал-лейтенанта Жилинского интересуют сведения о ходе мобилизации у японцев и даже то, намерены ли японцы ждать русского наступления в Маньчжурии или сами будут наступать там?

В довершение ко всему, никто из вышестоящего начальства не озаботился обеспечить нового «резидента» в Шанхае хотя бы одним шифровальщиком. Так что Павлову приходилось не только добывать нужную информацию, но и лично шифровать отправляемые депеши и расшифровывать поступающие.

Прилечь и отдохнуть Александру Ивановичу удавалось лишь далеко за полночь, на пару-тройку часов – да и то не всегда. Перелопатив за 16‒18 часов рабочего дня уйму секретной информации и решительно бредя в спальню с намерением приложить голову к подушке, Павлов зачастую бывал «перехвачен» едва держащимися на ногах секретарями, приносившими ему новые задания с грифом «Безотлагательно!», либо тайными курьерами из Ставки наместника, доставлявшими «резиденту» чемоданы денег на текущие расходы.

Помимо всего прочего, ему вменялись в обязанности и подкуп местной прессы, и организация закупок угля для двигавшейся на Дальний Восток вокруг Африки и Азии эскадры адмирала Рожественского, и подбор диверсантов для работы в тылу японской армии, и снабжение продовольствием осажденного Порт-Артура…

Все это требовало огромных расходов. Именно поэтому все свои донесения по принадлежности – в МИД ли, в российское посольство в Пекине, флотскому либо армейскому командованию – Александр Иванович дублировал своему главному «финансисту» – наместнику Алексееву. А тот оплачивал многомиллионные расходы из выделенных ему из казны специальных средств – разумеется, одновременно требуя документального подтверждения произведенных расходов.

И это тоже было головной болью Александра Ивановича – ибо всякий разведчик, а тем паче резидент знает, что получить расписку от секретного агента порой практически невозможно. Передача тайных сведений и государственных тайн противнику каралась по законам военного времени – расписки же в получении за эти передачи вознаграждения были полным доказательством вины тайного агента.

Но главной головной болью Павлова был вопрос агентуры в самой Японии. Своих агентов у России там не было, и Павлову ничего не оставалось делать, как находить и использовать… чужих.

После долгих размышлений Александр Иванович как-то нагрянул к Генеральному консулу Франции, с коим в свое время был хорошо знаком по службе в Пекине. И на правах старого знакомого преподнес консулу презент, от которого тот не смог отказаться. Это был ящик старого французского вина из Прованса, родины консула. О том, как и за какие деньги Павлову удалось раздобыть этот ящик в Тонкине[77], история умалчивает.

Консул был потрясен и растроган буквально до слез. Он немедленно потребовал у секретаря принести топор и собственноручно вскрыл ящик, дрожащими руками вытаскивал и поглаживал, как кошек, пыльные бутылки, пересыпанные стружками. Александр Иванович лишь улыбался с видом счастливого отца, одарившего своего ребенка диковинной игрушкой. Однако когда консул возжелал немедленной дегустации, на душе Павлова заскребли кошки: мало ли что мог подсунуть ему хитрый торговец?

Пока искали достойные такого вина бокалы, Александр Иванович, со свойственной всем дипломатам предусмотрительностью, незаметно засунул топор под кресло – опасаясь, что экзальтированный француз не замедлит пустить его в ход, окажись в бутылке какая-нибудь поддельная кислятина.

Но вот бутылка вскрыта, на донышко бокала налит глоток вина. Погрев стенки бокала ладонями, консул сначала понюхал вино (да пробуй же скорее, будь ты неладен!) и наконец отхлебнул. Закрыл глаза – Павлов последовал его примеру.

– Да-а, – благоговейно прошептал, наконец, француз. – Это настоящий «Кот-де-Прованс»! – Он осторожно наполнил бокал еще раз. – Причем ему не менее двадцати лет. И, если не ошибаюсь, лоза с маленького виноградника «Белле», с холмов над долиной Вар! Друг мой, признайтесь: где вы раздобыли это чудо?

Мгновенно успокоившийся Александр Иванович сделал таинственное лицо и неопределенный жест обеими руками.

– Я ваш должник, ваше высокопревосходительство! – торжественно заявил консул. – И желаю знать – чем я могу отблагодарить вас за такой подарок?

– Шарль, у меня действительно есть к вам дело! – сразу взял быка за рога Павлов. При этом он многозначительно поглядел на столпившихся в кабинете секретарей и служащих консульства, и те мгновенно исчезли. – И только вы можете мне помочь!

– Говорите, Александр! Хотите, я подарю вам консульскую печать? – пошутил приятель.

– Оставьте ее себе, Шарль! У меня серьезный разговор! А для начала – что вы думаете о Франсуа Бале?

– Бале? Корреспондент газеты «Фигаро»? – еще один глоток вина. – В отличие от прочей газетной братии, Бале представляется мне порядочным человеком. Разумеется, с присущими этой братии нахальством и пронырливостью. Умен. Любит деньги и при этом прекрасно знает японский язык. Он часто наезжает в Шанхай – по дороге в Японию и обратно, в Китай. Между прочим, у него в роду по материнской линии есть, по-моему, русская кровь. Кажется, я понял вас, дорогой Александр!

Став серьезным, консул поставил бокал на стол, уселся напротив Павлова и взял его руки в свои.

– Мне нет нужды заверять вас, дорогой Александр, что Франция всей душой с Россией в этой проклятой войне! Вам нужен ловкий агент в Японии, способный раздобыть «горячую» информацию? Считайте, что вы его нашли, друг мой!

– Но мое положение и весьма неопределенный в Шанхае статус не дают мне возможности близко познакомиться с этим человеком, Шарль! К тому же местная японская «гвардия» следит за мной днем и ночью, подозревая во мне русского резидента!

– Путь это вас не беспокоит, друг мой! Я сам поговорю с Франсуа Бале и представлю ему вас – с самыми горячими рекомендациями, можете не сомневаться! Так-так-так, а когда мы сможем это сделать? – консул соскочил с места, полистал настольный ежедневник. – О-ля-ля! Наш Бале шесть дней назад уехал в Токио, и должен вернуться не сегодня-завтра.

– А вы наверняка увидите его, Шарль?

– Ха! А через кого, по-вашему, он отправляет в редакцию своей газеты все срочные депеши? Конечно, увижу!

– О-о, я и забыл, что французский консул, на правах экстерриториальности, имеет в Шанхае собственную телеграфную линию в Пекин, – покивал головой Павлов. – А этот Бале… Полагаете, что с ним удастся заключить небольшое приватное соглашение?

– Не сомневаюсь! Он терпеть не может японцев и часто сочувственно отзывается о русских и России вообще.

Консул понимающе поглядел на старого приятеля.

– Да, и телеграфная линия в Пекин также к вашим услугам, мой друг! И часть корреспонденции со специальными пометками, полагаю, в Пекине сможет получать ваш человек! Вас это устроит, друг мой?

– По-моему, мой человек в Тонкине упоминал, что в погребе хозяина его гостиницы осталось еще несколько ящиков какого-то старого вина, – еле скрывая радость от достигнутого, нарочито «задумался» Павлов.

– Это было бы чудесно! Я тотчас извещу вас о возвращении Бале в Шанхай! С нарочным, конечно, не по телефону, – уточнил со смехом консул.

⁂

Если бы итоги Русско-японской войны можно и нужно было выразить одним словом, то этим слово наверняка стало бы: «опоздали». Российская империя действительно во многом опоздала – и с налаживанием разведки, и с реакцией на недвусмысленные приготовления «агрессивного дальневосточного карлика» к боевым действиям, и с подготовкой и концентрацией на Тихом океане своего флота. Смех сквозь слезы, что называется: даже первые русские подводные лодки, отправляемые с Балтийских заводов едва не курьерскими литерными эшелонами, приходили сюда без… торпед и с неукомплектованными механизмами для их пуска. Начальство стучало на моряков ногами: вам-де были отправлены новейшие подводные лодки – почему не используете?! Избегая обвинения в «саботаже», адмиралы посылали эти лодки в тылы японского флота практически безоружными, без торпед… Интенданты забыли, с ходовыми испытаниями нового вооружения опоздали…

Не успели даже подготовить укрепления Порт-Артура с суши, на случай штурма противника. Опоздали с формированием на Тихоокеанском побережье мощного сухопутного «кулака», способного сбросить обессилевшую и исчерпавшую все свои ресурсы японскую армию в море…

Опоздала Россия и с Шанхаем… Не заметила, что значительным торговым и ремесленным центром – причем совсем близким – этот город стал еще в XVI веке, а уж к началу XX столетия со своим почти полумиллионным населением и вовсе превратился во вторую столицу Китая. Достаточно, наверное, сказать, что официальное открытие генконсульства России в Шанхае случилось лишь за четыре года до наступления нового, XX века – когда в Шанхае, к северу от островка Старого города уже вольно «разлеглись» Английский и Американский сеттльменты, Французская концессия. Там были электричество, телефоны и трамваи, конторы восьми крупнейших азиатских банков, десятки контор пароходных компаний, страховых обществ и различных фирм. Там была своя полиция и свой суд.

Активно начали обживать в XIX столетии Шанхай и японцы. Через него они начали продвигать свое влияние на огромный Китай. Там же они отрабатывали свои разведочные схемы. Таможня, телеграф и телефон, банки и пароходные компании, клубы и газеты, гостиницы – вся деловая жизнь Шанхая находилась под контролем «великой разведочной комиссии» Японии. Весь город был разбит на наблюдательные участки, в каждом из которых была главная штаб-квартира. В эти «гнездовья» днем и ночью стекалась информация, полученная от тысяч японских агентов-осведомителей – портье, сапожников, торговцев, нищих, банковских клерков и пр. В районах информация сортировалась, обрабатывалась, и в конечном итоге попадала в японское Генеральное консульство, а уже оттуда – в Японию.

Не упустили из виду осведомители Одагири[78] и появления в Шанхае официальных российских представительств. К каждому был приставлен персональный наблюдатель, в число осведомителей военных агентов внедрялись свои люди, снабжавшие русских шефов тщательно подобранной дезой.

Попал под пристальное наблюдение японской спецслужбы и Павлов. Однако роль его так и осталась Одагири до конца не разгаданной: он мог оперировать только данными наружного наблюдения. Сильно подозревая, что русский дипломат, нежданно-негаданно свалившийся из Кореи ему на голову, выполняет в Шанхае деликатные тайные поручения, наносящие ущерб Японии, доказательств японский консул не имел.

Лег на стол японского консула и рапорт о доставке Павловым во Французское консульство таинственного большого ящика.

Агенты сумели проследить «обратный» путь этого ящика до порта и даже судна, которое привезло его в Шанхай. Таможня доложила: в ящике – вино из Тонкина. Поразмыслив, Одагири отложил этот рапорт в пачку незначительных. Во-первых, проживал Павлов на территории Французской концессии, и его визит к главе этого поселения не был чем-то необычным. Во-вторых, что у французского дипломата, по донесениям той же агентуры, был день рождения, и десятки людей приносили в этот день свои букеты и подарки.

Ну а то, что военный агент в Шанхае полковник Дессино игнорировал, по сути дела, посольские поручения, в конечном итоге сослужило резидентуре Павлова добрую службу: ему удалось уберечься таким образом от осведомителей Одагири, успешно внедренным им в тайные штаты полковника.

Не прошло и недели после достопамятного визита Павлова к французскому дипломату, как он получил от него известие о том, что «невеста» прибыла в Шанхай и не имеет ничего против «выгодной партии» с достойным «женихом». Дополнительно сообщалось, что ночевать «невеста» нынче будет во французском консульстве.

Обрадованный предварительным согласием французского журналиста работать на русскую разведку, Павлов немедленно отбил шифровку в Ставку наместника: не называя имен, он сообщил Алексееву, что найден человек для выполнения агентурной работы в Японии – что, естественно, потребует дополнительных ассигнований.

Адмирал Алексеев против ничего не имел, однако потребовал назвать имя агента – это было его непременным условием финансирования каждого нового разведчика. Скрепя сердце, Павлов сообщил в Ставку имя французского журналиста, и только после этого получил добро на его вербовку.

Нежелание Павлова сообщать в штабы имена своих осведомителей и агентов неоднократно мотивировалось им, но «сидящий на денежном мешке» Алексеев был неумолим. И каждый раз устраивал начальственную выволочку «легкомысленному» дипломату за его попытки сорить государевой казной.

Едва дождавшись назначенного часа, Павлов поспешил в Генеральное консульство Франции. И был тут же представлен Франсуа Бале.

Шарль любезно предоставил для приватной беседы переговорную комнату консульства, лишенную окон, и, стало быть, возможности соглядатаев каким-либо образом подсматривать и подслушивать происходящие там секретные переговоры. Оценил Павлов, дожидавшийся в переговорной газетчика, двойные стены, потолок и толстенный ковер на полу, приглушающий звуки речи. Прошло несколько томительных минут ожидания, и в переговорной появился Бале.

Справедливости ради надо отметить, что первое впечатление Павлова от знакомства с французским журналистом и будущим агентом было для того нелестным. Француз явился на встречу зевающим, в домашнем пушистом халате, с сеточкой для волос на голове и даже в наусниках[79]. Извинившись перед слегка шокированным гостем за домашний наряд, Бале легко объяснил, что слишком устал от практически бессонных ночей в Японии и в дороге оттуда, что он не думает, что разговор затянется на полночи, и что после беседы с мсье Павловым он снова заляжет в постель.

– Итак, мсье вам нужны самые свежие новости из Японии, – захватил инициативу Бале. – Можете ли вы обозначить круг своих интересов – чтобы нам с вами сразу стало ясно, смогу я быть вам полезен или нет. А в случае достижения между нами согласия, это поможет нам определить сумму моего гонорара…

Отвинтив наконечник легкой трости, Павлов извлек из тайника свернутый в трубочку лист бумаги, где были записаны присланные из Ставки вопросы, дополненные и скорректированные им лично. Разгладив бумагу, он положил ее перед корреспондентом «Фигаро».

– Разумная предосторожность, – кивнул тот. – В Шанхае развелось слишком много ловких воров-карманников, большая часть которых несет свою добычу прямо в логово барона Дзютаро Комуры[80] – ха-ха-ха!

– А можем, и прямо начальнику Генерального штаба Японии, Ояме[81], – проявил знание темы и Павлов и значительно откашлялся, показывая собеседнику, что у него не слишком много времени для пустопорожних бесед. – Должен вам заметить, мсье Бале, что меня не интересуют домыслы и допуски, принятые в газетной практике. Только конкретика, основанная на самых точных, подтвержденных данных!

Франсуа Бале взял бумагу в руки и профессионально-быстро прочел достаточно объемный список. Бросив быстрый взгляд на Павлова, он достал из-за уха плоский плотницкий карандаш, и, сделал на списке несколько пометок, вернул бумагу Павлову.

– Что ж, круг ваших интересов достаточно обширен и серьезен, – заговорил Бале. – В свою очередь, хочу заметить вам, мсье посол, что газета «Фигаро» которую я представляю у японцев, также является достаточно солидным и серьезным изданием. И мои боссы в Париже терпеть не могут легковесных материалов. Так что заранее вам хочу заявить, что если мы сговоримся, то вы будете получать самые достоверные данные!

– Рад это слышать, – кивнул Павлов. – К сожалению, мое начальство составило о газетных корреспондентах не слишком лестное мнение – я имею в виду отечественную прессу, разумеется. Поэтому вам придется на деле доказать серьезность своих намерений помогать нам, мсье Бале!

Тот постучал кончиком карандаша по бумаге, все еще лежащей на столе между собеседниками:

– Четыре вопроса из вашего списка я отметил карандашом. Ответы на эти вопросы, достаточно подробные, у меня уже есть. Вот здесь, – Бале прикоснулся карандашом к сеточке на голове. – Дайте мне двое суток сроку, и я предоставлю вам подробный письменный отчет по этим вопросам. Думаю, что это убедит и вас, и ваше начальство…

– Но если вы знаете ответы на эти четыре вопроса – зачем вам двое суток, мсье Бале? Полагаю, что и срок до утра, скажем, будет вполне достаточным! – попробовал поторговаться Павлов.

Француз покачал головой:

– Не менее двух суток! Во-первых, мне надо как следует выспаться. Во-вторых, позволю себе напомнить, что мой первый работодатель – «Фигаро»! И прежде всего я подготовлю материалы для моей кормилицы-газеты – ха-ха-ха! И наконец, последнее: репутация «Фигаро» как нейтральной газеты нейтральной страны в Японии и в ее высших кругах, куда меня пока допускают, достаточно высока. Но это не означает, что мне разрешают записывать ответы генералов и министров! А если и разрешают – то после рандеву требуют вернуть записи. Поэтому, мсье, я вынужденно иду на хитрость: перед разговором кладу в карман достаточно широких в бедрах брюк свернутый лист бумаги и огрызок этого карандаша длинной менее чем в дюйм. Засунув руку в карман, я научился на ощупь записывать цифры и имена. Причем записывать стенографическими знаками и своим собственным шифром. Остальное приходится запоминать, мсье посол! А восстановление в памяти и расшифровка требуют времени и соответствующего настроя!

Поймав недоверчивый взгляд посла, Бале рассмеялся и вынул из кармана халата карандашный набросок портрета собеседника, который он сделал во время их короткого разговора. Портрет, несмотря на некоторые издержки, был, несомненно, верен!

– Так что двое суток, не меньше!

– Хм… А какова сумма аванса и какую окончательную плату за подобную информацию вы полагали бы достаточной? – поинтересовался посол.

– Вам, видимо, уже сказали, что я симпатизирую России? Уверяю вас: с немцем или, не приведи господи, англичанином, я бы и разговаривать не стал. С американца бы «слупил» по полной, как говорится. Ну а с вас, мсье посол…

Француз задумался, ухватил себя за подбородок, и, неожиданно соскочив с кресла, сделал несколько па неведомого танца. Откинувшись назад, Павлов с изумлением наблюдал за газетчиком, поглядывая на двери и прикидывая путь к отступлению от внезапно сошедшего с ума француза. Однако тот, перестав развлекаться, внезапно остановился прямо перед его креслом и взмахнул руками:

– Чтобы доказать свою преданность и сочувствие России, первые два отчета я предоставлю вам, мсье посол, даром! За вторую пару – возьму чисто символическую плату! И без всяких авансов!

Услыхав названную символическую сумму, Павлов мысленно крякнул, однако спорить не стал: на круг получалось весьма приемлемая сумма. Обговорив время и условия следующей встречи, собеседники расстались. Француз, легкомысленно насвистывая, отправился досыпать, а Павлов поспешил к своему приятелю, Генконсулу Франции.

Несмотря на то что консул был, по словам адъютанта, занят – со всей отчаянностью отбивался от петиции группы китайцев самого провинциального обличья, требующих разрешить им приобретение участка земли на территории Концессии, – Павлов немедленно был проведен в кабинет. Отмахнувшись от китайцев, обступивших его стол полукругом, консул вопросительно уставился на камергера:

– Eh bien, comme mon général? Rencontré?[82]

Покосившись на китайцев, моментально примолкших при виде парадного мундира действительного тайного советника, при звездах множества орденов, придворной шпаге и с золотым камергерским ключом на фалде, Павлов все же постарался ответить несколько иносказательно:

– Mon ami, l'époux semblait que son épouse est marquée par le doigt de dieu![83]

Генеральный консул так и подскочил на стуле:

– Pardonnez-moi, mais je ne sais pas, mon général[84]…

Отбросив предосторожности, Павлов заявил:

– Il me semblait que la mariée un peu folle, monsieur le consul.[85]

Консул заерзал на стуле, подбирая достойный ответ, однако самый старый и самый толстый китаец его опередил:

– Si la femme n'est pas violent et calme, c'est encore mieux, à tous égards, monsieur le général! Avec les fous moins de tracas[86], – кланяясь и улыбаясь объявил он.

Тут терпение консула лопнуло:

– Пошли прочь! – закричал он, еле сдерживая смех. – Все – вон! Явились с переводчиком, а сами, оказывается, прекрасно понимаете по-французски, да еще позволяете себе насмешки над моим другом, генералом! Я не могу нарушить установления Муниципалитета Французской концессии и разрешить вам поселиться на ее территории! Адъютант!

Выпроводив китайцев и дав волю душащему его смеху, консул, наконец, отдышался и уже серьезно спросил у Павлова:

– Почему вы так решили, друг мой?

– Он явился на встречу в домашнем халате, наусниках и домашних шлепанцах. Только папильоток[87] и не хватало! По-моему, это просто легкомысленный фат! Разве можно поручать такому человеку столь серьезное дело, о котором я вам рассказывал?

– Успокойтесь, мой друг! Я уверен, что напускная легкомысленность Бале – часть его образа! Маска, если угодно! Точно также его воспринимают и японцы – может, именно поэтому они и позволяют ему немного больше, чем прочим аккредитованным в Токио журналистам. У Франсуа – тонкий ум и редкостная наблюдательность! Я вижу у вас в руке набросок вашего портрета – это он нарисовал в кармане, не вынимая руки? Попробуйте повторить на досуге его опыт – убежден, что вас ждет полное фиаско! Впрочем, к делу: вы, надеюсь, сговорились?

Павлов пожал плечами:

– Через пару дней посмотрим…

⁂

Получив через два дня, как француз и обещал, четыре донесения по интересующим штабистов главнокомандующего сухопутными силами на Дальнем Востоке Куропаткина и морского главкома наместника Алексеева, Павлов, не колеблясь, выплатил Бале заявленную сумму, решив про себя непременно поставить в ближайшем православном храме свечку в ознаменование и благодарность Господу на такую находку.

Корреспондент Фигаро и впрямь оказался находкой для посла-резидента. Владея несколькими диалектами японского языка, он был послан редакцией на Дальний Восток еще до начавшейся войны с Россией, и стал своим человеком в самых обширных военных, правительственных и финансово-промышленных кругах. К тому же удостоверение репортера солидной газеты нейтральной страны и показное легкомыслие открывало ему порой двери кабинетов, которые наглухо были закрыты для прочей газетной братии. Франсуа Бале не любил сидеть на одном месте, и его привычка путешествовать по Японии, заглядывая в самые глухие ее уголки, была знакома всем японским чиновникам, имеющим дело с иностранными журналистами. Ему дозволяли лично осматривать места дислокации сухопутных сил, посещать верфи, где строились или ремонтировались военные корабли. Только летом и осенью 1904 года, выполняя «заказы» Павлова, он побывал в десятке больших и малых городов севера и юга Японских островов, посетил добрый десяток наглухо закрытых для гражданской публики гарнизонов.

Видя легкость, с которой этот доброжелательный и чудаковатый гэйдзин[88] получал в токийских штабах разрешения на посещение военных городков, офицеры местных гарнизонов охотно поясняли особенности формирования новых и резервных запасных частей, мобилизационные планы и ход призыва резервистов, делились планами обучения и вооружения. Визиты в госпитали давали Франсуа Бале возможность судить о потерях японской армии.

Из недомолвок штабного начальства и особенностей формирования японских частей Бале ухитрялся делать верные выводы о времени и точках отправки воинских контингентов (Маньчжурия или Корея). Возвращаясь после таких поездок в Токио, он вновь посещал кабинеты высокопоставленных чинов японской армии, выражая им свое восхищение или недоумение увиденным – и получал, как правило, снисходительные, но верные уточнения. Там же Бале получал информацию о новых назначениях и взаимоотношениях в японском руководстве, о настроениях в штабах. Более всего поразили Павлова добытые французом данные о минных заграждениях в Кобе, Сасебо и Нагасаки, о состоянии береговой обороны Токийского залива и прочих японских заливов и бухт, о дислокации и поименных планах перемещения японских боевых кораблей.

Надо сказать, что столь подробная информация вызывала недоверие в русских штабах, подпитываемое теми чинами, которые и были призваны обеспечивать армию подобными сведениями. Обидно, но порой подробные донесения Бале просто ложились под сукно, как «плоды буйной фантазии французского писаки» – ибо, по мнению завистников, добыть такие сведения «обыкновенному репортеришке» было просто не под силу.

К счастью, Бале так никогда и не узнал об этом…

Эрудиция французского журналиста позволяла ему неплохо разбираться в вопросах экономики и финансового положения Японии. Сведения об этом он получил в банковских структурах, японском МИДе и прочих министерствах страны.

Одним из первых из европейских и американских журналистов, специализирующихся на Японии, Франсуа Бале обратил внимание на несоответствие бодрых заявлений токийских властей реальной обстановке в стране. Занявшись этим вопросом вплотную, корреспондент «Фигаро» выяснил, что маньчжурская авантюра едва ли не изначально была для Японии не по зубам в экономическом смысле. Военные расходы Японии, составляющие по самым грубым прикидкам, не менее миллиона иен в день, были для страны непосильны. Японию лихорадило – в прямом смысле этого слова.

Командировки француза по стране позволили выявить начинающееся всеобщее разорение. Все фабрики и заводы страны – кроме работающих на военных, да еще производство шелка, чая и очистки риса – были остановлены.

Бале сообщал о причинах особого недовольства японцев – нескончаемых мобилизациях, повышении призывного возраста, затруднениях правительства со сбором налогов. Страна, бывшая некогда примером законопослушания населения, медленно, но верно скатывалась в пучину акций неповиновения властям, а то и прямого сопротивления. Протест населения принимал самые различные формы – от отказов садить рис и прочие сельскохозяйственные культуры – до прямого дезертирства и бандитизма. Даже в Токио, не говоря уже о провинциях, появились вооруженные шайки, грабившие население и даже нападавшие на иностранцев.

Фантастичная легкость, с которой Бале добывал самые разнообразные сведения, начинала все больше беспокоить русские штабы и Министерство иностранных дел. Недоверие к французскому журналисту распространилось отчасти и на Александра Ивановича Павлова: не раз и не два доброжелатели передавали ему о сомнениях не только в достоверности получаемой им информации, но и целесообразности ее оплаты, которая многим казалась непомерно высокой.

От Павлова требовали расписок агентов и даже – подтверждений японских официальных лиц тем или иным сообщениям. Не будучи профессиональным разведчиком, Павлов интуитивно чувствовал, что подобного рода «отчетность» до добра не доводит. И всеми мерами пытался сузить круг посвященных в дела его агентуры лиц.

Не стоит думать, что Франсуа Бале был единственным «счастливым билетом» вытянутым дипломатом Павловым. У Александра Ивановича еще до конца 1904 года появился целый круг секретных сотрудников, поставлявших камергеру информацию. Среди полутора десятков агентов стоит упомянуть французского посла в Сеуле виконта де Фонтене, посетившего Японию проездом в Европу, бывшего переводчика сеульской миссии Матвея Кима. Окрещенный в православие кореец по просьбе Павлова стал его резидентом в Корее. Матвей и сам проводил «полевую разведку» на реке Ялу, в местах дислокации японских войск, и привлек к разведочным действиям в пользу России агентов императора Кореи – с ним у Павлова, как мы помним, были особо доверительные отношения.

«Разовые» агенты были посылаемы шанхайским резидентом по следам замаскированных японских офицеров на Формозу и в Батавию[89]. И почти все они выполнили свое предназначение и по мере сил и возможностей приносили нужные данные и пресекали действия японских шпионов и диверсантов.

Время подтвердило правоту и осторожность Павлова: оставившая в марте 1905 года Мукден армия Куропаткина в спешке бросила многочисленные штабные документы, в числе которых были и списки русской агентуры, и сведения о немногочисленных «помощниках» Шанхайской резидентуры. Документы, естественно, попали в руки японцев, и это нанесло секретной службе Павлова невосполнимый удар. Опасаясь за жизнь своих агентов, он был вынужден отозвать их из Японии. Был в числе прочих отозван и Бале. Не скрыв от своего лучшего агента горькой правды, Павлов рекомендовал ему как можно быстрее покинуть Дальний Восток.

Японская контрразведка в конце концов вычислила результативного шанхайского резидента, работавшего в интересах России. Его пытались перевербовать, физически устранить, а когда это не удалось, 2-й отдел Японского генштаба предпринял меры по дискредитации результатов самоотверженной работы Павлова. И это японской разведке вполне удалось – хотя реальной пользы, разумеется, не принесло…

Глава тринадцатая

Москва

На Николаевском вокзале Москвы контрразведчики, исходя из интересов дела, переоделись в статское и, оставив шинели в дежурной комнате станционной жандармерии, только потом направились в издательский дом Сытина, где была расположена и редакция «Русского слова». И там же произошла первая заминка: ротмистр со своим спутником были вынуждены около часа ожидать окончания редакционной летучки, на которой присутствовал и Сытин.

Чтобы не топтаться без толку в ожидании, подпоручик решил произвести некоторые «разведочные действия» и побрел по длинному коридору, дергая закрытые двери в расчете найти хоть кого-нибудь, кто мог подсказать им место пребывания героя сегодняшнего дня, Краевского. Нашел он лишь один обитаемый кабинет, в котором в поте лица трудилось около десятка счетных работников и бухгалтеров. На деликатные вопросы о том, где бы можно было повидать г-на писателя Краевского, счетные работники реагировали по-разному. Кто с плаксивым выражением лица отмахивался от посетителя счетами и папками с цифирью, кто смотрел как на ненормального чудака, спрашивающего на перекрестке дорогу на Марс.

Вернувшись из обхода второго этажа с нулевым результатом, Новицкий решил попытать счастья на первом этаже, где размещалось типографское производство и принимались объявления от публики. Там он нашел лишь изрядную толпу экзальтированных дамочек, жаждавших того же, что и петербургские «ходоки» – хоть на минуточку увидеть этого героя, засвидетельствовать ему свое почтение и уважение. Вернулся Новицкий к своему шефу, что и говорить, несолоно хлебавши.

А когда летучка наконец закончилась, и из кабинета редактора вывалился газетный люд, выяснилось, что Сытин и Дорошевич заперлись там, вырабатывая какую-то газетную стратегию, и беспокоить их никак невозможно. Заявивший об этом сторож в форменной фуражке с ленточкой «Русское слово» загородил дверь и без того запертого на замок кабинета всем своим массивным телом и при каждом движении надоедливых посетителей, никак не желающих сообщать – кто они и откуда, – поигрывал цепочкой с внушительным оловянным свистком и смутно намекал на полицию.

Наконец, замок на двери скрежетнул, и в проеме блеснули очки Сытина. Ловко отпихнув сторожа в сторону, Новицкий освободил путь ротмистру, и тот, шагнув вперед, решительно приветствовал издателя:

– Надеюсь, вы меня помните, Иван Дмитриевич?

Тот на мгновение нахмурился, припоминая. И, узнав, слабым жестом остановил сторожа, начавшего было дуть в свой свисток и вызывать подмогу:

– Не дуди, Ваня! И так голова кругом – здравствуйте, господин ротмистр! Я ведь не ошибаюсь? Ротмистр Лавров?

– Так точно, – склонил на мгновение голову Лавров. – Понимаю, вы заняты – но дело, поверьте, неотложное!

– Так вам, насколько я понимаю, не столько я нужен, сколько господин Дорошевич! – с некоторым злорадством заявил Сытин, оглядываясь назад. – Влас Михайлович, тут по вашу душу явились господа жандармы из Петербурга!

– Какие еще, к чертям, жандармы!? – рядом с Сытиным тут же выросла внушительная фигура фактического редактора «Русского слова». – Извините, но мне недосуг, господа! Иван Дмитриевич, ради бога, разбирайтесь с подобными посетителями сами!

Однако посетители, которым надоело бездеятельное ожидание, действовали слаженно и ловко. Деликатно, но весьма твердо развернув Сытина и используя его фигуру как щит, они ловко проникли в кабинет, причем Новицкий, шедший в арьергарде, успел повернуть ключ в замке и сунуть его в карман.

– Позвольте! – только и успел произнести знаменитый литератор, ошарашенный напором нежданных гостей.

– Весьма рад лично познакомиться, господин Дорошевич! – быстро, чтобы не успели перебить, заговорил Лавров. – Как же: наслышан, являюсь вашим преданным, можно сказать, читателем и почитателем! Хотя, признаюсь, по служебной линии не могу не иметь к вам претензий по поводу некоторых ваших способов добывания литературных материалов, являющихся не только незаконными, но и уголовно-наказуемыми…

– Да что вам угодно, господа? – наконец опомнился Дорошевич. – Кто вы, позвольте осведомиться, такие?! Из охранки, что ли?

– Влас Михайлович, я ведь вам неоднократно рассказывал, – попробовал сгладить остроту момента Сытин. – Эти господа в сентябре, пока вы изволили в Италии быть, приходили с претензиями по поводу паспорта Палмера…

– А-а, – сразу вспомнил Дорошевич. – Если не ошибаюсь, нечто вроде военной полиции? Или контрразведки? А что, собственно, случилось? Какой паспорт? Палмера, вы, кажется, сказали? Паспорт был мною найден в Одесском порту, и за отсутствием его истинного хозяина, временно использован во славу русской журналистики! Надеюсь, вы читали начало путевых очерков господина Краевского? Невзирая на опасность, он проник в Японию и привез сенсационные материалы, которыми восхищается весь мир!

– Достойно восхищения! – поддакнул Лавров, кивая на своего спутника. – Между прочим, мы с господином Новицким, моим коллегой и помощником, тоже внесли свою лепту в обеспечение безопасности путешествия господина Краевского! Он, надеюсь, рассказывал вам о своих французских недоразумениях?

– Вы? Помогали Краевскому? Французские недоразумения? Простите, господа, но Володя про помощь жандармов и не поминал, – несколько растерялся Дорошевич. – Какую лепту вы изволите иметь в виду?

– Ну, не рассказывал, так еще расскажет! – уходя от прямого ответа, махнул рукой Лавров. – Не будем долго отрывать вас от газетных дел. Нам, собственно, надобно бы встретиться с господином Краевским. И кое-что у него узнать: некоторые его встречи в Японии представляют для нас особенный интерес!

– Как это все не вовремя, господа! – Дорошевич, придя наконец в себя, побарабанил пальцами по крышке стола и тяжко вздохнул. – Всякая газета, должен вам сообщить, это живая субстанция, живой организм, который требует постоянной «пищи», своего рода подпитки. Газета живет по своим законам, так же, как и те, кто ее рождает! Наш ведущий репортер Краевский полностью погружен в громадную по объему новую тему, которую нужно прежде изложения на бумаге, осмыслять. Нужно выверять каждое слово! Ваше настоятельное требование свидания с ним наверняка выбьет его из колеи. Человек столько пережил, столько нервной энергии растратил… Да и теперь, вернувшись в Москву, он подвергается не только испытанию своей популярностью – есть все основания полагать, что он подвергается и реальной опасности со стороны японцев, которых он сумел так ловко обвести вокруг собственного носа. Извольте почитать, что пишут наши иностранные коллеги из Берлина, Парижа, из Америки, наконец! Они встревожены судьбой своего коллеги, прямо предсказывают месть самураев! Нет, я решительно не могу вам позволить встречаться с господином Краевским и отвлекать его от литературных трудов! По меньшей мере до середины февраля! Ну а вы что молчите, Иван Дмитриевич? – набросился Дорошевич на издателя Сытина. – Позволю себе напомнить, что «Русское слово» – прежде всего ваше детище!

Лавров и Новицкий переглянулись. Ожидая столкнуться с сопротивлением по поводу их встречи с вернувшимся из Японии Краевским, такого решительного отпора они не ожидали.

– Нет, нет и еще раз нет, господа! – продолжал решительно рубить воздух рукой Дорошевич. – Возникший ажиотаж вокруг моего коллеги, безусловно, лестен, но при этом совершенно не ко времени! Газета анонсировала регулярные японские зарисовки, а ваш визит может выбить творческую натуру из колеи. Мы и так спрятали Володю на снятой квартире, чтобы оградить его от всяческого беспокойства. Извините – но еще раз нет, нет и нет!

Потратив полчаса на уговоры Дорошевича, Лавров понял, что лобовая атака не удалась. Возбужденный литератор упрямо стоял на своем, и уже начал поминать только что назначенного градоначальника Москвы[90], с которым якобы существовала договоренность относительно охраны Краевского. Расспрашивать Дорошевича и Сытина о том, не было ли у Краевского встречи с Агасфером, представлялось невозможным, и Лавров решил сделать вид, что отступает.

– Ну, воля ваша: нет так нет! – вздохнул он и поднялся с места, еле заметно подмигнув Новицкому. – Подождем, пока господин Краевский освободится от своих литературных трудов, выхода коих будем ждать с большим нетерпением! Не смеем, как говорится, более обременять вас своим присутствием… Однако хочу вас предупредить, господин Дорошевич: ваши вольности с британским паспортом для Департамента полиции России тайною не являются! Не удивлюсь, если после широкой огласки в мировой печати подробностей поездки господина Краевского под чужой личиной истинный владелец британского паспорта может поднять шум и объявить о попрании своих прав на собственный паспорт!

– Что вы хотите этим сказать, милостивый государь? – сразу встопорщился Дорошевич. – Уж не хотите ли вы намекнуть, что паспорт мистера Палмера попал ко мне неправедным путем?

– Я не знаю, да и, признаться, не желаю знать – как именно он к вам попал. Сей казус не в компетенции службы, которую я представляю. Однако вы, как человек с опытом, должны отдавать себе отчет, что внесение любых исправлений в государственную казенную бумагу с дальнейшим использованием сей бумаги с целью извлечения выгоды является нарушением Уложения о наказаниях. Так что если полиция даст делу официальный ход – признаться, я вам не завидую, господин Дорошевич! Да и вам, Иван Дмитриевич, тоже! А засим – не смею задерживать, как говорится!

– Нет уж, позвольте! – Дорошевич двумя прыжками оказался между дверью и посетителями. – Позвольте! Извольте пояснить, какую такую личную выгоду я поимел с найденного мною паспорта?! Мы что – ограбили настоящего Палмера? Попользовались его банковским счетом?!

– Повторяю: таких данных у меня нет, господа! А вот то, что использование имени англичанина принесло газете весьма ощутимые дивиденды и морального, и материального свойства, – вот сие совершенно очевидно! Для подателей рекламы-то второй стол в первом этаже ставить пришлось! – с ехидной улыбкой заметил Лавров. – Кстати, Иван Дмитриевич, насколько вы посчитали возможным поднять расценки за публикуемые в «Русском слове» рекламные материалы? Насколько увеличили подписку с момента анонсирования публикаций господина Краевского?

Сытин только крякнул, бросив быстрый взгляд на Дорошевича, словно говоря: «чего тут ерепениться? Дали б возможность господам поговорить с Краевским – глядишь, и не было бы столь неприятного поворота темы…»

Однако известный литератор, что называется, закусил удила. И продолжил разговор на повышенных тонах, жалуясь на «зажим» свободной прессы, «ущемление демократии» и т. д. и т. п. Всплеснув в отчаянии руками, Сытин убрался в угол кабинета и в глубоком расстройстве ожидал окончания неприятного во всех отношениях разговора.

⁂

Что и говорить: шум российской и мировой прессы о дерзкой акции «Русского слова», известие о возвращении Краевского из его опасной поездки в Японию и начавшаяся публикация репортажей из Японии не прошли мимо Департамента полиции. Как, впрочем, и мимо военного министерства России. Историей о смелом репортере заинтересовались и при дворе Николая II, а министр двора Е. И. В. граф Фредерикс счел должным приложить к рабочим документам императора первый репортаж Владимира Краевского из Японии, опубликованный в газете «Русское слово».

Николай II проявил к сообщению о русском газетчике, сумевшем проникнуть в самый тыл врага, довольно вялый интерес. История умалчивает – прочитал ли он вообще эту публикацию до конца? Однако одна пометка синим карандашом была им сделана – подчеркнута фамилия репортера и поставлен знак вопроса.

Эта пометка заставила графа задуматься: было очевидно, что государь заинтересовался личностью репортера и желает узнать о нем побольше.

Недолго мучаясь, Фредерикс переправил царский вопрос министру внутренних дел: кому, как не Вячеславу Константиновичу Плеве, знать подноготную всех подстрекателей и вольнодумцев империи, к коим министр двора неизменно причислял газетчиков[91]?

Плеве, в свою очередь, переправил запрос в Департамент полиции, Лопухину.

Обладая великолепной памятью, Алексей Александрович Лопухин сразу вспомнил фамилию газетчика и те обстоятельства, которые были с ним связаны. Однако об окончании истории с фальшивым паспортом он ничего не знал и призвал к себе главного инициатора поднятого несколько месяцев назад шума – «главного борца» со шпионами Манасевича-Мануйлова.

– Господин надворный советник, не столь давно вы докладывали мне историю с «Русским словом», корреспондент которого собирался по чужому британскому паспорту проникнуть в Японию…

– Точно так, ваше высокопревосходительство, – осторожно подтвердил Мануйлов, которого насторожило столь официальное директорское обращение к нему.

– Судя по визгу, поднятому этой газетой еще в декабре прошлого года, ее репортеру удалось провернуть сию аферу и вернуться из Японии живым и невредимым. А сегодняшний нумер газеты содержит и первый репортаж этого самого, как его… Краевского[92]. Что ж, я прочел… Не будучи знаком со всей публикацией, тем не менее могу сделать вывод о том, что писака «вставил хороший фитиль» нашим господам военным разведчикам. Свежо, смело в самом хорошем смысле этого слова – а самое главное, случит некоторым отвлечением читательских масс от наших внутренних треволнений[93]. Как вы полагаете, Иван Федорович?

– Полностью разделяю вашу оценку, Алексей Александрович! – Манасевич славился умением держать нос по ветру и мгновенно перестраиваться – в зависимости от точки зрения начальства.

– Однако мне помнится, в сентябре или августе прошлого года вы преподносили мне эту историю совсем иначе, – откинувшись на спинку кресла, Лопухин принялся полировать стеклышки пенсне, что довольно часто служило у него признаком сильнейшего раздражения. – Помнится, вы упоминали и темную историю, связанную с этим неуемным Дорошевичем: якобы тот то ли похитил, то ли обманом завладел британским паспортом и подделал его с помощью уголовных элементов. Вы много изволили шуметь о том, что газета собирается по этому поддельному паспорту отправить своего репортера в Японию… Причем цели имеет при этом самые что ни есть подозрительные: то ли установление связи с англичанами, негласными союзниками Японии в нашей войне с ними, то ли передачу самим японцам поступающих в газету петиций и славословий в адрес японского микадо[94]… Что вы скажете по этому поводу сегодня, господин надворный советник?

Усы Манасевича дрогнули в конфузливой улыбке:

– Сами знаете, Алексей Александрович, как оно бывает. Лучше перемолиться, как у русских говорится…

– «У русских», – повторил, кивая Лопухин. – А что говорят в таких случаях жиды? Грязные, хитрые, алчные жиды[95]? Не знаете? Странно, странно… Мне кажется, они в таких случаях просто действуют: жужжат в уши всякую выдуманную на ходу ересь, используют взятые у облапошенного начальства персональные салон-вагоны с локомотивами, трубят о срочной необходимости поездки в Париж или Неаполь с выдачей командировочных, разъездных и представительских сумм. А когда такая поездочка не выгорает, жиды все равно запускают в кассу специальных сумм алчные ручонки по самый локоть. И берут там деньги на то, чтобы остановить «врага» в Париже с помощью таких же алчных и беспринципных друзей… А потом жиды замолкают и начинают вынюхивать своими горбатыми носами новый источник поживы!

– Если вы намекаете, ваше…

– М-м-молчать! Извольте напомнить мне: сколько вы выпросили тогда у меня русской и иностранной валюты на то, чтобы непременно остановить Краевского в Париже? Клянясь, что ваши французские друзья перевернут небо и землю, но доставят мне Краевского в наручниках и с краденным паспортом в зубах?! Сколько, Манасевич?

– Двенадцать тыщ франков… Кажется…

– И где результат? Извольте показать расписки ваших французских «подельщиков» в получении этих сумм, господин Манасевич! Живо! Что-с? Ах, они служат в государственной полиции и выполняли ваше поручение частным образом! Пошел вон, каторжанское отродье[96]! Даю два дня на то, чтобы взятые вами деньги были возвращены в Специальный оперативный фонд полиции!

Отдуваясь, Манасевич-Мануйлов выскочил из начальственного кабинета. О жестком сроке возврата казенных сумм, впрочем, он и не помышлял: чай, не впервой! Начальство покричит, пар выпустит, да и забудет! Чему в немалой степени будут способствовать надвигающиеся в Петербурге события (Манасевич был осведомлен о грядущем шествии оболваненной Гапоном толпы к царю-батюшке и вызванных в Петербург 30 000 солдат для разгона толп).

Как ни странно, практически о том же думал выпустивший пар Лопухин. «Дело Краевского» на фоне грозного революционного бурления было таким мелким, что не стоило и беспокойства.

Тем не менее, скорее, из педантичной склонности завершать каждое порученное дело до конца, он быстро набросал короткий рапорт на имя министра внутренних дел. Из рапорта следовало, что упомянутый Краевский в списках подозрительных лиц и социалистов не значится, а посему Департамент полиции Санкт-Петербурга компрометирующими сведениями на оного не располагает. Такая же бумага, но уже за подписью министра, отправилась с казенным курьером в Царское Село, где государь приходил в себя после крещенского «казуса» и усердно расчищал лопатой снег на садовых дорожках роскошного сада.

⁂

Буквально вытащив Новицкого из редакторского кабинета в коридор, Лавров увлек его в укромный уголок и взял за пуговицу статского пальто:

– Давайте думать, Андрей Палыч! В редакции Краевского нет: здесь ему, действительно, не дали бы работать. Дорошевич упомянул съемную квартиру…

– Но он мог и схитрить, господин ротмистр! Вполне возможно, что Краевского поселили где-нибудь в тихой гостинице… Впрочем, гостиницу я пока отметаю: в газетах публикуется портрет нашего героя, и там он неминуемо был бы узнан. Так что остается квартира – но где ее искать?

– На то мы и контрразведчики, господин подпоручик, чтобы сыскать таинственную квартиру! Давайте рассуждать: редакция каким-то образом поддерживает с ним связь. Кто-то забирает у него готовые репортажи, приносит на правку гранки[97] и уносит их в типографию. Кто?

– Конечно, рассыльные, Владимир Николаевич! – хлопнул себя по лбу Новицкий. – И на одной из комнат я тут видел соответствующую табличку. Пойдемте заглянем, господин ротмистр!

Заглянув в комнату рассыльных, Лавров увидел с полдюжины мальчишек, увлеченно играющих на полу в солдатиков. Несколько взрослых рассыльных, в фуражках с соответствующей надписью, читали газеты, время от времени цыкая на мальчишек. Мгновенно оценив взглядом ребячьи физиономии, Лавров с таинственным видом поманил к себе одного из мальчишек в коридор.

– Слышь, оголец, мне письмецо бы господину Краевскому передать, – Лавров небрежно подкидывал на ладони блестящий серебряный полтинник. – Кто ему гранки-то носит?

– Это только старшому, Анисиму доверяют, – сообщил мальчишка, не сводя глаз с монеты. – Только он не возьмет письма вашего: ему строго-настрого велено посторонних бумаг к нему больше ни от кого не брать!

– Жаль! – Лавров отвернулся, сделав разочарованное лицо.

– Слышь, дяденька, – дернул его за рукав мальчишка. – Коли рубь дашь, Мишка Курочкин твое письмо снести может! Он проследил за Анисимом намедни, фатеру эту съемную знает!

– Зови своего Мишку! Коли согласится – полтинник твой!

Не прошло и получаса, как Мишка Курочкин показал петербургским визитерам солидный доходный дом со швейцаром у входа:

– Вот здесь, в третьем етаже господин Краевский обитает! – указал Мишка. – Давай рубь-то, еще скажу кой-чего…

Получив рубль, мальчишка за рукав отвел Лаврова за угол:

– Швейцар может не пустить, дяденька! Анисим, и тот через черный ход ходит… Во-он, через тую дверь…

– Беги, разведчик! А то хватятся тебя в редакции-то! – Лавров шутливо натянул мальчугану форменную фуражку едва не до подбородка. – Пошли, Андрей Павлович!

Поднявшись по давно не метеной лестнице до третьего этажа, визитеры постучали в дверь. Раз, другой… Наконец за дверью раздались шаги, кто-то откашлялся:

– Анисим, ты, что ли? Чего так рано заявился?

Заскрежетал замок, дверь приоткрылась. Новицкий, крякнув, налег на нее всем телом и буквально впихнул в коридор ошарашенного газетчика.

– Ну, с приездом, господин Палмер! – Лавров тут же вошел следом и начал неторопливо стягивать с пальцев перчатки, широко при этом улыбаясь.

– Кто вы? Что вам угодно, господа? – Краевский был одет в домашний халат, взлохмачен и явно только что выбрался из постели.

Переводя глаза с одного визитера на другого, он вдруг быстро сунул руку в карман халата. Револьвер вытащить он не успел: взведенный курок зацепился на ткань, а тут еще и Новицкий, оттолкнул Лаврова, птицей кинулся вперед, сбил Краевского с ног, отобрал револьвер.

– Не надо бы, господин хороший, с такими «цацками» баловаться! – нравоучительно произнес он. – Да еще со взведенным курком в кармане опасную игрушку держите, господин Краевский!

– Кого боитесь, Краевский? – отрывисто спросил Лавров. – На японцев мы с господином подпоручиком вроде не похожи…

– Кто вы? – простонал Краевский, морщась от боли.

– Друзья…

– Но я вас совершенно не знаю, господа! Какие друзья?

– Скажите-ка, господин Краевский, у вас во Франции, по дороге в Японию, были какие-то неприятности?

– Во Франции? Погодите, господа! – Краевский с трудом сел, помял поврежденную падением руку, покосился на Лаврова. – А-а, вот, наверное, о ком говорил тот французик… Друзья из Петербурга!

– Значит, были все-таки неприятности?

– Были, – кивнул газетчик. – Сначала украли чемодан из гостиницы. Потом тот француз пришел, предупредил, что меня ищут. Я уговорил его помочь мне добраться до Дувра… Были все основания полагать, что меня могут обыскать, найти чужой паспорт. Он проводил… А меня и вправду обыскали, в Кале… Ничего не нашли, отпустили…

– Стало быть, я опять должник мсье Бернара, – покрутил головой Лавров. – Я просил только предупредить вас!

– Я заплатил ему. Целых пятьсот франков! Вы ему ничего не должны, – через силу улыбнулся Краевский.

– Может, вы все же пригласите нас в комнаты? – помолчав, осторожно поинтересовался Лавров. – Обещаю, что постараюсь вас долго не задерживать. И не отвлекать от работы.

– Да-да, конечно! Прошу!

– Благодарю. Кстати, мы не познакомились. Меня зовут ротмистр Лавров, Владимир Николаевич. Со мной – подпоручик Андрей Павлович Новицкий. Мы оба служим в Генеральном штабе, в одном подразделении.

– Секретном?

– Почти, – улыбнулся Лавров кончиками губ.

– Ага… Может, чаю, господа? Или чего-нибудь покрепче? Правда, коньяку маловато: Дорошевич не позволяет пить, сердится. Хочет, чтобы я быстрее закончил свою японскую эпопею… Ох и напьюсь же я потом!

– Поберегите коньяк для себя. Обойдемся чаем, да и то в следующий раз. Как движется работа?

– Спасибо, движется. Но как-то неровно, рывками. То густо, то сидишь по полдня над одной строчкой. Сказывается, конечно, обилие впечатлений и нервное состояние. Вас, очевидно, интересуют какие-нибудь японские военные секреты? Настроения в стране?

– Не помешало бы. Но не сегодня.

Вернувшись с чайником, Краевский все же полез в буфет за стаканами.

– Странно! – бросил он через плечо. – Военные люди, офицеры Генштаба – и не интересуются военными секретами врага! Впрочем, никаких военных тайн я не привез: за секретами в Японии особо и не гонялся. Боялся, если откровенно.

– Ну, у вас в Японии, судя по всему, все прошло гладко. Вас можно поздравить, Владимир Эдуардович!

– Да, гладко, – Краевский задумался, и чай полился на скатерть. – Ох, простите! Какой я неуклюжий!

– Думаю, что вы вспомнили сейчас что-то не слишком приятное для себя! – возразил Лавров.

– Почему вы так решили?

– Показалось…

– Так что вас интересует, если не секреты японцев?

– Скажите, господин Краевский – только честно, договорились? Меня интересует: не отправляли ли вы по возвращению в Россию некое письмо? Из Москвы в Петербург?

– Письмо? Какое письмо?

Внимательно наблюдая за мимикой Краевского, Лавров не заметил никаких признаков смущения или страха. И насчет письма газетчик переспросил не так, как обычно переспрашивают для оттяжки времени. Лицо Краевского осталось таким же малоподвижным и не дрогнуло при неожиданном вопросе – однако Лавров готов был поклясться, что тот солгал.

– Значит, не отправляли? Странно, странно… Я полагал, что, кроме вас, сделать это было некому. Впрочем, дело-то житейское, самое обычное, – Лавров решил немного помочь Краевскому. – Я и сам, признаться, во время заграничных поездок пару раз выручал подобным образом знакомых. Помню, капитан Сергеев, будучи женатым, закрутил в Тифлисе умопомрачительный роман с местной вдовушкой, и, не имея возможности уделять ей много времени, от безысходности придумал себе командировки в столицу, откуда его друзья самым добросовестным образом пересылали его супруге заранее заготовленные им письма и почтовые карточки… Создавали, так сказать, эффект его отсутствия – ха-ха-ха! Впрочем, все это ерунда! М-да… Значит, не припоминаете?

Краевский отрицательно покачал головой.

– Ну, тогда последний вопрос, Владимир Эдуардович – и мы вас оставляем. Наедине с вашими творческими муками! Скажите-ка мне, во время своих странствий по Японии вы ведь наверняка общались с европейцами, проживающими там? Я, к примеру, слышал, что в Японии немало американцев, англичан, немцев и прочих – коммерсантов, инструкторов, журналистов – вроде вас, только аккредитованных, ха-ха-ха! Много там европейцев, Владимир Эдуардович?

– Не так уж и много, господин Лавров. Знаете, эта тотальная слежка, непременный пригляд за каждым неяпонцем – это сильно действуют, знаете, на нервы. Поневоле чувствуешь себя виноватым, черт возьми… Поедь я туда официально – ей-богу, долго не выдержал бы!

– Да-да, это нужно иметь очень толстую, как у бегемота, шкуру – чтобы выдерживать постоянное подглядывание, подслушивание и прочие мерзости… Что же я хотел у вас спросить-то? – Лавров потер лоб, делая вид, что припоминает забытый вопрос. – Ах да! Вспомнил! Ей-богу, вспомнил! Вот что я хотел спросить: а не пересекались ли у вас в Японии пути-дорожки с неким немцем?

– Немцев там было порядочно, – невольно улыбнулся Краевский.

– Это понятно: Япония широко раскрывала двери для иностранцев – инструкторов, инженеров… У немца, про которого я спрашиваю, примета такая была яркая, запоминающаяся – отсутствие левой руки. Протез, знаете ли – да так мастерски сделан, что не сразу и разберешь, что человек-то однорукий! Не попадался вам такой?

На сей раз Лавров, впившись глазами в лицо собеседника, отметил чуть дрогнувшие ресницы и медленно отведенный взгляд. Да так характерно отведенный – вверх и вправо. Так, теперь руки… Левая сжалась в кулак, причем большой палец остался внутри. Краевский откинулся на спинку стула и скрестил на груди руки…

Лавров хорошо помнил лекции и практические занятия профессоров психологии Мартынова и Брумеля – еще по учебе в Корпусе жандармов. Тема занятий у этих профессоров были, разумеется, не из тех, что поминаются в приличном обществе – они проходили под общим названием «Техника проведения допросов». Сами маститые психологи называли свой предмет несколько иначе: «Способы снятия невербальной[98] информации, или Язык тела и жестов».

Не желая отвечать правду, человек обычно глядит вправо и вверх – раз! Кулак со сжатым внутри большим пальцем – признак скрытности, боязни, что собеседник может углядеть слабые стороны – два! Скрещенные на груди руки означают неуверенность – три! Краевский соврал – это было настолько очевидно, что Лавров встал, опершись на стол кулаками, навис над газетчиком и резко крикнул:

– Смотреть в глаза! Не врать, Краевский! Вы только что солгали: вы видели в Японии Берга! Почему вы не хотите говорить об этом? Вы подставили его японцам? Предали? Не молчите – отвечайте, Краевский!

Это тоже была часть игры – жестокой, но порой необходимой. Единственным способом узнать нужную позарез правду. Назвав настоящее имя Агасфера и нарочно обвинив собеседника в предательстве – только так можно было вырвать у него откровенное признание, которое тот по каким-то причинам утаивал.

Поморщившись про себя и оскалив зубы, Лавров нарочито грубо поднял подбородок Краевского, заставив того смотреть ему в глаза. И тот, отведя взгляд, заговорил:

– Я не знал, что его зовут Берг… Я вообще ничего о нем не знаю, клянусь! Он… Он спас меня в токийском отеле… Меня могли арестовать – я прокололся буквально за день до отъезда из Японии! Да, он попросил меня захватить письмо и взял с меня клятву, что я никогда и никому не расскажу об этом. Как я мог его предать – что вы?!

– Поручик, найдите коньяк! – резко бросил Лавров, все еще держа Краевского за подбородок.

Новицкий сорвался со стула, безошибочно кинулся к буфету, открыл один ящик, второй, третий. Найдя недопитую бутылку, вырвал зубами пробку, набухал половину чайного стакана и поставил перед Краевским.

– Пейте, Краевский! Пейте, успокойтесь и расскажите все об этом человеке! Это не предательство: Берг – мой человек! Он уехал в Японию по моему приказу, а потом следы его затерялись… Я уже не знал, что и думать… Пейте!

Машинально выпив полстакана коньяку и не сводя расширенных глаз с Лаврова, Краевский зашарил рукой по столу. Лавров выхватил из кармана портсигар, сунул в зубы газетчику тонкую «манилу» и зажег спичку. Подождав, пока Краевский сделает несколько затяжек, Лавров сел, переставив свой стул вплотную к стулу собеседника, обнял его одной рукой за плечи, тряхнул:

– Клянусь, что это самая хорошая для меня новость за последние полгода – по меньшей мере! – Лавров говорил теперь мягко, чуть вздрагивающим голосом. – Берг жив! Рассказывайте, Краевский! Рассказывайте все!

– Он и вправду не назвал своего имени, господин Лавров! Нас представили друг другу в ресторане отеля – он тоже жил там, где и я. Он что-то буркнул под нос – я и не расслышал, признаться! Там, собственно, жила вся небольшая англо-американская колония – десятка три или чуть больше… В основном – коммерсанты. Немцев было всего двое – этот, ваш, и еще один, его имени я тоже не помню. Первый разговор был совсем коротким – обменялись визитками, именами, какими-то шутками… На следующий день я и он были приглашены на банкет, или вечеринку – у кого-то из американцев родился сын. Я знал, что там придется много пить, и не планировал долго рассиживаться. Проглотил перед застольем кусок масла – мы еще студентами так делали, в компании с барышнями, чтобы не пьянеть.

– Масло – коварная штука, – заметил сочувственно Лавров.

– Да-да, и этот ваш… Берг потом сказал мне тоже самое! Главное тут – вовремя уйти, чтобы не «расписаться» в компании… Я ушел вовремя – старательно делал вид, что нагрузился. Меня провожал японский коридорный – там это принято…

– И не только там, – хмыкнул Новицкий, но тут же осекся под свирепым взглядом начальника.

– Да, я ушел вовремя, но в вестибюле отеля было так жарко, что… В общем, на лестнице все выпитое и ударило мне в голову. Я плохо помню… Шел, наверное, кое-как, думал о холодном душе и постели, где я окажусь через несколько минут – и тут моя нога цепляется за ковер, и я со всего маху падаю на четвереньки, успев приложиться головой об каменные перила. Понимаете, я совсем забыл, что рядом со мной – бой, японец. Он держался чуть позади – будь он у меня перед глазами, я бы, наверное, не выключил инстинкт самосохранения…

– Вы от души выругались по-русски! – догадался Лавров.

– Да, все произошло мгновенно и одновременно. Падение – сильная боль и сорвавшееся с языка русское ругательство. Я тут же протрезвел, клянусь! Поглядел на японца, на его прищуренные глаза – и окончательно протрезвел от страха. Он понял, что я не англичанин!

– Берг шел за вами?

– Я вообще не видел того немца. По-моему, он ушел с вечеринки раньше… Его не было ни на лестнице, ни в коридоре – я не представляю, откуда он узнал про мою беду! Встал я почти трезвый – от страха – но продолжал изображать пьяного…

– Зачем?

– Не знаю… Наверное, чтобы японец не закричал, не позвал людей… Сунул ему какие-то деньги, заперся в номере и прямо в брюках и смокинге встал под ледяной душ. Я пытался сообразить – что мне делать – и не мог придумать. Только бежать! Я знал, что бой вот-вот приведет полицию, людей… Так ничего и не придумав, я переоделся в сухое, захватил саквояж и куда-то пошел…

– Куда?

– Говорю вам – я не знал! Была одна только мысль – бежать! Подальше от отеля!

– И где б вы спрятались? На пароходе?

– Пароход уходил из Иокогамы только через день. А это было в Токио… Не знаю, я просто ошалел от страха!

Краевский замолчал, нервно ломая пальцы и весь уйдя в страшные воспоминания. Наконец он ударил обеими руками об стол:

– Курица! Курица с отрубленной головой! Я видел в детстве, меня маленьким привозили в имение матери – у нее тогда еще было имение!

Лавров и Новицкий выразительно и недоуменно переглянулись. Какая курица? При чем тут безголовая курица?

– Нет-нет, я не сошел с ума! – зачастил Краевский. – Понимаете, ей отрубили голову, а она вырвалась из рук поваренка и побежала! Без головы! Так и я в том отеле – хотел бежать куда-то без головы!

Лавров кивнул Новицкому, и тот вылил в стакан Краевского остатки коньяка. Тот жадно выпил, отдышался и почти спокойно продолжил:

– В общем, выбегая из своего номера, я буквально столкнулся с этим… с вашим Бергом. С Одноруким, как его втихомолку называли в иностранной колонии. Он втолкнул меня в номер, успокоил. Сказал, что японец уже никому ничего не расскажет. Научил, что нужно говорить, если меня будут расспрашивать. Мы уговорились встретиться с ним на завтра, в антикварной лавке. Но поговорить нам так и не удалось: рядом все время крутился мой гид и еще какой-то японец. Немец только успел сунуть мне потихоньку письмо, о котором упомянул накануне и которое просил бросить в почтовый ящик где-нибудь в России. Адрес я запомнил: Петербург, Таврическая, 17, Харитонову.

Краевский замолчал.

– Значит, это все, что вы можете о нем рассказать?

Тот пожал плечами: все!

– Ну а раньше, на вечеринке, или накануне? Чем он занимается? Где живет? Как его семья?

– Господи, у него еще и семья там! Н-нет, он не говорил. Кто-то в компании упомянул: вот, мол, везунчик! Добился от японских властей разрешения на занятия коммерцией – что-то связанное с рыбой… Или с консервами…

Новицкий значительно кашлянул, показал Лаврову глазами на массивные часы в углу. Тот понял, поднялся, протянул Краевскому руку – и задержал ее в своей:

– Спасибо за добрые вести, Владимир Эдуардович! Ну, о нашей встрече и разговоре, как вы сами понимаете…

– Господи! Могила! Под расстрелом не расскажу!

– Не зарекайтесь! Можно и рассказать. Тем более что человек, который хотел вас остановить в Париже и вернуть в Россию в наручниках, жив и здоров. И по-прежнему опасен. И если бы не нынешнее смутное время – он вполне мог бы вернуться к вопросу вашей поездки под чужой личиной. Сейчас, думаю, ему не до вас…

– Что вы!

– Так вот, Владимир Эдуардович: начнут вас расспрашивать о нашей встрече – смело рассказывайте! Вот только тему беседы мы с вами скорректируем сейчас. Спросят – о чем речь шла? Только о Японии. Меня интересовали секреты, настроения и прочее. А вот о Берге – ни слова! Я вас об этом не прошу, не требую, не умоляю. А предупреждаю… Помните, если с Бергом что-то случится по вашей милости, – я вас убью. Даю честное слово офицера. Верите?

– Безусловно.

– И последнее, Владимир Эдуардович. Газетные литераторы – народ весьма своеобразный. Сегодня я вас испугал – завтра страх пройдет. Посидите, подумаете, и вдруг вас может осенить: а не вывести ли это кошмарное гостиничное приключение и чудесное спасение таинственным незнакомцем в отдельную главу? Для щекотания нервов читательских, а?

– Честно говоря, осеняло! – Краевский посмотрел прямо в глаза Лаврову. – Мы с господином Дорошевичем наметили общий план подач материала в газету, разбили на куски. Влас все ворчал: слишком все гладко, мол, у тебя! Читатель интерес может потерять. Просил все детальки повспоминать, а если не вспомнится – то придумать что-нибудь остренькое, с перчиком. Проверять-то все одно никто не станет – так было или не так… И я тут на днях подумал: а не вывести ли собственное приключение? С чудесным спасителем, как вы изволили сказать… Без имен, разумеется, без деталей – тем более такой, как отсутствие руки…

– Не надо! – покачал головой Лавров. – Япошек макаками только глупые люди считают. Умнеющий народ! А уж дважды два сложить… Не успели Дорошевичу про задумки свои рассказать, а?

– Не успел, слава богу!

– Вот и не надо! Все на свете только Господь наш всемогущий успевает! Не тянитесь за ним, охолонитесь! Ну, честь имею, Владимир Эдуардович!

Распрощавшись с Краевским и еще раз взяв с него слово, что он будет молчать о своем токийской проколе, контрразведчики ушли.

Глава четырнадцатая

Токио

– У меня накопилось к вам несколько вопросов, Осама-сан, – с места в карьер начал Агасфер, едва трамвай доехал до нужной остановки в западной части Токио и мужчины сошли на вымощенную камнем мостовую.

– Как ни странно, но у меня тоже! – с едва заметной иронией отозвался спутник. – Однако имейте терпение, господин Берг: мы еще даже не зашли на территорию парка, не вдохнули непередаваемый аромат этого места. Мы с вами непременно посетим Уэно в дни цветения сакуры, весной. В это время, говорят, токийцы просто пьянеют здесь. И с ними можно договориться о чем угодно…

– Вы не токиец, Осама-сан! – сердито отозвался Агасфер. – Помнится, вы сами поминали, что родились и выросли где-то в южной префектуре Японии. Так что я не думаю, что время посещения парка имеет для меня какое-то существенное значение.

– Пока мы с вами в Токио – я токиец, – загадочно отозвался Осама. – Ну, что ж, если вам не терпится, начинайте задавать ваши вопросы!

– Моя семья. Жена и сын – я не видел их уже четыре месяца, и не имею никаких известий о них. Я хочу увидеть свою семью, Осама-сан!

– Вопрос поставлен не совсем корректно, барон. За последнее время я передал вам три письма от госпожи Берг и что-то не припомню, чтобы там были какие-то тревожные известия. Она по-прежнему живет в гостеприимном доме господина Демби. О ней заботятся – как и о вашем сыне…

– Да, но моих писем она не получает, хотя я отправил ей целых пять. Почему?

– Война, барон! – вздохнул Осама. – Полагаю, что это все издержки военного времени. В нашей стране введена, как вы знаете, цензура почтовых отправлений. Это касается вас в особенности: откуда мне знать, что именно вы хотите сообщить своей очаровательной супруге?

– В японской цензуре нет людей, владеющих русским и французским языками? – невесело усмехнулся Агасфер.

– А если ваши письма имеют подтекст? Или, проще говоря, некие шифрованные сообщения?

– Вы чересчур подозрительны, Осама-сан! Немного перефразируя великого Конфуция[99], пытаетесь найти в темной комнате черную кошку, которой там вовсе нет!

– А если она все же прячется где-то в укромном уголке? – возразил Осама, останавливаясь и пристально глядя на Агасфера. – Кстати о черной кошке: вы что-то давно не интересовались ответом на запрос относительно вас, барон!

– Считайте, что уже поинтересовался! Но на свои предыдущие вопросы я ответов так и не имею!

– Давайте зайдем в парк, – предложил Осама. – Тем более что стоим у самого входа!

Пройдя под высокой деревянной аркой в японском стиле, спутники оказались в царстве растений, больших и совсем меленьких деревьев. Агасфер обратил внимание, что, пройдя по неширокой извилистой дорожке всего несколько саженей, они оказались как бы отрезанными от шумной улицы с ее трамваями, многоголосым гомоном прохожих. Осама многозначительно молчал, и у Агасфера просто не хватало духу повторно спросить об ответе немцев.

– Это один из самых старых парков в нашей стране, – неожиданно и не в тему заговорил японец. – Его начало относится к эпохе Мейдзи: через несколько лет после восстановления власти императора сюда начали свозить со всех уголков страны самые разные деревья. Однако на территории парка есть более старые сооружения. Во-он тот павильон, – Осама показал кивком головы, – носит наименование Киёмидзу. Он был построен еще в XVII веке, посвящен тысячерукой богине Каннон, и с тех пор к нему приходят молиться женщины, мечтающие о ребенке. И если богиня дарят им радость материнства, они приносят к павильону кукол. Видите – во-он на той площадке!

– С этой богиней, видно, непросто найти общий язык, – усмехнулся Агасфер. – Я вижу не более двух десятков кукол.

– Не кощунствуйте, барон! Кукол бывает так много, что под ними не видно саму площадку! Просто в конце каждого сентября здесь происходит церемония сжигания принесенных кукол во славу милосердной Каннон.

– Все это весьма интересно и познавательно, Осама-сан, однако не пора ли прекратить испытывать мое терпение?

– Ах да, простите! Начнем с ответа наших германских друзей?

– Как вам угодно, – буркнул Агасфер, не ожидая услыхать ничего для себя хорошего.

– Они были настолько любезны, что прислали нам копию вашей оперативной карточки. Вот эту, – Осама вынул из кармана объемистый конверт и, покопавшись в нем, извлек и вручил собеседнику карточку размером с почтовую. – Прошу!

Код: 034

Страна: Россия

Статус агента: законсервирован?

Настоящее имя агента: неизвестно

Пол: мужской

Национальность: русский (немецкие корни)

Место спецподготовки: неизвестно

Год рождения: 1856

Псевдоним (кличка): Агасфер

Знание языков: немецкий, английский, испанский, греческий, польский, русский, итальянский

Особые приметы агента: отсутствующая (амп.) кисть левой руки. Носит многофункциональный протез

Дата вербовки: неизвестна

Зафиксированная дата начала оперативной деятельности: неизвестна

Страна/ы оперативной деятельности: Россия, Пруссия (Германия), Австрия

Область применения: аналитика, диверсии. Обладает уникальной памятью, мнемотехническими способностями, криптоанализ

Возможность перевербовки: не установлено

Особенности при задержании: особо опасен

– Знаете, господин Берг, вы можете мне не верить, конечно, но я всегда подозревал о наличии у вас «двойного дна». И, как видите, не ошибся! Как вы мне тогда сказали? Случайно попал в дом полковника Генштаба Архипова и искал для него старые шарманки? Да в этом «гнезде» прожженного разведчика и кошка действующим агентом станет! А я «повелся»: без роду, без племени (там-то действительно люди из высшего общества фигурировали), да еще и без руки… А хотите знать, когда я засомневался насчет вашей «убогости», Берг?

– Было бы любопытно, – усмехнулся тот.

– Я засомневался после того, как раскопал в наших дипломатических архивах ту историю с Асикагой: ну не стал бы самурай древнего рода драться на дуэли с простолюдином! И еще после попытки беседы с виконтом Эномото. Он отказался говорить о вас – за исключением того, что упомянул про вашу старую дружбу и то, что вы – благородный человек. Может, вы окажете мне любезность и расскажете о причине столь необычной приязни?

– Так он жив?!

– И не только жив, но и буквально до последнего времени служил на высоких должностях в нашем правительстве. Нынче он, правда, подал в отставку…

– Эномото, Эномото, – пробормотал Агасфер.

– Если мы нынче, в свете новой информации о вас, договоримся, то не исключено, что я смогу устроить встречу старых друзей, – с деланой небрежностью бросил японец.

– Вы еще не ознакомили меня со всеми пунктами упомянутой вами гипотетической договоренности, господин Осама, поэтому я не могу гарантировать вам свое согласие заранее, – мягко возразил Агасфер. – Задавайте дальше свои вопросы, если еще не покончили с этим!

– Почему вы выбрали себе такой странный псевдоним, Берг? Знаете, я специально проконсультировался с нашим специалистом по истории религий, и он мне сказал, что у христиан Агасфер – этакий противный старикашка, согрешивший против Бога и обреченный, в наказание, на бессмертие и вечное скитание…

– Грех Агасфера перед Сыном Божиим – лишь одна из нескольких библейских трактовок, Осама-сан. Ну, рассудите сами, логически: разве бессмертие может быть наказанием? И само имя в переводе с древнего языка означает «Возлюбленный Бога». «Мой» Агасфер, действительно не дал Иисусу возможности отдохнуть по пути на Голгофу и потребовал, чтобы тот шел дальше. И Иисус восхитился законопослушанием простого ремесленника, который поверил, что Синедрион[100] просто не может наказывать невинных. А бессмертие… Скорее, если это не испытание, то и не наказание. И вечное скитание Агасфера тоже имеет свои временные пределы: до Второго пришествия на землю Христа.

Японец пробормотал себе под нос что-то невнятное, и после некоторого молчания спросил:

– Так вы верите в бессмертие, Берг?

– Нельзя буквально понимать каждое слово, Осама-сан! Давайте закончим наше дискуссию тем, что, вызвав Асикагу на поединок, я нарушил привычное течение своей жизни, лишился благосклонности государя, чинов и званий, невесты, родителей и обрек себя на скитания. То монастырь в Польше, то Германия с Австрией, то Сибирь, то Сахалин… Теперь вот Япония!

– Мне послышалась насмешка в вашем голосе, Берг. Хотя, говоря по правде, положение у вас довольно серьезное! – Осама вынул из руки Агасфера карточку и снова спрятал ее в конверт. – Скажите, а как бы вы поступили на моем месте?

– Вы – это вы, а я – это я. Не знаю, господин Осама! – вздохнул Берг.

– А как быть с вашим появлением в Иркутске и на Сахалине? Знаете, Берг, у меня есть версия вашего появления в Приморье. Я повторяю: версия, ибо доказательств у меня нет. Она базируется на том, что ваше руководство в Петербурге, в отличие от высокопоставленных аналитиков и стратегов, сумело просчитать, что скоро России придется воевать не на Западе, а на Востоке. С нами. И забросило вас в Приморье и на Сахалин – с тем, чтобы вы дали себя завербовать и со временем сумели бы перебраться оттуда в Японию. Доказав тем самым нужность и полезность Разведочного отделения Генштаба Русской армии. И тогда у них был бы действующий агент в Японии! То есть вы, Берг!

– Бред! – фыркнул Агасфер.

– Не бред, а всего лишь версия, – вздохнул японец. – Я и сам сомневаюсь в своих умопостроениях. Тем более что по нашим данным, ситуация с военной разведкой у русских не изменилась: ее попросту нет, если не считать фронтовую. Один в поле не воин, господин барон! Чтобы создать работающую сеть агентов в чужой стране, нужны годы. Нужна серьезная подготовка. Нужны деньги, в конце концов! Ничего этого у вашего Разведочного отделения не было!

Беседуя, мужчины неторопливо двигались по почти пустому в это время года парку, лишь изредка встречая дворников, старательно подметающих дорожки и ступеньки у входов в храмы и павильоны. Со стороны могло показаться, что это неторопливая прогулка двух старых приятелей.

– Немцы отмечают ваши аналитические способности и уникальную память вкупе с мнемотехническими[101] способностями, барон. Кто вас натаскивал?

– Никто, – пожал плечами Агасфер. – Просидите двадцать лет в монастырской библиотеке – и у вас эти способности разовьются. Нет, я конечно, целенаправленно занимался этим делом – но самостоятельно, без учителей. Там же, в библиотеке – это я упреждаю ваш следующий вопрос – заинтересовался историей шифровального дела, криптоанализом[102].

– Плюс семь упомянутых немцами языков – не считая японского, в котором вы делаете определенные успехи, – пробормотал Осама. – Да, а что немцы именуют вашим многофункциональным протезом?

– Ну, тут ваши друзья немного ошиблись, – рассмеялся Агасфер, который вовсе не хотел разбалтывать все свои секреты. – Просто у меня в свое время было несколько протезов руки, на все случаи жизни, как говорится. Одним рюмку на банкете могу держать, другой помогает землю вскапывать в саду… К сожалению, экстренное бегство из России не позволило мне захватить весь набор…

Дорожка, расширившись, уперлась в бронзовый памятник на высоком постаменте. Скульптор запечатлел коренастого человека в кимоно, с собакой у правой ноги.

– А вот это памятник человеку, перед которым преклоняется вся Япония, – негромко заговорил Осама, делая глубокий поклон в сторону скульптуры. – Между прочим, он оказал влияние и на вашу судьбу, господин Берг!

– Вот как? И кто же это? – Агасфер внимательно всматривался в мужественное лицо, отмечая, что скульптору удалось передать и характер этого человека, и порывистое движение навстречу ветру: так и казалось, что скульптура сделает сейчас еще шаг вперед.

– Это последний сёгун Японии, Сайго Такамори. Один из наиболее влиятельных самураев в японской истории, – заговорил Осама. – Вокруг его смерти возникло множество легенд. Многие люди в Японии считали, что он не погиб, и ожидали его возвращения из Индии, Китая, или прибытия вместе с наследником русского престола для того, чтобы бороться с несправедливостью. Наше правительство осознавало его популярность и, несмотря на то, что Сайго был объявлен мятежником и лишен всех титулов и званий, уже в 1889 году посмертно простило его. Более того, ему был присвоен один из высоких придворных рангов, воздвигнут памятник. Он изображен вместе с любимой собакой породы акита. Между прочим, ожидание его прибытия вместе с цесаревичем Николаем и спровоцировало тот печальный инцидент в городе Оцу. Вы, конечно, знаете эту историю, барон?

– Разумеется… Но все-таки памятник мятежнику…

– Сначала он был предводителем победоносных сил Мэйдзи, – напомнил Осама. – А в 1877 году сам поднял восстание против императора, и после его подавления покончил с собой.

– Простите, Осама-сан, но при чем тут я?

– Не желая установления дружеских и дипломатических отношений с «северными варварами», Сайго настоял на включении в состав дипломатической миссии в Россию своего человека, из военного министерства. Лейтенант Асикага в подходящий момент должен был дискредитировать посланника Эномото Такэаки и сорвать переговоры. А тут вмешались вы, и вызвали Асикаго на поединок…

– Вот он что…

Снова и снова вглядываясь в бронзовое лицо неведомого ему доселе человека, Агасфер почувствовал, как у него заныла отрубленная рука. Тесен, как все-таки тесен мир!

Его философские размышления прервал голос спутника:

– Так что же мне с вами делать, Агасфер? Обвинить в шпионаже в пользу России, чтобы вас повесили? Глупо: вы все время были под моим «приглядом», и в таком случае неминуемо пострадаю и я. Выдворить вас из Японии? Тоже глупо: такими агентами не разбрасываются… К тому же мне по душе две строчки из немецкой карточки.

– Какие же именно?

– «Статус агента: законсервирован», – процитировал на память Осаму. – И вторая, где сказано о том, что возможность перевербовки не установлена. Это дает моей службе, как говорится, шанс.

– Хм… А как насчет того, чтобы я мог соединиться, или, по крайней мере, почаще видеться со своей семьей?

Осама изумленно повернулся к Агасферу и вдруг захохотал:

– Ну, вы и нахал, господин Агасфер! Вместо того чтобы клясться в вечной верности японской нации и мне лично, вы еще условия мне ставите! Ну и ну!

– Вам нужен незаурядный агент, а мне нужна семья, – невозмутимо ответствовал Агасфер.

– Пойдемте обратно, в город, – предложил Осама. – Что ж, если вы докажете искренность своего выбора в пользу Японии, я, пожалуй, попробую убедить руководство Второго отдела Генерального штаба армии в вашей полезности.

– Насколько мне помнится, я уже давал письменное обязательство вашему иркутскому резиденту, – напомнил Агасфер.

– Это большая разница: согласие дилетанта работать на Японию, и перевербовка опытного иностранного агента, – нравоучительно заметил Осама. – Второй вариант требует личного поручительства. Моего в данном случае.

– И если я, допустим, не оправдаю доверие, то вам придется делать сэппуку[103]? – с серьезным видом поинтересовался Агасфер.

Осама бросил на собеседника быстрый взгляд, определяя – не насмешничает ли тот?

– Если я ошибусь, то первым делом вспорю живот вам, барон! Причем постараюсь сделать это как можно медленнее и болезненнее. Но давайте говорить серьезно: вы согласны?

– У меня нет выбора, Осама-сан! В Россию мне возвращаться нельзя: скорее всего, меня посадят за старые дела в тюрьму. А если я попаду в лапы Манасевича-Мануйлова, то он непременно припишет мне и новые грехи – вне зависимости от того, работал я на Японию или нет…

– Не подменяйте понятия, Берг! Опасение вернуться на родину и желание работать против нее – совершенно разные вещи! Итак, вы согласны?

– Пожалуй, что да: ведь моя семья у вас в заложниках! Кстати: нельзя ли нам все-таки соединиться? Это было бы прекрасным стимулом для того, чтобы я принял взвешенное и окончательное решение, Осама-сан!

– Для начала я разрешу вам съездить и навестить жену и сына. Дам вам неделю, скажем – пока мое начальство будет принимать решение насчет вас. Хочу сразу предупредить, барон: вы будете под плотной «опекой»! И в случае попытки избавиться от этой «опеки», и вас, и семью сразу же ликвидируют! Ну а в перспективе можно будет подумать о переезде вашей семьи. Скажем, в Нагасаки… А вы, если начальство доверится вам, все равно будете пребывать в частых разъездах. Сейчас я провожу вас до отеля и заберу вид на жительство: там надо будет сделать отметку о разрешении поездки в Хакодате. Заодно заберу, уж извините, и браунинг, – заметив недовольное выражение лица Агасфера, Осама твердо добавил. – Это не обсуждается, барон! Я хорошо помню строчку из вашей немецкой карточки: «особо опасен при задержании»!

– Стало быть, пока под домашний арест?

– Считайте это обычной мерой предосторожности, господин… Агасфер. Завтра утром вам или принесут ваш документ, либо… не принесут. Тогда о сэппуку придется думать – ха-ха-ха! – уже вам! Ну, что, мне удалось сравнять счет в нашем матче? Один – один!

Отсмеявшись, Осама снова сделался серьезен:

– Если мои расчеты оправдаются, и мое начальство даст согласие на вашу перевербовку, у нас будет много работы, господин Берг! И начнем мы, пожалуй, с французских «раскопок».

– К сожалению, Осама-сан, среди моих многочисленных талантов археология не значится!

– Не валяйте дурака, барон! Упомянув о раскопках, я имею в виду глубокую разработку одного… француза. Есть один человечек… Он мотается между Токио и Шанхаем чуть не дважды в месяц, здесь пользуется большим уважением в нашем генералитете, вхож к министрам, пользуется доверием у высоких чинов. И мое руководство до недавнего времени не принимало этого французика всерьез: с виду – чистый фат[104], легкомысленен, красит усики и выливает на себя каждое утро не меньше сё[105] духов… Но с некоторых пор французик, кажется, вышел у нашей службы из доверия: японская агентура в Шанхае засекла его контакты с русским дипломатом – очень осторожные, тщательно маскируемые, редкие – но все же контакты.

– Вы упомянули Шанхай. Почему этот фат мотается туда?

– Потому что не дурак, и использует для связи шанхайскую прямую линию связи французского консула со своим начальством во Франции. Ее мы, к сожалению, не контролируем!

– А русский дипломат – он-то чем перед вашей службой повинен?

– О-о, этот Павлов – просто шило в заднице у нашей контрразведки, барон! Он появился в Шанхае как частное лицо после того, как наши войска вошли в Корею – он был тамошним послом и его выдворили. А в Шанхае Павлов сумел организовать прекрасно работающую русскую резидентуру. И кстати, тоже зачастил с визитами во французское консульство в Шанхае. Впрочем, господин Берг, такие серьезные вопросы на ходу не обсуждаются! Вот вернетесь от вашей супруги и сына, получите «индульгенцию»[106] от моего начальства – тогда и поговорим.

⁂

Через два дня Агасфер спрыгнул с подножки маленького, похожего на игрушечный, железнодорожного вагона на станции Хакодате. Подзывая рикшу, он оглянулся: как и обещал Осаму, «эскорт» следовал за ним по пятам, особо не скрываясь. Двое японцев, один в национальной одежде, дополненной шляпой-котелком, второй был одет по-европейски.

Вот и большой дом Демби. Расплатившись с рикшей, Агасфер снова оглянулся: его провожатые, тоже на рикшах, приостановились.

Вот интересно, подумал он: а где они будут караулить меня? Не на улице же, напротив дома, топтаться? Впрочем, это не мое дело…

Первым, кого он увидел во дворе, была жена старого шотландца, Мэри Моритака, или Анна Рудольфовна. Увидев шагающего по двору Агасфера, женщина не всплеснула руками, не запричитала: «Ой, кто к нам пришел!» Остановившись, она отвесила глубокий поклон «постояльцу», и, улыбнувшись, довольно чисто сказала по-русски:

– Добро пожаловать, господин Берг! – как будто он исчез невесть куда не четыре месяца назад, а только вчера.

– Здравствуйте, Анна Рудольфовна! Как тут живете-можете? Как здоровье ваше?

– Слава богу, все в доме живут и не болеют! Георгий Филиппович пошел куда-то по делам. А ваша супруга с сынишкой, наверное, в саду…

Кивнув, Агасфер, ускорив шаги, пошел по засыпанной дробленым ракушечником дорожке, отодвигая руками ветки густого кустарника и ориентируясь на звонкие голоса где-то в районе пруда.

Вот и крыша беседки-павильончика показалась из-за деревьев. Агасфер замедлил шаги, боясь неожиданным появлением испугать сынишку, которого так давно не видел.

И увидел! Карапуз в короткой белой рубашке, едва достающей ему до колен, сосредоточенно хлестал прутиком по поверхности пруда, радостно повизгивая всякий раз, когда капли воды попадали на него.

Рядом, на корточках, сторожа каждое движение малыша, стоящего босиком у самого края пруда, примостилась Наденька – несмотря на утро и уединение, с прибранными волосами и одетая в европейское платье.

Замерев за последним кустом, Агасфер несколько минут любовался представшей перед его глазами картиной, а потом, выбрав несколько камешков поменьше, стал бросать их в пруд, один за другим.

На первый Настя не отреагировала, второй всплеск воды и разбегающиеся круги привлекли ее внимание. Чуть сдвинув брови, она недоуменно глядела в толщу воды: карпы кои, которые обитали в этом «домашнем» пруду, плескались не так! Третий камешек заставил Настю обернуться и слегка вскрикнуть при виде мужского силуэта в кустах. Она вскочила на ноги, успев подхватить сынишку, и тут Агасфер вышел на дорожку.

– Миша… Мишенька! – Настя опустила малыша на ножки и сделала несколько медленных шагов к мужу, потом рванулась к нему, повисла на шее.

Не ожидавший такого «предательства» малыш немедленно заревел, и Настя, отпустив шею мужа, потянула его к сынишке:

– Андрюшка, сынок… Это папка твой приехал! Папка! Ну, иди скорее к маме!

– Он уже ходит, – со счастливым вздохом констатировал Агасфер.

– Ага, бегает! Не угонишься! – Настя снова подхватила сына на руки, подошла к мужу, вытирая то свои слезы, то заплаканную мордашку сына. – Забыл он тебя! А у меня, оказывается, даже фотографии твоей нету – чтобы показывать, не дать забыть… Андрейка, ну хватит нюнить, ты же мужчина! А это твой папа. Папа!

Чуть попозже, когда первая радость встречи улеглась, и супруги направились к дому, Андрейка все еще дичился отца, прятал от него лицо. Зато сразу же потянулся к Анне Рудольфовне, ее дочери Лизе, с традиционными поклонами встречающими семью на крытой веранде, опоясывающей дом.

Женщины сразу озаботились: не голоден ли невесть откуда свалившийся в дом мужчина? Агасфер, уверяя, что нет, немедленно вспомнил, что последний раз ел вчера утром, в какой-то привокзальной харчевне. Хозяйка с дочерью, невзирая на его отпирательства, немедленно исчезли где-то в глубинах дома, перекликаясь и позвякивая посудой.

– Надолго? – шепотом спросила Настя, боясь услышать отрицательный ответ.

– Надолго! – уверил Агасфер, однако не смог выдержать пытливый и требовательный взгляд жены, и признался. – На целую неделю!

Взгляд Насти сразу потух, губы дрогнули.

– Наденька, ну хватит нюнить! – шутливо сымитировал он недавний призыв жены к сынишке. – Мы скоро переедем на самый юг Японии, в Нагасаки! Представляешь?! Это субтропики! Пальмы, лианы, мандарины – руку протяни, и вот они!

– Мандарины, – повторила Настя и снова подняла на мужа требовательные серые глаза. – А там мы будем вместе? Честно, Мишенька – вместе?

– Не всегда, – не смог соврать он. – Мне придется время от времени уезжать, но видеться мы будем чаще, гораздо чаще, обещаю!

Она взяла его лицо в теплые ладони:

– Это так надо, Миш?

– Да, так надо, Настенька! Да и война скоро кончится – наверное, уже в следующем году. И тогда вообще все будет хорошо!

Тяжелый диалог прервало появление старого шотландца. Его реакция на появление в доме Агасфера была такой же сдержанной, как и у его жены. С неизменной трубочкой в тронутых временем зубах. Он шагал к дому твердым, уверенным шагом, отнюдь не стариковским. Потрепал за белые вихры Андрюшку, вовсю улыбавшимся «деду» беззубым ртом, крепко пожал Агасферу руку. И сразу перешел к делу: о консервной фабрике. Перевезенную из Маоки линию удалось смонтировать без норвежских инженеров, однако главный двигатель вышел из строя, а где найти замену – дьявол его знает.

Воспользовавшись деловым разговором мужчин, Настя убежала на помощь женщинам. Сынишка с ней идти не пожелал, запросился на колени к «деду». Перехватив ревнивый взгляд Агасфера, шотландец усмехнулся углом рта:

– Обидно, мистер? То-то! Чаще появляться надо, партнер!

Оглянувшись на дом, Демби жестом фокусника извлек откуда-то знакомую фляжку:

– Ну, что, по глотку за встречу, мистер? И вы расскажете мне, что там у нас с остальным оборудованием.

Рассказывать было особо и нечего. Требование в Норвегию, подкрепленное гарантийными письмами министерства сельского хозяйства, давным-давно ушло с дипломатической почтой в далекую северную страну, однако ответа пока не было.

– Наверное, до конца войны ни черта мы не получим, мистер! – покачал головой Демби. – Норвежцы – люди щепетильные, и вряд ли будут паскудить душу нарушением международных норм: они же официально объявили о своем нейтралитете.

– Выход есть, мистер Демби! Жалко только, что я не додумался до этого раньше, – Агасфер поднес фляжку к губам, но заткнул горлышко языком: пить крепкое виски на голодный желудок было рискованно. – Вернусь в Токио и нагряну к норвежскому консулу: пусть переадресуют наш груз в Шанхай! Это – свободный город-порт, и щепетильность норвежцев будет удовлетворена!

– А как мы вытащим наше оборудование из Шанхая? – недоверчиво поинтересовался шотландец. – Я слышал, японские военные наложили свою лапу на все грузы из Шанхая, и реквизируют их на свои нужды! Нужна уйма разрешений и согласований!

– Добудем! – подмигнул Агасфер.

Демби насупился:

– Никак, рассчитываете на своих друзей из императорского Генштаба? Скажу прямо, мистер: не нравится мне эта ваша дружба!

– А вы полагаете, что я от нее в восторге? – Агасфер наклонился к заросшему рыжеватыми клочками волос уху Демби. – Мне ведь и с семьей разрешили повидаться только при условии «эскорта» из Второго отдела императорского Генштаба! Никак вот ума не приложу! – рассмеялся он. – Где этот прибывший со мной «эскорт» будет караулить меня по ночам?

– Если я увижу кого-нибудь в своем саду – пальну дробью! – оживился старик. – Откуда, мистер, мне знать – кто шастает в темноте: лихие люди или правительственные агенты?

Беседуя о прогнозах окончания войны, мужчины наблюдали, как женщины вынесли на утоптанную площадку перед домом две крошечные печурки, поставили на них котелки, подсыпали древесного угля и принялись на скорую руку готовить еду. Скоро аппетитные запахи заставили Демби шумно потянуть носом и предложить перебраться куда-нибудь подальше – «чтобы не подавиться слюной».

– Моя Мэри приучила меня к японским похлебкам и рыбе, но ее в жизнь не уговорить приготовить мне настоящую шотландскую еду, – бурчал Демби, устраиваясь в пагоде-беседке и снова прикладываясь к фляжке. – Шотландский луковый суп с курицей она еще осилит, а вот хаггис[107] делать не будет! А так хочется, мистер, хоть разок до конца жизни съесть настоящий хаггис и послушать, как шумит ветер в зарослях на вересковых холмах моей родины!

Агасфер, наслушавшийся от Демби о хаггисе во время морского перехода с Сахалина в Хакодате, только и порадовался тому, что шотландцу не приходит в голову самому как-нибудь наварить этой дряни и, чего доброго, угостить партнера.

Неделя «отпуска» пролетела как-то незаметно. Андрюшка уже на следующее утро, проснувшись, с улыбкой потянулся к отцу. Агасфер был счастлив. Втроем они много гуляли, ходили на знаменитый Утренний[108] рынок. Настя, так и не привыкшая за несколько месяцев пребывания в Японии к особенностям местной кулинарии – в частности, к тому, что рыбу подавали практически полусырой, уходила из харчевен голодная.

Ходили на развалины древней Пятиугольной крепости, поднимались на уцелевшую башню, с которой хорошо просматривались останки стен. Агасфер под настроение рассказал Насте историю этой крепости, которую он знал со слов своего давнего друга юности, дипломата Эномото: в свои молодые годы моряк-самурай привел сюда эскадру кораблей и провозгласил первую в Азии республику.

Простились супруги старательно пряча друг от друга горечь разлуки и досаду от неопределенности будущего.

На вокзале в Токио Агасфера встретил незнакомый японец. Поклонившись, он сообщил, что пришел сюда по приказу господина Осаму. И что тот велел господину Бергу ехать не в отель, как обычно, а на специально снятую для него небольшую квартирку. Адрес был в запечатанном конверте. Японец предложил Агасферу проводить его до места, но тот отказался. Свистнув рикше, он назвал ему адрес из конверта, и тот бодрой рысью побежал по улицам.

Квартирка была в одну комнату. Открыв дверь ключом, который был в конверте вместе с запиской, Агасфер осмотрелся. Европейская кровать, стол, два стула и массивный сейф немецкой работы. Сейф был заперт, и ключа от него Агасфер, как ни старался, найти не сумел.

Зато нашел японский нужник – керамический прямоугольный сосуд, наполовину заполненный золой. Рядом с посудиной стояли две овальные керамические подставки для ног, а на полочке – кувшин с водой. Нужник располагался за сейфом, никаких дверей либо занавесок не имел, и Агасфер мрачно подумал о том, что далеко не все у японцев изящно. Впрочем, комната-квартира была предназначена явно для одиночки, и стесняться тут было просто некого.

Поскольку других указаний не было, Агасфер осторожно снял пиджак с пришитым к подкладке дополнительным карманом для маузера: лишившись браунинга, безоружным Агасфер оставаться не захотел. Правда, маузер был не таким компактным, как прежний пистолет. И носить незаметно его можно было разве что под плащом.

Поискав для оружия тайник, Агасфер решил, что лучше всего оставлять маузер под сейфом: не совсем удобно, правда, быстро при необходимости не достать. Зато и соглядатаи, которые будут периодически обыскивать квартирку – Агасфер в этом почему-то не сомневался – вряд ли смогут приподнять тяжеленный сейф.

Покончив с этим нехитрым делом, Агасфер лег в кровать и неожиданно для самого себя заснул.

Проснулся он от скрежета ключа в замке входной двери. Сев на кровати, Агасфер привычно пристегнул протез и стал ждать. Ожидание затянулось ненадолго: в квартирку вошел, конечно же, господин Осама. Впрочем, на сей раз не один: вслед за ним в дверь проскользнул японец неопределенного возраста в сером европейском костюме.

– Здравствуйте, господин Берг! Я гляжу, вы не забываете русских поговорок: солдат спит, а служба идет!

– Никаких указаний не было, вот и решил прилечь, – пожал плечами Агасфер. – Рад вас видеть, Осама-сан!

Встав, он поклонился.

– Прямо-таки и рады? – сумрачно хмыкнул Осама. – Позвольте вам представить нашего сотрудника и вашего помощника на несколько дней. Можете называть его господин Каита.

Оба молча поклонились друг другу.

– Рад вам сообщить, господин Берг, что мое поручительство за вас принято.

– Я это понял, как только увидел вас, а не отряд вооруженных до зубов жандармов, Осама-сан! Что ж, я тоже рад…

– Ну а коли так – начнем работать! Каита! – Осаму бросил своему спутнику массивный ключ.

Тот ловко поймал его, открыл сейф и начал доставать оттуда плоские одинаковые картонные коробки.

– Для начала вам необходимо познакомиться с этой фототекой, барон! – Осама без церемоний уселся на смятую постель, освобождая работникам оба стула. – На фотографиях, которые вы увидите, запечатлен весь иностранный дипломатический корпус, аккредитованный в Японии. Причем наличествуют и фотографии тех людей, которые по разным причинам покинули нашу страну за последние два-три года. Кроме того, фототека содержит снимки иностранных коммерсантов, торговых представителей разных фирм и компаний – и тех, кто ныне пребывает в Японии, и тех, кто покинул нашу страну. В отдельной коробке – фотографии аккредитованных в стране журналистов, подобранные по тому же принципу: сегодняшние и вчерашние. Короче говоря, мы собрали здесь всех европейцев, американцев и азиатов-неяпонцев, которые за последние два-три года побывали здесь. Некоторые фотографии снабжены пояснительными отметками и записями. Поскольку ваш письменный японский еще хромает, я привел сюда господина Каиту: кроме японского, он хорошо знает немецкий и немного русский языки. И поможет вам с переводом, если возникнет такая необходимость.

– Понятно. Моя задача?

– Ваша задача – внимательно изучить все эти фотографии, пояснительные записи. Снимки людей, которых вы знаете, отложите отдельно. Кстати: господину Каите лучше не видеть все эти фотографии, барон! Соответствующего допуска у него нет. Его дело – только перевод трудных для вас мест в тексте.

– Простите, Осама-сан, но я так и не понял смысл моей задачи…

– Пока только просмотреть, опознать знакомых. И по возможности использовать свою уникальную память и запомнить все эти лица!

– Господин Осама, моя память работает на запоминание текстов, написанных на знакомых мне языках, – запротестовал было Агасфер. – Я не уверен, что могу быть полезен вам в новой, так сказать, ипостаси. И потом: я не люблю работать втемную! А вы явно что-то не договариваете!

– Мне нет дела до того, что вы любите, и что – нет! – жестко оборвал Осама. – Ну а что касается вашей памяти, то я получил исчерпывающие разъяснения специалистов на этот счет. Они полагают, что вам эта задача по плечу! Через два дня я навещу вас. Надеюсь, что к этому времени работа будет закончена. Да, и последнее: в квартире нет кухни и продуктов, поэтому вам придется периодически ее покидать. Прогулки, кстати, тоже не возбраняются. У меня только одно требование: вы с господином Каитой должны быть неразлучны! И каждый из вас отвечает за другого. Всего доброго, господин Берг! Увидимся через два дня. Я приду в два часа пополудни!

Глава пятнадцатая

Петербург, Царское Село

Один из дежурных адъютантов Его Императорского Величества, приставив свой кий к начищенному до зеркального блеска сапогу, не шевелился и лишь глазами следил за своим монаршим партнером, нерешительно, с остановками шагающего вокруг бильярдного стола. Время от времени Николай останавливался, и далеко отставив руку с тлеющей папиросой, пригибался к столу, зрительно «простреливая» линию удара.

«Чисто петух…» – подумал так, вспомнив далекие картинки детства в имении адъютант – и сам перепугался греховности своих мыслей. Надо же – государя с кочетом сопоставил!

Однако сравнение, раз придя в голову, уже не желало эту бедовую голову покидать. И чем больше подполковник Шереметьев глядел на «игроцкую» походку Николая II, тем больше находил в ней сходства с петушиной.

На зеленой «полянке» стола, освещенного качающимися от легкого сквозняка сильными лампами, раскатились чуть желтоватые шары слоновой кости… Игрок в полковничьем мундире сделал еще несколько легких шагов вокруг стола. Нашел наконец нужную точку, и, по-детски радостно сказавши: «Ага!», стал целиться кием в намеченный шар. Подполковник Дмитрий Шереметьев перекатил глаза на августейшую супругу государя, замершую у окна с книжкой в руках, и, убедившись, что никто на него не глядит, выразительно поднял взгляд к низкому потолку бильярдного зала Александровского дворца в Царском Селе, словно умоляя: «Ну, решайся же ты, наконец! «Верняк» ведь! Дурак только не увидит! Кукарекни и бей!»

По практически единодушному мнению придворных, Николай II был умным человеком. Но видели и другое: его воспитание и жизнь семьи, в которой он вырос, были наименее подходящими для формирования будущего монарха.

Нет, его воспитание и образование не грешили недостатками. Самым большим пробелом в воспитании наследника престола было то, что он был практически изолирован от своих сверстников. Это не дало молодому царю возможности утвердиться в кругу равных. Юный царевич был также лишен возможности сформировать свои собственные независимые суждения и совершить свои собственные ошибки, которые он затем смог бы исправить. Когда его отец, Александр III, неожиданно умер в возрасте 49 лет, наследник престола был плохо подготовлен к выполнению своих будущих царских задач. К государственной и законодательной работе его начали привлекать поздно и абы как.

Кроме того, родня и придворное окружение очень быстро просчитали, что молодой царь и на треть не обладает силой воли и решительностью своего отца. За некоторыми исключениями, Николай был неспособен аргументировано доказать что-либо своим министрам, или на равных обсуждать с вельможами предлагаемый политический курс. Николай не любил, а часто и не отваживался возражать не только министрам, но и старым слугам. Он всегда старался избегать всего неприятного. Как полагал сейчас Дмитрий Шереметьев, он просто стеснялся бить «верный» шар, закончить партию и огорчить проигрышем своего адъютанта.

Однако нынче адъютант ошибался. Николай думал сейчас не об игре – все его мысли крутились сейчас вокруг утреннего военного совещания. Царь вспоминал доклады военного министра, генералов, великих князей. Уверенный тон их выступлений, сдержанную, но вместе с тем решительную жестикуляцию. Даже позвякивание звезд орденов на парадных мундирах при известном воображении можно было сравнить с отдаленным набатом. Они все были за продолжение военных действий – все, кроме него! Потеряв флот, положив десятки тысяч солдат, они говорили на совещании с интонацией победителей…

Николай снова остановился, крутя в пальцах кий. Бросил быстрый взгляд на подполковника Шереметьева, застывшего поодаль от стола со своим кием, словно с ружьем «на караул». Спроси его сейчас – за войну он или мир – ведь наверняка выкатит грудь колесом, заявит о своей вере в непобедимость русского оружия! Впрочем, откуда ему знать верное решение… Паркетный шаркун, трудолюбиво зарабатывающий чины и награды подле него…

– Господин Шереметьев, я смотрю на вашего «Станислава», и к стыду своему, не могу припомнить повод для сего награждения…

– Извольте припомнить, ваше величество! – с ноткой обиды и даже прикрывши звезду ордена на мгновение рукой, словно защищая от посягательств, забормотал Шереметьев. – Был отмечен вами, государь, за отличную ревность на военном поприще, равно как и преуспеяние в христианских добродетелях, и был включен в список представляемых к награде Ее величеством, по случаю именин Александры Федоровны…

– Да-да, что-то такое припоминается, – покивал Николай с конфузливой улыбкой и снова повернулся к бильярду.

И чего было конфузиться? Не подвиг ратный, чай забыл… Покосившись на партнера, ревниво определяя – заметил «шаркун» его конфуз или нет, – Николай нарочито озаботился кожаной наклейкой на ударном торце кия. Внимательно осмотрев ее, он счел наклейку все же подходящей, снова прицелился и, наконец, нанес несильный удар. Биток сорвался с места, ударил, и луза затрепетала, принимая шар-победитель. Дежурный офицер Шереметьев, скрывая вздох, легко щелкнул каблуками и констатировал:

– Партия, ваше величество! Ваш выигрыш – как всегда!

Николай II нерадостно засмеялся, погрозил дежурному офицеру пальцем:

– Не надо льстить, господин Шереметьев! Вы одерживаете победы чаще! Просто нынче, вероятно, мой день!

Дежурный по охране Царского Села снова щелкнул каблуками, склонил голову:

– Дозвольте вернуться к исполнению своих обязанностей, ваше величество!

– Конечно, Дмитрий, идите, notre cher gardien de repos[109]! – резкий голос царицы нивелировала ее холодная улыбка. – А нам с его величеством пора идти спать – у нас сегодня был весьма напряженный день!

– Да-да, Аликс, но мне еще к тому же надо непременно нужно отразить нынешний день в дневнике!

Помахав на прощанье рукой дежурному подполковнику, Николай II предложил супруге руку и вышел вместе с ней из бильярдной.

В спальне он раскрыл знакомую всему Двору тетрадку, заботливо осмотрел кончик «вечного пера» и склонился над дневником. Аликс, зная, что над записями супруг долго не засидится, терпеливо ждала его с нераскрытой книжкой в руках: предстояло выполнить еще одну традиционную супружескую обязанность – сходить в детскую половину во втором этаже дворца, вместе поцеловать детей на ночь.

24-го мая. 1905 г. Вторник.

От 11 час. до 1 1/2 у меня происходило военное совещание. Завтракали: Элла, д. Владимир и д. Алексей. Принял доклад Ламздорфа. Покатался верхом. Пили чай, как и во все эти дни, на балконе. Погода стояла чудная. В 8 час. приехала из Гатчины Мама. Обедали и провели вечер вместе. Играл с Дмитрием Шер[еметевым] (деж.) на биллиарде.

Николай закрыл дневник и заботливо убрал его в бюро, где уже лежали стопки таких же тетрадей. И уже через полчаса свет в спальне императора погас – остался горящим один ночник в изголовье кровати… Его величество быстро заснул – он умел засыпать быстро, беззаботным сном беззаботного человека.

Адъютант же, всунув носки сапог в громадные войлочные «шлепки», осторожно прошаркал мимо царского ложа с балдахином к окнам, приоткрытым по случаю чудесной погоды, и плотно закрыл их. Он опасался не злоумышленников, а того, что под утро может подняться ветер. Стукнет рамами, овеет сырой прохладой раскрывшегося во сне монарха, а то и вовсе разбудит – непорядок-с! На обратном пути к дверям Шереметьев свернул чуть в сторону, прикрыл полуоткрытую крышку бюро с царскими дневниками, и бесшумно вышел, стряхнув с сапог «шлепки».

…Десятки тетрадей, исписанных четким разборчивым почерком – очевидно, чтобы потомки когда-нибудь разобрали каждое слово великого императора великой России. В записи нынешнего дня помянуты дядья, приезд Мама, катание верхом, чудесная погода и даже напарник в нынешней игре на бильярде – Шереметьев. В перечне дневных «свершений» есть и государственные дела – некое утреннее военное совещание, доклад министра иностранных дел. Открой эти дневники посторонний – с трепетом, с ощущением скорого прикосновения к царской тайне, – очень быстро закрыл бы их с разочарованием. То ли царь писал, то ли дворник царский…

Ну, совещание какое-то военное. Ну, доклад графа Ламздорфа – и что? Таких совещаний и докладов при дворе императора великой державы – масса! И только интересующийся историей, знающий историю Отчизны человек способен увидеть за скупыми строчками царской дневниковой записи за 24 марта 1905 года события поистине эпохальные. Именно в этот день в большой зале Царскосельского дворца состоялось Особое совещание, с важной для страны повесткой дня: быть или не быть на Дальнем Востоке долгожданному миру?

24 мая 1905 года, Николай II собрал военное совещание. Местом его проведения была избрана Кавалерская, или Серебряная столовая. К 11 часам на огромной Парадной лестнице начали собираться участники – главнокомандующий Петербургского военного округа и войсками гвардии великий князь Владимир Александрович, генерал-адмирал великий князь Алексей Александрович, военный министр генерал Сахаров, наместник на Дальнем Востоке генерал-адъютант Алексеев, управляющий Морским министерством адмирал Авелан, министр императорского двора Фредерикс, председатель Дальневосточной комиссии по закупкам военного снаряжения генерал-лейтенант Рооп, член Государственного совета генерал-адъютант Дубасов. С некоторой робостью по широким мраморным ступеням поднимались командующий войсками Приамурского военного округа Гродеков, генерал от инфантерии государственный контролер Лобко, генерал-адъютант Гриппенберг, ранее командовавший 2-й Маньчжурской армией.

За несколько минут до боя часов адъютанты торжественно открыли двойные двери Кавалерской столовой, и военные чины по старшинству проследовали туда. В ожидании Николая II генералы, напрягая шеи в тугих воротниках мундиров, разглядывали живописный плафон, многоярусную изразцовую печь работы Растрелли, негромко переговаривались.

Был на том совещании и еще один присутствующий – незримый, но с правом решающего голоса. Над огромным овальным столом, с которого по случаю делового совещания были убраны знаменитые орденские сервизы, реял призрак недавнего Цусимского морского поражения России – бой военных кораблей 2-й и 3-й Тихоокеанских эскадр с японским флотом.

Главной целью русского флота, командовали которым адмиралы Рожественский и Небогатов, был прорыв во Владивосток. Командующий Японским флотом адмирал Того имел задачу полного разгрома российского флота. Огромная концентрация сил японского флота, его лучшая оснащенность и маневренность привели к неизбежному. Не будем забывать и соотношения сил: 30 русских боевых кораблей против 120 японских… А перед этим – оставшиеся в кильватере эскадры Рожественского 33 тысячи километров тяжелейшего перехода от Кронштадта до Цусимы, вступление в бой с ходу…

Несмотря на мужество и героизм российских офицеров и матросов, потери для России были катастрофическими: японцами было потоплено 19 кораблей. Из 14 тысяч человек личного состава эскадр в том бою погибло более 5 тысяч… Лишь 2 крейсера и 2 миноносца дошли до Владивостока. 3 крейсера сумели прорваться в нейтральные порты, и там были интернированы.

Вместе с первым ударом часов адъютанты у распахнутых дверей вытянулись в струнку, и в столовую торопливо вошел хмурый император. Заняв свое место у середины стола, спиной к стене, он улыбнулся углами рта и кивнул собравшимся. Дожидаясь, пока те торопливо рассаживались, Николай разложил перед собой бумаги, поднесенные адъютантом в папке красного сафьяна.

Стенографисты заняли свои места у отдельного стола, возле входа в Кавалерскую столовую.

– Ну-с, господа? Кто начнет? – негромко задал риторический вопрос Николай, доставая из малахитовой шкатулки первую папиросу. – Можете курить, господа!

Исподлобья оглядывая присутствующих, разместившихся, кроме великих князей, напротив, император ожидал увидеть на их лицах некую скорбь и виноватость. Но настроение на Особом совещании, против его ожидания, не было пораженческим! Военный министр Сахаров ровным голосом зачитал доклад о мерах, принятых для усиления армии, и сообщил ряд важных цифр.

– В общем, при сравнении наших сил с японскими, можно сказать, что пехоты в трех маньчжурских армиях у нас около 320 000 в 433 батальонах. Через неделю на Дальний Восток начнет прибывать 53-я пехотная дивизия, что даст еще около 14 тысяч солдат. К июлю, уже через месяц, у нас может быть сосредоточено до 500 000 штыков! У японцев теперь, по доставленным штабом главнокомандующего сведениям, против наших армий сосредоточено 288 батальонов, всего около 300 000 штыков.

Отметил Сахаров и трехкратное преимущество русской армии в кавалерии.

– Что же касаемо артиллерии, мы уступаем им теперь лишь в количестве пулеметов, которые посылаются по мере изготовления, равно как и артиллерийские запасы… Что касается Владивостока и Приморской области, то главнокомандующий усилил там войска до 60 батальонов, из которых 40 составляют гарнизон Владивостока. Мелкие части он в своих соображениях в расчет не принимает. Из общего числа 385 000 японцев, о которых, несомненно, еще скажет главнокомандующий, надо считать, что около 300 000 расположены против трех наших маньчжурских армий, а следовательно, против Владивостока японцы могут отрядить лишь корейскую армию в составе 80 тысяч.

Николай II беспрестанно курил, не отрывая глаз от лежащих перед ним нескольких бумаг, и стороживший каждое движение государя адъютант еле успевал менять тяжелые хрустальные пепельницы. Рукой, свободной от очередной папиросы, Николай то и дело менял лежащие перед ним бумаги местами – словно пытался сложить какой-то сложный пасьянс. Поглядывая на государя, Сахаров так и не мог определить – вникает ли государь в приводимые им цифры? Слушает ли его вообще? Понимает ли, что в общей численности русская армия в настоящее время по силам уже превышает японскую?

В заключение своего доклада военный министр счел нужным упомянуть о том, что военные успехи японцев соотносимы с их великолепно поставленной разведочной деятельностью – как накануне войны, так и в дни упорных боев. Русская же разведка, увы, мало что сделала для того, чтобы армия «воевала с открытыми» глазами»: ее, по сути, и не было…

При этих словах Сахарова Николай резко вскинул голову и насупился, глядя поверх голов сидящих напротив генералов. Военная разведка, военная разведка… Позвольте, но ведь он самолично ставил на докладной записке по этому вопросу, поданной прежним военным министром, Куропаткиным, свою резолюцию: «Согласен. Николай».

И где же нынче эта записка, где сама разведка, столь живописно обоснованная генерал-адъютантом?! Император не стал задавать на совещании никаких вопросов, лишь сделал в своих бумагах короткую пометку.

Дослушав военного министра, Николай кивком поблагодарил его и неожиданно поднялся с места, сделав одновременно успокаивающий жест начавшим подниматься вслед генералам и министрам: сидите, мол, господа!

Генерал-адъютант Дубасов в своем выступлении отметил:

– Наше движение на восток есть движение стихийное – к естественным границам; мы не можем здесь отступать, и противник наш должен быть опрокинут и отброшен… Войну следует продолжать, так как мы, в конце концов, можем и должны возвратить обратно все взятое противником…

– Мы зарвались в поспешном движении к Порт-Артуру и на Квантун, – бросил реплику великий князь Владимир Александрович. – Мы должны остановиться, ваше величество!

Перебитый Дубасов густо побагровел и скомкал окончание своего доклада:

– Прошу обратить внимание, ваше величество, что финансовое положение Японии, безусловно, хуже нашего: она делает последние усилия; наши же средства продолжения борьбы далеко не исчерпаны!

– Я также не могу согласиться с тем, чтобы немедленно просить мира, – подал голос генерал Рооп. – Попытка предложить мирные условия есть уже сознание бессилия. Ответ будет слишком тягостный. Заключение мира было бы великим счастьем для России, он необходим, но нельзя его просить! Надо показать врагам нашу готовность продолжать войну, и когда японцы увидят это, предлагаемые ими условия мирного завершения будут легче.

Шагающий за спинами министров и генералом император хмурился все больше, и великий князь Владимир Александрович немного сменил курс:

– Не на посрамление, не на обиду или унижение могу я предлагать идти, а на попытку узнать, на каких условиях мы могли бы говорить о прекращении кровопролитной войны, – заметил он. – Если они окажутся неприемлемыми или позорными, мы будем продолжать драться…

– Пока нам не нанесен решительный удар, надобно зондировать почву в отношении условий мира, пусть даже придется пойти на территориальные уступки! – подал голос великий князь Алексей Александрович.

– У вас все, господа? – Николай II впервые поднял голову, бегло оглядел присутствующих.

– Перед данным совещанием я получил последние телеграммы от Куропаткина, – немедленно откликнулся наместник Алексеев. – Он свидетельствует, что моральный дух японцев пал. Они сдаются в плен десятками; недавно же сдалась целая рота! Целых шесть месяцев японцы дают время нам укрепляться и усиливаться без попытки атаковать нас, позволяют прижать их к реке Сунгари и нанести решительное поражение. Это же подтверждают донесения наших агентов из самой Японии: случаи дезертирства и отказа служить в армии приобретают там массовый характер!

– А каково мнение генерала Линевича? – поинтересовался вернувшийся на свое место за очередной папиросой Николай. – Понимая, что он не имеет права оставить недавно принятые им вооруженные силы Дальнего Востока, его мнение представляет для меня особую ценность.

– Я уполномочен донести мнение генерал-адъютанта Николая Петровича Линевича до вашего величества, – немедленно откликнулся наместник Алексеев. – Он твердо убежден, что теперь мы можем отбросить японцев за реку Ялу и очистить от них Квантунский полуостров. Генерал-адъютант полагает, что на это потребуется год времени и миллиард рублей! Вместе с тем Николай Петрович считает, что никакие наши успехи без флота невозможны!

– Год времени и миллиард рублей! Из какого же кармана мы извлечем такую уйму деньжищ, а из какого – готовый флот? – не удержался от язвительности Николай и неожиданно спросил. – А сколько солдат мы потеряем, если продолжим сию военную кампанию?

Министр и генералы переглянулись, не сразу поняв – к кому именно обращается государь.

– Ну же, господа? – нетерпеливо прервал затянувшуюся паузу Николай. – Насколько я знаю, существует такая ужасная вещь, как расчет предполагаемых убытков в военных действиях! Так какова же прогнозируемая величина наших потерь в случае продолжения войны до победного конца?

– Генералы-адъютанты Куропаткин и Линевич полагают, что эти потери составят не более двухсот тысяч личного состава войск, – осторожно заметил наместник.

– Двести тысяч чьих-то отцов, братьев и мужей, – кивнул Николай и снова встал, резко отодвинув стул.

⁂

Для него не было секретом утвердившееся прозвище «кровавый» после январской чудовищной трагедии. Когда ему впервые осторожно донесли об этом, император едва не заплакал от обиды, сравнимой с детской:

– Аликс, maman, но ведь меня… нас даже не было в Петербурге – ни в этот ужасный день, ни накануне! Вспомните, господа: я отбыл в Царское Село сразу после крайне неприятного инцидента с пушечным выстрелом на Крещенском водосвятии! Я не отдавал, да и не мог отдать приказ о стрельбе в народ, шедший ко мне в Зимний с хоругвями и моими портретами! Будь я там – я запретил бы стрельбу!

Стареющая императрица с трудом поднялась с кресла, подошла к сыну, положила ему руки на плечи и прикоснулась сухими губами ко лбу сына:

– Mon fils, ton peuple seulement répéter ce que chuchotent lui mauvaises instigateurs, tes ennemis![110]

– Но почему, почему, maman? Николай Кровавый!

Николая успокаивали как могли, но чувство глубокой обиды за несправедливые обвинения и кличку в особенности были столь сильны, что впоследствии монаршее семейство надолго отказалось от выходов в народ.

⁂

Подойдя к высокому окну напротив стола, за которым проходило совещание, Николай, заложив руки за спину, долго стоял спиной собравшимся и наконец повернулся к ним:

– Чего вы все ждете от меня, господа? Чтобы я санкционировал смерть 200 000 моих подданных во имя победы, в которую вы не даете ни малейших оснований верить?! Меня называют Николаем Кровавым за 130 убитых и 300 душ раненых во время народных волнений в Петербурге. Как же, скажите на милость, меня назовут за «заклание» 200 тысяч?

После тянущей паузы великий князь Владимир Александрович нарушил молчание:

– Государь, народные волнения под водительством бунтовщиков до сих пор терзают многострадальную Россию. Неужто ваше величество всерьез полагает, что, подарив России позорный мир, мы заслужим прощение бунтарей и подстрекателей? Скорее уж, наоборот: вернув в Россию с Дальнего Востока полмиллиона солдат, у которых отняли заслуженную ими в окопах победу, мы только пополним этими солдатами число обиженных и недовольных!

Николай прищурился, побледнел, но сдержался. Из его уст не вырвались слова, о которых он сам, возможно, позже пожалел бы. Английское воспитание[111] одержало верх, и царь, вернувшись на свое место, но не сев, глухо объявил:

– Благодарю вас, господа, за высказанные мнения – надеюсь, честные. Я сообщу вам свое решение позже…

Он продолжал неподвижно стоять над столом, и собравшимся на совещание ничего не оставалось делать, как собрать свои бумаги, и, откланявшись, покинуть Кавалерскую столовую.

Оставшись один, Николай снова закурил, вяло разогнал дым рукой и сел на прежнее место, продолжая «тасовать» лежащие перед ним бумаги. Среди них была секретная телеграмма российского посла в Северо-Американских Соединённых Штатах Артура Кассини, доставленная рано утром. В депеше посол утверждал, что еще 18 апреля японский дипломат Такахира от имени правительства и императора Японии обратился к Теодору Рузвельту с просьбой о посредничестве САСШ в переговорах о мире. Кассини также утверждал, что только позавчера был приглашен в Белый дом, где его осторожно прощупывали о возможной реакции России в ответ на мирную инициативу САСШ, буде она воспоследует. Выходит, что прошло более месяца со времени обращения японцев… И вот только нынче министр императорского двора граф Фредерикс известил государя о неотложной просьбе американского посланника Мейера о высочайшей аудиенции. Николай не сомневался: посланник доставит ему личное письмо президента Теодора Рузвельта с предложением о посредничестве в переговорах.

Легко стукнув в двойные двери, на пороге Большой залы возник дежурный адъютант. Дождавшись, когда император вопросительно поднимет на него глаза, офицер негромко доложил: Ее величество Александра Федоровна изволит напомнить государю о завтраке. Кроме того, прибыл министр иностранных дел граф Ламздорф с докладом.

– Передайте ее величеству, что я буду через две минуты, – Николай внутренне усмехнулся, перефразировав в голове знаменитую фразу его отца: пока русский царь завтракает, Ламздорф со своей политикой может и подождать…[112] – Впрочем, не две, а минут десять! А вы вот что, голубчик: догоните-ка мне военного министра, генерал-лейтенанта Сахарова. Я полагаю, он не успел далеко уйти!

Адъютант кубарем скатился с Парадной лестницы, и, увидев хвост отъезжающего к железнодорожной станции кортежа экипажей, сломя голову бросился напрямик, через клумбы и кусты. Догнав карету военного министра, он коротко передав повеление государя и, как был, без фуражки, в перепачканных сапогах вскочил на облучок, отобрал у оторопевшего кучера в казацкой форме вожжи, круто развернул лошадей и погнал их обратно ко дворцу, вызвав у Парадного крыльца небольшой переполох среди сбежавшихся прочих адъютантов и дворцовой челяди.

Николай сидел на прежнем месте, в Кавалерской столовой. Благодарно кивнув расторопному адъютанту и взглядом попросив его выйти, он встал навстречу Сахарову:

– Прошу простить некоторую мою рассеянность, господин генерал-лейтенант: позабыл спросить у вас сразу, – Николай увлек запыхавшегося тучного старика к окну. – Вы, Виктор Викторович, в своем докладе изволили упомянуть об отсутствии в нашей армии военной разведки. Между тем я еще в довоенное время подписывал докладную записку вашего предшественника, а позже и Высочайший указ о создании при Главном штабе Разведочного отделения. Помнится также, что накануне войны мне представлялся по случаю своего назначения и начальник новой секретной службы, ротмистр… Ротмистр…

– Ротмистр Лавров, ваше величество! – наконец отдышался генерал-лейтенант.

– Да-да, кажется, Лавров. Он что – жив? В Петербурге? В таком случае, Виктор Викторович, я попросил бы вас явиться ко мне вместе с этим ротмистром завтра, сразу же после утренней обедни. Позже я принимаю американского посла с поручением от президента Рузвельта.

– Будет исполнено, ваше величество! – обрадовано рявкнул генерал-лейтенант, ожидавший от экстренного царского вызова совсем иного.

– Но только так, господин министр: чтобы об этом знали только три человека: я, вы и сам ротмистр!

⁂

За завтраком, на который он опоздал, как и предполагалось, почти на четверть часа, Николай был рассеян и немногословен, и едва допив чай, встал из-за стола, комкая салфетку и буркнув:

– Извините, нынче некогда: дела, дела, – и торопливо покинул столовую.

К слову сказать, он и нынешний доклад графа слушал рассеянно. И, ворвавшись в первую же паузу, неожиданно спросил:

– А скажите-ка мне, милейший Владимир Николаевич, отчего это, по-вашему, американский президент, получив еще более месяца назад просьбу Японии о посредничестве в наших с нею мирных переговорах, медлит с обращением к России до сей поры?

Графа было трудно застать врасплох. Чуть заметно пожав плечами, он ответил:

– В качестве предварительного требования американской стороны Рузвельт поставил перед Японией условие: соблюдать в Китае принцип «открытых дверей», ваше величество! И немедленно эвакуировать по окончании войны свои войска из Маньчжурии. Япония, по нашим сведениям, дала господину Рузвельту требуемые обязательства своей нотой от двадцать четвертого апреля.

– Это всего лишь неделя, – мгновенно подсчитал Николай. – А все остальное время?

– А в остальное время американский президент консультировался с Великобританией и ждал от нее подтверждения англо-японских договоренностей, также увязываемых с окончанием войны, – невозмутимо закончил Ламздорф.

– В испрошении высочайшей аудиенции американский посланник уверяет о неотложности сего дела, – криво усмехнулся Николай. – Какая ж тут неотложность? Кассини уверяет, что и ему в Белом доме говорили о «неотложном порыве души» господина Рузвельта побыстрее уладить русско-японские дела…

– Ваше величество, мне доводилось слышать высказывание о том, что искусство дипломатии и состоит в умении мило улыбаться, вонзая в спину кинжал…

– Да-да, граф, очень похоже, – кивнул Николай. – Помнится, и наш лучший друг Франция озаботилась миром России с японцами только в преддверии своего Марроканского кризиса[113]. М-да… А что слышно о настроениях в самой Японии, граф? Если не ошибаюсь, камергер Павлов из нашего дипломатического ведомства проявлял до сих пор незаурядные способности разведчика, имея постоянным местом дислокации Шанхай, не так ли? На нынешнем утреннем совещании кто-то из военных упоминал о панических настроениях в Токио – я подозреваю, он черпал из вашего источника, граф?

– К сожалению, после поражения под Мукденом[114] действительный статский советник Павлов был вынужден срочно отозвать оставшихся в Токио агентов во избежание их ареста, ваше величество! – вздохнул Ламздорф.

– Отчего же? – удивился Николай. – Мукден и Токио – как это связано?

Ламздорф не мог упустить возможности «укусить» наместника Алексеева:

– Должен сообщить, ваше величество, что многие из получаемых от своих агентов в Токио сведений Павлов переправлял сразу по нескольким адресам – в том числе и в ставку нашего командования в Мукдене. И по требованию наших генералов был обязан сообщать им имена действующих агентов – в нарушение всех правил разумной конспирации и бережения ценных сотрудников, зачастую рискующих жизнью. Оставляя Мукден, наша армия в спешке была вынуждена оставить там много штабных документов – в том числе и список действующих в Японии агентов.

– Какое непростительное легкомыслие! – возмутился Николай.

– Однако в последней шифровке на мое имя Павлов сообщил, что несколько его агентов на свой страх и риск вернулись в Токио – из числа тех, кого камергер все же шифровал в донесениях не именами, а инициалами, либо псевдонимами… Так что в ближайшее время ждем от них подробных сведений.

Николай кивнул:

– Напомните мне об этих агентах и о самом Павлове после того, как все закончится, граф! Такая преданность российским интересам должна быть непременно вознаграждена!

– Слушаюсь, ваше величество! – поклонился Ламздорф.

⁂

Мейер, только что назначенный посол Соединенных Штатов в Петербурге, прибыл на назначенную ему высочайшую аудиенцию на следующий день, 25 мая, за полчаса до назначенного времени. Посла проводили в одну из антикамер[115] на втором этаже Екатерининского дворца, поразившего американца немецкого происхождения своей роскошью.

Оставшись в одиночестве, американец долго и с любопытством разглядывал роспись на огромном потолочном плафоне, прикидывал количество золота, пошедшего на деревянную резьбу и порталы, любовался полом, крупные паркетины которого были изготовлены из ценных пород дерева. Освещение антикамеры было двухсторонним, и посол, скуки ради, подошел к одному из окон, чтобы полюбоваться великолепным садом.

В саду, неподалеку от Парадного подъезда, прогуливались два офицера, один из которых был в полковничьем мундире. Принадлежности к какому-либо роду войск второго посол, не будучи знатоком, не распознал. И некоторое время с ленивым любопытством наблюдал за неспешной прогулкой офицеров, пока с удивлением не узнал в полковнике самого царя! Укрывшись за шторой, Мейер продолжил свои наблюдения, пока вошедшие в приемную слуги не внесли сюда курительные и кофейные принадлежности.

Жестом подозвав одного из слуг, посол указал глазами на полковника и спросил, не царь ли это?

Слуга с достоинством наклонил голову:

– Да, это его величество Николай II…

– А кто это с ним? – немедленно поинтересовался посол, отличавшийся, как и все американцы, некоей беспардонностью.

Присмотревшись к царскому спутнику, слуга пожал плечами:

– Не могу знать, ваше высокопревосходительство! Какой-то ротмистр, не из придворных…

⁂

Царь принял письмо президента Соединенных Штатов и с непроницаемым лицом выслушал все, что на словах передал ему посол. Собственно говоря, Мейер лишь повторил содержание президентской депеши, в которой Рузвельт во имя человеколюбия призывал его сесть за долгожданный стол переговоров с Японией. Одновременно президент пугал русского царя непредсказуемыми по своим масштабам последствиями продолжения военных действий, напоминал об отсутствии ныне у России боевого флота и предрекал возможное отторжение японцами не только Сахалина, но и всего Тихоокеанского побережья.

Николай с трудом, но все же согласился на мирную инициативу Рузвельта. В эти же дни в Вашингтоне американский президент лично убеждал российского дипломата А. Кассини, что война для России безнадежно проиграна.

30 мая Россия в специальной ноте согласилась на встречу российских представителей с японскими уполномоченными. Последовала короткая дискуссия о выборе места встречи; Ламздорф пытался настоять на Гааге, но вынужден был согласиться на Америку, «выторговав» лишь не изнемогающие от жары в назначенный для конференции август Нью-Йорк и Вашингтон, а какой-нибудь тихий и спокойный курортный город.

После этого в Петербурге началась подготовка к мирной конференции. Буквально на первой из высочайших консультаций министр внутренних дел Ламздорф предложил в качестве главноуполномоченного на переговорах бывшего министра финансов знаменитого Витте. Однако Николай лишь молча поглядел на него, и Ламздорф осекся.

От предложения возглавить российскую делегацию отказались сначала посол в Париже А. Нелидов, а затем посол в Риме Н. Муравьев – несмотря на то, что их кандидатуры уже были сообщены Рузвельту и, соответственно, японцам. Мотивами своего отказа Нелидов называл плохое знакомство с дальневосточными делами. Однако злые языки поговаривали о другой причине отказа: Нелидов был якобы разочарован размером вознаграждения главноуправляющего – «всего-то» 15 тысяч рублей вместо предполагаемых 100 000 рублей.

Муравьев сослался на нездоровье – однако мало кто сомневался в том, что он попросту опасался провалить переговоры, и, как следствие – свою дальнейшую дипломатическую карьеру.

После отказа двух послов и русского посланника в Дании Извольского Николаю II пришлось, несмотря на свое явное нежелание, назначить главным уполномоченным на переговорах в Портсмуте Сергея Юльевича Витте.

Для участия в переговорах подбирались специалисты и готовилась подробная инструкция. В состав делегации включили бывших военного агента в Японии полковника М. Самойлова и военно-морского агента А. Русина, а также агента министерства финансов в Китае Д. Покотилова. В Вашингтоне к ним присоединились посланник Р. Розен, долгое время работавший в Токио и назначенный вторым уполномоченным от России на переговорах, а также финансовые агенты министерства финансов в США и Японии Г. Виленкин и Н. Распопов. Секретарем делегации назначили Г. Плансона, дипломатического чиновника при наместнике Алексееве.

Глава шестнадцатая

Токио

– Ну, что ж, Каита-сан, коробок здесь довольно много, а времени дано маловато. Так что давайте, благословясь, приступим, – произнес Агасфер по-русски: ему хотелось проверить знание японцем языка.

Однако тот лишь молча поклонился и остался стоять посреди комнаты в прежней неподвижности. Агасфер пожал плечами и перешел на немецкий:

– Wie gut kennen Sie die Deutsche Sprache?[116]

Чуть помедлив, японец отозвался:

– Es ist genug, Herr Berg![117]

– Ich möchte klarstellen: Sie sind selbst Fotos?[118]

– Я могу смотреть только снимки, где есть много людей изображено. И только если господин Берг будет сомневайся: помогать кто где есть, – Каита перешел на ломаный русский язык.

– Очень жаль, что нам нельзя выходить из этой «конуры» поодиночке, – посетовал Берг. – Здесь нет ни крошки еды, и, пока я бегло ознакомлюсь со всей фототекой, вы могли бы сходить за едой, Каита-сан! Все равно ведь пока ваша помощь не требуется…

– Запрещено ходить поодиночке, – поклонился Каита.

Агасфер с трудом разбирал японскую речь своего напарника – тот говорил очень быстро, явно на каком-то диалекте.

– Хорошо. Тогда давайте сходим за едой вместе сейчас, – предложил Агасфер. – В таком случае мы можем не прерывать свою работу до вечера!

Против этого японец не возражал.

Поход за продовольствием удачным назвать было никак нельзя: практически все магазины, полки которых еще полгода назад буквально ломились от всевозможных продуктовых товаров как местных, так и импортных, были закрыты. Лишь в одном месте двери магазинчика оказались открытыми, но ассортимент товаров оказался несъедобным: там торговали конвертами, картами, какими-то брошюрами патриотического свойства, да бумажными фонариками. Хозяин магазина глядел на посетителей такими тоскливыми глазами, что Агасфер, чтобы не выходить с пустыми руками, купил у него туристическую карту Токио.

В конце концов Агасферу и Каите пришлось перекусить в какой-то небольшой харчевне, но и там перечень блюд для посетителей оказался весьма скуден: пустая похлебка без признаков риса и овощей и жареная рыбка, оказавшаяся удивительно костлявой. Агасфер встал из-за столика практически голодным, с тоской вспоминая богатый выбор всевозможных морепродуктов на Утреннем рынке в Хакодате.

– Не знаю, как вы, господин Каита, но мне для поддержания нормального рабочего тонуса придется бегать в такие харчевни слишком часто. Почему, черт возьми, закрыты магазины? Или район Токио, в котором мы находимся, неудачен в этом смысле?

– Война, господин Берг! – коротко отозвался японец. – Все районы Токио сейчас такие…

Мрачно бредя в сторону «дома», спутники большей частью молчали. Внезапно Агасфера осенила блестящая, как ему показалось мысль. Он развернул купленную карту и попросил спутника показать место, где они сейчас находятся: сам Агасфер в Токио ориентировался пока плохо. Поискав, тот молча ткнул пальцем в квартал недалеко от центральной части города.

– А обозначен ли тут Oriental Palace Hotel? – нетерпеливо задал вопрос Агасфер.

Каита, поискав, снова ткнул в карту пальцем:

– Вот он, Берг-сан. Но зачем он вам?

Отель оказался совсем недалеко, однако Агасферу не терпелось, и он оглянулся вокруг в поисках рикш.

– Там прекрасный ресторан с великолепным набором блюд, Каита-сан! Война, видимо, обошла этот отель стороной! – пошутил Агасфер. – Поехали: я попрошу метрдотеля сделать нам десяток сэндвичей или продать на вынос какой-нибудь кусок жареного мяса побольше!

– Это очень дорогой ресторан, – промямлил Каита, усаживаясь в подъехавшую коляску.

– Ничего! Позже я выставлю господину Осаме счет! – пошутил Агасфер, располагаясь в другой коляске. – Поехали, да поживее!

Услыхав про счет, который этот нахальный гэйдзин собирается выставлять самому господину Осаме, Каита молча вытаращил глаза: с юмором у него было явно не в порядке.

Несколько английских шиллингов сотворили в ресторации отеля маленькое «чудо», и пятью минутами спустя метрдотель с поклоном вручил Агасферу два объемистых бумажных пакета, в одном из которых было полдюжины бутылок свежего пива.

Однако когда вдохновленный собственной идеей Агасфер попытался было договориться с мэтром о доставке горячих обедов прямо на квартиру, Каита решительно воспротивился:

– Нельзя! – и когда спутники вышли с пакетами к ожидающим их рикшам, пояснил. – У вас особая квартира, Берг-сан! Квартира секретной службы, о которой посторонним знать не положено!

Вернувшись «домой», приступили к работе. Вернее, приступил один Агасфер. Каита, отперев для него сейф, демонстративно отошел к небольшому окну и уселся там прямо на пол, подстелив под себя собственный плащ.

Агасфер пересчитал для начала коробки: их оказалось девять. Никаких надписей на коробках не было – только номера. Недолго размышляя, он открыл первую коробку и вытряхнул ее содержимое на стол.

В коробке было несколько десятков фотографий, наклеенных на одинаковые картонные подложки, также пронумерованные. Вздохнув, он принялся перебирать картонки с прикрепленными одиночными и групповыми снимками и скоро уже сделал первый вывод: большая часть фотографий, судя по их неважному качеству, были сделаны без ведома снятых людей.

Второй вывод, судя по надписям на обороте карточек, был тоже очевиден: коробка содержала фотографии американцев, побывавших в Японии в период с 1900 по 1903 годы. Сами надписи были лаконичны: «Дональд Джонс, коммерсант, Нью-Йорк, сентябрь 1901 года. Место съемки: отель», «Томас Мур, оптовая торговля, шт. Техас и Джон Уильямс, завод металлопроката, Детройт в парке Хибия, апрель 1903 год».

Бегло перебрав карточки, Агасфер только тут обратил внимание на то, что уголки некоторых из них, были срезаны. Отобрав такие фотографии, Агасфер убедился, что на этих карточках вместе с американцами сняты японцы, а надписи на обороте несколько отличались: «Джон Уильямс, Вашингтон, газ. “Ивнинг Пост” и Кобаяси Акиро, 7231 у входа в министерство, декабрь 1903 г.», «Херман Крюгер, газ. New York World и Кадо Хасагавэ, 3751. Ресторан отеля “Плаза”, март 1902 г.».

Покосившись на Каиту, замершего на своем месте в крайне неудобной, с точки зрения европейца, позе, да еще и прикрытыми глазами (спит, что ли?), Агасфер окликнул «сожителя»:

– Каита-сан, можно вас на минутку?

Перевернув несколько фотографий с обрезанными краешками лицом вниз, Агасфер поинтересовался у подошедшего японца:

– Смотрите, Каита-сан: место службы или род деятельности американцев указаны, а возле японских имен стоит какой-то четырехзначный код. Что он означает?

– В коде зашифровано место службы и занимаемая должность. Извините, Берг-сан, но я не помню на память все эти коды.

Агасфер решил показать зубы:

– За каким чертом тогда мне помощник? Ваша задача – давать мне пояснения, насколько я помню! Придется звонить господину Осаме и потребовать у него другого, более компетентного помощника!

– Я сказал: не помню наизусть, но у меня есть список кодов, и даже с переводом на немецкий язык.

– Давайте его сюда! – грубо потребовал Агасфер.

Японец замялся:

– Может быть, я сам сверю необходимые вам коды, Берг-сан, и сообщу вам нужную информацию? Я не уверен, что вы имеете право знакомиться со всем списком…

– Вы просто мудак, Каита, если считаете, что, дав мне секретную фототеку, господин Осаме решил скрыть от меня места службы сфотографированных людей! – по-японски отчитал напарника Агасфер.

Побледнев от обиды, тот вынул из кармана свернутый в тугую трубку свиток бумаги и подал Агасферу. Тот молча указал японцу на его место. Сжав зубы, Каита молча поклонился и сел у окна в прежнюю позу. Агасфер, сдвинув рассыпанные карточки и коробки в сторону, с полминуты посидел с закрытыми глазами, сосредоточиваясь, а потом начал не спеша разворачивать свиток. Прочитав его до конца, он снова просмотрел цифровые коды – уже проверяя сам себя. И, проверив, небрежно бросил свиток на колени японцу.

– Вы можете оставить коды у себя, только перед уходом из дома будем запирать его в сейф вместе с коробками, – предложил Каита, по-видимому, решив, что худой мир все же лучше ссоры.

– В этом уже нет необходимости, – покачал головой Агасфер. – Все эти ваши цифровые «игрушки» уже у меня в голове!

– Вы хотите сказать, – помолчав, заговорил Каита. – Хотите сказать, что, просмотрев за несколько минут десять тысяч кодов с их обозначениями, запомнили их?!

– Хотите проверить? – усмехнулся тот. – Пожалуйста, только не сейчас! Времени жалко – проверим во время очередного выхода из дома… А сейчас помолчите, пожалуйста: вы меня отвлекаете!

Агасфер перебрал еще раз все карточки, немного задерживаясь на тех, что с обрезанными уголками, и сложил их в коробку. Поискав, нашел картонный ящичек под номером два и принялся просматривать его содержимое. Оно оказалось аналогичным, только вместо американцев здесь в объектив фотокамер попали англичане, да и самих карточек было больше сотни. Уголки были обрезаны практически у половины.

Третья коробка содержала исключительно карточки с обрезанными уголками. Бегло просмотрев их, Агасфер быстро понял причину: на фотографиях были запечатлены встречи японских чиновников с иностранными журналистами в военное время. Взяв лист бумаги, Агасфер стал делать короткие выписки. Разумеется, преобладали здесь американские, английские, французские газетчики. Встречались и «экзотические» Аргентина, Швейцария, Бельгия, Испания. Четвертая, пятая, шестая и седьмая коробки содержали огромное количество фотографий иностранных туристов, посетивших Японию с начала века и по сегодняшний день. Агасфер хмыкнул и покачал головой: похоже, секретное ведомство Японии не экономило на штатах фотографов и количестве фотопринадлежностей. Заинтересовавшись, он не пожалел времени и обнаружил в одной из коробок два снимка Палмера-Краевского: на одном из них «турист» был снят на улице, на другом – во время посещения верфи «Мицубиси» в Нагасаки. Уголок у второй карточки был обрезан, и, перевернув ее, Агасфер узнал, что «Палмер» имел беседу с главным инженером верфи.

Откинувшись на спинку стула, Агасфер закурил тонкую «манилу» и принялся неторопливо размышлять.

Он бегло просмотрел семь коробок из девяти, и до сих пор не мог взять в толк: для чего ему была поручена эта работа? И зачем, собственно говоря, ему помощник Каита, если практически все пояснительные надписи на карточках были продублированы на немецком или французском языках?

Ну, насчет Каиты более или менее понятно: скорее всего, у него чисто сторожевые функции: выдав недавно завербованному агенту для работы материалы из секретных фондов японской контрразведки, господин Осама просто страховался. А вдруг Агасфер скопирует или похитит чем-то заинтересовавшую его фотографию? Но какую работу он имел в виду? Неужели и вправду полагал, что агент-новичок запомнит многие сотни лиц? На это Агасфер был не способен.

Он слышал о подобной методике – она предполагала знание уймы характеристик типов лиц, размера и формы голов, цвета и длинны волос, размера и формы глаз, ушей и прочее. Умением быстро вызвать из памяти множество характерных особенностей того или иного человека Агасфер не обладал. В общем, Осама, не будучи дилетантом в своей секретной службе, не мог не знать, что подобные методики требуют многолетней тренировки и практики.

И ведь не дал ни единой подсказки, хитрец этакий!

Помянув своего шефа недобрым словом, Агасфер потянулся к последним двум коробкам, слабо надеясь, что именно они дадут ему ключ к «шараде», загаданной его шефом. Сейчас он их просмотрит, и, пожалуй, надо будет перекусить. И пива, разумеется, выпить! На пакет с пивом Агасфер поглядывал уже давно. Но для себя с самого начала решил, что первую бутылку откроет не раньше, чем нащупает путь к решению заданной ему задачи.

Последние коробки показались ему чересчур легкими. Гася в себе удивление и даже какое-то неприятное ощущение, Агасфер встряхнул их, и, открыв, убедился, что они действительно пусты! Что за чертовщина? Он поглядел на японца – тот по-прежнему сидел неподвижно, как китайский божок, только глаза были открыты.

– Что за чертовщина, Каита-сан? – повторил вслух Агасфер. – За каким дьяволом держать в сейфе пустые коробки?!

Не вставая, японец отвесил легкий поклон и ответил – как показалось Агасферу, с легкой издевкой:

– Осама-сан надеялся, что вы переложите хотя бы несколько карточек в эти коробки, Берг-сан!

Агасфер начал по-настоящему злиться:

– Черт бы вас побрал вместе с господином Осамой, Каита! Какие карточки я должен переложить в эти коробки? Что за игры вы тут устраиваете? Дайте подсказку, Каита-сан, чтобы я мог задействовать остатки своих мозгов! Иначе все кончится тем, что я вышвырну эти коробки вместе с вами в окно!

– Не пытайтесь меня запугать, Берг-сан! – ровным голосом ответил японец. – Я не позволю выбрасывать из окна секретные материалы, а тем более – себя! Прекратите истерику, гэйдзин, и лучше подумайте над проблемой, которая стоит перед вами! Я и без того дал вам подсказку: в этих коробках должны оказаться снимки, которые покажутся вам необычными!

Агасфер встал из-за стола, однако японец, странное дело, вскочил на ноги прежде него. Он не сделал ни одного угрожающего движения и стоял ровно, опустив расслабленные руки. Ростом он был Агасферу по плечо, и тот не сомневался, что в случае чего легко справится с ним.

Агасфер шагнул к нему, и тут японец чуть пригнулся и переступил ногами, явно вставая в боевую стойку.

– Не советую делать глупости, Берг-сан! – тем же ровным голосом произнес Каита. – Вы уже несколько раз оскорбили меня, самурая по рождению! – не дайте мне возможности наказать вас, как вы того заслуживаете!

Агасфер, помедлив, вернулся за стол, тут же припомнив, что многие японцы владеют секретами поразительных приемов в схватке, позволяющими им успешно противостоять сразу нескольким противникам. Мелькнуло в голове и воспоминание о своем далеком, в юности, скоротечным поединком с Асикагой[119]. Ему даже показалось, что он снова ощутил лицом порывы ветра, крышу мчащегося вагона под ногами. И увидел фигуру противника напротив – такую же неподвижную, как и в юности. Эти японцы умеют дьявольски быстро двигаться… И вообще все это глупости – затевать на старости лет потасовку из-за пустяка!

– Надеюсь, Каита-сан, вы не приняли мою угрозу всерьез, – улыбнулся Агасфер. – Наверное, это старая русская привычка – выпускать пар перебранками. И еще: прошу простить за оскорбление – мне доводилось видеть самураев в боевом облачении, а этот ваш плащ плохо с ним ассоциируется!

Каита, помедлив, кивнул, принимая извинение.

– Хотите пива и сэндвич? – предложил Агасфер. – В харчевне мы были рано утром, и с тех пор мой желудок словно метлой вымело! Перекусим – и я продолжу свою работу!

Японец согласился, и после легкого ленча за столом снова удалился на свой «пост» под окно, захватив с собой, по настоянию Агасфера, пару бутылок пива.

А Агасфер снова и снова перебирал карточки, тщетно ломая голову над тем, какие фотоснимки должны показаться ему «выпадающими из ряда вон».

⁂

Догадка осенила его несколько часов спустя, когда Агасфер предположил, что должен отыскать одного человека с разными именами: для азиатов, насколько он помнил реплику Осамы, все европейцы были на одно лицо. Вторым его «допуском» было то, что контрразведка ищет не только иностранного разведчика, но и его постоянные связи с теми, кто владел секретами и государственными тайнами здесь, в Японии.

Однако фотографий в коробках было слишком много, и Агасфер решил сначала поискать одинаковые лица с разными именами среди тех, кто часто приезжал в Японию. Начать он решил с журналистов – во-первых, потому, что их было меньше прочих. А во-вторых, практически все журналисты, в отличие от коммерсантов и туристов, постоянно встречались с высокопоставленными чиновниками, были вхожи в министерства и серьезные ведомства.

Перебрав и внимательно разглядев лица двух десятков журналистов, он отложил их снимки в сторону: одинаковых лиц здесь не попалось. Потом он взялся за коммерсантов: тех хоть и не пускали в высшие коридоры власти, однако коммерческая крыша всегда являлась отличным прикрытием для «специальных» интересов.

Повезло Агасферу через пару часов, когда на город уже спустились ранние сумерки, и он вынужден был включить сильную электрическую лампу под потолком. К тому же глаза у него от напряжения начали слезиться, и Агасфер совсем было собрался предложить японцу прогуляться.

«Фредли Бользен, Швейцария (инженер, точная механика, поиск объектов для инвестиций), Иное Ренъиро, 1293, январь 1902 г.». Агасфер всмотрелся в фотографию швейцарца, пытаясь сообразить – что именно привлекло его в этой фотографии. Поискав, он нашел отдельный снимок Бользена, с этой же датой посещения – и понял: манера носить шляпу! Совсем недавно он уже держал в руках снимок человека в шляпе, чудом державшейся на затылке!

Сохраняя равнодушный вид, он снова взялся за пачку журналистских карточек и тут же нашел Бользена! Только тут он значился репортером Франсуа Бале из газеты «Фигаро», Франция. Та же манера носить шляпу, а вот пометками с датами визитов почти весь оборот исписан. Последний въезд в Японию – неделя тому назад! Очень интересно! И полтора десятка четырехзначных кодов, означающих встречи с министрами, их помощниками, генералами, вице-адмиралами…

Положив рядом снимки Бользена и Бале, Агасфер окончательно убедился: это один и тот же человек! Тут надо было подумать…

Небрежно сдвинув карточки протезом руки, он снова закурил сигару, и, попыхивая ею, принялся размышлять.

Первое: здесь может иметь место чудовищная ошибка! Ну ведь есть же люди, похожие друг на друга, как две капли воды. Второе: Франция – союзница России. И не факт, конечно, что Бале работает на нашу разведку, но не против нее – это точно! И третье, самое главное: Осама перед поездкой Агасфера к семье упоминал о «глубоких раскопках» какого-то француза, связанного с русским дипломатом в Шанхае! Имя француза он тогда не назвал – но все остальное, похоже, сходится! Нет, решил он: отдавать Бале японцам никак нельзя – самому может пригодиться!

Агасфер покосился на дремавшего японца: если избавиться от его опеки на несколько часов, можно было попытаться разыскать этого Франсуа Бале! Судя по отметке в карточке, он недавно въехал в Японию. Глядишь, и появится канал связи с Россией! Но как избавиться от Каиты? Не убивать же, в конце концов!

Впрочем… Агасфер вытянул из кармашка часы – четыре с четвертью пополудни по токийскому времени. Его «лучший друг» и должник Дитрих Шеффнер наверняка еще в своей конторе! А если и ушел, то можно попытаться позвонить ему в отель. Он упоминал, что говорит по-итальянски. Даже если Каита будет крутиться рядом, он все равно ничего не поймет!

Он начал собирать карточки и укладывать их в коробки. Если он сумеет договориться с Шеффнером, то завтра задуманное дельце можно и провернуть. Больше времени у него не будет: послезавтра сюда явится за отчетом о работе Осама…

– Каита-сан, я предлагаю прогуляться: моя голова просто раскалывается, – пожаловался Агасфер. – Заодно можно и поужинать в ресторации отеля, где мы брали сэндвичи! Кстати, мне надо и позвонить: возникли кое-какие вопросы по моей работе! А в ресторации есть телефон!

Японец медлил, очевидно, прокручивая в голове выданные ему инструкции. Наконец он кивнул и легко поднялся с места:

– При одном условии, Берг-сан: каждый будет платить за себя!

Ага, если у тебя есть иностранная валюта, весело подумал Агасфер: на иеновую «макулатуру» в ресторане и глядеть не станут!

⁂

Заняв столик в полупустом ресторане и заказав ужин, Агасфер справился у метрдотеля насчет телефона. Тот развел руками: трудные времена, господин! Телефон есть только на стойке главного портье гостиницы! Агасфер, собственно, на это и рассчитывал: до поездки в Хакодате он жил в Oriental Palace Hotel.

– Мне необходимо позвонить! – напомнил он своему спутнику. – Я скоро вернусь…

Тот кивнул. Однако, набирая номер Шеффнера, Агасфер с неудовольствием заметил, что Каита топчется рядом с ним. Он удивленно поднял брови, и постылый спутник тут же напомнил: разлучаться запрещено!

В трубке раздались гудки, и Агасфер с опозданием подумал: вот будет здорово, если проклятый хитрый японец понимает по-итальянски! Впрочем, в отеле все равно есть человек, прослушивающий все разговоры гэйдзинов, и рано или поздно его разговор станет известен полиции.

– Hallo! Hier Schaeffer, Deutsche Handelsgesellschaft. Wer sagt das?[120] – раздался в трубке грубый голос Шеффнера.

– Dietrich? Ciao, il mio tesoro! – затарахтел Агасфер. – Si chiama Berg – spero, non sei ancora un dimenticato di me? E non stupitevi di cosa sto parlando in italiano: si come si è detto, che conosce questa lingua. Capisce bene![121]

– Berg? Sie sind es, Alter Mann? Hören Sie, was zum Teufel Sie sagen nicht auf der normalen Sprache?[122]

– Così si deve, carino! Vi prego, rispondete a me, anche in italiano! Capisce, così si deve, Dietrich! Ho verso di te è il caso – spero che non si dimentica, che è dietro di te piccolo piccolo debito?[123]

Наконец до толстокожего немца стало кое-что доходить. Помолчав, он с запинкой, но все же по-итальянски ответил, что все понимает и про должок помнит. Чем он может помочь дорогому другу Бергу?

– Ho bisogno di un sonnifero, carino! Facile, che è possibile versare il caffè. E anche la droga più forte, che assicura a 5-6 ore di sonno profondo. Ricordate, il nostro comune amico Walter serve in qualche ospedale? Chiedi a lui, per favore![124]

Помолчав, Шеффнер ответил, что да, Вальтер наверняка может помочь с этой проблемой. Обрадовавшись, Агасфер попросил доставить просимое в ресторацию при Oriental Palace Hotel не позже, чем завтра – ко времени завтрака или обеда, как дорогому Дитриху будет удобно. И, ради всего святого, никому не слова, ибо тут замешана женщина!

Хмыкнув, немец пообещал сделать все возможное и принести Агасферу нужное ему лекарство. Поблагодарив, Агасфер попросил Шеффнера о еще одном одолжении: не будет ли дорогой Дитрих столь любезен, чтобы навести справки о французском корреспонденте из «Фигаро»? Многозначительно предупредив немца, что будет в ресторации не один, Агасфер дал отбой и повернулся к спутнику.

– Вы говорили на языке, которого я не знаю, – сердито буркнул Каита. – Что у вас за секреты, Берг-сан?

– А как я должен говорить с итальянцем, который не знает больше ни одного языка, кроме родного? – возразил Агасфер. – И никаких секретов: просто в одной из коробок мне попалась фотография этого итальянского коммерсанта, и я кое-что уточнил у него. Пойдемте ужинать, Каита-сан!

⁂

Вернувшись в постылую квартиру, Агасфер снова разложил на столе карточки и, попивая скверный кофе – его удалось выпросить у официанта вместе с термосом, – принялся за работу. Твердо решив оставить француза для себя, он надеялся, что сможет найти для Осамы хотя бы пару «подозрительных» американцев или англичан. Однако, просидев едва не полночи, он так и не нашел подходящих кандидатур. Оставшийся не при делах Каита, отчаянно зевая, еще до полуночи улегся на найденную им в углу циновку и спал. В два часа пополуночи Агасфер решил, что на сегодня хватит. Как это говорится – «утро вечера мудренее?» Не убирая карточек, до добрался до своей кровати и мгновенно уснул.

Проснувшись рано утром, Агасфер обнаружил Каиту уже сидящим на своем привычном месте. Тот сердито выговорил Бергу за то, что тот не убрал секретные материалы в сейф, однако Агасфер отмахнулся: какая разница, если в квартире все равно больше никого нет?

Он допил остывший кофе и снова, разложив карточки, принялся за поиски. Пойти позавтракать и прогуляться на сей раз он Каите не предложил – рассчитывая на то, что ко времени ленча тот основательно проголодается и не откажется снова сходить в ресторан.

Чтобы Каита совсем не заскучал, Агасфер пару раз подзывал его к столу и просил помочь определиться с некими японскими чиновниками, не обозначенными в подписях цифровым кодом. Их сфотографировали в магазине сувениров и в каком-то парке, вместе с английским коммерсантом и американским газетчиком – причем японцы явно подозревали о возможной съемке и тщательно прикрывали лица воротниками плащей, шляпами и плащами.

Каита развел руками: к сожалению, опознать этих людей по каким-то причинам в свое время не удалось. Агасфер бросил их карточки в пустую коробку и объявил, что не прочь и пообедать.

⁂

Встреча с Шеффнером прошла как нельзя лучше. Были дружеские объятия, похлопывания по плечам и спинам. Агасфер едва почувствовал, что немец сунул ему в карман плоскую коробочку и тут же шепнул на ухо: инструкция внутри, нужный человек нынче действительно прибыл в Токио и живет в отеле «Лондон», а дорогой Берг должен быть поосторожнее со своим японским путником: он него за милю несет тайной полицией!

После ленча Агасфер объявил Каите, что должен посетить европейский туалет при отеле:

– Эта отвратительная посудина в нашей квартире, полузасыпанная золой, напоминает мне кошачий ящик, – с гримасой отвращения пояснил Агасфер. – И потом: это же не гигиенично! Извините, но вы несколько раз пользовались этим «горшком»! И почему, интересно, в этих так называемых японских туалетах нет ни дверей, ни занавесок? Уверяю вас, мне не доставляет удовольствия быть невольным свидетелем отправления чужих естественных надобностей, Каита-сан!

Запершись в европейской кабинке, Агасфер внимательно изучил то, что принес ему Шеффнер. Коробочка содержала несколько пакетиков с порошком, тюбик-шприц из армейской аптечки и короткую записку.

Порошок без осадка растворяется в воде, чае, пиве. Двойная доза примерно через полчаса вызывает сон – в зависимости от веса пациента, на 1-1,5 часа. Алкоголь усиливает действие! Шприц стерилен, инъекцию рекомендуется делать в незаметное место – например, между пальцами рук или ног. Полный шприц предшествует глубокому сну взрослого человека продолжительностью не менее пяти часов, натощак – 6-7 часов. После пробуждения человек ощущает легкую тяжесть в голове, возможно – тошноту. Ваш человек занимает номер 34 в упомянутом отеле.

Подумав, Агасфер решил, что наибольшую сложность вызовет, как ни странно, подсыпание порошка: в маленькой комнате незаметно сделать это было непросто. А вот если бы в квартире были стаканы или чашки… Черт возьми, да их можно просто купить – для того же пива! Хлебаем из горлышек, как бродяги в парке…

⁂

Сделав инъекцию заснувшему Каите – прямо через чудной носок с отдельно вывязанным большим пальцем, Агасфер некоторое время посидел рядом с японцем, прислушиваясь к ровному дыханию. Минут через пять он потряс спящего – сначала легонько, потом основательно. Похоже, подействовало… Значит, у него есть 5-6 часов с некоторым запасом.

Он сменил длинное черное пальто на короткий плащ из саквояжа, достал оттуда же кепку с длинным козырьком, перекрестился и вышел из квартиры, заперев дверь.

Вот будет здорово, подумал он, если за квартирой установлено наружное наблюдение. Или если француз куда-нибудь ушел из своей гостиницы – ну, тут уже ничего не поделаешь: придется ждать следующего шанса…

На Токио опустились ранние сумерки. Агасфер поднял воротник плаща и прошел мимо группы рикш со своими колясками, горячо что-то обсуждающих. Рикшу он, конечно, возьмет – только подальше от дома: береженого и Бог бережет! Ругая себя за то, что не удосужился заранее узнать про «Лондон», через два квартала он подозвал рикшу и назвал ему отель.

Однако, проехав несколько кварталов, Агасфер хлопнул себя по лбу: кажется, он нашел способ связи с тем, кому он может понадобиться! И он велел рикше прежде отеля подъехать к магазину, который торгует детскими игрушками. В частности, куклами.

Рикша, не сбавляя мерного бега, кивнул, и на ближайшем перекрестке повернул направо.

Добравшись до магазина, Агасфер произвел там целый переполох, потребовав самую необычную куклу из всего ассортимента. За дополнительную плату хозяин намертво прикрепил к прическе куклы причудливый белый гребень. Упрятав покупку в карман плаща, Агасфер вышел к ожидающему его рикше и тот покатил его в отель «Лондон».

⁂

Гостиница оказалась непрезентабельным двухэтажным зданием далеко от центра города. Подивившись выбору француза, Агасфер не спешил заходить через центральный вход, а обошел гостиницу вокруг, разыскивая черный ход – какая же гостиница без отдельного входа для прислуги!

Вход он обнаружил. По японским обыкновениям, дверь даже не была заперта, однако, осторожно заглянув внутрь, Агасфер с неудовольствием обнаружил, что как раз напротив располагается стойка портье.

Пожалуй, лучше идти перед главным входом, мрачно подумал Агасфер. Так, по крайней мере, меньше привлечешь к себе внимание обслуги… Пересчитав окна, он решил, что 34-й номер находится, скорее всего, на втором этаже. Ничего не поделаешь – он направился вокруг здания к главному входу.

Обогнув угол, Агасфер вдруг замер, заметив на торце отеля железную пожарную лестницу. Она вела прямо под скат крыши, но на уровне второго этажа имела небольшую площадку. Вглядевшись, в наступившей темноте Агасфер разглядел за площадкой и дверь.

Не думая о том, что эта дверь может быть заперта, Агасфер примерился: нижний конец лестницы был расположен довольно высоко. Что ж, усмехнулся он, сразу припомнив первую встречу с будущей женой. Что ж: а многофункциональный протез на что?

Оглянувшись и прислушавшись, он крутнул ободок протеза – и в далеких отблесках света хищно сверкнули два выдвинувшихся из протеза штыря. Агасфер довернул ободок – острые штыри удлинились еще больше, а их концы загнулись. Оружие превратилось в крючья не менее фута в длину. Подпрыгнув, Агасфер с первой попытки зацепился крючьями за нижнюю ступень лестницы, подтянулся, упираясь ногами в стену, – и через мгновение уже быстро карабкался вверх.

Вот и промежуточная площадка, освещенная неярким светом, проникающим через наполовину застекленную дверь коридора второго этажа. Прижавшись к стене, Агасфер обратным поворотом ободка убрал штыри-крючья. Осторожно заглянул внутрь – коридор был пуст. Тронул дверь – она была заперта. Он невольно усмехнулся, поражаясь логике или безалаберности хозяев: зачем запирать дверь второго этажа, если открыт первый?

Скинув плащ и кепку, Агасфер нащупал скважину дверного замка и вставил в нее отмычку. Покачал ее вверх-вниз, заменил жало и снова попробовал – на сей раз удачно. Замок щелкнул и открылся. Еще один взгляд внутрь – и Агасфер уже в коридоре. Он расстегнул сюртук и наполовину развязал галстук – на случай неожиданного появления в коридоре прислуги можно сойти и за своего, слегка подгулявшего постояльца. Вспомнив про куклу, он выругался, но все же вернулся за ней. Так, с куклой в руках, он и двинулся по коридору.

Взгляд влево, вправо – искомый номер, к сожалению, в противоположном конце коридора, надо проходить мимо центральной лестницы. Здесь шансы встретить прислугу были, к сожалению, довольно высоки.

У лестничной площадки Агасфер приостановился, снова прислушался, поглядел вниз. Никого. Пересек опасную зону, сделал еще несколько быстрых шагов – и вот он у двери номера 34. Внутри тихо. Переводя дыхание, он постучал костяшками пальцев. Тишина… Черт, неужели постояльца нет в номере? Он постучал погромче, и тут же услышал изнутри недовольный голос:

– Qui est là, l'enfer? J'ai clairement demandé de ne pas déranger![125]

– Il est très important, monsieur! Urgent télégramme de Shanghai, monsieur![126] – имитируя испуганный голос отельного боя, на ломаном французском отозвался Агасфер.

Из номера послышалось недовольное ворчание, шлепанье ног по полу. Щелкнула задвижка, дверь приоткрылась и оттуда высунулась рука. Не тратя больше времени на переговоры, Агасфер навалился на дверь всем телом, впихнул в номер человека в банном халате, тут же запер за собой дверь, и с неудовольствием услышал из глубины номера женский визг, увидел взметнувшиеся простыни, чьи-то голые ноги.

– Quelle est la question, monsieur? C'est un lieu privé! Ce que vous voulez? – отступая от двери, бормотал француз, мельком оглянулся на кровать и повысил голос. – Oui, tais-toi, toi, Anna![127]

– Успокойтесь, мсье Бале! – заговорил по-японски Агасфер, умоляюще сложив на груди руки. – Тысяча извинений за беспокойство, мсье Бале! Поверьте, я не знал, что у вас дама! Но у меня срочное дело, господин журналист!

Франсуа Бале продолжал отступать, пока не наткнулся на круглый стол. Он оперся о него руками – и мгновенно выудил откуда-то револьвер, немедленно направленный на незваного посетителя.

– Анна, замолчи ради Создателя! – Агасфер обратил внимание, что голос у журналиста мгновенно потерял и мягкость, и напускную растерянность. – Так-так! Европеец, говорит по-японски, знает меня по имени, и где я работаю… О-ля-ля, господин! Ну-ка, быстро выкладывайте – кто вы и зачем явились? Да еще и с какой-то куклой! Вы не сумасшедший, мсье? Я не буду звать прислугу – а просто застрелю вас, и делу конец! Попытка ограбления, а?

– Я не грабитель, мсье Бале! Я пришел поговорить по весьма деликатному делу, и не ожидал, что у вас может быть… посетительница.

– Местная шлюха, не более того! Пришли поговорить и использовали старый трюк с липовой телеграммой? – насмешливо поинтересовался журналист. – Впрочем, я тоже хорош: ни одна собака в Шанхае не знала, где я намерен остановиться. Итак, мсье? У вас ровно одна минута для объяснений, и если они меня не устроят, я спускаю курок! Если вы меня знаете, то наверняка знаете и о моих чудесных отношениях с местными властями: мне, безусловно, поверят, что я застрелил если не грабителя, то какую-то темную личность!

– Прежде уберите отсюда вашу даму, мсье! – твердо заявил Агасфер. – Велите ей убраться в ванную, запереть дверь и включить воду, чтобы не подслушивала! То, что я хочу сообщить вас – не для посторонних ушей!

– У вас осталось полминуты, – напомнил француз.

– Я и так здорово рискую, раскрываясь перед незнакомым мне человеком, мсье Бале! – взмолился Агасфер. – Ну, хорошо, кое-что я скажу: Фредли Бользен, инженер из Швейцарии, точная механика и желание инвестировать лишние денежки в японскую промышленность… Посетил Японию в январе 1902 году, встречался с генералом Иное Ренъиро, военно-морской флот. Потом на некоторое время исчез, и появился снова под другим именем и из другой страны. Однако интереса к генералам и министрам не потерял…

Француз присвистнул:

– Пожалуй, нам и правда не мешает потолковать, мсье незнакомец! – Он повернулся к кровати: – Эй, Анна, замотайся во что-нибудь и брысь отсюда! Зайдешь через полчаса – нам хватит полчаса, мсье?

– Да, мне надо торопиться…

⁂

Вернувшись в служебную квартиру, Агасфер некоторое время прислушивался под дверью, потом беззвучно открыл дверь и принялся готовиться к пробуждению Каиты, который продолжал спать. Он убрал в саквояж кепку и плащ, разделся и бросился в постель.

Примерно через полчаса японец начал ворочаться, кряхтеть, потом резко сел на своей подстилке. Агасфер плотнее прикрыл глаза и принялся легонько похрапывать. Через пару минут японец потряс его за плечо. Агасфер весьма естественно сыграл пробуждение, сел в кровати и застонал, держась за голову.

– Что случилось, Каита-сан?

– Я проспал почти пять часов, – обвиняющим тоном произнес японец, в упор глядя на напарника-гэйдзина. – Такого со мной не случалось никогда!

– Не кричите! – попросил, морщась, Агасфер. – У меня раскалывается от боли голова!

– Вы никуда не выходили без меня, Берг-сан?

– Ох! Куда бы я пошел? Мы пили пиво – я за столом, вы на своем месте. Я работал, черт возьми! Потом… Потом вы поставили бутылку, улеглись и захрапели. Я посидел еще немножко, потом почувствовал, что тоже чертовски хочу спать и подумал: какого дьявола? Вы храпели так заразительно, что я тоже прилег и незаметно уснул.

– У меня тоже болит голова, – помолчав, признался японец. – Наверное, это плохое пиво! Мы больше не пойдем в этот ваш ресторан!

– А нам и некогда будет ходить! – пожал плечами Агасфер. – Мне осталось работы часа на два, а завтра уже явится Осама-сан.

– Вы нашли что-нибудь необычное в этих карточках?

– Кое-что есть. Но сообщу об этом я не вам, а шефу!

– Разумеется. И все-таки такого со мной никогда не было! – упрямо повторил японец.

Около получаса он как ищейка бродил по комнате, нюхал из пивных бутылок, дергал входную дверь, проверял карманы. Украдкой – но Агасфер заметил это – он внимательно оглядел даже ботинки Агасфера, и тот порадовался, что догадался по возвращению насухо протереть их. Когда японец, успокоившись, уселся на свое место, Агасфер отшвырнул карточки и заявил, что с такой головной болью он нынче не работник! Он снова ложится спать, а Осаму-сан и его карточки могут катиться к черту!

Глава семнадцатая

Санкт-Петербург

Визит на Таврическую адъютанта военного министра Сахарова произвел легкий переполох. Сотрудники «перестраховочного товарищества», не ожидая от генеральского вызова ничего доброго, поначалу с огорчением сообщили гонцу, что его высокоблагородие Лавров в настоящее время отсутствует, и когда прибудет – неизвестно. Как ни сторожился полковник Евсеенко, как ни ссылался на срочность поручения и гнев военного министра, суля «отсутствующему» ротмистру изрядную головомойку – ничего не помогало. Хлопнув с досады дверью, Евсеенко сел в автомобиль и отбыл восвояси.

Ротмистру, который наблюдал за посетителем из своего кабинета через поляризованное зеркало со второго этажа «конторы», визит тоже не понравился: в Генеральном штабе с очередным докладом он был совсем недавно. А внеурочные вызовы на ковер к начальству, как известно, никаким добрым вестям не предшествуют.

Однако прятаться Лавров не привык. Да и бесполезным было, подобно страусу, прятать голову в песок: рано или поздно, а высовываться за глотком воздуха придется. Так что не успело авто адъютанта военного министра скрыться за углом, как ротмистр «сел» на телефон. Надо было срочно выяснить причину столь необычного вызова.

Первый звонок – в Генеральный штаб, приятелю-порученцу, умевшему держать язык за зубами. Тот сообщил, что нынче утром министр присутствовал на особом совещании у государя. Что за вопрос обсуждался в Царском Селе – приятель не знал, однако для своего доклада Сахаров затребовал последние данные по боевым действиям на Дальнем Востоке. А по возвращению в штаб – срочно потребовал найти приснопамятную докладную записку прежнего военного министра, Куропаткина о создании Разведочного отделения как такового.

Были добрые знакомые у ротмистра и в личной охране Николая. Правда, вызвонить нужного абонента в Царском Селе было сложнее. Однако Владимир Николаевич был человеком упорным, и нашел-таки своего приятеля. Детали особого совещания тот с налету обсуждать отказался, обещал перезвонить через несколько минут – очевидно, с другого аппарата, из более спокойного места.

Перезвонив, ничего определенного ротмистру он сказать тоже не мог. Передал слушок: якобы государь со дня на день ожидает предложения о мире, вот и собрал военных, чтобы обсудить положение дел. И, похохатывая, сообщил про еще один «нонсенс»: уже после совещания, отпустив генералов, государь почему-то велел дежурному адъютанту догнать карету военного министра, отбывшего на железнодорожную станцию и вернуть генерал-лейтенанта.

– Чего ж тут веселого? – поинтересовался Лавров.

– Ты только представь, mon cher ami, полковник Благовский, чтобы не упустить карету, вынужден был, аки олень, скакать напрямки, прямо по клумбам! Продираться через кусты – представляешь, в каком виде он вернулся?! Министр к государю пошел, а Благовский побежал в дежурку, в порядок мундир приводить – и напоролся на великого князя Владимира Александровича! И тот, будучи очень не в духе после совещания, «вовсю отоспался» на бедолаге Благовском. Посулил снять с avec trou du cul[128] погоны и отправить в действующую армию. N'a pas donné et les mots à insérer dans votre défense[129], ха-ха-ха!

– Что ж, спасибо, Виктор! Надеюсь, государь не даст своего адъютанта в обиду! Спасибо за сообщение – даю отбой!

Повесив слуховой рожок на крючок аппарата, Лавров уже разгадал загаданную ему «шараду». Оправдывая свои неудачи с японцами, генералы наверняка пожаловались государю на отсутствие разведданных, вынуждающих войска воевать вслепую. А государь наверняка тут же вспомнил про свою резолюцию на решении о создании Разведочного отделения, а также представление ему ротмистра в качестве начальника РО. И кажется, нашел крайнего, повелел военному министру дать отчет о действенности службы…

Что ж, дальше окопов не пошлют, подумал Лавров и начал тут же, в кабинете, переодеваться из статского в парадный мундир. Переодевшись, бросил взгляд на часы: адъютант на авто наверняка уже успел добраться до Главного штаба и доложить министру об отсутствии Лаврова. В самый раз! И он снова взялся за телефон, попросил соединить его с приемной военного министра.

– Господин ротмистр! – возмущенно зарокотал в трубку еще не отдышавшийся порученец-адъютант. – Господин ротмистр, что у вас за подчиненные!? Полчаса не мог от них добиться, где вы! Тупицы! Извольте немедленно прибыть сюда, господин ротмистр! Генерал-лейтенант велел вас срочно разыскать!

– Слушаюсь! Через полчаса буду!

– Да уж постарайтесь, господин ротмистр! Виктора Викторовича чуть кондрат не хватил, когда я ему доложил, что не сыскал вас!

– Выезжаю немедленно! Даю отбой!

Сбежав по лестнице, с саблей, поднявшей на ступенях оглушительный звон, ротмистр предстал перед своими слегка ошеломленными сотрудниками при полном параде.

– Экипаж мне! – распорядился на ходу ротмистр. – Никонов остается в конторе за старшего, а я в штаб. Не поминайте, как говорится, лихом!

⁂

В Генеральном штабе, выслушав от военного министра все, что положено выслушать нерадивому подчиненному, Лавров под конец узнал и новость, заставшую его слегка приоткрыть рот.

– Государь повелел мне завтра, сразу после обедни, вместе с вами явиться к нему. Аудиенция неофициальная, ротмистр, так что не рассчитывайте на парадные лестницы! Жду вас завтра утром, на дебаркадере Царскосельской станции железной дороги. Извольте приготовить подробнейший доклад о работе, проделанной со дня основания Разведочного отделения! У меня все, ротмистр! – Сахаров проглотил поданные ему адъютантом порошки, запил водой прямо из графина, передернулся от отвращения и отвернулся, показывая, что прием закончен. Пятясь, Лавров выбрался из начальственного кабинета, и, оказавшись в приемной, мелко перекрестил пупок.

– Быстро вы, однако! – злорадно отметил порученец. – Что, на Дальний Восток загоняют, ротмистр?

– Ошибаетесь, поручик! – улыбнулся Лавров. – Приглашен на тайную аудиенцию к государю-императору!

И, оставив все присутствие с открытыми ртами, торжествующе громыхая ножнами сабли, Лавров покинул приемную. Про себя же подумал, что, скорее всего, предположение об отсылке на фронт весьма недалеко от истины.

⁂

Карета, мягко покачиваясь, несла визитеров к Екатерининскому дворцу в Царском Селе. Военный министр, хриплым шепотом, давал Лаврову последние наставления:

– С государем не спорить! Не оправдываться! «Да, ваше величество!», «Никак нет, ваше величество». Пространных речей император терпеть не может – коли потребуется объяснение – пояснять коротко. Если что не поймет – спросит… Помогите-ка!

Сахаров достал из внутреннего кармана мундира небольшой флакончик, пакетики с порошками. Сунул флакончик Лаврову, порошки ловко развернул и высыпал в рот. Замычал, требуя флакончик. Отдышавшись, покрутил головой:

– Втравили вы меня, ротмистр, в историю с географией! Я вчера бумаги поглядел – почему не докладывали, что Департамент полиции с самого начала под ногами путается?!

– Я докладывал, ваше высокопревосходительство! Шестнадцать докладных записок написал, извольте проверить!

– Значит, плохо писали! Недоходчиво! – начал злиться генерал-лейтенант. – Таких бумаг через мою канцелярию за день пуда полтора проходит, – он замолчал, начал с силой растирать левую половину груди.

– Сердце, ваше высокопревосходительство? – сочувственно догадался Лавров, припоминая порошки и едко пахнущий флакончик.

– Сердце, – покорно кивнул министр. – Вот, глядишь, с вашей помощью и отправлюсь сердце лечить – в отставку!

– Бог милостив, ваше высокопревосходительство! Вид у вас, простите за дерзость, вполне бодрый, шестьдесят лет, извините, сроду не дашь!

– А вы дерзец, ротмистр! – пропыхтел Сахаров. – Чего это вы мне, как даме, комплименты рассыпаете?

– Прошу простить, ваше высокопревосходительство!

– Шестидесяти он не даст! Ну и поскриплю еще лет пять[130] – да и хватит, пожалуй. На покой и вправду пора! Ну, кажется, приехали! – Генерал-лейтенант перекрестился, поправил очки в тонкой оправе и выглянул в окно.

С двух сторон набегали, махая кучеру руками, дежурные адъютанты. Распахнув двери – хотя карета не доехала до парадного крыльца, – защелкали каблуками:

– Генерал-лейтенант Сахаров? Ротмистр Лавров? Его величество нынче избрал местом для утренней прогулки аллею у Висячего сада. Служба в церкви уже закончена – так что извольте следовать за нами! – и уже кучеру. – А ты, малый, к конюшням езжай! Позовут, когда понадобишься…

Упруго шагая чуть впереди офицеров, адъютанты то и дело искоса поглядывали на явно отстающего военного министра, переглядывались и недовольно поджимали губы, однако поторапливать не осмеливались. Лавров же из солидарности тоже не торопился.

Обойдя Зубовский флигель, провожатые несколько замедлили шаги, высматривая на дорожках и аллеях знакомую фигуру в полковничьем мундире. И наконец враз остановились, поджидая отставших визитеров. Глазами показали на мелькнувшую под аркадами Висячего сада фигуру Николая, забавлявшегося с любимым псом породы колли.

– Его величество просил подходить к нему без церемоний, – дали визитерам последнее наставление адъютанты, и, отойдя немного в боковую дорожку, враз закурили, не желая уходить далеко от места встречи.

Переглянувшись, генерал и ротмистр враз мелко перекрестились. Оправили мундиры и зашагали в указанном направлении.

– Ах ты, рыжий негодяй! – донеслось вскоре до их ушей. – Немедленно отдай трость, слышишь?!

– Это он с собакой апортирует[131], – хрипло шепнул Сахаров. – Может, не будем отвлекать его величество? Подождем, ротмистр?

– Этак до вечера прождать можно! – И Лавров решительно зашагал вперед.

Снова перекрестив пупок, министр нехотя последовал за ним.

При приближении незнакомцев бело-рыжий пес выпустил наконец удерживаемую зубами трость, и с самым дружелюбным видом помчался навстречу офицерам. Обнюхав сапоги ротмистра, собака припала перед ним на передние лапы, а потом вознамерилась прыгнуть на грудь.

– Иман, не сметь! – строго окликнул любимца Николай, и, чтобы отвлечь пса от фамильярностей с посетителями, швырнул трость за спину.

Иман, мгновенно позабыв о людях, с которыми ему так хотелось поближе познакомиться, сломя голову помчался за апортом.

– Здравия желаем, ваше величество! – разом рявкнули генерал и ротмистр, останавливаясь и козыряя.

Император руку до козырька не донес, углядел какую-то соринку на кителе и принялся ее стряхивать. Однако улыбнулся приветливо:

– Здравствуйте, господа, здравствуйте! А я вспомнил твое лицо! – обратился он к Лаврову. – Ты ведь, ротмистр, представлялся мне по поводу вступления в должность… Кажется, в Зимнем?

– Точно так, ваше величество!

Николай кивнул и повернул голову к военному министру:

– Бумаги, о которых я просил, мною получены. Виктор Викторович, ты не присядешь на скамейку, пока мы с ротмистром немного погуляем и побеседуем? А ежели возникнут какие-либо вопросы к тебе, мы обговорим это позже…

Сахаров кинул руку к козырьку и с великим облегчением обернулся, ища глазами скамейку.

– Лавров – а дальше? – Царь легко прикоснувшись к локтю ротмистра, направил его в длинную, закругляющуюся в перспективе аллею.

– Владимир Николаевич, ваше величество.

– Так как же мы с тобой, ротмистр, войну с японцами-то проворонили? Нет, я помню: все признаки надвигающееся войны были налицо. Но ведь мы, зная о неизбежном, все же старались японцев лишний раз не раздражать… Хотя теперь, оглядываясь назад, иногда начинаю думать – не было ли эта сдержанность ошибкой? Не была ли принята самураями превратно, как знак слабости?

Лавров молчал. Он понимал, что вопросы задаются не ему, самодержец лишь рассуждает вслух. Голос у Николая был, как и передавали, был мягкий, двигался он тоже как-то мягко, заложив руки за спину и лишь часто прикасаясь рукой в белой перчатке к аккуратной рыжеватой бородке, словно проверял – на месте ли она? На собеседника Николай тоже не глядел, лишь изредка углом зрения удостоверялся, что тот еще рядом, еще слушает.

Внезапно царь остановился, повернулся к Лаврову, и, по-прежнему не поднимая глаз от его начищенных сапог, строго спросил:

– А почему, собственно, ты до сих пор ротмистр? И представлялся с должной выслугой лет[132], и должность у тебя, прямо скажем, генеральская. И времени с начала действий Разведочного отделения много прошло – а ты всё ротмистр! Не заслужил?

– В Генеральном штабе виднее, ваше величество, – уклончиво ответил Лавров.

И в самом деле: ну не жаловаться же царю, что в Генштабе его словно вообще не замечали, а из наградных списков – это Лавров знал доподлинно – трижды вычеркивала чья-то властная рука.

Николай кивнул и снова двинулся по дорожке:

– Вот и еще одна ошибка генерала Куропаткина, – констатировал император. – Эх, Алексей Николаевич! Такую службу новую предложил создать. И человека, сразу видно, нашел на сию должность самого что ни есть подходящего. А того не сообразил, что у нас в России не должность, а чин подлинную власть дает! Ему бы сразу с той докладной запиской и представление на тебя оформить, хотя бы на подполковника… И на Дальнем Востоке генерал тоже… Медленно, скажем, соображает, – Николай II огорченно взмахнул рукой. – Нет, прав был Скобелев, земля ему пухом, светлая голова все-таки у человека была! Говорил ведь он Куропаткину, мне передавали: «Не пригоден ты для первых должностей, мол, Алексей Николаевич! Думаешь долго…»[133]

Помолчав, Николай искоса бросил на Лаврова быстрый взгляд:

– И моя, без сомнения, тогда ошибка была: не сообразил я тогда, ротмистр, признаюсь как на духу! Да и то сказать: откуда бы опыту взяться? Только что из-под родительского крыла батюшки моего, императора Александра III: не приобщали меня в юности к государственным делам! Да-с… Но всякая ошибка хороша тем, что есть возможность ее исправить, и дело поправить! Так что мы ее нынче и исправляем… полковник Лавров!

Николай остановился и впервые поглядел офицеру прямо в глаза.

– За четыре года Разведочным отделением сделано немало, я поглядел. Много врагов внутренних выявил, полковник, спасибо тебе! Так что будем считать, что подполковника ты получил при назначении, а нынче через чин «прыгнул» и подвинулся наверх за заслуги! Высочайший указ сегодня вечером подпишу. Рад, полковник[134]?

– Служу царю и Отечеству! – Лавров лихо бросил к круглой шапке с вырезом впереди и голубым донцем руку. – Доверие и честь, мне оказанную, постараюсь оправдать, ваше величество!

– Постарайся, полковник! – серьезно кивнул Николай. – И самое главное: чтобы твое отделение названию своему отвечало, разведочным было! Понимаешь, что я имею в виду?

– Понимаю, ваше величество!

– А раз понимаешь, тогда отвечай как на духу, полковник: отчего до сих пор русская разведка из колыбели еще не вышла?

Тут Лавров мог сказать много: и про разноподчиненность ведомственных разведок, и про несогласованность и ревнивость их начальства, и про «подножки», в избытке подставляемые Департаментом полиции, взявшимся не за свое дело. Но сие больше походило бы на попытку оправдания, а оправдываться Лавров не любил. Поэтому ответил коротко:

– Не на том экономили, ваше величество! Весь бюджет вверенного мне Разведочного отделения был вшестеро меньше того, что японцы тратили на свою разведку в России. А кроме них, и немцы как орудовали, так и орудуют у нас. И австрияки, и англичане. Совершенно несопоставимые цифры, ваше величество! Причем замечу, что реальная отдача от глубокой разведки в тылу врага, отсутствием коей меня попрекают, не сразу видна.

– Понимаю, понимаю, полковник, – Николай подобрал с земли веточку, оборвал с нее сучки и листья. – А скажи-ка мне, полковник, велика ли передышка, по твоему разумению, у нас после японской кампании будет? С кем оружие скрестим и когда?

– С Германией, ваше величество! А то и с Австро-Венгрией. А вот когда – не умею гадать, ваше величество! Полагаю, что лет семь – десять передышки у России будет…

– Лет семь-десять, – задумчиво повторил Николай. – Ну а до того времени поспеешь с разведкой, полковник?

– Коли финансирование до конца года получу – поспеем, ваше величество!

– Ишь ты! – невесело усмехнулся Николай и кивнул наверх, на зашторенные окна второго этажа. – Видишь во втором этаже человека за шторами? Это господин Мейер аудиенции ждет, посол американского президента. Привез, как мне доложили, предложение о посредничестве президента в переговорах о мире, с коим японцы к Америке обратились. Мир нынче не только им, но и нам нужен, полковник! Закрома у России не бездонные! А ты о финансировании разведочного дела ходатайствуешь… А если контрибуцию платить придется?

– Россия никогда и никому военных контрибуций не платила, ваше величество! – твердо заявил Лавров. – Но мы можем и подождать! Могу, кстати говоря, выдать вашему величеству один наш секрет: есть у меня в Японии один агент законсервированный. Так вот, этот агент, чтобы легенду внедрения поддержать, своё наследство на алтарь Отечества без колебаний положил!

– «Легенду внедрения»? – переспросил император. – А что это на вашем профессиональном языке означает?

– Это означает, ваше величество, мотивацию своего пребывания в глубоком тылу врага. Больше, прошу простить, сказать ничего не могу!

– И не надо, полковник. Секреты хранить надобно, – кивнул Николай. – Финансирование, говоришь? Ладно: экономия на разведке, как нас японская кампания научила, слишком дорого державе обойтись может. Будет тебе финансирование, полковник! Напомни после переговоров – изыщем! Негоже, чтобы люди свои личные средства в подпорки государственные превращали! И про это напомни – когда время придет. Когда можно будет – договорились, господин полковник?

– Слушаюсь, ваше величество!

Император вытянул золотой брегет, щелкнул крышкой.

– Есть еще у меня минут пять до аудиенции. И дело есть к тебе, полковник.

– Я весь внимание, ваше величество!

– Скажу откровенно: переговоры – дело решенное. Где и когда – пока не знаю. А вот с составом делегацией российских представителей на сии переговоры у меня пока сомнения есть. Веришь ли, полковник, такой вот нонсенс получается: наиболее подходящему кандидату в главноуправлящие мирной делегации веры у меня нету. Зато есть подозрения, и нешуточные, что он к январским беспорядкам некоторым образом причастен! Может твое Разведочное отделение расстараться, проверить кое-какие факты?

– Может, ваше величество!

– Не спеши соглашаться, полковник! Сей человек двух государей европейских не побоялся, заем для России сорвал. Такой и раздавит – опомниться не успеешь.

– Назовите имя, ваше величество!

– Имя назову, – кивнул император. – Есть ли еще просьбы, пожелания, полковник?

– Есть, ваше величество! – решился Лавров.

– Ну, излагай тогда быстрее, неудобно все-таки американца ждать заставлять!

– У Департамента полиции, ваше величество, судя по многочисленным его вмешательствам в дела контрразведки, своих дел маловато. Сколько лет ненужная никому «война» с нами ведется… И если б вы, ваше величество подсказали директору Департамента, его превосходительству Гарину[135]…

– Чести много – государю департаментским всяким внушения делать, – неожиданно брюзгливо прервал его Николай. – Булыгину[136] подскажу при случае… Все?

И, уже пряча золотой брегет в кармашек под китель, вдруг передумал. Отстегнул цепочку, протянул бесценные часы Лаврову:

– Вот, передай тому человеку в Японии – коли живым оттуда вернется. А не вернется – семье его, в знак моей царской благодарности за его – как ты сказал? За легенду внедрения, да!

– Благодарю, ваше величество… Коли вернется, конечно… Вот только семья у моего человечка тоже там, в Японии. В заложниках, как вы понимаете, ваше величество! Некому передавать будет, если что случится!

Некоторое время Николай молча глядел на Лаврова, потом перекрестил его, протянул руку:

– Боже, постигну ли я когда-нибудь тебя, Россия? – прошептал император, часто моргая глазами, – откашлялся и закончил. – Бумаги необходимые, в том числе и твои полномочия, мною утвержденные, нынче же в штаб перешлю! Иман, пошли! Домой! А то господин Мейер последнее терпение потеряет!

Услышав свое имя, колли, в продолжении все прогулки трусивший рядом с императором, поднял уши домиком, повилял пушистым поленом хвоста ротмистру, на его глазах произведенному в полковники и вприпрыжку бросился следом за хозяином.

Лавров, откозыряв вслед Николаю, развернулся и в глубокой задумчивости пошел разыскивать военного министра: негоже было бросать старика в парке, хоть и императорском. Извелся, поди, в ожидании…

Найдя военного министра, Лавров откозырял:

– Аудиенция закончена, ваше высокопревосходительство! Вопросов к вам у государя не возникло – так что можно возвращаться в Петербург!

– Нету вопросов? Ну и слава богу, – порадовался Сахаров, тяжело поднимаясь со скамейки. – Пойдемте, ротмистр!

– Прошу прощения, господин военный министр: с сегодняшнего дня не ротмистр, а полковник! – весело доложил Лавров.

Оправившись от легкого шока, вызванного новостью, Сахаров покрутил головой:

– С вашей прытью, рот… То бишь, полковник, извините! С вашей прытью и мое кресло занять недолго!

– Чужого нам не надо, ваше высокопревосходительство! – продолжал резвиться Лавров. – Своего бы не потерять! И к вашему высокопревосходительству просьба уже имеется!

– Дайте до кареты хоть добраться, полковник! – словно бы и в шутку взмолился военный министр. – Просьбы у него! Не успел в фавориты выйти – а уже просьбы! Денег не дам, – уже всерьез предупредил он. – Наши «финансы поют романсы», как говорится!

По дороге до станции и в поезде, мчащемся в Петербург, Лавров свои просьбы изложил. Выслушав новоиспеченного полковника, Сахаров подумал и кивнул:

– Из имеющихся при Главном штабе вакансий пяток единиц штатной численности в Разведочное отделение перебросить можно. Тем более вы говорите о щекотливом поручении государя в связи с предстоящими мирными переговорами. Но не больше, господин полковник!

⁂

Вернувшись в «контору и не говоря пока подчиненном о своем нежданном-негаданном карьерном прыжке, Лавров собрал короткое совещание.

Имя, пока не названное императором, он вычислил сразу: кто еще в России имел прямое отношение к государственным займам и мог не побояться гнева двух государей, как не Сергей Юльевич Витте? Правда, нынче министерство финансов возглавлял граф Коковцов – но вряд ли его имел в виду Николай, с тревогой говоря о своих сомнениях по поводу назначения главы делегации на предстоящих переговорах.

– Господа офицеры, у меня есть основания полагать, что в самое ближайшее время нездоровая ситуация, сложившаяся вокруг Разведочного отделения, будет изменена в лучшую сторону. А со временем может измениться и главное направление нашей деятельности.

Шестеро наблюдательных, девять внутренних агентов, агент-почтальон и архивариус – практически весь личный состав[137] РО, исключая двух новичков, не получивших пока допуска к секретным материалам, украдкой переглянулись.

– Я полагаю также, – продолжил Лавров. – Я полагаю, что в ближайшее время прекратится многомесячная свара и «дележка» объектов наблюдения с Департаментом полиции. Департаменту предложат заниматься своими делами, а мы расконсервируем начатые, но незавершенные наблюдательные производства… Попробуем восстановить потери, вызванные некомпетентными действиями «антишпионского» ведомства господина Манасевича-Мануйлова и иже с ним.

По кабинету пролетел легкий шепоток и удивленные вздохи.

– Хочу предупредить вас, господа офицеры, что некоторая неопределенность нашего положения создала за последнее время внутри нашего подразделения, по моим наблюдениям, своего рода иждивенческие настроения и породила леность ума. Предлагаю всем позабыть о вынужденной пробуксовке и начать делать свою работу как и положено. Прежде всего, нам надо восстановить агентурные сети, созданные внутри иностранных резидентур и временно замороженные по известным всем причинам. Это – первая часть моего сообщения. Есть ли у кого вопросы по существу, господа офицеры?

Вопросы, разумеется, были. Перебивая друг друга, контрразведчики взволнованно зашумели. Всех интересовала причина такого поворота событий.

Переждав шум и слегка улыбаясь, Лавров поднял над столом ладони, словно собираясь хлопнуть ими по столешнице.

– Отвечаю в порядке поступления: министр внутренних дел господин Булыгин пока не сменен, господин директор Департамента полиции Гарин тоже пребывает в прежней должности. Что касается Манасевича… Если он окончательно и проворовался, то мне об этом пока неизвестно. О смене генерального направления: прошу не забывать, господа офицеры, что название нашего отделения Генштаба – Разведочное! А мы до сей поры выполняли практически лишь контрразведывательные функции. В тылу врага у нас пребывает на сегодняшний день лишь один агент – небезызвестный всем Перешивкин[138]. Однако связь с ним не налажена, мы ничего о нем не знаем – за исключением того, что в ноябре прошлого года он был жив, здоров и прислал нам с оказией весточку. Так вот, нынче утром я получил достаточно компетентные и весомые подтверждения тому, что ошибки нынешней японской кампании впредь не повторятся!

– Извините, господин ротмистр, но подобные подтверждения, по-моему, может дать только Господь наш, – вежливо, но с оттенком ехидства прогудел агент Харитонов[139].

– В самом деле? – живо откликнулся Лавров и поискал глазами архивариуса РО, которому были вменены одновременно обязанности делопроизводителя и бухгалтера. – Господин лейтенант Герберт, напомните-ка нам всем, что влекут за собой две ошибки оперативного агента, совершенные подряд?

– Две ошибки агента, совершенные в короткий промежуток времени, влекут за собой временное понижение денежного содержания до пятидесяти процентов и на срок, устанавливаемый начальником отделения! – наизусть процитировал лейтенант.

– А вы совершили не две, а сразу три, господин Харитонов! – посмеиваясь, сообщил Лавров. – Во-первых, я не ротмистр, а с нынешнего дня полковник! Во-вторых, подтверждение дано мне сегодня императором Николаем II, во время личной аудиенции. Государь наш, конечно, не Бог, но в данном случае – его земной «уполномоченный заместитель»! И в-третьих, как глубоко верующий человек старообрядческого сословия, вы, господин Харитонов, употребили имя нашего Господа всуе – не перекрестившись при этом!

Переждав шквал поздравлений и выражений удивления, Лавров снова поднял над столом ладони, и шум стих.

– За поздравления благодарю, господа! И по сему случаю выношу на общее решение вопрос о снятии с господина Харитонова взыскания… Отметить? Не зажму «проставление», господа, не зажму! Нынче же вечером и отметим сразу все события! Ну, а теперь, после некоторого разряда обстановки, переходим к делу. Прошу внимания, господа!

Обведя лица контрразведчиков внимательным взглядом, Лавром озвучил следующую информацию:

– Нынче же государь принимал у себя посланника американского президента. По имеющимся у меня сведениям, посланник передал государю личное письмо господина Рузвельта, в котором тот выражает готовность выступить в роли посредника в назревших переговорах о мире между Россией и Японией. Инициатива проявлена на сей раз японской стороной, и наше правительство и государь, озабоченные ситуацией на Дальневосточном фронте, не сомневаюсь, откликнутся на данную инициативу. Вопрос встанет с выбором главноуполномоченного на этих переговорах. Им, по разумению государя, должен быть авторитетный в России и за рубежом деятель, хорошо знающий обстановку на наших восточных рубежах и пользующийся полным доверием…

– Граф Ламздорф, министр иностранных дел?

– Председатель Комитета министров Витте? Кому ж еще?

– При всей очевидности последней упомянутой кандидатуры, у императора есть все же на этот счет сомнения, господа! Ему доложили, что Сергей Юльевич Витте, вопреки обязанностям, возлагаемым на него его высокой должностью, в немалой степени способствовал организации известных всем и продолжающихся ныне в России беспорядков. К чему они привели – мы тоже все знаем: к трагедии Кровавого воскресения, давшего толчок к новым беспорядкам и забастовкам…

– Если позволите, господин рот… извините, не привык! – господин полковник, то всяк в столице знает, что на Путиловских заводах рабочих «замутил» в минувшем декабре именно Витте, – подал голос один из наблюдательных агентов, Никифоров.

– И я про сие слышал, – согласился Лавров. – Но позволю себе напомнить, господа, что наша служба не вправе оперировать такими понятиями, как слухи и домыслы. Только факты! Именно поэтому ставлю перед вами первоочередную задачу: собрать весь наблюдательный материал относительно господина Витте за последние год-два. Не голый компрометирующий материал, а факты! К вечеру я ожидаю поступления важных документов из Царского Села и Главного штаба, а пока прошу всех разойтись по рабочим местам и не позднее, чем через час, представить мне письменные предложения по реализации порученного нам важного дела! На будущих переговорах будет решаться судьба России, господа офицеры! У меня все!

Глава восемнадцатая

Токио

На третий день пребывания в служебной квартире с фототекой Агасфер работал мало. Достав коробки, разложил карточки по коробкам, стараясь придерживаться прежнего порядка – в пустые коробки он положил лишь четыре отобранные им фотографии и убрал все это «хозяйство» в сейф.

Каита, поинтересовавшись, не будет ли Агасфер больше работать, запер сейф ключом, с которым так и не расставался, и уселся под окно, на прежнее свое место. Только на сей раз он не замер в позе божка, а принялся писать что-то на листе бумаги. Предположив, что это отчет о минувших днях, Агасфер не стал ничего спрашивать у японца, и лишь предложил ему до прихода Осамы немного прогуляться. Каита категорически отказался, закончил свой отчет, аккуратно сложил бумагу и сел в позе терпеливого ожидания.

Осама явился, как и обещал, в два часа пополудни. Открыл дверь своим ключом, небрежно кивнул «сотрудникам» и присел за стол. Прищурившись, оглядел батарею пустых пивных бутылок под окном и жестом пригласил к столу стоявшего рядом с Каитой Агасфера.

– Ну, господин барон? Удалось ли найти в фототеке что-нибудь интересное? – поинтересовался он.

– Немного, – признался тот. – Видите ли, Осама-сан, если бы вы поставили передо мной более конкретную задачу – что именно я должен искать – возможно, результаты были бы лучшими.

– А сами вы не могли догадаться, Берг? С вашими-то аналитическими способностями?

В голосе шефа контрразведки явно звучали насмешливые нотки, и Агасфер впервые реально забеспокоился, однако лишь пожал плечами.

– Ладно. Показывайте, что есть! – приказал Осама.

Кивнув Каите на сейф, Агасфер достал две коробки, ранее пустовавшие, и выложил перед шефом четыре карточки. На двух были фотографии Франсуа Бале – одна из последних и в бытность его швейцарским инженером. На остальных фотограф запечатлел двух японских генералов из Генерального штаба, беседующих с плохо различимыми европейцами.

Осама сразу взялся за генералов. Впился глазами в их лица, перевернул карточки, вопросительно поглядел на Каиту – тот, торопясь, почтительно подал ему свиток с перечнем четырехзнаковых кодов и их расшифровку.

– Не тратьте время, господин Осама! Я могу назвать должности и место службы генералов без этой «шпаргалки»! На карточке слева – генерал Кодама, начальник службы снабжения. Справа – генерал-лейтенант Каваи Юсаку, инженерная служба! Оба работают на французов и англичан около двух лет…

– Помолчите-ка, Берг! Вы забываете, что Каита не имеет пока соответствующего доступа! У него совсем другой профиль! – Японец повернулся к безмолвному Каите: – Вы не слышали сейчас никаких имен, Каита! Понятно?

– Так точно, капитан! Я ничего не слышал! – с невозмутимым видом подтвердил тот.

– И вообще, Каита, выйдите на десять минут, пожалуйте! Можете проверить пока, в порядке ли телефонная связь в соседней квартире?

Агасфер прищурился, но вслух ничего не сказал, хотя новость была достаточно любопытной. Оказывается, соседняя квартира тоже была конспиративной, и, кроме того, там имелся телефон!

Дождавшись, пока за Каитой закроется дверь, Осама постучал по карточкам кончиками пальцев:

– А вы малый не промах, как говорят в России! Не боитесь бросать такое обвинение сразу двум столь высокопоставленным офицерам Генштаба?

– А вы предпочли бы, чтобы я просто похвалил их мужественные лица, Осама-сан?

– Не дерзите, Берг! Откуда у вас подобная информация?

– Вот эти люди, которые сняты с генералами… На этих снимках их плохо видно, но я с ними немного знаком. И сразу узнал – осанка, форма ушей. Правда, я не знаю их имен – мы встречались на каком-то банкете или приеме… И слышал обрывки их разговоров, какие-то полунамеки… В конце концов, я не утверждаю, что эти ваши генералы – предатели. Просто они сняты в… подозрительной компании, и я бы на вашем месте повнимательнее присмотрелся к ним. Я могу и ошибиться, Осама-сан!

– Хм… Но вы утверждаете, что оба генерала работают на французов и англичан около дух лет! – напомнил Осама. – Это вы тоже по фотографиям определили?

– Один из европейцев на фотографии – точно француз, я помню. И поглядите на второго: пиджаки такого покроя носят только англичане!

Японец некоторое время задумчиво разглядывал фотографии, потом спрятал их в карман и взял в руки следующую пару снимков, с изображением Франсуа Бале.

– И с этим типом вы не ошиблись, барон! Журналист из «Фигаро» с некоторых пор вызывает наш искренний интерес! Ну а то, что вы узнали его на старой фотографии, когда он приезжал в Японию под личиной швейцарца – браво, барон! И куда только смотрят наши архивариусы! – подосадовал Осаму. – И вы, Берг, напрасно скромничали: ваша исключительная память, как я и предполагал, помогает вам и с текстами, и с физионогмистикой!

– Благодарю, Осама-сан!

– А как вам работалось с Каитой? – полюбопытствовал японец.

– Работалось? – переспросил с улыбкой Агасфер. – Если честно, то с карточками работал только я, а он сидел в углу и дремал, как сыч в дупле. Пару-тройку раз мы выходили из дома – в основном, чтобы не умереть с голода. Один раз чуть не поссорились – он мне надоел, и я вознамерился было выбросить его из окна. Но потом отказался от своей идеи… Какая же это совместная работа, Осама-сан? Мне кажется, что он просто сторожил меня.

– Не без этого, – легко согласился Осаму. – Кстати, могу поздравить вас с тем, что вы отказались от стычки с Каитой. Он без оружия способен убить или искалечить до полудюжины вооруженных противников.

– Я почему-то так и подумал, – признался Агасфер. – Допусков к секретности у него нет, лиц на фотографиях видеть ему нельзя… Наверное, только и способен, что охранять и убивать!

– Как говорят в России: всяк овощ на пользу человека, – наставительно заметил Осама. – Значит, совершали совместные вылазки в город, барон? А самостоятельно вы из дома не выходили?

– Спросите у Каиты! – сделал оскорбленное лицо Агасфер. – Нам отчего-то велено было выходить из дома только вдвоем. Хотя, если помните, я прекрасно жил в Токио и один. И никуда не пытался сбежать, между прочим!

– Спросить у Каиты? Каита! – рявкнул Осаму, и тот мгновенно появился на пороге. – Ты написал свой отчет? Давай его сюда!

Тот с поклоном подал начальнику исписанный иероглифами лист бумаги, над которым трудился почти целое утро. Тот небрежно принял его, развернул, и через несколько минут свернул, поднял взгляд на Агасфера:

– Каита докладывает, что вчера неожиданно для себя он уснул днем и проспал около пяти часов. Такого, как он утверждает, с ним не бывало никогда…

– Он что, обвиняет меня в том, что я его усыпил? – Агасфер постарался, чтобы его возмущение выглядело как можно более искренним. – Я сам, признаться, вчера уснул: думаю, это от некачественного пива, которое мы с ним купили не в ресторане, а в какой-то лавочке…

– Господин Берг, у вас есть возможность сказать правду самому, а не заставлять меня уличать вас, – снова перешел на русский язык Осама.

– Да в чем вы можете меня уличить? – возмутился Агасфер.

– Не хотите? Ну, хорошо, – голос у японца был по-прежнему спокойным, однако в нем появились металлические нотки. – Позавчера вы с Каитой ходили в отель, и вы кому-то оттуда позвонили, причем ваш спутник не понял из телефонного разговора ни слова. Портье отеля – тоже, хотя при этом уверяет, что разговор шел на итальянском языке. Вчера вы также вместе ходили в ресторан при отеле, где встретились с каким-то европейцем. У Каиты сложилось впечатление, что это был немец, причем из числа ваших хороших знакомых: вы с ним даже обнимались. И еще у Каиты сложилось впечатление, что эта встреча не была случайной… Вы все еще продолжаете упорствовать, барон?

– А на каком языке я должен был говорить с итальянцем, не знающим никакого другого языка? – огрызнулся Агасфер. – Что же касается вчерашней встречи, то она была абсолютно случайной и никак с тем звонком не связана! Кстати: если б я знал, что телефон есть в соседней квартире, я бы в отель не ходил, Осама-сан!

– О чем же вы говорили с таинственным итальянцем? У него, кстати, есть имя?

– Вы допрашиваете меня, Осаму-сан? Обозлились из-за японских генералов, которых я заподозрил в предательстве вашей страны, и несете откровенную чушь?

– Чушь несете вы, барон! Какое мне дело до генералов, особенно если их предательство подтвердится? Речь идет о вас! Вы вчера выходили один из дома, Берг?

Словно устав спорить, Агасфер лишь отрицательно качнул головой.

– Тогда продолжим наши разоблачения, Берг! Я думаю, что позавчера вы говорили не с итальянцем, а с одним из ваших приятелей-немцев. Вчера этот приятель по вашей просьбе принес в ресторан и незаметно передал вам снотворное, которым вы угостили Каиту. Убедившись, что он уснул, вы вышли из дома и вернулись, по докладу установленного за квартирой наружного наблюдения, через три с половиной часа. Бедный Каита! Недаром он пишет, что проснулся после незапланированного сна с жуткой головной болью! А сегодня утром, одеваясь, он обратил внимание на боль около большого пальца ноги, и обнаружил у себя там след инъекции. Продолжим, Берг?

– Пожалуй! Это становится любопытным.

– Наружка доложила, что вчера, выйдя из дома, вы не воспользовались услугами рикш, дежуривших неподалеку, а прошли почти два квартала, прежде чем сели на рикшу. Мой человек, учитывая ваш профессионализм, не побежал за вами следом – ему достаточно было узнать у приятелей рикши его имя и номер коляски, и велеть ему прийти в полицейский участок. Зачем вы ездили в гостиницу «Лондон», Берг?

– Потому что в ней, по моим сведениям, проживает тот самый француз, Франсуа Бале. Хотел воочию убедиться, что на карточке – именно он.

– Да, здесь вы сказали правду. Бале проживает в гостинице «Лондон». Однако обслуга гостиницы категорически отрицает визит к нему европейца вчера вечером!

– Тем не менее я его видел! Я поднялся по пожарной лестнице, прямо на второй этаж. Притворился пьяным, постучал в номер. У него была какая-то шлюха. Я назвал первое пришедшее на ум имя, извинился и ушел. Вернулся домой. Все!

– Со шлюхой все сходится, – задумчиво кивнул Осама. – За исключением маленьких деталей. Но это уже неважно, барон! Почему вы сделали это тайком? Вопреки прямому запрету выходить из дома одному? Почему бы вам было не подождать всего один день, и не изложить ваши сомнения мне? Все можно было устроить цивилизованно и без вранья!

– Считайте это мальчишеством, – пожал плечами Агасфер.

– «Мальчишеством!» – передразнил японец. – Вы играете в какую-то свою игру, Берг! Я уже не в состоянии объяснять ваши выкрутасы своему крайне раздраженному начальству! Скажу вам откровенно: ваши нынешние находки в фотоархиве позволили бы мне представить вас начальству в выгодном свете! Не будь всего остального – вы были бы на коне, как говорится! Особенно если ваши сведения о предателях в Генштабе подтвердятся!

Помолчав, Осама неожиданно спросил:

– А зачем по дороге в гостиницу к Бале вы попросили рикшу подъехать к магазину игрушек? Хотели порадовать француза игрушечной саблей или барабаном?

– Я купил куклу, – Агасфер мгновенно сообразил, что, добравшись до рикши, соглядатаи наверняка допросили и хозяина магазина.

– Зачем она вам?

– Долго рассказывать. Это личное, и не имеет для вас никакого значения, Осаму-сан!

– Как вы не поймете, Берг! – сокрушенно покачал головой японец. – Я обязан написать по вашей выходке подробный отчет, и в нем будут обнюхивать каждый иероглиф! В нашем деле важна каждая мелочь!.. Ну, хорошо, оставим пока это ваше «личное». Кто вам дал снотворное и как именно вы усыпили Каиту?

– У меня было несколько своих порошков от бессонницы, и я всыпал их в пиво. Сам не был уверен, что действия хватит надолго. Но у вашего сторожа, видимо, слабый организм…

– А инъекция в ногу? Шприц у вас тоже был – так, на всякий случай? И куда вы его дели?

– Никакого шприца у меня нет и не было, – твердо заявил Агасфер. – След на ноге? Человек мог наступить на гвоздик, черт возьми!

– Допустим. Но доза снотворного, подсыпанная в пиво и заставившая Каиту проспать пять часов, должна была быть лошадиной! И он бы непременно почувствовал странный привкус пива!

– Я еще раз говорю: никаких инъекций я не делал! И не умею делать уколы!

В комнате повисла тяжелая пауза. Прервал ее Осама:

– Вот что, дорогой барон! Сейчас мы с Каитой перевернем квартиру вверх дном, обыщем вас с макушки до пяток. Вы, конечно, могли и выбросить шприц на улице. Но могли и оставить у себя – так, на всякий случай! Разведчика, как говорят, губят мелочи. Если мы найдем шприц – вы отправитесь в тюрьму, Берг! При всей моей симпатии к вам…

– А если не найдете – извинитесь? – через силу улыбнулся Агасфер, благодаря судьбу за то, что вчера он действительно выбросил использованный шприц-тюбик в какую-то канаву.

– Я уже не раз отмечал ваше нахальство, Берг! В тюрьму вы отправитесь в любом случае. Только тюрьмы будут разные, барон! Одна – тихая военная тюрьма для больших шишек. Другая – большая, с очень злыми и даже полусумасшедшими охранниками. Они бьют и пытают своих «постояльцев» при каждом удобном случае, Берг!

– И это в благодарность за то, что я чуть не ослеп, выполняя работу ваших бездарей-архивариусов. За то, что нашел предателей?!

– Это еще нужно доказать. Каита, обыщите господина Берга! Барон, отстегните сами ваш протез. Мне кажется, что он может использоваться как тайник.

Подумав, Агасфер не стал устраивать истерику и держаться за протез руками и зубами: Каита, если хотя бы половина данной ему характеристики была правдивой, способен оглушить человека и снять с него протез безо всяких церемоний. Поэтому он сам отстегнул крепления и положил искусственную кисть на стол.

За протез взялся сам Осама. Повертев его перед глазами, он стянул с искусственной руки перчатку и внимательно осмотрел. Однако все детали протеза были подогнаны столь тщательно, что японец ничего не заметил.

– Очень хорошая работа! – мимоходом отметил он. – Ценные сорта дерева, полированная бронза, еще какие-то материалы, которых я не знаю… И изумительная подгонка – я просто не понимаю, как части этой «руки» крепятся друг к другу! Немецкая работа, Берг?

– Вы не поверите, но протез изготовил старый русский пьяница-механик по имени Тимоха, дай ему Бог здоровья!

– Хорошая работа, – повторил Осаму. – Но чертовски тяжелый! Может, сами разберете, чтобы я убедился, что внутри нет ничего лишнего?

– Я не механик. И не знаю, как он разбирается. Изредка, по совету мастера, я лишь капаю в шарниры разогретое машинное масло и тщательно протираю после этого…

Обстоятельный обыск продолжался минут сорок – и ничего, кроме спрятанного под сейфом маузера, естественно, не дал.

Подкинув маузер в руке, контрразведчик засунул его за ремень:

– М-да, этой «штучкой» инъекцию, конечно, не сделаешь! Однако вооружились вы на славу, барон! Может, есть еще что-нибудь?

Агасфер промолчал: маузера ему искренне жаль: подарок, как-никак!

Осама пожал плечами и велел Каите вызвать фургон для перевозки арестанта…

Протестовать Агасфер не стал – лишь попросил вернуть ему протез. Осама отрицательно покачал головой:

– Пусть поглядят тюремные специалисты. Если они убедятся, что это только протез, вам его вернут. Впрочем, сомневаюсь: он слишком тяжел, и его можно использовать как оружие!

⁂

…Фургон громыхал по токийским мостовым около получаса – потом городская брусчатка кончилась, автомобиль покатил по проселку. Усмехнувшись про себя, Агасфер невольно отметил разницу между российскими проселками, состоящими из одних ям и колдобин, и японскими. За дорогой, несмотря на военное время (а, может, и благодаря ему?) явно ухаживали. Тряски почти не ощущалось, колеса фургона мягко шелестели по песку или дробленому ракушечнику.

По прошествии еще примерно получаса фургон остановился. Хлопнула передняя дверца, послышались резкие голоса охранников и сердитый баритон контрразведчика. Через несколько минут послышался скрип ворот, и фургон снова дернулся вперед, но тут же остановился. Снова скрип ворот – теперь не только сзади, но и впереди. Фыркнув мотором, фургон снова поехал вперед, круто развернулся, сдал назад и наконец остановился. Шум мотора затих.

Снова перекличка голосов. Потом задняя дверца фургона распахнулась, и солдаты-охранники с винтовками в руках сделали жест, понятный без слов: на выход!

Каита, который сторожил Агасфера в фургоне, спрыгнул первым, что-то сказал двинувшемуся к нему было солдату.

Моргая от яркого света, слегка ослепившего его после темноты фургона, Агасфер спрыгнул на землю.

– Почему арестованный доставлен несвязанным? – раздался чей-то голос.

– Успокойтесь, капрал! Разве вы не видите – у него только одна рука! – спокойно объяснил Осаму. – Куда я, по-вашему, должен был ее привязать? К его члену?

Окружившие фургон солдаты, не сдержавшись, захохотали, однако быстро успокоились. Двое сорвали с плеча винтовки с примкнутыми штыками и встали позади Агасфера, слегка подтолкнули его в спину: вперед!

Агасфер зашел в темноватый коридор, который через несколько шагов раздваивался.

– Арестованный понимает по-японски? Эй ты, налево! – через десяток шагов новая команда. – Налево! Стоять!

Наконец Агасфер очутился в помещении, в котором, видимо, оформляли вновь поступивших арестантов. Длинный пустой стол, две длинные скамьи вдоль стен. Оглянувшись, он увидел, что кроме него и пары солдат с винтовками в руках, в караулке остались Осама и Каита.

– Садитесь, Берг! – впервые за всю дорогу обратился к нему Осама. – Сейчас явится дежурный офицер, вас обыщут и отправят в камеру.

– А как же насчет допроса? Взятия анкетных данных, отпечатков пальцев?

– Вы не теряете присутствия духа! – как показалось Агасферу, одобрительно отозвался контрразведчик. – Формальностей здесь не бывает: это специальная тюрьма, куда поступающие люди оставляют свои имена и биографии за порогом. Вам присвоят номер – вот и все.

Агасфер сел на скамью, оглянулся, увидел на пустом столе единственный предмет – какую-то весьма тощую книгу. Заметив под иероглифами английский перевод, скуки ради потянул книгу к себе.

Караульному солдату его вольность не понравилась, и он тут же сделал в сторону Агасфера угрожающее движение винтовкой.

– Успокойтесь, рядовой! – рявкнул на него Осама. – Пусть поглядит книгу – какая в этом беда?

Бросив на охранника насмешливый взгляд, Агасфер подтянул к себе книгу, развернул и прочел вслух заглавие:

– «Свод правил содержания лиц до вынесения приговора». Хм… Это может мне пригодиться, Осама-сан! Если, конечно, мне когда-нибудь вынесут приговор…

Тот ничего не ответил. Агасфер, помогая себе культяшкой левой руки, принялся быстро листать книгу, и минут через пять отодвинул ее от себя.

– Неужели успели все запомнить? – поинтересовался Осама.

– Только английский перевод, – нарочито зевнул Агасфер. – Хотите, прочтите сами. Вы любите цитировать русские пословицы, Осаму-сан. Слышали о такой: от сумы да от тюрьмы не зарекайся? Вдруг и вам когда-нибудь пригодится!

– Типун вам на язык, Берг!

Дверь распахнулась, и в караулку вошли офицер с погонами лейтенанта и тот самый капрал, высказавший недовольство тем, что арестованного привезли несвязанным.

Осама, не говоря ни слова, протянул лейтенанту какую-то бумагу. Тот прочел, кивнул головой и повернулся к Агасферу:

– Понимаешь по-японски? Тогда раздевайся. Снимай с себя все! Капитан, я вас больше не задерживаю! – через плечо бросил он Осаме.

– Мне нужна расписка в приеме арестованного, – отозвался тот. – И еще: вот протез левой руки арестованного. На мой взгляд, он слишком тяжел. Я не смог его разобрать и вообще не знаю – положено ли арестанту иметь при себе столь тяжелую штуку? У вас есть хорошие механики, лейтенант?

– У меня нет механиков – ни хороших, ни плохих, – буркнул лейтенант.

– Тогда сохраните протез с личными вещами арестованного, – попросил Осама. – Если расследование закончится в его пользу – разберемся сами!

– На моей памяти из этой тюрьмы еще никого не отпускали, только к палачу! – хихикнул лейтенант. – Так что поступайте как хотите: забирайте протез с его вещами, либо оставьте все тут. Гражданскую одежду мы уничтожим по акту, а протез можно вскрыть с помощью молотка и стамески. Только вряд ли кто-нибудь сможет потом этой штукой пользоваться…

Осама поджал губы и посмотрел на Каиту:

– Соберите вещи арестованного и заверните в них протез! – велел он, и, переведя взгляд на голого Агасфера, он еле заметно подмигнул ему. – А вы не теряйте надежды, Берг! Всякое в жизни бывает, знаете ли… Прощайте! Я загляну к вам, когда следствие в отношении известных вам лиц закончится! Или… Или не загляну!

Повернувшись, он вышел из караулки.

Что и говорить, диалог тюремного лейтенанта и контрразведчика настроения Агасферу не прибавил… А последние слова Осамы – тем паче…

⁂

«Кормушка» в двери камеры для допросов откинулась внутрь, и чьи-то руки поставили на нее деревянную коробку с едой и миску с жидкой похлебкой. Миска была мягкая, изготовлена из чего-то вроде гуттаперчи, и нести ее одной рукой было практически невозможно. Между тем протез левой руки у Агасфера отобрали еще при аресте – если, конечно, ту процедуру на служебной квартире 2-го отдела Императорского Генштаба можно назвать арестом. Один раз он попробовал нести миску к столику, пристроив ее на локоть искалеченной руки, но часть похлебки выплеснулась на пол. И охранники, заходящие в камеру на ежевечернее «канкан одори»[140], заметили подсохшее пятно на полу, и без лишних разговоров отлупили Агасфера бамбуковыми палками.

Так что – благодарю вас, обойдемся без первого блюда, подумал он, борясь с желанием отхлебнуть из миски не беря ее в руку, прямо на «кормушке». Но это тоже было запрещено, и Агасфер побрел к столику с одной коробкой, содержащей «лошадиную» еду: половину початка вареной кукурузы, небольшую свеклу и несколько ломтиков редьки.

Через десять минут «посуду» надлежало поставить на «кормушку», дождаться появления раздатчика и громко сказать: «Спасибо, господин начальник!» Нарушение процедуры – тот же бамбук по плечам и ягодицам.

Сдав «посуду» и поблагодарив надзирателя (чтоб тебе и твоим детям всю жизнь эту свеклу с кукурузой жрать, кусотарэ![141]), Агасфер откинул полку-кровать и с наслаждением улегся на жесткие доски.

Днем это тоже воспрещалось, однако при оформлении в тюрьму Агасфер успел пробежать глазами «Свод правил содержания лиц до вынесения приговора» на японском и английском языках, то ли забытый, то ли оставленный на столе канцелярии специально. И после первого бамбукового наказания за дневное лежание дождался еженедельного обхода врача и в ответ на его равнодушный вопрос – есть ли жалобы на здоровье – пожаловался на этот запрет.

Доктор, уже повернувшись к гэйдзину спиной, равнодушно буркнул: «Запрещено!», но Агасфер быстро проговорил ему вслед:

– Параграф номер сто сорок четыре «Свода правил» допускает пользование полки-кровати днем лицам с физическими недостатками и инвалидам, господин начальник!

Обернувшись, изумленный доктор смерил глазами обрубок левой руки, показываемый ему нахальным гэйдзином, и, ничего не ответив, вышел из камеры. Однако минут через десять вернулся, и столь же равнодушно объявил свое решение:

– Разрешаю лежать полтора часа после принятия пищи и за один час до отбоя.

– Но у меня нет часов, господин начальник…

– Часы есть у надзирателей. Сигнал будут подавать они…

Прикрыв глаза, Агасфер принялся размышлять – а что ему еще оставалось делать в маленькой камере 2×2 сажени и маленьким круглым световым окошком под потолком?

После короткого допроса в служебной квартире Осама вызвал фургон и привез его сюда, молча оставил в канцелярии под присмотром двух солдат и вышел. С тех пор Агасфер его больше не видел – так что впереди была полнейшая неизвестность.

Дни бежали один за другим – настолько похожие, что он с тревогой стал отмечать, что теряет ощущение времени. Два раза в день – скудная еда. Два раза в неделю – так называемые прогулки, когда заключенных выводили во внутренний двор тюрьмы, выстраивали цепочкой и приказывали гулять – то бишь делать несколько кругов вдоль бетонных стен. При этом запрещалось переговариваться, смотреть по сторонам (только в спину впереди идущего), шаркать обувью и т. д. После нескольких кругов такой «прогулки» в стене открывалась дверь, а охранник с бамбуковой палкой в руках становился поперек дорожки, подавая сигнал к возвращению в камеру.

Уже после первой «прогулки» Агасфер догадался, что это – не совсем обычная тюрьма: уж очень мало здесь было заключенных, вместе с ним – восемь человек в одинаковой униформе. Зеленые штаны и такая же рубаха, сандалии – вот и все!

Ни книг, ни газет здесь не давали, полагая, очевидно, что облепленные плакатами с инструкциями поведения стены камеры – достаточное чтиво для лишенных свободы людей.

В дверь стукнули два раза: это был знак, что полтора часа для разрешенного ему лежания прошли. Агасфер встал, поднял полку, закрепил ее крючком и пересел на такое же откидное жесткое сиденье у столика. Тихие тюремные будни продолжались…

⁂

Агасфер со стоном, проклиная тюремных конструкторов, поерзал на жестком неудобном сиденье: подремать или хотя бы дать усталым мышцам отдых на таком сидении было просто немыслимым!

Прикрыв веки, он продолжал неторопливо размышлять обо всем подряд. Вот капитан Осама, например: несмотря на его довольно жесткое решение отправить его в тюрьму, Агасфер не испытывал к нему злых чувств. Профессионал, и свое дело делает профессионально. На его месте Агасфер, наверное, поступил бы так же: слишком подозрительным выглядел временный «побег» поднадзорного. И его объяснения не во всем стыковались, а иногда выглядели и вовсе по-дурацки.

Опять-таки: мог бы отвезти в обычную «каталажку» – а привез в явную спецтюрьму, где, несмотря на довольно жесткие правила содержания, над арестованным по крайней мере не издевались.

Но куда он пропал, этот капитан Осама? Агасфер прикинул: в тюрьме он уже шестой день, а о контрразведчике ни слуху ни духу…

⁂

Осама появился в тюрьме на четырнадцатый день.

К этому времени Агасфером овладела сильнейшая апатия ко всему на свете, и он все чаще и чаще подумывал об уходе из жизни. Единственное, что его удерживало на грани – это мысли о Настеньке и Андрюшке. Что с ними будет без него? Забудут о них, оставят у старого Демби или?.. Старый шотландец их не бросит, в этом Агасфер был уверен. А если начнут докапываться – не была ли Настя его соратником по тайному ремеслу? Не знает ли она того, что представляет интерес для проклятого 2-го отдела?

Он, как мог, берег ее. Не делился никакими секретами, не рассказывал о своих занятиях, о прошлом, о планах на будущее. Но секретная служба японцев уверена в этом быть, разумеется, не могла.

За две недели в одиночной камере у него отросла порядочная борода. А количество спутников по прогулкам, увы, уменьшалось. Вспоминая слова лейтенанта о том, что на его памяти из тюрьмы никого не выпускали, Агасферу хотелось выть и биться головой о стену.

Он попробовал было устроить голодовку – Тем более что похлебки Агасфер был лишен так и так. А «лошадиная» еда без жидкой пищи ничего, кроме жесточайших болей в животе, не приносила. Однако уже после второго отказа от еды к нему в камеру явился тот самый равнодушный ко всему доктор.

– Почему вы отказываетесь от еды? – поинтересовался он без интереса. – Это протест? Или желание уморить себя голодом? Учтите, номер двадцать шестой: такое у нас не проходит! Если мне доложат, что вы отказались от еды в третий раз, вас переведут на искусственное кормление. Это не слишком приятная процедура, уверяю вас! Отвечайте, номер двадцать шестой – или мне позвать надзирателей с бамбуковыми палками?

– Я не могу брать с «кормушки» миску с супом – у меня всего одна рука, как вы видите! А миски резиновые, слишком мягкие. Я пробовал брать – похлебка разливается, и меня за это наказали. А от кукурузы и редьки у меня жестокие спазмы в животе…

Не сказав ни слова, доктор вышел из камеры. Однако во время «ужина» Агасфер убедился, что заморить себя голодом ему не дадут. Вместо того чтобы поставить миску и коробку с кукурузой на «кормушку», надзиратель открыл дверь камеры и поставил еду на стол – бросив при этом на заключенного злобный взгляд.

Какой же вкусной показалась «номеру двадцать шестому» эта пустая похлебка, в которой плавали несколько кусочков рыбы, а на дне был тонкий слой разваренного пшена!

На четырнадцатый день за ним пришли. Надзиратель открыл нараспашку дверь и молча поманил арестанта в коридор, где его ждали двое солдат с винтовками. Командуя «вперед», «налево», «направо», «вниз», «стоять!», они привели его в какое-то подвальное помещение, открыли одну из двух дверей, и впихнули Агасфера внутрь.

Он огляделся, и у него похолодело в животе. Пол, стены и даже потолок комнаты были выложены кафельной плиткой. В одну из стен были ввинчены четыре цепи с наручниками на концах, там же стояла объемистая пустая лохань. Вдоль противоположной стены стояла деревянная лавка и маленький стол. Несмотря на прямо-таки стерильную чистоту, здесь пахло потом, кровью, блевотиной, – пахло смертью… Сомнений не осталось: здесь могла располагаться только пыточная камера!

Ну уж нет! Пусть его лучше застрелят! В несколько прыжков он пересек комнату, схватил стол, перевернул, и, навалившись всем телом, отломил у него ножку. Прикидывая ее на вес, он бросился снова к двери и стал на ней, подняв импровизированную дубину над головой.

Глава девятнадцатая

Шанхай

– Желаю здравствовать, Александр Иванович! – поприветствовал Клейменов своего «квартиранта», как в шутку именовали здесь бывшего посланника в Китае камергера Павлова. – Вам телефонировал французский консул, мсье Шарль! Собственно говоря, он телефонировал мне, но в конце беседы передал вам горячий привет. Насколько я понимаю, это приглашение на очередное рандеву…

Для Генерального консула России Василия Константиновича Клейменова истинная служба Павлова в Шанхае не была секретом. Клейменов прекрасно понимал, что с появлением Павлова под крышей консульства поселилась и активно действует как армейская, так и дипломатическая резидентура России. И хотя Василий Константинович не ставил, в отличие от русского военного агента полковника Дессино, «подножек» коллеге, принял он его без особого восторга.

Дело в том, что Русско-японская война заставила работать местную консульскую службу в особом, напряженном режиме. Китайское население Шанхая откровенно недолюбливало европейцев, именуя их не иначе, как «белыми дьяволами». К русской же диаспоре Шанхая, благодаря активизации здесь японцев, отношение и вовсе было скверным. Консульство России, нашедшее в Шанхае приют на территории Французской концессии, было буквально завалено жалобами русского населения на агрессивное поведение китайцев – но мало что могло предпринять для их защиты. Местная полиция Концессии, именуемая Муниципальной гвардией, почти всплошную состояла из вьетнамцев. А те, попав под пропагандистский антирусский прессинг японцев, относились к русским более чем прохладно. Дело дошло до того, что специальным распоряжением Клейменова сотрудникам консульства «категорически не рекомендовалось без особой на то необходимости» появляться на улицах Шанхая не только в темное время суток, но и днем.

Не прошло мимо внимания хозяйничающих в Шанхае с начала войны с Россией японцев и появление здесь действительного статского советника Павлова. За ним было установлено плотное наблюдение. Под это наблюдение автоматически попал и весь персонал русского консульства.

Вот и нынче, передавая Павлову «горячий привет» (что означало предложение встретиться) от французского коллеги, Клейменов наперед знал, что соображения безопасности потребуют дать Павлову автомобиль. Последний автомобиль консульства – ибо два предыдущих попали в странные аварии и вышли из строя.

Поерзав в кресле, Клейменов несколько смущенно предложил резиденту:

– Хм… Александр Иванович, голубчик! Уж коли есть у вас возникла надобность с французом встретиться – не попросите ли у мсье Шарля его консульское авто? Французские моторы местные бандиты пока пропускают беспрепятственно, гм… Стекол не бьют, не мародерствуют на глазах у полиции… Тем более что он сам, насколько я понимаю, приглашает…

Павлов понимающе улыбнулся:

– Хорошо, Василий Константинович, я перезвоню. Хотя, между нами говоря, сия встреча не ему, а мне потребна!

– Ну, коли так – берите, – вздохнул консул.

– Нет-нет, вы правы! Я протелефонирую мсье Шарлю! – решительно произнес Павлов и кивнул на телефонный аппарат. – Вы позволите?

Через час перед зданием Русского консульства появился закрытый черный «рено» с флажком Франции на капоте. Сбежав по ступенькам невысокого крыльца, Павлов поспешно нырнул в автомобиль, не дожидаясь шофера, начавшего не торопясь выбираться из машины – чтобы распахнуть дверцу.

Французский консул встретил русского резидента приветливо, протестующее махнул рукой, когда тот начал извиняться за то, что «вовсе на шею сел».

– Я все понимаю, мсье Павлов! Японцы совсем обнаглели! А Франция, все-таки, нейтральная страна. Скрипят обезьяны зубками, а терпят! Садитесь, дорогой друг! Бокал вина?

– Благодарю, пока не стоит. Насколько я понимаю, мсье Шарль, ваш «горячий привет» означает, что из Токио прибыл наш общий друг, мсье Бале?

– Совершенно верно! И, насколько я понимаю, с горячими новостями – настолько горячими, что попросил меня устроить с вами немедленную встречу! Прошу, дружище, я провожу вас в «переговорную»! И немедленно пошлю за Франсуа…

⁂

На сей раз Франсуа Бале не стал изображать ленивую истому – он ворвался в переговорную французского консульства как вихрь.

Мужчины пожали друг другу руки, присели в кресла у камина, напротив друг друга. Журналист положил на колени раскрытый бювар с записями, в который время от времени заглядывал.

– Есть новости, господин консул, – без предисловия начал журналист. – Плохие они или хорошие – я предоставляю судить вам, мсье! Итак, во время последней поездки в Японию мне удалось добиться встречи с заместителем главы генерального штаба армии Японии, виконтом Кодама Гэнтаро – ныне у него генеральский чин. Судя по моим прежним записям, Кодама играл важную роль в ориентировании японской политики на войну с Россией. Нынче он – первый, образно говоря, «голубь мира» в правительстве и гэнро[142] Японии. Надеюсь, вы знаете, мсье, что такое гэнро?

Павлов молча кивнул, делая пометки в своем блокноте.

– Не тратьте понапрасну времени на записи, мсье Павлов, – заметил француз. – Как и раньше, я предоставлю вам подробный письменный отчет. Так вот: он был в числе тех, кто остался весьма недоволен отказом правительства Японии на посредничество Франции в мирных переговорах с Россией!

– Посредничество Франции? – поднял на собеседника удивленный взгляд Павлов.

– Ах да, вы еще не в курсе, мсье посол! – кивнул журналист. – Видимо, ваши шефы не считают нужным информировать вас о последних политических событиях. Моя страна, озабоченная Марроканским кризисом и возможной военной стычкой с Германией в этом вопросе, с согласия России предложила японскому посланнику во Франции Мотоно свое посредничество в мирных переговорах. Условием России для этих переговоров был отказ Японии от контрибуции и территориальных уступках. Так вот, Япония отвергла переговоры, и это вызвало в ее правительстве раскол. Вы понимаете, что означает эта новость, мсье?

– Они взвалили на себя ношу не по силам, – кивнул Павлов.

– Мне удалось также узнать точную цифру кредитов, которые столь «щедро» дали на войну Японии англичане и американцы, – продолжал Бале. – Они всё рассчитали так, чтобы этих денег хватило на шестнадцать месяцев ведения боевых действий! И больше не дают! Надеюсь, вы понимаете, в чем был замысел «друзей»?

– А как вы полагаете, мсье Бале?

– Проверяете? – усмехнулся тот. – Что ж, извольте: «друзьям» не нужна были ни победа Японии, ни сокрушительный отпор России! Единственная цель – ослабить ту и другую стороны, чтобы впоследствии половить рыбку в мутной воде! Американцам не нужна в Тихом океана сильная Япония, англичанам выгодно оттяжка всех войск и ресурсов России на Дальний Восток. И в Японии это поняли! Уже через пять дней после отказа от посредничества Франции посланник Такахира в Америке тайно обратился к президенту Рузвельту за тем же самым!

– И что же Рузвельт?

– Он дал принципиальное согласие, но потребовал от Японии политики «открытых дверей в Китае», мсье Павлов. Генерал Кодама уверен, что Америка получит свои открытые двери! Между тем до России предложение о посредничестве от Рузвельта пока не дошло. Он ждет, во-первых, официальную ноту с согласием Японии. А во-вторых…

– Почему вы остановились, мсье Бале? – насторожился Павлов.

– Он ждет решающего морского сражения, мсье посол, – нехотя признался француз. – Ведь эскадра из Балтики[143] уже совсем близко, не так ли? От этого сражения, по уверению экспертов, зависит не только то, кто останется хозяином на Тихом океане… Сухопутная армия без флота – что бегун без ног!

– Мне кажется, вы рано хороните наш флот, мсье Бале! – сухо заметил резидент. Насколько я знаю, русские имеют некоторое преимущество в количестве стволов корабельной артиллерии…

– Поверьте, мсье посол, я, как вся Франция, на вашей стороне! – Бале прижал руки к груди. – Но ни вы, ни я не являемся специалистами в военно-морской сфере! Я говорил в Японии с английскими моряками – это признанные мировые эксперты! Вы должны быть готовыми к самому плохому, дорогой друг! Существует множество факторов, влияющих на исход морских битв, и далеко не все они нынче в пользу России! Чего стоит один только изнурительный переход протяженностью восемнадцать тысяч морских миль! Кроме того, японцы ориентируются в своих проливах лучше, чем моряк в своих карманах перед стойкой таверны!

– Хорошо, оставим эту тему: она схожа с гаданием на кофейной гуще, мсье Бале! Достаточно того, что мы знаем: Тедди[144] ждет результатов сражения на море! Что еще?

– Японии нужен мир. И нужен больше, чем России, господин посол! В стране скоро начнется настоящий голод. Заводы и вся промышленность стоят! Впервые за много лет я увидел в этой стране растущее активное недовольство народа – митинги, тон газетных публикаций! В Японии стало небезопасно для иностранцев – представляете?! В городах и сельской местности орудуют вооруженные шайки дезертиров и разбойников.

– Ну, это уже не такая свежая новость, – кивнул Павлов. – Что еще?

– Последнюю новость я приготовил вам «на десерт», мсье Павлов! В Токио у меня была одна крайне интересная встреча, мсье посол! – помедлив, заговорил француз. – Ко мне в номер забрался – ну, кто вы думаете?

Сделав многозначительную паузу, Бале выпалил:

– Русский разведчик, заброшенный в Японию и, судя по всему, брошенный там своими шефами!

– Вы шутите? Ах, вам не до шуток… Тогда скажу прямо: такого не может быть! Мсье Бале, наши военные никогда не упоминали ни о каком агенте в Японии! Наверняка это была провокация японской контрразведки, какая-то провокация! И вы попались!

– Не знаю, мсье Павлов. Я и сам не знаю, что думать! Но парень похож на честного человека! Он, в частности, признался, что с разрешения своего шефа дал себя завербовать японской спецслужбе и делает вид, что усердно работает на нее. В последнем сомнений никаких нет: он и меня-то вычислил благодаря тому, что получил доступ к архивам разведки Императорского Генерального штаба Японии!

– Нельзя ли поподробнее об этой встрече, мсье Бале? – попросил помрачневший Павлов.

Внимательно выслушав рассказ француза о встрече с Агасфером, Павлов заметил:

– Я могу срочно запросить Ставку нашего командования насчет этого однорукого типуса. История, прямо скажем, невероятная! Но для вас, мсье Бале, это, увы, уже «второй звонок»! О первом я вас предупреждал, когда армейские архивы в Мукдене при отступлении попали в руки японцев. В моих донесениях вы фигурировали под литерой «Б», однако японские спецслужбы умеют работать с архивами! И вот теперь этот таинственный Агасфер…

– Вы правы, мсье посол, я уже сообщил в Париж, своему шефу в «Фигаро», что это была моя последняя поездка в Японию. Мне жаль, что мы с вами расстаемся, мсье посол, но Токио для меня стал слишком «горячим». Вам бы, кстати говоря, тоже не мешало убраться из Шанхая! По уверениям моего нового друга Агасфера, ваша деятельность здесь стала сильно раздражать японскую контрразведку!

– Спасибо, я и так крайне осторожен, мсье Бале! Но уехать без санкции своего министра, увы, не могу! Что касается Агасфера… Ведь если наш штаб подтвердит его личность и сам факт существования, то после вашего отъезда связь с ним восстановить вряд ли удастся!

Журналист развел руками: ну что же поделать, если возвращение в Токио грозит ему смертельной опасностью!

– Ба! Мсье посол, я совсем забыл! – Бале звонко хлопнул себя ладонью по лбу. – Погодите, я вернусь через минуту!

Выскочив за дверь, француз скоро вернулся, держа в руках… небольшую куклу.

– Вот вам прощальный подарок от этого однорукого Агасфера. Он передал эту куклу для того, кто попытается восстановить с ним связь. Он знает о вас, и не возражал, когда я предложил передать куклу русскому резиденту в Шанхае. Так оставляю этот вопрос на ваше усмотрение, мсье посол! Сам я возвращаться не собираюсь – тем более что разрешил вашему агенту сдать меня.

– Выдать вас? Но зачем?

– Он обнаружил мои фотографии в фототеке японской спецслужбы. А до того, как он уверяет, слышал о подозрительном французе от своего начальства. Ему было поручено найти в этой весьма обширной фототеке подозрительных типов. А он, кроме меня, никого не обнаружил. Мы подумали и решили, что, поскольку я уже выведен из игры, Агасфер сможет заработать на моей личности несколько очков. Вещь для него отнюдь не бесполезная, мсье Павлов! Кроме того, я сообщил вашему агенту имена двух продажных генералов из Генерального штаба Японии.

– Они могли бы пригодиться и тем, кто поедет в Токио вместо вас, мсье Бале, – покачал головой Павлов.

– Вряд ли. Видите ли, мсье посол, я добивался «благосклонности» этих генералов несколько месяцев, прежде чем они перестали меня опасаться и рискнули брать мзду за передаваемую информацию. Война же, считайте, кончилась – новый агент вряд ли успеет войти к ним в доверие. Ну а кроме того, эти люди по моим наблюдениям, в своей алчности уже потеряли чувство меры и начали сотрудничать с англичанами. То есть стали во второй раз продавать британцам то, что уже было продано мне. Уверяю вас, мсье посол, это – уже отработанный материал. Спецслужба и так возьмет их на заметку не сегодня, так завтра. Пусть хоть напоследок послужат на пользу вашему Агасферу! Выдав их, он тоже заработает несколько очков!

– Еще не факт, что этот Агасфер – наш человек, – в сомнении покачал головой камергер. Но… Что сделано, то сделано. Я доверяю вашему чутью не меньше, чем доставляемой вами информации, мсье Бале!

– Благодарю.

Павлов между тем продолжал с недоумением вертеть в руках куклу.

– И каким образом можно ее использовать?

– В токийском парке Уэно есть павильон Киёмидзу, останки некогда большого храмового сооружения, – рассказал Бале. – Это название вы можете записать – я не собираюсь включать в свой отчет встречу с этим вашим Агасфером. Так вот, на площадку перед павильоном молодые японцы, желающие иметь ребенка, кладут куклу. Куклу, переданную мне Агасфером, легко узнать: видите намертво закрепленный на ее голове гребень? Ваш агент обещал посещать парк Уэно и павильон Киёмидзу при первой возможности. Там нынче почти никогда не бывает народа – трудные времена, мсье посол! Иметь ребенка в Японии становится непозволительной роскошью! Так что, если однорукий не врёт, а вы найдете другого гонца в Токио – снабдите его этой куклой!

– Ну, что ж, мсье Бале… Если проверка подтвердит лояльность этого однорукого, то это будет вашим царским прощальным подарком!

Расстались по-дружески, даже обнялись на прощанье. Последнее донесение Франсуа Бале обещал передать, как и прежде, через пару дней.

– Куда вы направите ваши стопы после возвращения во Францию? Отправитесь в новую горячую точку планеты, чтобы снова испытывать свою судьбу и везение?

– О-ля-ля, мсье посол! На мой век работы корреспондента хватит! Кроме того, у нас в «Фигаро» есть традиция: журналист, проработавший несколько лет в военных условиях, следующую страну пребывания выбирает сам! Пока не знаю, что я выберу – прежде надо добраться до Франции и пару месяцев отдохнуть, не вздрагивая от каждого шороха! Кстати, мсье Павлов: я решил возвращаться в Европу через Россию! Доберусь до Харбина или Владивостока и покачу по самой длинной железной дороге в мире в ваш Петербург!

– С вашими способностями, мсье Бале, вы и эту поездку сможете сделать лакомой конфеткой для газеты!

– Благодарю еще раз. Так что, мсье посол, если у вас есть поручения в Петербург – готов их исполнить! Между прочим, этот Агасфер дал мне письмо – разумеется, шифрованное – которое я обещал опустить в почтовый ящик где-нибудь в Европе.

– А кто адресат? – живо заинтересовался Павлов.

– Конверт не надписан из соображений предосторожности, мсье посол. Адрес у меня вот здесь, – Бале постучал себя по голове. – Вам могу сказать: адресовано письмо в Петербург, некоему господину Архипову.

Еле удержавшись от расспросов, Павлов покачал головой:

– Я не смею давать вам никаких поручений, мсье Бале, но я подумаю!

Отправившись в свою комнату, французский журналист так и не решил – правильно ли он поступил, рассказав резиденту Павлову о письме, которое Агасфер просил каким-то образом переправить в Петербург.

Расставшись с Бале, Павлов поспешил к консулу Шарлю – чтобы сообщить ему, что по сообщениям агента из Тонкина, очередной груз старого вина из Прованса для господина французского консула уже отправлен. Шарль сердечно поблагодарил своего русского друга, и, как водится, с понимающей улыбкой поинтересовался: не может ли и он быть для него чем-нибудь полезен?

Разумеется, Павлов не мог пренебречь возможностью прямой телеграфной связи французского консульства со Ставкой Русской армии на Дальнем Востоке. Связь эта, правда, была не совсем прямой: шифрованные депеши отправлялись сначала в Пекинского консульство Франции, там передавались русскому консулу, а уж тот переправлял шифровки шанхайского резидента по назначению – либо в Петербург, либо в Ставку. Некоторую задержку секретной переписки вполне компенсировало то, что она была гарантирована от профессионального любопытства японской резидентуры в Шанхае. Та, как было известно, контролировала главный телеграфный кабель, шедший через Шанхай на север и юг.

Воспользовавшись небольшим помещением, предоставляемым Павлову французским консулом, камергер заперся там и написал очередное донесение с пометкой: «Срочно! Вне всякой очереди!» Донесение было адресовано генералу Линевичу, принявшему командование над всей группировкой русской армии от генерала Куропаткина. Тот передал командование по высочайшему повелению Николая II после конфуза под Мукденом.

Срочно! Вне всякой очереди!

Адресат: генерал-адъютант Линевич.

Отправитель: консул в Шанхае Клейменов[145]

Покорнейше доношу, что привлекаемый мною в течение ряда месяцев секретный агент «Б» не может быть более использован в Токио. Основание: высокая вероятность провала и ареста. По последним данным агента, в Японии доминируют упаднические настроения, вызванные продолжающими военными действиями. Страна стоит на пороге голода, все ее финансовые и промышленные ресурсы исчерпаны. Возможность получения новых кредитов и государственных займов, по оценкам источников, крайне маловероятны. Подробное письменное донесение агента «Б» будет отправлено Вам, как обычно, с дипломатической почтой.

Сообщаю также, что по непроверенным данным того же агента во время поездки в Токио он имел тайную встречу с неизвестным ему русским агентом (псевдоним – Агасфер, гл. примета – отсутствие кисти левой руки). Время заброски Агасфера в Японию неизвестно, как и срок пребывания в этой стране. Он вошел в прямой контакт с агентом «Б», чтобы предупредить его об интересе, проявляемой к «Б» со стороны японской контрразведки и опасности его провала. Источник этой информации – сам Агасфер, якобы работающий по согласованию своего российского резидента на разведку Японии (2-й отдел Генштаба). В настоящее время, по сообщению Агасфера, его связь с Россией потеряна.

Принадлежность Агасфера к одной из ведомственных тайных служб России мне неизвестна. Возможность установления с ним связи имеется, однако это требует наличия у меня агента-связника, имеющего возможность свободного въезда в Японию.

Учитывая вероятные благоприятные перспективы использования Агасфера для решения наших задач в Японии, срочно запрашиваю все имеющиеся у Вас на него данные. 56-876-92‒П

⁂

Вызванный командующим генерал-адъютантом Линевичем начальник армейской разведки полковник Севостьянов, ознакомившись с текстом дешифрованного сообщения Павлова из Шанхая, отрицательно покачал головой:

– Я не знаю ни о каком Агасфере из Токио, господин генерал! И никогда не слышал о таком.

– И что же вы думаете по этому поводу, полковник? – живо поинтересовался Линевич.

– Скорее всего, это какая-то провокация, задуманная японской контрразведкой, – подумав, решил полковник. – Ну подумайте сами, Николай Петрович: мыслимое ли дело, что на протяжении всей военной кампании в Токио сидел наш агент, не подававший до сих пор никаких признаков жизни?

Линевич задумчиво погладил усы:

– Значит, полагаете, провокация? Странно все-таки, Сергей Фомич… Если это действующий агент японской контрразведки, то почему французу, заподозренному в работе на нас, позволили ускользнуть?

– Потому и дали, чтобы он сообщил Павлову об этом Агасфере, Николай Петрович! – заверил полковник. – Это обычный прием в наших «играх». Зачем им ныне француз? Ущерб, который он нанес Японии сотрудничеством с нашей разведкой, невосстановим. Схватить и повесить его, чтоб «другим неповадно было»? Гораздо эффективнее использовать пользующегося полным нашим доверием Бале для подброски подобной дезинформации. Расчет на то, что мы клюнем, санкционируем Павлову засылку в Японию для связи с этим Агасфером нового, неизвестного им агента. А с его помощью можно выследить и обезвредить, при известной удаче, целую сеть русских агентов!

– Ну, вы и сказанули, батенька! – фыркнул Линевич. – О какой сети вы толкуете, ежели и нам, и япошкам доподлинно известно, что никаких русских агентов у них в стране нет? А тех, что засылает в Японию Павлов, можно, скорее, считать связниками. Одна-две засылки – максимум. Единственным исключением, весьма для нас счастливым, был Бале!

– Как бы там ни было, никаких Агасферов я не знаю! – стоял на своем полковник. – Может, кто-то по линии нашего министерства финансов застрял в Японии? Или из ведомства графа Ламздорфа[146]… Но это крайне маловероятно, Николай Петрович! Все отделения банков с участием русского капитала японцы позакрывали еще в начале войны. А ежели по линии министерства иностранных дел, так до Павлова довели бы…

– Ну, на нет и суда нет, – вздохнул Линевич. – Значит, Сергей Фомич, готовьте Павлову соответствующий ответ!

– Командующий Первой Маньчжурской армии генерал-адъютант Куропаткин! – доложил всунувшийся в дверь генеральский адъютант.

Линевич еле заметно поморщился и вздохнул: высочайшая «рокировка» государя, наказавшего Куропаткина переводом на бывшую его должность, поставила двух генералов в неловкое положение. И хотя Линевич ни в какой степени не был причастен к этой «рокировке», какое-то неудобство перед бывшим командующим он все же ощущал, и оттого старался встречаться с Куропаткиным только в случае крайней необходимости. Поэтому, кивнув адъютанту – не держать же бывшего командующего в приемной! – он, не желая оставаться с Куропаткиным один на один, предложил начальнику разведки набросать ответ Павлову прямо здесь, за дополнительным столом.

– А я бы сразу и подписал, – предложил Линевич. – Кстати же: Алексей Николаевич до войны военным министром был. Может, он в Петербурге про Агасфера этого, будь он неладен, слышал?

Стукнув в уже распахнутую перед ним дверь, Куропаткин пронес свое грузное тело через бывший свой кабинет, поздоровался с Линевичем за руку, полковнику кивнул, уселся и стал согласовывать какой-то рутинный военный вопрос.

– Ну, что там из Петербурга слыхать? – поинтересовался напоследок Куропаткин, уже вставая и собираясь уходить. – Сумел наместник убедить государя, что мы готовы сбросить японцев в море?

– Не имею сведений! – развел руками Линевич. – Упорно молчит его высокопревосходительство. А вот с моря, от контр-адмирала Рожественского, известия поступили, если угодно!

– Ну-ка, ну-ка! – живо заинтересовался Куропаткин, садясь на стул.

– Контр-адмирал доносит, что вверенная ему эскадра перестраивается у острова Цусима в боевые порядки, и не сегодня-завтра может произойти встреча с морскими силами противника.

– Погодите, Николай Петрович! – удивился Куропаткин. – Насколько мне известно, по плану эскадра Рожественского должна была пройти гораздо восточнее Цусимы и прорываться к Владивостоку через Лаперузов пролив!

– Видимо, что-то изменилось, – вздохнул Линевич. – Либо получено новое указание от государя. Не напоминать же контр-адмиралу про первоначальные планы…

– Ну, значит, днями все и решится! – Куропаткин снова встал.

Пользуясь случаем, полковник из армейской разведки подложил Линевичу на подпись ответную депешу, адресованную Павлову:

Секретно.

Адресат: ДСС Павлов

Отправитель: Ставка

На Ваше сообщение от _________ сообщаем, что никакими сведениями о действующем, либо законсервированном в Японии агенте Агасфере не располагаем. Полагаем, что данный агент – скорее всего, «подставной» японских спецслужб. 01-653-Л

– Да, кстати, Алексей Николаевич! – вспомнил Линевич. – Мы тут с нашей армейской разведкой все утро голову ломаем. Вот, не угодно ли ознакомиться с последним донесением из Шанхая?

Прочитав донесение Павлова, Куропаткин сдернул с носа очки в тонкой оправе и уставился на Линевича с непередаваемым выражением лица.

– Боже мой! Агасфер жив! Глазам своим не верю!

Линевич и полковник недоуменно переглянулись.

– Алексей Николаевич, вы… что-то знаете об этом агенте? – осторожно поинтересовался Линевич.

– Я? Разумеется! И с ним лично знаком, и о нем знаю! Живой, надо же! Последний раз, дай Бог памяти, виделись летом 1903 года, еще до войны!

– Значит, не факт что в Японии нынче именно ваш Агасфер? – состорожничал полковник.

– Второго такого я не знаю! Отчаянный, хоть и калека! Нет, надо же, – никак не мог успокоиться Куропаткин. – Он и до войны был лучшим полевым агентом в Разведывательном управлении при Генеральном штабе. Немецкую и австрийскую разведку обошел в Европе! Без левой руки, с протезом, господа, заметьте!

Линевич и офицер разведки снова переглянулись: наличие при Генеральном штабе какого-то Разведывательного управления было для них новостью.

– Присядьте, пожалуйста, Алексей Николаевич! – попросил Линевич. – И расскажите нам, ради Создателя: что за Разведочное управление такое? Я понимаю, что подразделение это, по роду службы, секретным должно быть. Но все же не настолько, полагаю, чтобы о нем вообще никто не знал!

Немного успокоившись, Куропаткин коротко рассказал историю задумки и создания специальной службы при Генеральном штабе. О том, что задумана служба была еще при покойном государе-императоре Александре III, однако монарший отец нынешнего императора имел свой взгляд на секретные дела. И полагал, что поскольку в его царствование Россия ни с кем не воевала и воевать в обозримом будущем не должна, то и тратить государственные средства на подготовку к войне – дело ненужное.

– А в конце прошлого столетия, господа, иностранные шпионы по столице едва не косяками ходили. Подкупали наших чиновников, офицеров высоких рангов, инженеров – и все наши секреты им известными становились. И патриоты России, с вашим покорным слугой в том числе, до принятия официального высочайшего решения о создании РО подпольно, как революционеры, вынуждены были действовать, – посмеиваясь, рассказывал Куропаткин. – Только революционеры Россию расшатывали, а мы оказывали возможное противодействие иностранным шпионам. И только когда нынешнему государю было благоугодно назначить меня военным министром, я сумел убедить его в необходимости создания Разведочного отделения…

– Позвольте, ваше высокопревосходительство, но отчего же тогда, при наличии у нас этой разведочной спецслужбы, мы с Японией вынуждены были воевать практически вслепую? – возмутился полковник. – Они так замаскировались в Петербурге так, что днем с огнем не сыщешь, а мы тысячи солдат клали потому, что ничего не знали ни о планах, ни о коммуникациях противника…

Линевич строго кашлянул, и возмущенный полковник умолк.

– Ничего, ничего, Николай Петрович, сей упрек и я на себя по справедливости принять должен, – кивнул Куропаткин. – Видите ли, господа, борьба с иностранными разведками – дело не только трудное, но и весьма для государственного бюджета обременительное. Это я сейчас говорю о борьбе на своей территории, а на чужой, в тылу врага – втрое, если не вчетверо накладнее! Между тем государь, признав необходимость создания такой специально структуры для борьбы со шпионажем, с другой стороны, вынужден был придерживаться линии своего монаршего батюшки, взявшего курс на реформирование русской армии. А реформирование, как вы знаете, господа, это в первую очередь строжайшая экономия и оптимизация военного бюджета. Вот и приходилось всяко выкручиваться… Не забывайте к тому же, что этой экономии всячески помогали замаскированные высокопоставленные враги отечества, нашептывающие государю о нецелесообразности трат на военные нужды. Пробил я, будучи военным министром, штатное расписание всего-то в два десятка человек, при бюджете, дай Бог памяти, меньше сорока тысяч в год. Больше не смог, каюсь! Да и других дел множество было – сами понимаете – не одной разведочной деятельностью армия жива! В общем, обсудили мы с Лавровым стратегию и тактику новой спецслужбы и решили на первое время ограничиться половинной деятельностью – контрразведкой. На это, худо-бедно, хватало. Ну а тут и Япония напала – не до реорганизации Разведочного управления стало.

– Лавров, Лавров, – наморщил лоб Линевич. – И про такого генерала я ничего, каюсь, не слыхал! А вы, Сергей Фомич?

– Кой черт генерал! Ротмистром был начальник новой службы! – махнул рукой Куропаткин. – Был, да и есть, наверное… Умница редкостный, аналитик чудесный, на семь аршин вглубь глядел, как говорится… Тоже, можно сказать, мое упущение… Другими военными управлениями при Главном штабе, да и в округах, генералы командовали – а тут ротмистр… Он, когда для вырабатывания содействия по инстанция ходить начал – так смех и слезы, господа! Иной генерал в округе по полдня «какого-то там ротмистришку» в приемной держал… Да… Надо было, конечно, представление сразу на него сделать, когда государю докладную записку о создании РО на подпись представлял! Тоже не «дотумкал»!

– Но одного агента этот ваш Лавров все же в Японию заслал? – уточнил Линевич. – Агасфера, я имею в виду?

– Заслать-то заслал, а связью, выходит, не обеспечил, – кивнул Куропаткин. – И тут мы, господа, опоздали! Самостоятельно, выходит, наш агент и «легенду» себе создавал, и в доверие к япошкам входил… Вот и получилось, что только в конце военных действий нашел возможность дать о себе знать! Эх!

Махнув рукой, Куропаткин вышел из кабинета.

– Ну, что ж, Сергей Фомич, коли такое дело – другую шифровку Павлову посылать надо, – нарушил молчание Линевич. – Пусть выходит на контакт с Агасфером этим, обговаривает способы связи и прочее. Лучше поздно, чем никогда, полковник, верно?

– Верно-то верно, – полковник аккуратно разорвал только что составленную им бумагу на мелкие клочки. – И Куропаткину я верю, и сомневаться в его рекомендациях не смею. Только…

– Что – «только», Сергей Фомич?

– Да только тот ли это Агасфер, с которым господин генерал-адъютант лично знаком? Не подсовывают ли нам япошки подсадного? Эх, фотографию бы мне этого настоящего Агасфера – да только где ее сыщешь!

– Сергей Фомич, вы уж, по-моему, того… перебарщиваете, – кашлянул Линевич. – Генерал Куропаткин и про отсутствие левой руки у агента помянул – какие ж тут могут быть сомнения?

– Японцы на все способны! Сыскать предателя среди пленных, оттяпать ему хоть руку, хоть ногу – для них дело плевое! Извольте припомнить, сколько наша фронтовая разведка этаких-то липовых калек повыловила в расположении наших войск! А по первости, помнится, даже жалели, пайки свои жертвовали…

– Тем не менее шифровку Павлову посылать надо, – решил Линевич. – Как есть, так и пишите. Свои соображения насчет подсадного укажите – а там пусть Павлов сам решает! И в Генеральный штаб, в Петербург шифровку готовьте!

⁂

Как ни странно, но, отправив шифровку насчет Агасфера в Ставку, Павлов все время думал об этом человеке. И, не получив еще ответа от генерала Линевича, испытывал похожие сомнения насчет невесть откуда свалившегося на его голову персонажа.

Когда Бале сообщил ему о письме Агасфера, адресованного в Петербург, Павлов испытал огромный соблазн спросить у француза позволения снять с этого письма копию и попробовать его расшифровать. Однако воздержался: во-первых, француз был чрезвычайно щепетильным человеком и вряд ли позволил бы постороннему лезть в чужие письма. Во-вторых, опытных криптологов у Павлова под рукой не было, а свои дешифровальные способности он оценивал здраво – то бишь никак.

Помучавшись два дня, Павлов получил долгожданный ответ из Ставки, однако этот ответ его не устроил никоим образом. Подтверждая сам факт существования агента Агасфера, направленного в Японию неким Разведочным отделением при Генеральном штабе (Павлов о таком тоже не слыхивал), Линевич обращал внимание шанхайского резидента на сомнения в тождестве реального агента тому лицу, от которого было получено предложение о сотрудничестве.

Иными словами говоря, Линевич предупреждал его о возможности провокации со стороны спецслужб Японии. Как будто сам Павлов не имел этого в виду! Однако небольшая зацепка в шифровке имелась: в ней был указан петербургский «хозяин» Агасфера – Разведочное отделение! Вывод о том, что адресат письма Агасфера имел к этому Разведочному отделению прямое отношение, просто напрашивался!

Просчитав все это, Павлов решительно направился в кабинет российского консула в Шанхае Клейменову, заранее морщась оттого, что снова приходится идти с протянутой рукой.

– Константин Васильевич, не угадаете ли, с чем я к вам снова явился? – с вымученной улыбкой попробовал пошутить Павлов.

– Дайте подумать! – принял игру Клейменов, приложив палец ко лбу. – Насчет авто вы на днях приходили, ситуация вам знакома… Ага! Хотите попросить вам в помощь кого-нибудь из сотрудников консульства! Угадал?

– Угадали, Константин Васильевич! – вздохнул Павлов.

– И кто ж вам нынче потребен, Александр Иванович?

– Христофор Павлович Кристи, ваш личный секретарь. Знаете, он проявил нешуточные способности при выполнении прежних моих поручений, и я подумал…

– Эх, не надо было коллежскому асессору так раньше стараться! – пошутил через силу Клейменов, которого вовсе не обрадовала перспектива вновь остаться без ближайшего помощника, весьма толкового и исполнительного молодого человека. – И куда, позвольте спросить, Александр Иванович, вы намерены командировать моего секретаря?

– Сам пока не знаю, – мрачно признался Павлов. – Либо в Харбин, либо во Владивосток. Дело в том, что французский журналист, долгое время помогавший мне в Японии, закончил работу здесь и возвращается домой, во Францию. Уезжает он завтра, и вот я хотел дать ему попутчика. Дело в том, что Франсуа Бале загорелся идеей прокатиться по самой длинной железной дороге в мире, но для этого ему необходимо добраться до ее самой восточной станции. Через Дальний он вряд ли поедет: эта станция сейчас под полным контролем японцев. А у Бале нет желания напоследок напороться на японскую контрразведку. Прямо спросить его про маршрут мне, по некоторым причинам, неудобно. И вместе с тем необходимо, чтобы Бале в Петербурге встретили… скажем так: нужные мне люди. А для этого надо дать им знать о точной дате приезда француза. И вот я подумал: Кристи отпущен вами в долгожданный отпуск и тоже выбрал железную дорогу. Я попрошу француза, как опытного путешественника, присмотреть за молодым человеком. А в Харбине или во Владивостоке, купив билеты на поезд, ваш секретарь получит от вас телеграмму с приказом возвращаться. И сообщит нам точную выезда дату Бале… Надеюсь, это не слишком сложное поручение, Константин Васильевич?

– Скажу одно: слава богу, что вы не потребовали провожать этого француза до самого Парижа, либо, по крайней мере, до Петербурга! – с облегчением воздохнул Клейменов. – Ну а уж неделю-полторы я как-нибудь без секретаря обойдусь!

– Значит, договорились! – весело подвел черту Павлов. – Ну а с меня, как говорится, причитается!

Глава двадцатая

Санкт-Петербург

Вызванный внеурочно в Генеральный штаб, новоиспеченный полковник Лавров был ознакомлен сразу с двумя секретными депешами – одна пришла за подписью генерал-адъютанта Линевича из Ставки командования Маньчжурской армии, другую подписал «второй консул» в Шанхае, действительный статский советник Павлов. Обе, к великому изумлению Владимира Николаевича Лаврова, касались… Агасфера, о котором в Разведочном отделении – чего уж греха таить – стали понемногу забывать. Первая была по-военному лаконичной:

СПб, Главный штаб,

Адресат: начальник Разведочного отделения

ротмистр Лавров.

Прошу срочно сообщить, имеет ли вверенное Вам РО в Японии засланных тайных агентов, в частности – агента под псевдонимом Агасфер? В случае положительного ответа прошу сообщить приметы упомянутого Агасфера = Линевич

Во второй шифровке, более пространной, говорилось о неожиданной встрече работавшего в Японии секретного агента Шанхайской резидентуры «Б» с неким Агасфером, сообщившим о своей принадлежности к Генеральному штабу, отсутствию связи со своим резидентом и предложении эту связь реанимировать. Сообщалось также о главной примете Агасфера – отсутствию у него кисти левой руки. И наконец, шанхайский резидент Павлов сообщал, что упомянутый агент «Б», вынужденный завершить свою работу в Японии, возвращается в Европу железнодорожным путем, предположительно через Санкт-Петербург и имеет при себе письмо от Агасфера, адресованное некоему Архипову.

В заключение депеши Павлов просил: подтвердить/не подтверждать личность агента Агасфера; а также по возможности встретить в Петербурге означенного агента «Б», имевшего с Агасфером личную беседу, что, несомненно, должно помочь установить тождество упомянутого Агасфера реальному агенту. В случае согласия ротмистра Лаврова ему надлежало обратиться в Азиатский департамент МИДа, куда по принадлежности отправлена дополнительная шифровка на его имя с описанием агента «Б».

Лавров трижды перечитал обе шифровки, обращая особое внимание на вторую (выносить их из Генерального штаба категорически воспрещалось), выслушал полное скрытого ехидства поздравление дежурного офицера-криптолога по поводу «понижения» полковника в чине, попытался навести справки о шанхайском резиденте, действительном тайном советнике Павлове, о котором доселе ничего не знал.

Короткую справку по Павлову он смог получить только после дозволения военного министра Сахарова. С тем Лавров и вернулся в свою резиденцию на Таврической, 17, где царила нешуточная суета по поводу предстоящего визита начальника в Царское Село.

⁂

На представление Лаврова императору – в новом чине полковника – начальника Разведывательного отделения собирали, что называется, всем миром. В военные годы это не было каким-то нонсенсом: денежное содержание тыловые офицеры частенько получали с большим опозданием. И хотя Лавров бушевал, грозил и слезно просил «не обижать», он ежедневно находил в своем кабинете подношения: то кожу на парадные сапоги, то отрез на мундир, то пояс серебряного шитья. Отставной полковник Архипов, не маскируясь, принес офицерский новехонький палаш и серебряные шпоры к парадному мундиру.

Харитонов (он же Медников), присвоил себе обязанности каптенармуса и вел то ласковые, то с руганью переговоры с портным Циммерманом и сапожником.

О том, что представление – только повод для передачи Николаю II требуемой им справки по кандидатуре Витте, по молчаливому уговору вслух не поминалось. Это была рутинная, но требующая огромного напряжения работа продолжительностью в 16 дней, когда вся «контора», как именовали Разведочное отделение сами сотрудники, трудилась по 12‒15 часов в сутки.

Несмотря на то что Сергей Юльевич Витте был весьма публичным человеком, личностью «на виду», справка по нему шла трудно: Лавров не желал, чтобы она хоть в малой мере походила на подборку компрометирующих материалов. Но изрядного количества чернухи избежать, при всем желании, не удавалось: Витте сам давал к этому повод.

Просматривая черновики докладов и донесений своих сотрудников, Лавров не уставал поражаться явной двойственности отношения экс-министра финансов к императору. Вот взять, к примеру, династический кризис[147] 1900 года, когда Николай II, отдыхая в Ливадии, подхватил тяжелую форму брюшного тифа. Ведь именно тогда Витте, еще будучи всесильным и авторитетным министром финансов империи, первым забил тревогу, усомнившись в «легкомысленных» диагнозах престарелого лейб-хирурга Гирша и осторожных предположениях других придворных медиков. Со свойственной ему прямотой Витте заявил императрице-матери, что старый хирург Гирш, если когда-нибудь что и знал, то по дряхлости лет все перезабыл. Именно по настоянию Витте из Петербурга был вызван профессор Попов, всенародно высмеявший и «легкое расстройство пищеварения», и «инфлуэнцу» и поставивший верный диагноз.

В то время Витте, повторимся, был, что называется, на коне – что не помешало ему вести закулисные переговоры о престолонаследии с великим князем Михаилом, младшим братом Николая. Примерно в то же время директор Департамента полиции Лопухин зафиксировал в своем дневнике страшные по сути откровения Витте.

Неизвестно, как именно отреагировал Лопухин на сетования Витте на «террористов-неумёх», которые могли бы «помочь» отчизне в вопросе устранения Николая – однако дневник с этой записью две недели пролежал открытым на рабочем столе осторожного директора департамента, и все его порученцы имели возможность ознакомиться с каверзой. По идее, Лопухин имел все основания возбудить тогда по меньшей мере наблюдательное производство – однако не сделал и этого. Может, ждал официального доноса – кто знает…

За годы своего пребывания на посту директора Департамента полиции Лопухин имел возможность заглянуть в самые сокровенные лабиринты той «кухни» взаимных интриг и подсиживаний вблизи от вершин власти. И знал, что во время ведущейся «наверху» ожесточенной борьбы люди способны не останавливаться буквально ни перед чем. Это было не простой догадкой, не предположением. Лопухин, видимо, имел факты, которые подтверждали это. Если принять за веру дневники Лопухина, именно председатель Комитета Министров империи, С. Ю. Витте, обращался к нему с предложением, в возможность которого Лопухин – так было сказано в дневнике – никогда не поверил бы, если не слышал бы его непосредственно из уст самого вельможи.

Только что потерпевший жестокое поражение в борьбе против министра внутренних дел В. К. Плеве, до предела раздраженный «предательством» императора, который нарушил все прежние обещания, Витте якобы пытался склонить Лопухина к «смене» Николая на великого князя Михаила, на которого имел огромное влияние. В интимной беседе с глазу нa глаз он достаточно прозрачно намекнул на… цареубийство, которое можно было бы организовать через агентуру, внедренную охранкой в множество революционных ячеек.

Некоторые обстоятельства давали великому реформатору основания полагать, что Лопухин будет на его стороне.

⁂

Поразмыслив, Лавров решил, что все о династическом кризисе, включая ходившие слухи про «дневниковые откровения», из своей справки выпустить. Во-первых, дело было давним, а во-вторых, неизвестно, донесли ли императору после его выздоровления все перипетии лихорадочной суеты, которая сопровождала его болезнь. Могли доложить не все – тогда нынешняя справка внесет раздор и в само монаршее семейство. В конце концов, именно поведение министра финансов во время болезни императора привело к тому, что Николай вскоре заметно охладел к Витте, и тот лишился своего поста министра финансов.

А вот о доказанной причастности Сергея Юльевича к трагическим январским событиям нынешнего года умолчать было никак нельзя. В сейфе у Лаврова лежали официальные показания нескольких директоров Путиловского завода, свидетельствующие о том, что опальный министр финансов, воспользовавшись старыми связями и своим огромным авторитетом[148], имел прямое отношение к незаконному увольнению нескольких рабочих. А это, как известно, и послужило толчком для забастовки, приведшей Россию к Кровавому воскресению.

Весьма неприглядным было и поведение Витте (уже в должности председателя Комитета министров) в начале нынешнего января. Накануне страшного воскресенья у министра внутренних дел состоялось совещание по этому вопросу, на которое Сергей Юльевич, ссылаясь на отсутствие официального приглашения, не пошел. Вечером того же дня к нему пришла депутация общественных деятелей и писателей, убеждавших его предпринять какие-либо шаги, чтобы избежать завтрашней трагедии. В ответ на эту просьбу Витте заявил, что это дело его никак не касается, поскольку оно не входит в компетенцию председателя Комитета министров.

Зато после 9 января он стал во всем винить правительство, и в первую очередь Святополк-Мирского за его слабость и нераспорядительность. В беседе с сановниками и интервью западной прессе он не раз заявлял, что не имел никакого представления о готовящейся демонстрации, резко осуждал МВД и неоднократно произносил фразу: «Расстреливать безоружных людей, идущих к своему Царю с его портретами и образами – просто возмутительно!»

Лавров размышлял над растущей горой бумаг все две недели. Он помнил предвоенное противостояние Витте пресловутой «безобразовской» клике[149], его предупреждения о том, что столь явного попрания своих интересов Япония не потерпит. Что авантюра с лесными концессиями в Северной Корее чревата войной – и оказался в конечном итоге прав.

И основную причину нынешних народных волнений Витте видел в войне, и постоянно, прямо и косвенно, напоминал Николаю о своих давних предупреждениях, о том, что был прав, а его никто не слушал.

Всякий раз, натыкаясь в подготовленных для него тезисах на этот пункт противостояния императору великого реформатора, Лавров невольно морщился: ну кому же понравится подобное «тыканье носом», как неразумного щенка, в собственный грех? Витте постоянно убеждал царя немедленно заключить мир. Это говорило в пользу его как главы делегации России на переговорах. Но одновременно и настораживало Лаврова: у мира на Дальнем Востоке, по его разумению, все же была своя цена. Проиграв на полях сражений, за столом переговоров у России был шанс одержать дипломатическую победу. Но не захочет ли Витте и там сыграть свою игру?

Хорошо помнил Лавров и то, что именно Витте на посту министра финансов, имея прямое отношение к реформированию русской армии, несколько раз удачно хоронил при прежнем монархе идею создания Разведочного отделения.

Не было у Витте и дипломатического опыта. Поможет ли ему на переговорах с японцами европейский авторитет выдающегося финансиста – Лавров определить не мог.

Однако Лавров не мог не отдавать должное безусловным талантам великого реформатора. И чем дальше, тем больше у него зрело искреннее убеждение в том, что Сергей Юльевич – наиболее подходящая кандидатура для роли главного переговорщика.

И по здравому размышлению он решил, что теперь у него есть два настоятельных повода для визита в Министерство иностранных дел. Первый – шифровка в Азиатском департаменте МИДа – вез ведома высокого начальства незнакомому полковнику в министерстве не то что шифровку – стакана воды не дадут. Ну а второй повод – выслушать мнение главы МИДа, графа Ламздорфа относительно кандидатуры Витте на предстоящих переговорах.

Взявшись за телефон, он довольно быстро соединился с приемной министра. Представившись, Лавров изложил министерскому порученцу свою настоятельную необходимость в ближайшее время посетить его светлость, графа Ламздорфа по весьма срочному делу.

Слухи в сановном Петербурге распространялись мгновенно. И наверняка новость об аудиенции государя, данной им никому не известному ротмистру, вышедшему из Царского Села полковником, дошла и до кулуаров МИДа. Голос на другом конце провода мгновенно стал бархатно-любезным, и у господина полковника осведомились, не угодно ли ему поговорить по телефону с самим графом? Угодно? Тогда один момент!

После некоторого ожидания в трубке послышался еще более бархатных голос – в котором, правда, ощущались и начальственно-снисходительные нотки:

– Господин полковник Лавров? А имя-отчество, простите, можно узнать?

– Владимир Николаевич, ваша светлость…

– Вы серьезно? Боже, какое совпадение! Мы тезки, дорогой Владимир Николаевич! – почему-то обрадовался граф. – Так что прошу и требую: впредь без всех этих великосветских церемоний!

– Как прикажете, граф!

– Ну, вот, опять?! Прошу, без церемоний! Итак, дорогой друг, что вам угодно?

Несколько растерявшийся от такой настойчивой и несколько неожиданной приязни, Лавров изложил свою просьбу об аудиенции.

– Опять эти церемонии! – простонал Ламздорф. – Какая аудиенция?! Визит, дорогой Владимир Николаевич! Визит! Дело не терпит отлагательств, насколько я понял порученца? Сейчас, сейчас, – сильная мембрана донесла до Лаврова шелест бумаги еженедельника графа. – Если совсем срочно, то придется отменить нынешнюю встречу с послом Черногории, но это не страшно!

– Нет-нет, ваша… То есть простите, Владимир Николаевич! Меня устроил бы и завтрашний день.

– Чудесно! Тогда в полдень, если вы не заняты в это время?

– Нет, не занят, – совсем потерялся Лавров.

– Тогда говорите адрес, дорогой Владимир Николаевич! Я подошлю свое авто. Знаете, у меня в гараже появился такой миленький автомобильчик, и мне не терпится им похвастаться! Итак?

Назвав адрес и распрощавшись, что заняло довольно продолжительное время, Лавров дал отбой в полнейшем недоумении, и только сейчас обратил внимание на еле сдерживающего смех Медникова, присутствовавшего при этом странном разговоре.

– Чего зубы скалишь, беспоповец? – накинулся на него Лавров.

– Нешто не знали, Владимир Николаевич? – уже в полный голос рассмеялся Медников. – Весь Петербург знает, что его светлость являет собой «бугра», то есть субъекта нетрадиционной мужской ориентации, ха-ха-ха! То-то я гляжу, что у вас лицо такое… слегка ошеломленное! Адресок наш, позвольте осведомиться, для каких надобностей графу назвали? Он-то, сердяга, видимо, домашнего адреса вашего ожидал! Ха-ха-ха!

Лавров сплюнул, недоверчиво покрутил головой:

– Слышать-то слышал… Неужто правда, Евстратий? Куда ж государь глядит? Граф-то ведь державу нашу представляет – какое же мнение у иностранцев о России будет, если педерасты ее представлять станут?! Тьфу!

– Прикажете для визита к его светлости парадный мундирчик приготовить, Владимир Николаевич? – продолжал изгаляться Медников. – За духами курьера послать?

– Ты посмейся еще, посмейся, беспоповец! – не на шутку стал сердиться Лавров. – Тебя вот послал бы за шифровкой к этому… этому типусу! Твое счастье, что насчет Витте посоветоваться желательно с Ламздорфом… А ты, Медников, чем ржать, как конь, к экзаменам на офицерский чин лучше готовился бы! Или о приказе по Генштабу не слышал? В РО дозволено работать исключительно офицерскому составу!

Вмиг посерьезнев, Медников взял нужные ему бумаги и побыстрее ушел.

⁂

Вернувшись на следующий день из Министерства иностранных дел, Лавров собрал у себя начальников групп и рассказал последние новости об Агасфере, шанхайском резиденте Павлове и французском корреспонденте газеты «Фигаро», долгое время работавшем в Токио на Россию.

– Так-то вот, господа офицеры! Французский газетчик нашу работу в Японии исполнял! И, судя по отзывам Ставки и МИДа, – исполнял достойно! А в Шанхае бывший посол в Китае, дипломат Павлов целую агентурную сеть развернул, оказывается! И сведения из Японии добывал, и продовольствием осажденный Порт-Артур снабжал по мере сил и возможностей. Его агенты ликвидировали несколько японских диверсионных гнезд, поджидавших эскадру контр-адмирала Рожественского в Сингапуре, Батавии и Тонкине. Теперь дипломат занимается эвакуацией морским путем раненых в боях на Дальнем Востоке солдат и офицеров. Вот кому, по совести говоря, на моем месте сидеть должно!

Помолчав, Лавров продолжил:

– Про наше Разведочное отделение Павлову, оказывается, тоже неизвестно было. Узнал, можно сказать, случайно – от вошедшего с французом в контакт Агасфера и после запроса в Ставку. Надо отметить, господа офицеры, что действует господин Павлов разумно и осторожно: прежде чем послать своего агента-связника к Агасферу, желает удостовериться, что под этим именем японская контрразведка не подсовывает ему провокатора. А помочь ему в этом деле мы можем: дело в том, что живьем Агасфера в Токио видел только один человек – этот самый француз, Франсуа Бале. Он нынче возвращается с Дальнего Востока на железнодорожном экспрессе и везет полковнику Архипову письмецо от Агасфера.

– Надо полагать, что Агасфер, то бишь Берг наш, тоже весьма профессионально мыслит: не на адрес «конторы» весточку передал, а Андрею Андреевичу, – вклинился в паузу поручик Новицкий. – Как Павлов пишет? Бале должен лично письмо передать или в почтовый ящик бросить?

– По почте, – кивнул Лавров. – Теперь вот что: судя по дате отправки поезда из Харбина, здесь экспресс должен быть через четыре дня. Наша задача – встретить, опознать по приметам и войти в доверительный контакт. Покажем фотографический портрет Берга: если француз его опознает, значит, даем отмашку Павлову. Личность Агасфера подтверждаем и даем добро на контакты с ним.

– Дозвольте слово вставить? – попросил Медников. – Дальневосточные экспрессы конечным пунктом прибытия имеют Москву. В Петербург, насколько я знаю, только два-три прицепных вагона от того экспресса идут. Думаю, в Москве французика встречать надо!

– Верно! – поддержал Новицкий. – Во-первых, французский журналист может по своим делам в Москве задержаться на несколько дней – а мы его тут караулить на вокзале будем. И вообще он мог за две недели путешествия свои планы изменить. Бросит письмо в московский почтовый ящик, а сам югами поедет в свою Францию.

– Стало быть, еще раньше желательно экспресс тот встретить, – констатировал Лавров. – И проводников спальных вагонов опросить! Описание внешности, которое дает в шифровке Павлов, не слишком конкретное. Вот, извольте: росту среднего, возраст лет 40-45, походка чуть танцующая, имеет привычку при ходьбе выворачивать носки ботинок в стороны. Волосы темные, слегка кучерявые, глаза карие, носит длинные бачки и тонкие усики, чуть подкрученные на концах. Подбородок бритый.

Офицеры переглянулись: такие приметы имеет каждый второй столичный франт!

– Ежели дозволите, – кашлянул Медников. – Ежели дозволите, то я могу француза того встретить. В московской охранке, опять-таки, робяты знакомые остались – подсобят, если нужда будет… Выедем навстречу экспрессу, на последней перед Москвой остановке сядем, и еще до Златоглавой попробуем француза определить!

– Дозволяю, – кивнул Лавров. – Только пусть с тобой еще кто-нибудь из наших поедет. Тут дело деликатное: не врага встречаем, не шпиона – а коллегу, можно сказать. Человека, который долго во вражеском тылу работал, и привычку к осторожности, надо полагать, не потерял. И старым друзьям твоим из охранки внушить требуется, чтобы не спугнули ненароком. Не приведи, Господи: вообразит француз, что в засаду попал – и никакого сотрудничества от него не жди! Ты после совещания нашего задержись, Евстратий. Мы с тобой детали все обмозгуем.

Лавров передвинул поближе толстую папку с донесениями за последние две недели, раскрыл.

– Теперь второй вопрос, господа офицеры. Он же – первый: справка по Сергею Юльевичу Витте для государя. Мне к нему завтра, вместе с его светлостью графом Ламздорфом идти, – Лавров бросил взгляд исподтишка на фыркнувшего Медникова, нахмурился и закончил. – Поэтому давайте-ка еще раз по вашим предложениям пройдемся!

⁂

Как ни юлил Лавров, а достойных поводов отказаться от предложенной графом Ламсдорфом совместной поездки в Царское Село на его авто найти не сумел. Чертыхаясь и благодаря судьбу хотя бы за то, что насмешник Медников не увидит его «высокоторжественного» выхода в свет, он дождался игривой мелодии клаксона мидовской автомашины под окном и быстрым шагом вышел на улицу, провожаемый сочувственно-насмешливыми взглядами сотрудников.

Увидев полковника при полном блеске парадного мундира – в черной кожаной каске с меховым гребнем, при серебряном поясе с прицепленным офицерским палашом и сверкающих дорогой кожей сапогах, министр всплеснул руками и упрекнул:

– Что ж вы ко мне в первый раз, дражайший Владимир Николаевич, в какой-то затрапезной полевой форме явились? Какой шикарный мундир! А почему орденов, знаков отличия не носите, господин полковник?

– Не заслужил пока, – буркнул Лавров, пристраивая на коленях каску.

– Быть того не может! – снова замахал руками министр. – Это какой-то недосмотр вашей кадровой службы Главного штаба! При первой же встрече с этим противным генералом Сахаровым я непременно обращу его внимание на сие недоразумение!

Зная, что военный министр Сахаров также приглашен сегодня в Царское Село и представляя себе его реакцию на столь пикантного рекомендателя, Лавров принялся уговаривать Ламздорфа воздержаться от разговоров про награды.

– Какая очаровательная скромность, мсье Вольдемар! – восхитился граф.

В общем, поездка не могла не оставить у Лаврова самых ярких впечатлений.

Однако на этом раздражающие сюрпризы этого дня не кончились. Встреченные у Парадной лестницы Екатерининского дворца величественным лакеем в напудренном парике и красной униформе, визитеры были провожены в одну из антикамер, где уже дожидалось царской аудиенции несколько сановников. При виде новых посетителей сановники прекратили оживленную беседу и с интересом стали их разглядывать. Сахаров, не сразу признавший в нарядном полковнике вчерашнего ротмистра, поднес к глазу монокль, и, узнав Лаврова, немедленно направился к нему. Вслед за ним от группы сановников отделился и направился к вошедшим, к явному неудовольствию Лаврова, министр внутренних дел Александр Григорьевич Булыгин.

Назначенный на этот пост после конфуза своего предшественника Святополк-Мирского, Булыгин проводил весьма неуклюжую политику, однако успел, как и Плеве, прославиться своим покровительством над черносотенцами[150]. Булыгин, подойдя, весьма учтиво поприветствовал Ламздорфа и тут же повернулся к Лаврову:

– Примите мои поздравления, полковник! Не каждому, не каждому удается столь стремительное продвижение по ступенькам Табеля о рангах[151]! Простите за дерзость, конечно, – но позвольте осведомиться, господин полковник: какой подвиг, обративший на себя высочайшее внимание нашего императора, вы совершили?

Не дав побледневшему от насмешки Лаврову сказать в ответ какую-либо дерзость, Сахаров поспешно оттеснил его обширным чревом и вызывающе улыбнулся министру внутренних дел:

– Да уж не из разряда тех «подвигов», коими славится привечаемая вами, Александр Григорьевич, «черная сотня»!

– Вот как? – прищурился Булыгин. – А вы, многоуважаемый Виктор Викторович, имеете что-то против единодушия сплотившегося вокруг нашего монарха русского народа?

Разгорающуюся ссору прервал подошедший дежурный адъютант:

– Его сиятельство граф Ламздорф? Полковник Лавров? Его императорское величество примет вас и господина военного министра, генерал-лейтенанта Сахарова через несколько минут. Прошу поближе к дверям Кавалерской столовой, господа, чтобы не задерживать его императорское величество!

Сделав шаг в сторону, Булыгин все же не удержался. Легко тронул Лаврова за локоть:

– А все же не премину сообщить вам, господин полковник, что ябедничать государю на Департамент полиции, тщанием директоров которого, начиная с Лопухина и кончая нынешним директором, тайным советником Гариным, выполнялась немалая толика вашей работы, господин полковник, не стоило бы! Я, конечно, немедленно выполнил повеление его императорского величества о прекращении Департаментом полиции деятельности, связанной с поиском и разоблачением внутренних врагов отечества. Но поглядим, поглядим, милостивый государь, как вы одни справитесь с этой многотрудной задачей!

– Вы что, полковник, и на директора Департамента полиции государю успели пожаловаться в прошлый раз? – тихо ахнул военный министр, поспешно уводя Лаврова от взбешенного Булыгина. – Однако вы изрядный мастер наживать могущественных врагов, полковник!

– Пусть не путаются под ногами! Дилетанты! – сдерживаясь, коротко ответил Лавров.

Наконец двери Кавалерской столовой распахнулись, и второй дежурный адъютант с поклоном сделал приглашающий жест.

Сделав несколько строевых, со звоном шпор, шагов вперед, Лавров вытянулся перед подходящим Николаем, лихо кинул к виску ладонь:

– Ваше императорское величество! Имею честь представиться по поводу присвоения внеочередного чина!

– Здравствуйте, здравствуйте, полковник! – улыбнулся Николай, откровенно любуясь подтянутой фигурой Лаврова и его блестящим мундиром, и не спеша перекатил взгляд на военного министра и министра иностранных дел: – Здравствуйте, граф! И вам желаю здравствовать, господин военный министр! Ну-с, а засим не будем терять времени, господа! Прошу к столу!

Повернувшись, Николай первым пошел к небольшому круглому столу, за которым во время обширных собраний и заседаний обычно помещался стенографист. Усевшись, император нетерпеливым жестом велел садиться и визитерам.

– Итак, господа, кажется, свершилось! Я своим личным посланием, а господин граф официальною нотою подтвердили президенту Северо-Американских Соединенных Штатов наше согласие на участие в мирной конференции с Японией. Некоторое время ушло на согласование места и времени ее проведения – граф Ламздорф, если не ошибаюсь, предлагал для сего исторического мероприятия какую-нибудь европейскую столицу. Женеву, например. Однако, учитывая пожелание господина Рузвельта, конференция пройдет на территории САСШ. Господин президент обещал учесть наше пожелание относительно того, чтобы местом переговоров был избран не шумный Нью-Йорк или Вашингтон, а какой-нибудь небольшой курортный город. Какой именно укажет президент – нам пока неизвестно, да это не столь уж и важно. Согласовано с японской стороной и время проведения мирной конференции – август сего года. Нам остается, господа, назначить главноуправляющего русской делегации!

Николай сделал паузу, во время которой оба министра с некоторым недоумением поглядывали на Лаврова. Оба они ожидали, что после минутного официального представления то сделает «кругом марш!» и покинет царские апартаменты. Ни чин, ни должность полковника никаким боком не позволяли думать о его участии в обсуждении столь важного государственного вопроса.

Да он и сам чувствовал себя здесь достаточно неуютно, полагая ранее, что Николай примет его представление и доклад по Витте с глазу на глаз. Но с царем не спорят. И, не получив никакого знака удалиться, Лавров смирно сидел за столом.

– Господин министр иностранных дел! – Император наконец официально обратился к Ламздорфу. – Вы по-прежнему настаиваете на кандидатуре Сергея Юльевича Витте? Столько у вас в МИДе послов и посланников, многоопытных дипломатов – а своего не нашлось, не так ли?

– Ваше императорское величество! – поднялся со своего места Ламздорф. – При всем обилии опытных дипломатов, причисленных к министерству иностранных дел, ни один из них, к сожалению, не знаком с дальневосточными проблемами так, как Сергей Юльевич Витте! Не следует сбрасывать со счетов, по моему глубочайшему убеждению, и того международного авторитета, коим обладает председатель Комитета министров господин Витте! Я по-прежнему убежден, государь, что столь ответственную миссию, как подведение черты под военной кампанией между Россией и Японией, сможет с успехом выполнить лишь он!

– Значит, ваша позиция не изменилась, граф! – покивал головой Николай и неожиданно протянул руку к Лаврову. – Господин полковник, вы, надеюсь, исполнили мое поручение, данное вам не столь давно?

Вскочив с места, Лавров протянул императору тонкую папку:

– Исполнил, ваше императорское величество!

Взяв папку, Николай раскрыл ее, удивленно поднял левую бровь: папка содержала всего-навсего два листа бумаги, причем второй был заполнен машинописью лишь до половины. Николаю хватило двух-трех минут, чтобы пробежать глазами невеликий текст составленной Лавровым справки. Усмехнувшись, император захлопнул папку и положил на нее ладони.

– Садись, господин полковник! Мне доводилось слышать утверждение одного нашего русского литератора о том, что краткость – сестра таланта. И если это действительно так…

Не закончив, Николай снова повернулся к Ламздорфу и Сахарову одновременно:

– Глубокие знания предмета переговоров и международный авторитет – безусловно, прекрасные составляющие для кандидата в главные переговорщики от российской стороны, граф. Но главное для сего ответственейшего поручения – полное доверие к нему государя, всего русского народа! Между тем замечу, что многие демарши Сергея Юльевича Витте за последние несколько лет ни в коей степени не позволяют мне утвердить его кандидатуру с легкой душой. Я не собираюсь перечислять сейчас все грехи и странности господина председателя Кабинета Министров… Но скажу вам откровенно: полного доверия у меня к нему, увы, нет!

Николай, резко отодвинув кресло, встал с места, и раздраженным жестом приказал вскочившим одновременно министрам и Лаврову оставаться на местах. Пройдя мягкими шагами до ближайшего окна, император некоторое время постоял у него, легко дотрагиваясь до тяжелых штор и словно бы собираясь с духом. Наконец он, поворотясь, направился к столу, остановился за креслами министров и оперся на их спинки руками:

– Мой покойный батюшка, император Александр III, любил господина Витте за его резкость и прямоту суждений, – тихо, словно за стенами столовой притаились соглядатаи, продолжил Николай. – Но за годы, прошедших с тех пор, эта резкость и прямота, как мне кажется, переродилась у господина Витте в наглость и развязность. В непоколебимую убежденность, что все, что он делает и говорит – единственно правильно и верно. Я не отрицаю, что он представляет собой выдающуюся личность – но, спрошу я вас, господа министры: целостна ли эта личность? Не состоит ли она, как утверждает мой друг и учитель, господин Победоносцев, из кусочков? Нынче доминирует один кусочек, завтра – другой?

Николай вернулся на свое место и сел, крепко сцепив на папке Лаврова пальцы. Пауза затягивалась, министры молчали. Поняв, что ответа он не дождется, Николай вздохнул, отодвинулся от стола и в упор, что было ему несвойственно, посмотрел в глаза Ламздорфу:

– Но у меня, похоже не оставлено выбора. Наиболее опытные ваши зубры, граф, отказались по разным причинам взять на себя эту миссию[152]. Но есть ли у вас гарантия, граф, что господин председатель Комитета Министров Витте, предложи я ему возглавить делегацию, не ответит мне оскорбительным по духу отказом?

Ламздорф вскочил с места, умудрившись зацепиться Андреевской лентой за спинку кресла:

– Будьте покойны, ваше императорское величество: он не откажется!

– Вы убеждены, граф? Учтите: его отказ поставит меня в глупейшее положение!

– Уверен, ваше императорское величество!

– В таком случае я прошу вас немедленно, прямо отсюда, поехать к господину Витте и прозондировать его позицию, господин министр иностранных дел! Немедленно!

– В таком случае, государь, позвольте мне удалиться! – Ламздорф поклонился и, видя утвердительный кивок Николая, поспешно направился к выходу из Кавалерской столовой.

Лавров сидел как на иголках, ерзал в своем кресле и военный министр. Между тем император, глубоко задумавшись, казалось, не обращал на них никакого внимания.

Наконец Николай, словно очнувшись, с грустной улыбкой проговорил:

– Вы тоже свободны, господа! Если, конечно, у вас нет ко мне каких-либо просьб или пожеланий…

– Только два слова, ваше императорское величество! – решился Лавров. – В прошлый раз вы изволили мне передать ваши часы моему человеку в Японии…

– Да, припоминаю, – рассеянно кивнул Николай. – И что же?

– Буквально на днях, ваше величество, я получил из заслуживающих доверия источников подтверждение тому, что этот человек жив! Так что ваше повеление, в случае окончания войны, будет, скорее всего, непременно выполнено!

– И что же это за источники, полковник? – улыбнулся Николай. – Не голубиная почта, надеюсь?

– Никак нет, ваше императорское величество! Известие получено от камергера Павлова, безусловно известного вам, государь. Днями я ожидаю прибытия в Петербург прибытия агента господина камергера, по национальности француза. Много раз, по приказанию Павлова, этот француз с риском для своей жизни выполнял в Японии его поручения. Его высокопревосходительство военный министр может подтвердить вам ценность для наших войск на Дальнем Востоке добытой этим французом информации из стана врага…

– Вот как? В таком случае вам поручается, господин полковник, представить мне этого француза! Одно дело – уверения французского правительства в солидарности с Россией, и совсем другое – личное мужество, выказанное французским подданным! Я полагаю, Виктор Викторович, что этот агент достоин высокой награды!

– Точно так, ваше императорское величество!

– И он получит эту награду из моих рук, господа! – подвел черту Николай. – Господин полковник, не сочтите за труд уведомить министра двора о вашей готовности представить мне этого французского подданного! Завтра мы переезжаем в Зимний, так что прием и награждение состоятся, полагаю, там… – Рад стараться, ваше императорское величество!

Глава двадцать первая

Токио – Хакодате

Первому размозжу голову, а там будь что будет, решил он. И еще подумал: бедная Настенька, сынок…

– Браво, Берг! Вы не теряете времени даром! И достойно встречаете человека, который принес вам освобождение!

Агасфер быстро глянул вбок и увидел Осаму, который проник в «пыточную» через замаскированную в стене вторую дверь.

– Не валяйте дурака! – быстро продолжил контрразведчик. – Бросайте скорее свою «дубину» и отойдите от двери: туда сейчас войдут конвойные! Идите же ко мне, скорее!

Растерявшийся Агасфер, так и не бросив ножку стола, приблизился к Осаме. Тот сам вырвал из его руки орудие и бросил его на обломки стола.

– Молчите! – успел он приказать Агасферу, когда в первую дверь зашли два солдата с винтовками. Увидев сломанный стол, конвойные тут же сорвали с плеча винтовки с примкнутыми штыками и решительно двинулись к узнику.

– Стоять! Не сметь, солдаты! – рявкнул Осама, берясь за кобуру пистолета. – Уберите оружие! У меня все под контролем!

Солдаты все же медлили, по-прежнему целясь в Агасфера, и контрразведчик выхватил пистолет, заслонил его.

– Вон отсюда! Принесите сюда другой стол, живо! Этот сломал я, когда я оперся на него! Все в порядке!

Цепляясь винтовками друг за друга, солдаты неохотно вывалились за дверь.

– Ф-фу! – контрразведчик перевел дыхание, однако прятать пистолет в кобуру не спешил. – Берг, сколько можно спасать вас, черт возьми!

Дверь снова распахнулась, и в «пыточную» ворвались те же солдаты – теперь уже в сопровождении капрала.

– Я велел вам принести другой стол, а не приводить начальника караула! Капрал, эти тикусёмо[153] вообразили, что арестант напал на меня! Забирай своих придурков, ати ни икэё![154] И стол, стол новый принесите!

Пробурчав себе под нос, что не обязан подчиняться чужому офицеру и побледнев от злости, капрал все же вытолкал солдат за порог и вышел следом. Покрутив головой, Осаму спрятал пистолет и кивнул Агасферу на скамью:

– Присядем, барон! Ну, с вами не соскучишься!

– Сами виноваты, – начал приходить в себя Агасфер. – Встаньте на мое место, Осама-сан! Меня без разговоров приводят в прелестную комнату с цепями и наручниками. В комнате воняет кровью и блевотиной – я что, должен был смирненько стоять и покорно дожидаться прибытия палача?! Зачем было вообще меня сюда приводить – если вы и вправду привезли мне освобождение?

– Каюсь, барон, каюсь: хотел показать вам возможные последствия тех штучек, которые вы периодически откалываете! Прошу прощения: наверное, это было излишним!

Стукнув в двери, солдаты занесли в «пыточную» новый стол, козырнули и вышли.

Осама немедленно выложил на стол свернутый лист бумаги и предусмотрительно оперся о него обеими руками.

– Я не обманул вас, Берг: вот приказ о вашем освобождении. А чтобы тюремное начальство не расстраивалось от расставания с вами, я привез сюда трех новых арестантов, суд над которыми уже состоялся. Как говорят в России, это ваши «крестники», барон! Генералы-предатели сознались во всем под тяжестью улик, у них нашли иностранную валюту. В общем, дело за палачом! Что касается моего начальства, то оно сочло ваш вклад в борьбу со шпионажем не только вполне достаточным для прощения за некоторые ваши грехи, но и достойным награды! Вам и вашей семье предоставляется подданство великой Японии, Агасфер!

Тот прикусил губу, формулируя готовый сорваться с языка вопрос про француза: неужели тот не успел удрать?

– Спасибо, Осама-сан! Только… Только, простите, я все же кое-чего не понимаю. Вы говорите, что привезли сюда трех арестованных – но я же «вычислил» для вас только двоих!

– Третьего они сами нам «подарили», – небрежно махнул рукой японец и внимательно поглядел на собеседника. – Я вижу на вашем лице признаки облегчения, барон! Уж не от того ли, что Франсуа Бале, к сожалению, успел сбежать? То ли вы его нечаянно спугнули как-то в гостинице своим неожиданным визитом, то ли предупредили… А, Берг?

– С чего бы мне предупреждать какого-то француза? – буркнул Агасфер, старательно скрывая радость. – А вот как вы смогли увидеть облегчение у меня на заросшей бородой физиономии – загадка!

– В таком обличье вы похожи на страшного русского казака с лубочных картинок, которыми заполнены все японские лавочки! – хмыкнул Осама. – Ходить в таком виде среди озлобленных толп в Японии просто небезопасно, барон! Так что побриться вам не мешает, согласен!

– Так что мы ждем, Осама-сан? Скорее вон из этих стен! Они мне изрядно надоели за две недели, уверяю вас!

– Не спешите, барон! Нам осталось прежде согласовать пару деталей, Берг! Ваше освобождение состоится при непременном условии: вы должны будете отправиться с некоей миссией в Шанхай. Так что требуется ваше согласие…

– А моя семья? – мгновенно отреагировал Агасфер. – Жена и ребенок поедут вместе со мной?

– Пока нет, барон! – покачал головой японец. – Для вашей семьи в Нагасаки уже приготовлен очаровательный домик с садом и даже с русской прислугой. И вам будет предоставлено что-то вроде каникул – в качестве компенсации за вынужденное пребывание в этой тюрьме. Вы с семьей переедете из Хакодате в Нагасаки, проведете там пару недель, но в Шанхай вы едете один! Увы, господин барон: сами виноваты в том, что я не могу вам окончательно доверять! К тому же обстановка в Шанхае гораздо опаснее, чем в Японии, уверяю вас! Впрочем, еще спасибо мне скажете потом, что оставили семью здесь! Выполните пару поручений в Шанхае – рассмотрим вопрос о вашем воссоединении с семьей! Но пока рано!

Агасфер бросил на японца быстрый взгляд:

– А если я откажусь ехать без жены и сына?

– Тогда я сейчас встану и уйду, уничтожив приказ о вашем освобождении, Берг! – пожал плечами тот. – И вы останетесь здесь – без имени, под одним номером, пока не сгниете!

– Не слишком последовательно, Осама-сан. Вы привозите мне благодарность за выполненную работу, толкуете о награде в виде японского подданства – и тут же грозите оставить меня в тюрьме!

Осама развел руками:

– Берг, таковы правила игры! Третьего варианта у вас нет! Решайте!

– А чего ж тут решать? Решение очевидно, господин капитан!

– Уже подполковник, Берг! И не без вашей помощи, признаюсь! Просто не успел сменить погоны – так спешил к вам! Ну, что, пошли? Разочаруем здешнего лейтенанта, который еще никого не выпускал отсюда иначе, чем к палачу!

Пока начальник тюрьмы читал и перечитывал приказ Генерального штаба, пока кому-то звонил – удостоверяя поразительный факт освобождения узника – Осама успел вполголоса рассказать Агасферу, что войне вот-вот конец. Что русский царь принял предложение американского президента о его посредничестве в мирных переговорах между Россией и Японией. Где и когда будет мирная конференция – пока окончательно не решено, но она будет!

Одевшись в привезенную японцем одежду – вычищенную и выглаженную – Агасфер вопросительно поглядел на Осаму:

– А мой протез?

– О-о, ваш протез – это тема отдельного разговора, барон! – усмехнулся контрразведчик. – Дело в том, что в Японии, как и в России, тоже есть хорошие специалисты. И они смогли разгадать весьма сложную механику вашего протеза. И то, что они в нем обнаружили, требует отдельного с вами обсуждения! Пока же я вручаю вам протез японской работы, вот он! Он сделан по мерке вашего и должен подойти. Вот только по весу он значительно легче вашего! И без «начинки»! Ха-ха-ха!

Покрутив новый протез перед глазами, Агасфер примерил его, застегнул ремешки и отрицательно покачал головой:

– Я не смогу носить его, Осама-сан! Ваши мастера постарались на совесть, однако они изготовили протез вслепую, без учета анатомических особенностей моей культи.

– Это не беда: в Токио я вызову мастеров и прикажу подогнать протез, либо переделать его, – утешил японец. – Ну а пока пошли искать местного цирюльника: надеюсь, что парикмахер для вашей бороды у них тут найдется. Если нет – придется потерпеть до столицы.

В Токио возвращались уже не в фургоне, а на черном, как галка, американском четырехместном «форде». У Агасфера на языке вертелась пара ехидных фраз насчет автомобиля, которым Осама явно гордился: кто-то обжигает руки, таская для других каштаны из огня, а кто-то с удовольствием похрустывает лакомством. Однако он воздержался.

Когда проселок под колесами «форда» сменился брусчаткой токийских улиц. Агасфер поинтересовался – куда, собственно говоря, они теперь направляются?

– Я хотел свозить вас к мастерам-протезистам, а потом доставить прямо на вокзал, – повернулся к нему японец. – А что, у вас есть какие-то пожелания?

– После нашего посещения могилы Сайго Такамори в парке Уэно я много думал об этом человеке, – признался Агасфер. – И я хотел бы перед поездкой в Шанхай еще раз побывать у памятника. Тем более что теперь я, наверное, долго не попаду сюда, в Токио. Если вообще вернусь из Шанхая…

– Ну-ну, Берг, с чего это такие мрачные мысли? Я уверен, что вы справитесь! Впрочем, я уважаю предчувствия мужчин-воинов, – Осама назвал шоферу неизвестный спутнику адрес.

У ортопеда задержались ненадолго: мастер с помощником сняли с культи Агасфера гипсовую мерку и пообещали через час-полтора подогнать протез.

– Ну а мы пока съездим в парк Уэно, – объявил японец. Желаете побыть у памятника один, или составить вам компанию?

– Как вам будет угодно, Осама-сан. Но у меня будет еще одна просьба: нельзя ли добыть где-нибудь книгу о жизни Сайго? Этот вождь имеет прямое отношение к моей судьбе, и хотелось бы знать о нем побольше…

– Ого, тюрьма сделала из вас мрачного романтика, барон! – хмыкнул Осама. – Что ж, будь по-вашему. Пока вы будете размышлять в Уэно о пересечении людских судеб, я попробую раздобыть для вас какую-нибудь литературу о Сайго. Только, боюсь, с японского языка ее никто не переводил!

– Я понемногу осваиваюсь и с письменным японским языком, господин полковник! И если вы сможете достать книгу об этом сёгуне, это будет и приятно мне, и полезно для дела, Осама-сан!

Высадив Агасфера у южного входа в парк, японец пообещал, что через час будет ждать его тут же.

Главной целью Агасфера в парке Уэно был, разумеется, не монумент Сайго Такамори. Кукла, которую он передал через французского журналиста неизвестному ему пока русскому резиденту в Шанхае! Шагая к павильону Киёмидзу, Агасфер сам себя охолаживал: он идет слишком рано, вряд ли он увидит на площадке перед развалинами храма тысячерукой богини Каннон среди множества других свою куклу…

Но когда-то я еще попаду сюда, думал Агасфер. И попаду ли… А вдруг?..

Увы: среди полутора десятков принесенных сюда людьми фетишей его куклы с большим белым гребнем на головке не было…

⁂

Автомобиль доставил спутников от парка Уэно на Токийский вокзал. Перед расставанием Осама вручил Агасферу книгу о Сайго Такамори и небольшой бумажник.

– Здесь ваш билет, документ на право проезда и небольшая сумма в иенах и мексиканских долларах. Трудные времена, барон, трудные времена!

– А я полагал, что вы подкрепите ваше заявление о предоставлении мне японского подданства паспортом, – хмыкнул Агасфер.

– Не все сразу, Берг! Паспорта для вас и вашей очаровательной супруги я надеюсь привезти вам в Хакодате через десять дней. Тогда мы более подробно поговорим о вашей миссии в Шанхае. Да, хочу предупредить: в Нагасаки мы отправимся морем: так будет, по-моему, быстрее. Прощайте, барон! Не забудьте передать привет от меня вашей супруге. О тюрьме, кстати говоря, ей знать совсем не обязательно…

⁂

В доме старого Демби в Хакодате все было по-прежнему. Даже сынишка за месяц отсутствия отца подрасти не успел, с улыбкой подумал Агасфер. Разве что увереннее ходил, пытался бегать, и почти не дичился нового человека, сразу признал отца, что-то радостно залопотал.

А вот Настя была словно чужая: радость встречи у нее мгновенно сменилась предчувствием скорой разлуки. Известие о том, что они переезжают на юг Японии, в Нагасаки, почти не произвело на нее впечатление. Зато жена Демби, Мэри Моритака, явно расстроилась.

– Я так привыкла к вашей супруге и вашему малышу, – призналась она. – Топот его ножек наполняет наш дом радостью…

Через пару дней, улучив момент, Агасфер зазвал старого шотландца для серьезного делового разговора в садовую беседку.

– Вы хотите, мистер, уступить мне свою долю в рыбоконсервной фабрике? – Демби внимательно посмотрел на компаньона. – Но война, считайте, уже кончилась, летом Япония и Россия сядут за стол переговоров, и у норвежцев не будет никаких оснований задерживать отправку остального оборудования! Первая консервная линия работает на полную мощность, и даже с учетом грабительских военных налогов приносит неплохую прибыль! Ни к чему торопиться, мистер! Если вам нужны деньги в Шанхае, я могу ссудить вам разумную сумму: в тамошнем филиале Шотландского Королевского банка у меня есть открытый счет.

Агасфер вздохнул: ну не мог он признаться старому Демби, что вся задумка с рыбоконсервной фабрикой и липовым завещанием отца была направлена ради его легализации в Японии. И что у него нет и никогда не было желания заниматься консервным бизнесом. К тому же Агасфер не исключал, что его миссия в Шанхай может быть весьма опасной, и не хотел оставлять Настю и сынишку без средств к существованию.

И он начал было рассказывать Демби приготовленную версию о том, что в Шанхае его ждет новый бизнес, который ему больше по душе – торговые операции с недвижимостью. Шотландец долго слушать его не стал:

– Мистер, не пудрите мне мозги! Старый Демби родился, конечно, давно, но его мозги пока не усохли. У вас на уме что-то совсем другое, о чем вы не хотите говорить…

– Правильнее будет сказать – не могу говорить, – мягко вклинился в монолог шотландца Агасфер.

– Не хотите, не можете – какая, в сущности, разница? Хорошо, мистер, будь по-вашему. Завтра мы сходим к местному нотариусу и все оформим честь-честью. Вашу долю, включая еще неполученную прибыль от не поставленного пока оборудования – и не спорьте, мистер! – вы сможете получить в том же банке в Шанхае. Но у меня есть для вас предложение, мистер! Я… Мы с женой посоветовались, и оба считаем, что миссис Берг и малышу будет лучше у нас. Она, по-моему, не станет возражать, насколько я понимаю…

– Вот как? Мне она о своих пожеланиях пока ничего не говорила, – протянул Агасфер. – К тому же, господин Демби, ситуация такова, что я не волен распоряжаться ни своей судьбой, ни даже судьбой жены и сына. Нам надо переехать в Нагасаки – это все, что я могу вам сказать!

– Сначала Нагасаки, потом вы потащите свою семью в Шанхай… Мистер, не слишком ли вы много на себя берете, распоряжаясь чужими судьбами?

– То же самое я могу спросить и у вас, мистер Демби! – парировал Агасфер. – Хорошо, я поговорю с Настей. А потом с еще одним человеком. И если жена категорически не хочет уезжать отсюда, останется убедить только его!

⁂

Разговор с Настей вышел тяжелым. Вернее, поначалу и разговор-то не получался – Настя упорно отмалчивалась. Взяв сынишку на руки, она прятала лицо в его волосах.

Агасфер начал терять терпение:

– Настенька, помнишь: два с лишним года назад, в Петербурге, я сказал, что должен надолго уехать. Помнишь? Ты захотела поехать со мной. Что случилось сегодня, Настенька? Не отмалчивайся, прошу тебя!

– Ты совсем ничего не говоришь о том, что ты делаешь во время своих поездок, Мишенька. Я не знаю, чем ты занимаешься, кто твои друзья. Мне кажется, ты изменился, Мишенька! – прорвало, наконец, Настю.

– Что ты хочешь этим сказать, родная? Говори, не стесняйся! Мы ведь муж и жена!

– Муж и жена? – горько усмехнулась Настя. – Между родными людьми не должно быть секретов, а между нами, кроме плотной завесы из тайн, ничего нет!

– Что ты хочешь этим сказать? – повторил Агасфер.

– Я мало знала о том, чем ты занимался дома, в России, Мишель, – устало заговорила Настя. – Но мне было известно главное: ты служил своей стране! И сюда мы поехали для того, чтобы ты служил ей! Но ты изменился, Мишенька! Ты поменял друзей, якшаешься с японской разведкой! Да-да, Миша! С чего бы местные жандармы и полицейские тянулись перед твоим новым другом в струнку? И потом: в Японии военное положение, все выходцы из России находятся здесь под пристальным присмотром полиции – а ты ездишь по Японии как будто родился здесь! Словно войны и в помине нет! Вот и нынче: ты приехал, и первым делом «обрадовал» меня тем, что нашей семье предоставлено японское подданство! А если я не хочу быть японской гражданкой? И не желаю, чтобы Андрюшенька стал японцем?

– Погоди, Настенька! – попытался остановить жену Агасфер. – Погоди! Японцы не раздают свои паспорта направо и налево, всем желающим! Война почти закончилась, и подданство дает нам большие возможности на будущее!

– Вот именно, Мишель! Получить японское подданство для иностранцев – большая проблема в этой стране, – а ты получил его легко, словно играючи! Скажи мне – за что такая честь? Что ты для них делаешь такого, что тебя едва не на руках носят?!

– Хороша честь! – не выдержал Агасфер. – Я не хотел говорить, но… Не хочешь ли узнать, где я провел последние две недели? Могу признаться: в тюрьме для особо опасных государственных преступников!

– И в этой тюрьме ты заработал японское подданство? – горько улыбнулась Настя. – Я не верю тебе, Мишенька…

– Ты что же, считаешь меня предателем? – дошло наконец до Агасфера. – Неужели ты полагаешь, что Лавров послал меня сюда для того, чтобы я взрывал мосты, душил солдат и топил японские пароходы?! Я не могу, не имею права говорить тебе всего, Настенька! Прежде всего – ради тебя самой, ради нашего сына! Но я не предатель! И хочу, чтобы ты это знала!

– Я не знаю, Мишенька… Я ничего не знаю! Я хочу тебе верить – и не могу… Прости!

Агасфер обнял Настю, прикоснулся губами к ее виску.

– Ты не должна знать обо мне нынче ничего, Настенька, – шепнул он ей. – Я не хочу скрывать: здесь я хожу по тонкой жердочке. И если споткнусь, то мои новые «друзья», как ты их называешь, могут схватить тебя и допросить. Это они умеют! Если ты будешь знать обо мне правду, они сумеют тебя сломать, поверь! Лучше не знать!

– Я никогда не предам своего мужа, своего Мишеньку! Пусть допрашивают!

– Но у нас есть сын, Настенька! И ты мать… Они могут выбить из тебя правду. Так что лучше, пожалуй, считать меня предателем, – горько усмехнулся Агасфер!

– Боже мой, Андрюшенька! – Настя так крепко обняла сынишку, что тот пискнул от боли. – Мишенька, может, мне с ним лучше уехать отсюда? Георгий Филиппыч говорил, что у него есть дом где-то на Гаваях, в Гонолулу. Надо поговорить с ним!

– Поздно, Настенька! Теперь тебя отсюда не выпустят. Ни в Гонолулу, ни обратно в Россию. Не выпустят – пока я им нужен… Прости, родная – но ты знала, на что шла! Я предупреждал тебя в Петербурге… Я не хотел, чтобы ты перебиралась из Владивостока на Сахалин… Но ты же у меня упрямая, Настенька!

– И что же нам теперь делать?

– Ждать, Настенька! Ждать и молиться, чтобы у меня все получилось. И верить, конечно!..

⁂

На десятый день, как и обещал, в Хакодате объявился Осама. О своем прибытии он известил Агасфера запиской, которую принес какой-то мальчишка. Прочитав записку, написанную по-русски, Агасфер показал ее Насте.

– Ну, вот, родная, похоже, труба зовет! Мой японский «друг» просит нас прийти завтра утром к православному храму Воскресения Господня[155].

– Это недалеко от дома, – машинально кивнула Настя и вдруг вскинулась. – Ты сказал, что он просит прийти не тебя одного, а нас? Я не хочу с ним встречаться, Мишенька!

– Что с тобой, родная? Ты же уже знакома с ним! И мы все вместе плыли сюда с Сахалина, помнишь?

– Не хочу! – упрямилась Настя.

Агасферу стоило большого труда уговорить ее.

Оставив сынишку на попечение жены Демби, на следующее утро Агасфер и Настя отправились к храму. Утренняя служба в нем уже кончилась, и народу рядом было немного. Морского офицера в ослепительно-белой форме, разглядывающего храм издали, Агасфер приметил сразу. Моряк стоял к ним спиной, заложив руки за спину. Присмотревшись, Агасфер различил на погонах широкую золотистую полосу и по три серебряных цветка вишни, свидетельствующие о полковничьем звании офицера. На левом боку морского полковника[156] висел кортик в затейливо украшенных ножнах.

Когда Настя с мужем проходили мимо, полковник вдруг повернулся к ним лицом, и Агасфер с удивлением узнал в моряке Осаму. Тот широко улыбнулся и даже козырнул:

– Здравствуйте, госпожа Берг! Здравствуйте, барон! Ну, как вам мое новое обличье?

– О-о, вас и не узнать, Осама-сан! – коротко поклонился Агасфер. – Перешли в 3-е управление[157] Императорского штаба?

Бросив быстрый взгляд на Настю, японец чуть нахмурился, но тут же слова расплылся в широкой улыбке:

– Госпожа Берг, как я посмотрю, не слишком рада меня видеть? Отчего?

– Вам показалось, – холодно ответила Настя.

– Понимаю, понимаю! – покивал японец. – Мое появление означает для вас очередное расставание с мужем? Не расстраивайтесь, госпожа Берг! Нам всем вместе еще предстоит совместное морское путешествие на юг, в Нагасаки! И там я покажу вам очаровательный домик, приготовленный для вашей семьи! Надеюсь, барон предупредил вас об этом? А о предоставлении японского подданства рассказал?

– Да, моя жена весьма благодарна вам за оказанную нам честь, – поспешил ответить Агасфер, слегка сжимая локоть Насти.

Однако та продолжала упорно молчать.

– К сожалению, с оформлением японского подданства вышла небольшая задержка. И я не смог пока привезти вам японские паспорта. Но это дело ближайшего будущего, уверяю! Ну а пока я предлагаю разделить со мной обед в ближайшем ресторанчике, – проговорил Осама. – По-моему, я видел здесь неподалеку вывеску, обещающую свежую рыбу и моллюсков. Мадам уже привыкла к японской кухне?

– Она живет в доме, где хозяйка – хоть и православная, но японка, – снова ответил за Настю Агасфер. – Так что ее этими блюдами не удивить!

– В таком случае прошу! – Осама сделал широкий жест и, придерживая кортик, чуть раскачивающейся, как у настоящего моряка походкой, направился в ближайшую от храма улицу.

В ресторанчике было абсолютно пустынно, и хозяйка, беспрерывно кланяясь, долго извинялась перед гостями за то, что ей просто нечем угостить их: на кухне хоть шаром покати! Поставщик рыбы нынче вообще не появлялся…

– Если не хотите остаться голодным, надо перебраться ближе к Утреннему рынку, Осама-сан! – предложил Агасфер. – Видимо, нынче многие местные рыбаки вернулись с моря несолоно хлебавши.

По дороге к Утреннему рынку Осама сдвинул фуражку на затылок и немного сконфуженно заявил:

– Боюсь, что косвенно немного причастен к нынешней скудости рыбного рынка Хакодате! Канонерская лодка, на которой я прибыл сюда, была проведена лоцманами через проход в минных полях вне очереди. Припоминаю, что у входа в Сангарский пролив[158] стояла уйма рыболовных суденышек, ожидавших очередь на проводку. А в связи с работами по разминированию пролива этот проход и без того сужен.

– Вам не кажется, что вы выдаете посторонним военные тайны? – ехидно заметила Настя, впервые за время встречи открывшая рот.

Японец рассмеялся:

– Право, эта тайна стоит того, чтобы услышать, наконец ваш голос, мадам Берг! Никакой тайны здесь, думаю, уже нет: война близится к концу. К тому же русский флот потерпел сокрушительное поражение у Цусимы. Во Владивосток сумело прорваться буквально несколько кораблей второй флотилии контр-адмирала Рожественского. И они не рискуют выходить в море при полном господстве на нем императорского флота Японии!

Помолчав, Осама добавил:

– Прошу прощения, что своим невольным торжеством ранил ваши национальные чувства, мадам Берг! Война – довольно жестокая штука, и в ней, кроме победителей, всегда есть побежденные…

– А почему вы не извиняетесь перед национальными чувствами моего мужа, господин Осама? – вдруг спросила Настя. – Он ведь тоже, по сути дела, тоже русский! Или полагаете, что подданство вашей страны – настолько великая честь, что может заставить покорно сносить национальное унижение?

Агасфер укоризненно поглядел на жену, сжал губы и чуть заметно покачал головой. Не стоило так задирать японца, право…

Но Осама словно и не заметил колкости.

– О-о-о, с вашим супругом мы всегда находили общий язык, мадам Берг! Кстати, он не рассказал вам, как ему совсем недавно удалось выявить среди генералов Императорского Главного штаба Японии двух предателей? Нет? А между тем это правда, мадам! И что же, я должен объявлять господину Бергу за это вендетту[159] только потому, что эти негодяи были японцами?

– А почему – были? – спросила Настя. – Их лишили подданства?

– Ваш сарказм неуместен, мадам, – сухо парировал японец. – Из просто повесили!

Опасное пикирование прекратилось только в ресторанчике, который был открыт для гостей. Более того: в ресторанчике, кроме традиционных низких японских столиков нашлась и пара европейских, и Осама предложил своим спутникам занять места за ними.

После обеда мужчины проводили Настю до дома Демби, у ворот которого Осама галантно попросил у мадам Берг прощения за то, что на некоторое время «украдет» ее мужа для небольшого приватного разговора.

Оставшись с Осамой один на один, Агасфер напрямик спросил у японца – зачем он настаивал на непременном присутствии его жена?

– Вам что, Осама-сан, хотелось услышать кучу дерзостей? Вы, в конце концов, их и наслушались!

– Мне хотелось увидеть вашу супругу, – кивнул японец. – И вы знаете, ее прямота произвела на меня благоприятное впечатление! Было бы гораздо хуже, если Анастасия Владимировна без конца улыбалась человеку, который отнимает у нее в чужой стране ее мужа, оставляет слабую женщину без единственной поддержки и опоры. Если вы не возражаете, барон, я бы предложил вам прогуляться до пирса: я покажу вам судно, к которому вы с супругой и сыном должны будете явиться завтра, к десяти часам утра. По дороге и поговорим о шанхайском деле, если вы не возражаете.

– Не возражаю. Могу я раньше спросить, господин Осама, почему на вас мундир морского офицера? Вас действительно перевели в отдел контрразведки ВМФ?

– Конечно, нет. Но наши отделы тесно взаимодействуют. А морской мундир – это просто для того, чтобы не выделиться среди команды на палубе. Чтобы матросы и офицеры канонерки не чувствовали себя скованно от присутствия полковника в полевой форме пехотинца.

– Тогда, может, и нам с супругой надеть на себя завтра что-нибудь более морское?

– Ну, вы и язва, Берг! Будь вы один – я непременно переодел бы вас в морской мундир, но с вами жена и малыш. Так что «маскировки» не получится… У вас больше нет ко мне вопросов? Тогда извольте слушать, барон! И для начала: что вы вообще знаете о Шанхае?

– Немного, – признался Агасфер. – Знаю, что это один из крупнейших портов в Юго-Восточной Азии, самый крупный, пожалуй, район Китая. После подписания Нанкинского договора Шанхай стал портом свободной торговли. Три крупных иностранных поселения – Англо-Американский сеттльмент[160] и Французская концессия[161]. Заправляют там они же – в частности, держат в своих руках всю портовую таможню… Ну и все, пожалуй…

– Вы забыли упомянуть великую Японию, Берг! – укорил Осама. – Мы давно оценили значение этого города, и начали утверждаться там еще в прошлом веке. Именно через Шанхай мы успешно проводим японское влияние на весь Китай. И еще в этом «муравейнике» есть своего рода «японский сеттльмент» – район, заселенный японской диаспорой. Он находится на севере города и частично «накладывается» на британскую территорию. Вот и вся география – для начала, разумеется.

За разговорами спутники дошли до причала, где в окружении бесчисленных рыбацких шхун и суденышек стояла японская канонерка «Цукуба». Присмотревшись, Агасфер увидел на ее борту множество свежезаделанных заплат от попаданий русских снарядов и осколков. Пройдя на дальнюю часть причала, Осаму изложил суть порученной Агасферу миссии в Шанхае.

– Как вы понимаете, Берг, в Шанхае мы имеем мощную резидентуру, руководит которой наш генеральный консул Одагири и четыре сотрудника. От Генштаба – капитан первого ранга Мори, директор крупнейшего страхового общества Ямомото, директор филиала иокогамского банка Чоо и управляющий Шанхайского отделения пароходного общества Хаяси. Все вместе, несмотря на разнородность своих занятий, представляют собой крепкий конгломерат, форпост Японии в тех краях. Все, что ни делается в Шанхае, так или иначе, проходит через сеть, созданную этим конгломератом. У них в городе десятки конспиративных квартир и сотни осведомителей, Шанхай разбит на несколько десятков участков, где собираемая за день информация фильтруется, обобщается и поступает, в конце концов, в наше генеральное консульство. А уж оттуда, в окончательной редакции – во Втором отдел Генштаба.

Японец замолчал, с неподдельным интересом глядя на то, как Агасфер на свежем ветру и одной рукой управляется с сигарой.

– И что же, все-таки, я буду делать в Шанхае? – поинтересовался Берг, пустив по ветру несколько ароматных клубов дыма. – Зачем я туда еду?

– У вас очень важная и ответственная миссия, барон: можно сказать, что вы едете в Шанхай в качестве ревизора.

– Ревизора?

– Ну, не всего Шанхая, разумеется, а только нашей резидентуры…

– Вы не шутите, Осама-сан? – помолчав, поинтересовался Агасфер. – Я работаю на вас без году неделя, успел несколько раз нарушить ваши инструкции, являюсь, как сказала вам сегодня моя жена, русским – и еду инспектировать японскую резидентуру?!

– Вы почти слово в слово повторили возмущенные аргументы моего начальства, барон! – кивнул Осама. – Но я в конечном итоге сумел убедить его, что в Шанхае европеец сможет достичь гораздо больших результатов, чем любой японец.

– Вы говорите загадками, Осама-сан!

– Ничего подобного! Вам, европейцу будет гораздо проще разоблачить негодяев, которые свили в Шанхае, по моим сведениям, неплохое уютное гнездышко. Вот если бы речь шла о ликвидации тамошнего русского дипломата, который за последний год изрядно навредил Японии, я бы вас не послал. Уверен, что вы нашли бы десяток поводов не выполнить такое задание!

– С чего такая убежденность, Осама-сан?

– Хотите разговора начистоту, Берг? Извольте! Я не новичок в контрразведке, барон! И сильно подозреваю, что к французскому журналисту вы ходили вовсе не для того, чтобы рассмотреть его вживую, как вы уверяете! Он съехал из гостиницы наутро после вашего визита, Берг! Я не верю в подобные совпадения – хотя доказательств, разумеется, не имею. И этот ваш протез с «начинкой»… Когда мне показали механизм выдвижения из протеза стальных «вил», я сразу вспомнил рассыльного из гостиницы, найденного мертвым возле полицейского участка! Помните лже-Палмера, барон? Мальчишка-рассыльный каким-то образом дознался, что Палмер – не тот человек, за которого себя выдает. И не успел добежать ночью до полиции – был убит весьма необычным способом. Нехарактерным для Японии, я хочу сказать: эксперт считает, что его смерть наступила от прокола шеи твердым острым предметом. Этим предметом вполне мог быть один из выдвижных штырей вашего протеза, Берг!

– Фантазируете, Осама-сан! Только потому, что и лже-Палмер, и я жили в одной гостинице… Что Палмер, как и я оказался русским! По чести говоря, эти выдвижные «вилы» вообще не предназначены для убийства! Вам показывали их в полностью выдвинутом виде, Осама-сан? Это просто-напросто выдвижные штыри, которые по мере выпускания загибаются на концах. Крючья, с помощью которых можно преодолеть высокий забор, к примеру. Или зацепиться за нижний край пожарной лестницы, как мне пришлось делать в отеле Франсуа Бале…

– Предлагаю прекратить этот разговор, Берг! У вас на все находится вполне правдоподобный ответ! Вот если я спрошу вас сейчас: зачем вам, к примеру, надо было после того, как я забрал вас из тюрьмы, непременно попасть в парк Уэно? Я, как мальчишка, повелся на ваш интерес к Сайго Такамори и облазил половину токийских магазинов в поисках книги для вас. А потом мне сказали, что в полицию позвонил некий бдительный доброжелатель и сообщил об одноруком иностранце, который торчал не возле памятника Сайго, а у павильона тысячерукой Каннон. Что вы мне скажете, Берг?

– Моя жена мечтает о дочурке, – невозмутимо ответил Берг. – И я, посетив-таки памятник Такамори, прошел к павильону Канонн в размышлении, откликнется ли японская богиня на просьбу иностранца?

– Ну, вот, видите! – вздохнул японец. – Я же говорил, у вас на все есть готовый ответ! Я вынужден вам верить, потому что бдительный остолоп, донесший на вас в полицию, клялся и божился, что вы в парке Уэно ни с кем не встречались, не прятали в дуплах записки, не копали тайники… И засек он вас именно возле статуи сёгуна Такамори. Ладно, вернемся к шанхайским делам.

– Я внимательно вас слушаю, Осама-сан!

– Япония никогда не жалела средств на разведку, барон. Но это не значит, что мы готовы швырять деньги направо и налево! Шанхайская резидентура с ее сотнями агентов и осведомителей, десятками конспиративных квартир всегда была для нашей разведки довольно тяжким финансовым бременем. Именно поэтому мое начальство неофициально разрешило шанхайской пятерке оставлять на собственные нужды часть денег, которые так и плыли им в руки. Помните, что я вам говорил? Консул, военный агент, банкир плюс хозяин страхового бизнеса, без разрешения которого из порта не выйдет ни один пароход, и, наконец, начальник отделения крупной пароходной компании. Таким образом, каким бы бизнесом не занимался шанхаец, ему никак не миновать хотя бы одной инстанции, находящейся под контролем нашей пятерки…

– Кажется, я начинаю понимать: ваша пятерка начала работать не только на великую Японию, но и на себя!

– Причем на себя – в первую очередь! – мрачно кивнул Осама. – С полгода назад мы подсадили в тамошний «Иокогами Спешл Банк» человечка из другого ведомства. Уже через месяц он передал нам информацию о финансовой составляющей нашего разведотделения в Шанхае. Вы не поверите, барон, если я назову вам цифры валюты, которая оседает в карманах и на счетах этих мерзавцев!

– Значит, у меня будет по крайней мере один контакт в Шанхае? – предположил Агасфер.

– К сожалению, нет: месяц назад тело нашего агента нашли в сточной канаве. Обычная история для этого города-«Вавилона»!

– Ага! А следующим могут найти и меня! – хмыкнул Агасфер. – Нечего сказать, весьма заманчивое предприятие!

– Я никогда не скрываю от агентов опасности, которые их ожидают при выполнении заданий. И очень надеюсь на вашу везучесть, барон.

– Везучесть? Черт возьми, этого слишком мало! Вам придется отдать мне не только мой протез, но и оба пистолета, Осама-сан! И приготовить бумагу, в которой японское правительство гарантирует выплату моей супруге достойного возмещения в случае моей гибели!

– Так я и предполагал, Берг! Все это вам будет предоставлено.

– А мои полномочия? Я должен добыть доказательства нечистоплотности резидентуры и казнить всех?

– Только не всех! Консула Одагири и хотя бы одного из подельников надо обязательно доставить в Японию живыми! Для трибунала…

– Что ж, – вздохнул Агасфер. – Будь у меня две руки, вы, наверное, потребовали бы доставки к палачу всей пятерки!

– Возможно, Берг! – ухмыльнулся японец. – И деньги, Берг! Не забывайте про деньги, которые эти мерзавцы успели растащить по своим норкам! Прежде чем перестрелять их, выбейте номера счетов, планы тайников и прочее! Моя страна сейчас нуждается в деньгах как никогда!

– А моя крыша в Шанхае?

– Вы поедете туда официально, шестым членом «команды» консула Одагири. Скажем, в качестве аналитика Второго отдела, которому поручено проверить продуктивность и профессионализм сотрудников Шанхайской резидентуры. У вас будет официальное предписание МИДа и письменные полномочия Генерального штаба. И «козырь в рукаве», который вы выбросите на стол только в крайнем случае: удостоверение офицера контрразведки Генштаба и соответствующий карт-бланш.

– В таком случае придумайте мне и соответствующий офицерский чин, Осама-сан. Не слишком высокий и не слишком маленький. А мне остается только надеяться, что на финише войны ваша пятерка не задаст стрекача при появлении однорукого ревизора!

Глава двадцать вторая

Петербург

Протелефонировав дежурному адъютанту в Зимний, Лавров с удивлением узнал, что Николай II переменил планы и пока пребывает в Царском Селе. Ехать на перекладных сорок верст не хотелось, и, немного подумав, он решил попробовать воспользоваться любезностью министра иностранных дел Ламздорфа и перезвонил в МИД. К его счастью, министр оказался на месте.

– Ваше сиятельство, это полковник Лавров беспокоит. Желаю здравствовать!

– Вольдемар Николаевич, опять вы за старое?! – зажурчал в слуховом рожке бархатный голос графа. – Мы с вами, по-моему, уговорились: никаких великосветских условностей! Просто – Владимир Николаевич! Итак, я внимательно вас слушаю, Вольдемар…

– Простите за дерзость, Владимир Николаевич, но вы как-то настоятельно просили при нужде запросто обращаться к вам. Я имею в виду ваше замечательное авто…

– Вам нужен мой автомобиль?

– Если это возможно, Владимир Николаевич! Понимаете, очень хотелось прокатить одного человечка, который никогда не ездил в авто, – схитрил Лавров. – Пыль в глаза, так сказать, пустить…

– Ах вы, шалунишка! Признавайтесь немедленно, Вольдемар: это… дама?

– Признаться, совсем не дама… В общем-то, планируется деловая поездка.

– Деловая? Ха-ха-ха! Проказник! И когда вы желали бы прокатить l'objet de votre adoration[162]?

– Если вам не нужно авто самому, то можно прямо сейчас, Владимир Николаевич…

– Чудесно! Вы у себя, на Таврической? Тогда ждите! Я немедленно распоряжусь насчет авто. Однако прошу вернуть его не позднее четырех часов пополудни. Вас устроит?

– Я бесконечно вам благодарен, Владимир Николаевич!

– Не стоит, Вольдемар, не стоит! Это я должен благодарить вас за досье, которое вы подготовили для его императорского величества! Благодарю вас за поддержку выдвинутой мной кандидатуры на переговорах! Итак, ждите авто, Вольдемар!

Усевшись в подъехавшее авто, Лавров постарался выкинуть из головы полный двусмысленных намеков разговор с министром.

– В Царское! – коротко бросил он шоферу и откинулся на кожаное сиденье, прикрыв глаза и размышляя о событиях последних дней.

⁂

…Французский журналист Франсуа Бале «выездной бригадой» в составе подпоручика Новицкого и старого сыщика Медникова был довольно быстро опознан на дебаркадере Казанского вокзала Москвы – в первую очередь благодаря характерной походке с выворачиванием в стороны носков. «Выдал» газетчика и новейший портативный фотографический аппарат «Кодак», которым тот немедленно начал щелкать во все стороны.

Новицкий и Медников переглянулись: судя по следующим за французом носильщикам с полудюжиной чемоданов, тот намеревался сделать в древней столице России остановку. Это не совсем устраивало контрразведчиков, но Лавров строго-настрого предупредил о том, чтобы не чинить французу препятствий.

В роли главного переговорщика выступил поручик Новицкий, прилично говорящий по-французски. Подойдя к Бале, он учтиво поклонился, снял широкополую мягкую шляпу и заговорил:

– Мсье Бале? Изволите следовать из Шанхая?

Француз мгновенно насторожился:

– Из Шанхая? С чего вы взяли, господа? Кто вы? Я не имею чести вас знать!

– Ну как же, мсье Бале! Газета «Фигаро»! Много наслышаны о вас от нашего коллеги, мсье Павлова! Он, между прочим, и попросил нас встретить вас. Консул Павлов, Шанхай!

– Но мы не уговаривались с ним об этом, мсье…

– Новицкий, Андрей Павлович! – поклонился еще раз поручик. – А со мной – коллега Медников!

Тот тоже раскланялся.

– Разрешите осведомиться о ваших планах, мсье Бале? – не ослаблял напора поручик.

– Моих планах? Я возвращаюсь домой, во Францию. И, воспользовавшись случаем, совершил совершенно фантастическую поездку по самой длинной в мире железной дороге. Я непременно опишу это путешествие! Ну а сейчас… Несколько дней я планировал провести в Москве – согласитесь, мсье Новицкий, журналист не может упустить такой случай! Потом – Санкт-Петербург. И через недельку – через Варшаву и Берлин домой!

– Прекрасный план! – не моргнув глазом, одобрил Новицкий. – Если желаете, мы с коллегой, господином Медниковым, с удовольствием возьмем на себя роль ваших гидов Москве. Если не желаете – благоволите только сообщить точную дату прибытия в Петербург! Там вас ожидает очень приятный сюрприз!

– Не люблю сюрпризов! – рассмеялся Бале. – Мне их и в Японии хватало. А что вы имеете в виде, мсье Новицкий?

– Руководствуясь представлениями консула Павлова из Шанхая, а также Генерального штаба русской армии, высоко оценивших вашу работу в Японии, о вашем прибытии в Россию доложено его императорскому величеству, Николаю II. Император с нетерпением ждет вас в Петербурге, чтобы… И хотя это пока секрет, мсье Бале! – предупредил с самым таинственным видом Новицкий. – Император намерен удостоить вас боевой награды из собственных рук его императорского величества!

Француз был слегка ошеломлен и явно тронут:

– О-о, ваш царь знает о скромном французском журналисте? Может ли такое быть?

– Но вы ведь далеко не простой журналист, мсье Бале! – со значением понизил голос Новицкий, сделав ударение на словах «не простой».

– Право, я даже не знаю, – заколебался француз. – Разумеется, принять награду из рук русского императора – великая честь… Но что скажет об этом мой шеф, главный редактор газеты мсье Кошон? Чего доброго, меня могут упрекнуть в том, что я пренебрегал обязанностями собственного корреспондента в Юго-Восточной Азии в пользу рискованных поручений русского посланника в Шанхае!

– Это предусмотрено, мсье Бале! – торжественно пообещал Новицкий. – Государь просил передать, что может принять вас по малому дворцовому протоколу. То есть без широкого освещения в российской печати и вашей аудиенции у императора, и получении из его рук награды! Этот вопрос целиком и полностью оставлен на ваше усмотрение!

На глазах француза блеснули слезинки:

– Весьма, весьма польщен, господа! В жизни не думал, что удостоюсь чести быть лично известным русскому царю! Но… Но тогда, может быть, мне не стоит задерживаться в Москве и испытывать терпение императора великой державы?

– Не беспокойтесь, мсье Бале! Двое суток для осмотра достопримечательностей Москвы – вполне разумный повод для задержки!

– А мой гардероб, мсье? – вдруг с ужасом воскликнул Бале. – Я не смогу появиться при дворе монаршей особы в дорожных отрепьях! Мне нужен новый фрак, по крайней мере!

Новицкий с сомнением поглядел на «отрепья», которыми щепетильный Бале назвал великолепную черную пиджачную пару, на стрелки брюк, которые француз, несмотря на двухнедельные вагонные мытарства, сумел сохранить в свежеотглаженном виде. Но у него было решение и этой проблемы:

– Лучший портной Петербурга, мэтр Циммер, который обшивает парадными мундирами весь высший свет, к вашим услугам, мсье! – торжественно объявил поручик, словно невзначай проглотив окончание истинной фамилии Соломона Циммермана. – Он уже предупрежден и готов «построить» для вас фрак за сутки!

Когда все сомнения француза были устранены, он, помявшись, сообщил, что раз так – он готов разделить пребывание в Москве с господами Новицким и Медниковым, и через два дня выехать с ними в Петербург.

Как ни чесался язык у Евстратия Медникова – порасспросить француза об Агасфере, его встрече с ним – он смолчал, помня строгое предупреждение Лаврова: ни о Берге, ни о его письме ни слова! Если он, конечно, сам об этом не заговорит.

К концу вторых суток «веселого времяпрепровождения» в Златоглавой Медников уже начал тяготиться вынужденным бездельем и стал слегка манкировать своими обязанностями «гида». Однако Новицкий стойко выдержал все пожелания француза, и позволил себе прилечь лишь в купе вагона второго класса, едва скорый поезд «Москва – Петербург» отправился в путь с Николаевского вокзала.

В Северной столице, сдав беспокойного француза с рук на руки Лаврову, путешественники испросили себе сутки на отсыпание, и с достопримечательностями Петербурга Бале знакомили уже другие сотрудники РО. А «мэтр Циммер» тем временем трудился над фраком гостя.

Об Агасфере француз заговорил с Лавровым сам – видимо, когда убедился, что имеет дело с «серьезной конторой». Тем не менее письмо от него Бале согласился передать лишь в руки адресата, полковника Архипова. И, таким образом, познакомился с еще одной столичной достопримечательностью – собранной полковником коллекцией старинных механических «игрушек».

Пока француз любовался экспонатами музея, Лавров тут же, в библиотеке Архипова, засел за расшифровку письма Агасфера.

Ничего принципиально нового письмо не содержало. Агасфер сообщал, что понемногу входит в доверие к «завербовавшей» его японской спецслужбе, однако никаких серьезных заданий от нее пока не получает. Он считал возможным установление связи с конторой, сигналом для чего послужило бы оставление куклы в токийском парке Уэно, на специальной площадке для подобных кукол у павильона Киёмидзу. Однако предупреждал, что не может гарантировать того, что будет иметь возможность часто проверять этот павильон. Семья Агасфера по-прежнему находится в Хакодате, в доме шотландского коммерсанта Демби – скорее всего, на положении заложников.

После осмотра домашнего музея отставного полковника Франсуа Бале был приглашен в библиотеку, где Лавров предъявил ему полдюжины фотографий мужчин средних лет. Среди них француз без колебаний опознал по одному из снимков Агасфера, посетившего его в токийском отеле «Лондон». Таким образом, все формальности были соблюдены, и Лавров вздохнул с облегчением: подозрения в том, что Бале имел дело с «подставкой» из японской контрразведки, оказались лишены оснований.

Между тем установление связи с Агасфером по-прежнему представляло из себя серьезную проблему. Прежде всего – в связи с отъездом из Шанхая француза. Осторожные вопросы Лаврова о том, имеет ли шанхайский резидент Павлов других агентов, могущих без риска посещать Японию, остались без ответа. Франсуа Бале этого просто не знал. Вздохнув, Лавров решил отложить этот вопрос на некоторое время: он требовал серьезной подготовки и наведения справок.

Памятуя о том, что сам государь сообщил Лаврову о скором своем переезде в Зимний дворец, тот озаботился аудиенцией с ним лишь после того, как фрак был готов. И вот первая неожиданность: по каким-то причинам Николай остался в Царском Селе. Вот и пришлось просить автомобиль у Ламздорфа.

Придворный протокол требовал согласования высочайшей аудиенции с министром двора, престарелым бароном Фредериксом. И тут возникло второе неожиданное препятствие: на все просьбы Лаврова сообщить государю о приезде в Петербург француза Фредерикс отвечал уклончивыми отказами.

– Поймите, ваше высокопревосходительство, его императорское высочество самолично просил меня сообщить ему о прибытии и времени краткого визита с нашу столицу французского журналиста, – убеждал Лавров министра двора.

– Его императорское величество нынче занят! – упрямо твердил старик, соглашаясь лишь внести имя француза в общий список жаждущих получить аудиенцию.

– Но государь ясно выразил пожелание лично вручить господину Бале военную награду, – терял терпение Лавров. – Он знает о кратковременности пребывания его в русской столице! Не могу же я насильно удерживать француза в Петербурге неделю или более того!

– Невелика птица: репортеришка французский, – брюзжал старик. – И месяц подождет, коли нужда есть!

– Но государь лично – понимаете ваше высокопревосходительство! – лично просил меня дать ему знать об его приезде! Я прошу только сообщить ему об этом! Пусть решение об аудиенции принимает он сам – только сообщите!

– Сегодня никак невозможно! – тряс головой старик. – Милостивый государь, вы испытываете мое терпение!

Лавров знал, что на старости лет с головой министра императорского двора иногда творятся странные вещи, требующие порой вмешательства маститых психиатров. И в конце концов сделал вывод, что попал к нему не в тот день и не в тот час. Спускаясь из приемной Фредерикса в Екатерининском дворце несолоно хлебавши, Лавров отчаянно ломал голову над поиском путей преодоления неожиданного препятствия, как вдруг услыхал густой бас самого генеральского свойства:

– Полковник, извольте подойти ко мне!

Вздрогнув и оглянувшись, Лавров увидел одного из самых страшных, как говорили нынче в Петербурге, людей – генерала Трепова, нового царского любимца. Назначенный после событий девятого января на должность петербургского генерал-губернатора, Дмитрий Федорович Трепов уже через два дня после назначение получил в подчинение полицию и состоящие в ведении Министерства императорского двора учреждения в Царском Селе, Петергофе, Гатчине и Павловске. А в мае нынешнего же года Трепов был назначен товарищем Министра внутренних дел, заведующим полицией и командующим отдельным корпусом жандармов – с оставлением в должности Санкт-Петербургского генерал-губернатора. Доверие и приязнь Николая к генералу были столь велики, что и жительство Трепов имел исключительно при царской особе, где бы император ни находился.

Лавров четко повернулся и чеканным шагом подошел к генерал-майору, отдал честь и замер в ожидании неминуемого начальственного выговора. Однако Трепов, узнав Лаврова[163], счел возможным ограничиться въедливым замечанием:

– Насколько я помню, полковник, приветствия старших чинов в нашей армии еще не отменены…

– Виноват, ваше высокопревосходительство!

– Лавров, кажется?

– Точно так, ваше высокопревосходительство!

– Что-то ты, брат, зачастил в последнее время к государю, – ревниво заметил генерал-губернатор. – Один раз, говорили, ротмистром пришел – полковником ушел… Везунчик, ты, брат! А нынче пошто? По нужде ходишь, или выслуживаешься?

Побледнев от сдерживаемого гнева, Лавров коротко объяснил ситуацию с французом, которого государь сам же желал видеть.

– Французишка, говоришь, важные сведения у японцев для нашей Квантунской армии и Ставки добывал? Хм… Молодец! Пример, достойный подражания! И не пускает барон к государю? Ты на нашего «кавалериста»[164] зла не держи, полковник: сам, поди, слышал, что у него с головкой не всегда того… А помочь твоему горю я, пожалуй, помогу! Только не сегодня, – генерал оглянулся, и, понизив голос, доверительно сообщил. – Животом сегодня государь с утра мается, все приемы отменил. А завтра у него званый обед с депутацией Союза русского народа[165]. Интимное, можно сказать, мероприятие – сам понимаешь, полковник, никак не афишируемое! Ты в сей монархической организации не состоишь часом, полковник?

– Чтобы почитать государя, вовсе не обязательно состоять в какой-либо организации, ваше превосходительство! – уклончиво ответил Лавров. – Тем более что, проходя службу по линии Жандармского отделения, не имею права примыкать ни к каким политическим партиям.

До него и раньше доходили странные слухи о необыкновенной приязни Николая II к черносотенцам. Поговаривали, что в их кругу его императорское величество и чувствует, и держит себя свободно и раскованно, почитая монархистов истинными представителями русского народа, его «надёжей и опорой». Умные и знающие люди относили эту приязнь к издержкам воспитания государя в юные годы[166].

– Не имеешь, говоришь? – вздохнул отчего-то Трепов. – Вот и я таких прав не имею… Впрочем, не о том говорим: коли желаешь, полковник, привози своего французика завтра, к часу дня пополудни. Обед на два часа назначен – так что успеется все! А я государя предупрежу, напомню ему.

– Так можно надеяться, ваше превосходительство? – обрадовался Лавров.

– А ты что – в слове генерал-губернатора и товарища министра внутренних дел сомневаешься, полковник? – не сдержавшись, рыкнул генеральским басом Трепов. – Правду, видать, мне Александр Григорьевич[167] сказал про тебя: дерзок, малопочтителен… Лихо ты его, слыхал, «отчистил» при последней встрече у государя! Ну, это, брат, ты не на меня нарвался! Ладно, ступай!

Вернувшись из Царского Села в Петербург и отправив в гараж МИДа авто Ламздорфа, Лавров направился в гостиницу «Астория», где поселился французский журналист: его следовало предупредить о завтрашней высочайшей аудиенции. Оттуда Лавров вернулся в контору, где его ждал своего рода сюрприз: визитная карточка председателя Комитета министров Сергея Юльевича Витте.

Тому, что великий реформатор какими-то путями узнал место дислокации секретного подразделения Главного штаба, полковник не слишком удивился: обширные связи Витте и его всезнание стали петербургской поговоркой. Но зачем Лавров мог ему потребоваться?

Как доложили начальнику остававшиеся в конторе сотрудники, Витте появился через три четверти часа после отъезда Лаврова в Царское Село. На все уверения сотрудников в том, что его превосходительство ошиблось, и никакого разведочного отделения тут нет, а есть обычная страховая контора, Витте с понимающей улыбкой требовал встречи с господином полковником Лавровым. И, уразумев, в конце концов, что ввиду его отсутствия ничего не добьется, оставил для начальника карточку с номером своего личного телефона, по которому и просил с ним связаться в любое удобное для господина полковника время.

Пожав плечами, Лавров заметил, что скоро, по-видимому, все дворники Петербурга будут знать об истинной сущности «Перестраховочного товарищества на паях». И что проще, наверное, заменить сию вывеску на «Военный объект! При проникновении посторонних часовые открывают огонь без предупреждения!».

Памятуя о настойчивости и целеустремленности Витте, Лавров решил, что сановник дознался о его справке, подготовленной для государя. И раз тут уже ничего не поделать, с явным нежеланием придвинул к себе телефонный аппарат.

Телефонная барышня мгновенно соединила его с названным номером, однако сановника на месте не оказалось. Взявший трубку секретарь Витте известил Лаврова, что Сергей Юльевич выехал на заседание Комитета Министров и просил лишь назначить место и время для «чрезвычайно важной и не терпящей отлагательств» необходимости встречи его превосходительства с господином полковником. Встреча, как подчеркнул секретарь, имеет частный характер. Время встречи его превосходительство полностью оставлял на усмотрение Лаврова, однако просил передать, что удобнее всего будет посетить его в особняке господина Витте на Каменноостровской улице.

Подумав, Лавров решил в сей неожиданной просьбе не отказывать, и согласился прибыть в особняк Витте завтра, в семь часов пополудни.

⁂

…Караул проверил списки приглашенных, и, найдя в них имена Лаврова и Франсуа Бале, распахнул ворота. Тотчас появилась дежурная карета, и посетители покатили в ней по аллеям Александровского сада. Лавров, посмеиваясь про себя, искоса поглядывал на своего спутника, непроизвольно приоткрывшего рот еще на въезде.

У парадного входа в Александровский дворец карету встретил дежурный адъютант. Почтительно осведомившись об именах гостей и цели посещения, он провел их в правое крыло здания, где располагались личные апартаменты Николая II. В приемной императора Лавров едва успел удержать Бале, готового склониться в глубоком поклоне при виде вошедшего в приемную церемониймейстера[168] в парадном мундире алого сукна с обильным золотым шитьем, шепнул ему:

– Это не император, мсье Бале… Это руководитель церемониального протокола, или церемониймейстер…

– Следуйте за мной, господа! Его императорское величество соизволил принять вас в своем рабочем кабинете…

– Mon dieu! Si cette personne n'est pas français, le roi, comme il semble le vrai souverain?[169] – успел шепнуть потрясенный француз на ухо Лаврову, с восторгом оглядывая анфиладу комнат, через которые они шли.

– Calmez-vous, monsieur Bale! Vous n'avez pas vu les locaux du palais de la Grande Catherine[170], – шепнул в ответ Лавров.

Дойдя до приемной императора, церемониймейстер оглядел посетителей, снял невидимую пушинку с кителя Лаврова, глазами показал на галстук француза, хотя, на взгляд полковника, он и так выглядел симметрично и вполголоса заметил:

– Государю вопросов не задавать, на его вопросы отвечать как можно короче. Когда его императорское величество отойдет от окна, церемония считается завершенной. Кабинет покидать, не поворачиваясь к государю спиной!

Откашлявшись, церемониймейстер легко постучал в дверь кабинета императора и скрылся за ней с докладом. Едва Лавров успел перевести Бале последние наставления, как двухстворчатые двери распахнулись, и невесть откуда взявшийся адъютант сделал приглашающий жест.

Лавров и сам впервые попал в Парадный кабинет императора.

План и архитектурная отделка кабинета императора были оригинальны и своеобразны. Неожиданной для взгляда была антресоль: поднявшись на нее по деревянной лестнице, можно было рассмотреть сверху пространство всего кабинета, по площади схожего с залом. Темная цветовая гамма подчеркивала строгость и деловой характер интерьера. Массивные короткие колонны из полированного мрамора с бронзовыми накладками, потолок, облицованный красным деревом с бронзовыми скрепами, стены с деревянными панелями, мебель красного дерева – все вызывает ассоциации с корабельной каютой, что явно было определено желанием заказчика. Потолок, оконные рамы и мебель в Парадном кабинете были выполнены из красного дерева. Зеленые стекла, вставленные в верхнюю часть окон, создавали в кабинете слегка зеленоватое освещение, напоминающее отблеск морского пространства в корабельной каюте. На потолке – медные скрепы, в подражание устройству корабельных помещений. Лавров тут же припомнил, что все Романовы любили море и часто совершали прогулки на своей яхте «Штандарт».

В глубине кабинета зеленело сукна бильярдного стола – здесь император в свободную минуту иногда играл с дежурными адъютантами и родственниками.

– Здравствуйте, господа! – Император легко встал из-за рабочего стола и приблизился к вошедшим. – Здравствуйте, полковник! А с вами… Ainsi c'est notre français est le héros?[171]

– Точно так, ваше императорское величество! – отрапортовал Лавров. – Неоднократно, с риском для жизни, господин Франсуа Бале, корреспондент газеты «Фигаро», проникал в самые секретные места Японии, брал интервью у высокопоставленных офицеров японского генштаба. Его сведения, доставленные в Шанхай русскому резиденту, камергеру Павлову, переправлялись посредством шифровок и корреспонденции дипломатической почты в штабы нашей армии…

– Я помню камергера Павлова, – кивнул император. – Он, если не ошибаюсь, был нашим послом в Корее. А после вступления туда японских оккупантов перебрался в Шанхай и блестяще организовал там разведочную работу. Не так ли, полковник?

– Точно так, ваше императорское величество! А Франсуа Бале – был одними из лучших его агентов!

– Понятно, полковник… Что же нам делать с нашим героем? Я полагаю, что орден Святой Анны был бы для господина Бале в самый раз, вопрос лишь в степени этой награды… Поскольку мсье Бале человек статский, Святая Анна IV степени ему не подойдет[172]. Что ж, придется немного нарушить регламент и удостоить мсье Бале «Аннушкой» сразу третьей степени!

Не сводя взгляда с Бале, император сделал знак церемониймейстеру, и тот почтительно поднес ему знаки ордена св. Анны. Николай самолично прикрепил крест ордена к левой стороне фрака француза, а звезду ордена[173] – приложил к правой.

– Надеюсь, вы поможете нашему французскому другу прикрепить звезду, – с улыбкой попросил император Лаврова. – И не забудьте сказать о денежном приложении к этой награде, полковник!

– Слушаюсь, ваше императорское величество!

– Et comment trouvez-vous la Russie, monsieur Bale? Comme vous notre capitale?[174]

– Je suis simplement heureux de la Russie et du peuple russe, votre majesté! Je vous en remercie – les prix reçus de vos mains, pour moi doublement appréciée![175]

Николай, кивнув, уже начал поворачиваться, показывая тем самым, что аудиенция закончена. И вдруг, словно вспомнив, окликнул Лаврова, начавшего уже пятиться к дверям:

– Полковник, у меня есть к вам короткий разговор, который не совсем удобно вести при нашем французском друге. Я вот подумал… Не присоединитесь ли вы к небольшому неформальному мероприятию, назначенному мной для представителей Союза русского народа? Там мы могли бы свободно переговорить…

На этот вопрос можно было дать единственный ответ:

– Как будет угодно вашему императорскому величеству!

– Чудесно! Тогда проводите господина Бале и возвращайтесь. Мой адъютант покажет вам Сиреневый кабинет!

В приемной Лавров помог Франсуа Бале закрепить на фраке звезду ордена. Тронутый наградой и пораженный обстановкой царских апартаментов, француз стрекотал без умолку, и Лавров едва сумел вклиниться в его прочувствованный монолог, чтобы сообщить об изменении в дальнейших планах:

– Мсье Бале, я провожу вас только до дебаркадера станции, а до Петербурга вы должны будете добираться самостоятельно. Ничего не поделаешь: император имеет ко мне какое-то поручение, и я должен вернуться во дворец.

– О-о, конечно, конечно! Вы не должны огорчать вашего императора! Мой Бог – я почувствовал не только теплоту его голоса, но и тепло его рук, когда он прикреплял орден! Но какая простота! Ваш царь был в военном мундире. И вы с ним имеете равные чины – он тоже полковник! Мои друзья просто не поверят, что я вот так, запросто, говорил с императором великой России!

– Я протелефонирую господину Новицкому, и он успеет вас встретить в Петербурге, на вокзале.

– Я приношу вам столько беспокойства… Я бесконечно благодарен вам, мсье Лавров, за эту незабываемую аудиенцию!

– Высочайший Указ о награде будет доставлен вам царским курьером прямо в гостиницу, мсье Бале! Надеюсь, мы еще увидимся до вашего отъезда из России…

⁂

Если Бале поразила простота, скромность и приязненное отношение Николая II к простому французу, то неафиширумый обед в Сиреневом зале Александровского дворца, устроенный императором для обширной депутации членов Союза русского народа, поразил Лаврова. Вернее, не столько обед, сколько сам Николай. На обед он явился в малиновой косоворотке, подпоясанной наборным пояском, шароварах защитного цвета и в сапогах.

Поразило Лаврова и настроение императора. По всему было видно, что среди собравшейся публики он чувствует себя свободно и раскованно. Николай часто смеялся, благодарил приглашенных за бесконечные тосты в его честь. Ему было явно приятно слышать о себе как о единственной «надёже и опоре» русского народа.

В общем, обед прошел на славу. Подогретые обильными возлияниями гости вскоре начали петь под звуки оркестра народных инструментов – вместе с ними пел и император. А когда оркестр заиграл «Барыню», в пляс пустилась не только вся депутация Союза, но и… сам царь. Его невысокая фигура в малиновой косоворотке выделывала коленца, которые Лавров, вовремя укрывшийся за шторой, никак не ожидал от этого всегда спокойного и даже флегматичного человека.

Размышляя над всем увиденным, Лавров даже не заметил, как Николай вышел из круга танцующих и приблизился к нему:

– А-а, вот вы где спрятались, полковник! – услышал он чуть запыхавшийся голос Николая.

Мгновенно выйдя из-за шторы, Лавров поклонился:

– Народным танцам не обучен, ваше императорское величество! Кроме того, мой парадный мундир…

Николай лениво махнул рукой, прерывая дальнейшие извинительные пояснения. Оглянулся, и тут же подскочивший адъютант поднес курительный прибор – янтарную шкатулку с папиросами и такой же мундштук. Разминая папиросу, Николай выразительно показал глазами на шкатулку: курите, полковник! Лавров вторично извинился:

– Не курю, ваше императорское величество!

– Скверная, конечно, привычка, – согласился Николай, прикуривая от поднесенной адъютантом спички. – Вот и Аликс, то бишь моя супруга, не одобряет… Однако привык… Собственно говоря, полковник, я хотел вам сказать, что был весьма удивлен вашим отзывом о господине Витте и вашей рекомендацией относительно его кандидатуры как главного переговорщика.

– Я постарался написать честно, объективно и в соответствии со своими убеждениями, ваше императорское величество. Хотя должен признаться, что не принадлежу к числу поклонников и сторонников его высокопревосходительства.

– Я так и понял – поэтому и был удивлен, – кивнул Николай. – Насколько мне известно, большинство военных считает, что мы делаем ошибку, садясь за стол переговоров с «макашками». Они умоляют меня санкционировать продолжение военных действий…

– Имей мы с Японией сухопутную границу, я разделял бы эту решимость, ваше императорское величество!

– Да, без флота мы бессильны, – с горечью заметил Николай. – Впрочем, это настолько очевидно, что… Вернемся к господину Витте, полковник. Разделяете ли вы его политические убеждения?

– Я военный, а не политик, ваше императорское величество.

– Что ж, благодарю за искренний ответ, полковник! А также за то, что вы приняли мое приглашение принять участие в этом скромном обеде.

Лавров поклонился, и когда император вновь направился к столу, не замедлил покинуть Сиреневый зал.

Выйдя из дворца, Лавров отмахнулся от дежурной кареты и пошел по аллеям Александровского парка к выходу, размышляя о странной просьбе императора принять участие в «интимном» обеде. Вопрос, который Николай задал ему, вполне уместно было задать и при французе. Теряясь в догадках, Лавров уже на дебаркадере Царскосельской станции пришел к единственному выводу: Николай хотел продемонстрировать ему восторженный патриотизм простого народа, к которому он, без сомнения, причислял и приглашенную депутацию СРН.

⁂

Между тем обед в Сиреневом зале дворца завершался. Поскольку приглашенные не выказывали намерений откланяться и уйти, Николай бросил быстрый взгляд на генерала Трепова, сидевшего от него по правую руку. Генерал все понял и, поднявшись с бокалом в руке, гулко откашлялся и, сделав ударение на первом слове, провозгласил:

– Последний тост, господа! Предлагаю еще раз выпить во здравие его императорского величества, его супруги и всего монаршего семейства! Ура!

Грянувшее ответное «Ура!» гостей заглушило перезвон сдвинутых бокалов.

– Его императорское величество ждут государственные дела, господа! – снова рявкнул Трепов.

– Да, к сожалению, – кивнул Николай. – Был рад видеть вас. Спасибо, братцы!

Поставив свой бокал, Николай повернулся и в сопровождении генерала Трепова быстро направился к выходу. Вслед за ним, дожевывая на ходу, на выход с явной неохотой потянулись и приглашенные.

– Александр Иванович! – окликнул вернувшийся в Сиреневый зал Трепов главу Союза доктора Дубровина. – Погоди-ка, разговор есть!

Дубровин с юных лет был ярым монархистом, искренне любил династию Романовых и столь же искренно ненавидел смутьянов и революционеров, смеющих покуситься на основы и сами принципы самодержавия в России. Военный врач, позже известный в Петербурге доктор-педиатр и чиновник медицинского департамента МВД, Дубровин всегда был активным участником возникшего движения для отпора революционным течениям любого рода. В сентябре 1901 года он без колебаний вступил в ряды одной из первых черносотенных организаций – «Русского собрания».

Возмущенный пассивностью его учредителей, доктор вскоре создал собственную право-монархическую организацию – Союз русского народа. Дубровин остро ненавидел евреев, считая их основной движущей силой революционных событий в России. Витте, женатый вторым браком на еврейке, был для Дубровина и его приспешников одним из самых ярких символов «либерального мракобесия», толкающего Россию к распаду и «конституционной пропасти».

Остановленный окликом Трепова, Дубровин с надеждой поглядел на грозного для многих (но не для него) генерала. Царское приглашение на «интимный» обед глава СРН рассматривал как прелюдию для пополнения кассы Союза, весьма оскудевшей в борьбе с революционерами и «жидовней». Однако обед кончился, а разговор с монархом на финансовую тему так и не состоялся. Может быть, государь поручил поговорить о деньгах в поддержку своих преданных сторонников Трепову?

– Пусть они уходят, – генерал мотнул роскошной шевелюрой в сторону приостановившейся без своего вождя депутации. – А вас, господин доктор, я попрошу пройти в мой кабинет…

Уведя Дубровина в отведенные ему во дворце апартаменты, генерал без промедления, по-солдатски, приступил к делу:

– Александр Иванович, мне показалось, что вы покидали Сиреневый кабинет с разочарованным лицом. Отчего бы это?

– Я буду откровенен, Дмитрий Федорович: мои люди, и в первую очередь я сам ожидали не столько моральной, сколько материальной поддержки нашего общего дела. Однако, к сожалению…

– Деньги, господин доктор, надобно зарабатывать! – прервал его генерал. – И не газетной визготнёй в «Московских ведомостях»[176], а конкретными делами! А что делаете вы?! Акцию в «адскими машинами»[177] ваши люди не только провалили, но и начали каяться в содеянном в иностранных газетах! Скажите спасибо мне: поверьте, стоило большого труда уговорить начальника подчиненной мне петербургской охранки полковника Герасимова запутать дело и спустить его на тормозах!

– Но в этом деле был замешан только один человек из нашего Союза, некто Казанцев, – попробовал возразить Дубровин. – Двух других исполнителей из негласной агентуры подобрал сам полковник!

– М-м-молчать! – рявкнул по-медвежьи Трепов. – Оба хороши!

Отодвинув с презрением рюмку, генерал набухал водки в винный бокал и залпом выпил, бросил в рот дольку лимона. Несколько успокоившись, он мирно продолжил:

– Извините, Александр Иванович: нервы-с… Не будем поминать старое. Днями Витте отбывает в Америку на переговоры. Государь подозревает, что он воспользуется этой поездкой, чтобы опубликовать или спрятать за границей свой грязный пасквиль[178]. В общем, доехать он не должен, господин доктор!

– Но… Государь, направляя этого жидовского покровителя со столь высокой миссией в Америку, не только совершает большую ошибку, но и провоцирует Витте на эту публикацию!

– Кто вы такой, чтобы критиковать императора? – снова загремел Трепов. – Государь не может поступить иначе, это тактический ход. Недавно он приватно признался мне, что терпел и терпит этого субъекта по чисто тактическим соображениям. И заявил, что его терпению, кажется, пришел конец! Привлекать к этому делу полковника Герасимова на сей раз я не желаю: я не доверяю его продажной агентуре. Если же Витте удастся заставить замолчать с помощью ваших людей, господин Дубровин, то даже в случае провала общество сочтет сей «акт возмездия» вполне логичным и закономерным. И не теряйте времени: Витте выезжает из Петербурга девятого июля. Сначала в Париж, где ему предстоят переговоры с тамошним правительством, а тринадцатого июля пароходом «Вильгельм Великий» в Нью-Йорк.

– А его охрана?

– Насколько мне известно, он едет без охраны, берет с собой только старого камердинера и секретаря. До Шербурга[179] его сопровождает супруга: они везут с собой внука, которого должны передать в Париже дочери, вышедшей замуж за графа Нарышкина.

– Дорогое удовольствие, – покашливая, заметил Дубровин. – Между тем, как я уже говорил вашему высокопревосходительству, наша касса пуста…

Генерал, позвенев ключами, отпер потайной ящик бюро и бросил на колени Дубровину две плотные пачки купюр.

– Здесь достаточно, чтобы добраться до Америки и обратно двум исполнителям, господин доктор. Мне кажется, что лучше всего будет сделать это где-нибудь подальше от России. После Берлина, например, где-нибудь на вокзале. Как говорится, концы в воду, – хохотнул Трепов и тут же построжел. – В случае удачи ваши люди получат еще столько же. Ну а если нет – клянусь, вы пожалеете, что взяли эти деньги, господин Дубровин.

Спрятав деньги, тот начал благодарить и пятиться к дверям.

– Погоди-ка, – остановил его генерал. – Дело ответственное, и я хочу лично проконтролировать твой выбор. Исполнитель должен быть из приличного общества. Начитан, грамотен, умен, способен поддержать беседу. Никаких зипунов, зверских взглядов исподлобья и черносотенных лозунгов! Есть такие? Значит, двух кандидатов приведешь на известную тебе квартиру на Дворянской. Я выберу одного. А второго ты уберешь на всякий случай, понял? Ну, ступай!

⁂

В семь часов пополудни того же дня полковник Лавров, одетый в статское, нажал на кнопку электрического звонка у парадного подъезда особняка председателя Комитета Министров Витте. Встретивший его камердинер принял у него шляпу и легкий плащ – вечера в Петербурге, несмотря на конец июня, были весьма прохладными – и немедленно проводил визитера в кабинет великого реформатора во втором этаже здания.

Витте в домашнем сюртуке живо встал из-за обширного письменного стола, обошел его и протянул руку:

– Здравствуйте, господин полковник! Военный мундир, должен заметить, идет вам больше. Прошу садиться, – Витте провел гостя к креслам у растопленного камина, усадил его и уселся напротив сам. – Ваше имя Владимир Николаевич, если не ошибаюсь?

– Точно так, ваше превосходительство.

– Называйте меня Сергеем Юльевичем, – Витте не спускал с лица Лаврова острого внимательного взгляда. – Благодарю, что откликнулись на мое приглашение! Могу я предложить вам что-нибудь выпить?

– Благодарю, чаю, если можно…

Витте позвонил колокольчиком и велел лакею принести два стакана чаю.

– Чему обязан честью приглашения к вам в дом, ваше превосходительство? – нарушил молчание Лавров.

– Что же, сразу видно делового человека! – кивнул Витте. – Дело в том, господин полковник, что меня хотят убить…

Часть третья

Глава двадцать третья

Шанхай

Пароход осторожно пробирался вдоль бесконечных причалов Шанхайского порта. Агасфер бросил взгляд на наручный хронометр: с тех пор как капитан дал команду уменьшить ход и взять право руля, прошло уже больше полутора часов, а конца-края причалам не было видно. Он поманил рукой проверяющего крепление палубного груза боцмана, и тот, пытаясь скрыть недовольное выражение на обветренной физиономии, приблизился.

Пароход шел под германским флагом, однако команда была самой разношерстной, от тонколицых индийцев до вечно хмурых шведов. Боцман, судя по его акценту, был родом откуда-то из Восточной Европы – то ли чех, то ли поляк. Агасфер был единственным пассажиром на борту потрепанного всеми океанами «Морского странника». На борт его взяли благодаря настойчивым требованиям портовых властей японского Нагасаки, и команда поглядывала на него с опаской и подозрением. Кто такой этот рослый однорукий европеец с японским паспортом? Почему его столь заботливо опекал сам начальник порта в Нагасаки, этой цитадели военно-морских сил Японии? Провожал же странного пассажира и вовсе японский морской офицер с погонами и шевронами полковника…

Для пассажира было велено освободить каюту первого помощника капитана, и тот с ворчанием убрался со своим сундучком куда-то в трюмные помещения. Нет, с таким надо держаться настороже!

Приблизившись, боцман на всякий случай стянул с головы вязаную шапочку.

– Мистер что-то желает? – пробормотал он по-немецки, стараясь поменьше коверкать язык.

– Это уже Шанхай? – вопросом на вопрос ответил пассажир, мотнув головой в сторону причалов.

– Да, мистер.

– А почему мы не причаливаем? Этак можно уплыть до середины Китая…

– Шанхайский порт – очень большой, мистер. И город – он самый большой на побережье. А долго плывем мы потому, что портовые склады для нашего груза находятся почти в начале причала, мистер.

Пассажир повернулся к боцману всем корпусом, склонил голову набок и следующий вопрос задал по-польски:

– Kim ty jesteś, chłopcze? Jesteś polak? Lub czech?[180]

– Jestem z Polski, pan[181], – удивленно вытаращил глаза боцман.

– A skąd dokładnie? Moim zdaniem, masz południowy gwara, – не отставал странный пассажир.

– Pochodzę z Katowicе, pan[182], – глаза боцмана расширились еще больше: встретить земляка здесь, на краешке земли, было каким-то чудом.

– Тo jak? Ja długo mieszkał w Częstochowie, w klasztorze, – улыбнулся однорукий пассажир. – To przecież całkiem blisko, ja się nie pomylił?[183]

Боцман только мотнул головой и впервые робко улыбнулся в ответ.

– Ладно, ступай к своему грузу, – пассажир отвернулся, давая понять, что разговор закончен.

Стоя у леера по правому борту парохода, Агасфер продолжал рассеянно наблюдать за деловой суетой на берегу, поражаясь, как в такой сутолоке можно определить свое место для разгрузки. Или погрузки, или место встречи нужного человека…

Всего три дня назад он еще был в Нагасаки, играл с сынишкой в новом домике, куда привез их Осама. Домишко был в японском стиле – легкая конструкция, почти целиком состоящая из сдвижных рам, затянутых плотной бумагой. Насте домик сразу не понравился, она осматривалась и бродила по циновкам молча, с поджатыми губами, хмурая и неразговорчивая. Единственным вопросом, который она задала, был вопрос о кухне: где тут кухня?

За домиком был крошечный садик, совсем не похожий на огромный сад мистера Демби. Несколько незнакомых южных деревьев, какие-то аккуратно подстриженные кустики, яркие пятна цветов. В садике был и пруд – жалкая пародия на пруд старого шотландца: вкопанная деревянная бочка, искусно замаскированная крупной галькой.

Искоса поглядывая на жену, Агасфер чувствовал, что возникшая между ними стена отчуждения от перемены обстановки, вопреки надежде, не только не исчезла, а, наоборот, становится все выше и крепче. Он пробовал шутить с Настей – она не принимала шуток. Пробовал поговорить серьезно: пообещал, что после шанхайской командировки все будет иначе. Будет другой дом – такой, какой ей хочется иметь. Будет настоящий сад, в котором Андрейке будет где поиграть и побегать – Настя отмалчивалась.

Исчезнувший куда-то на время Осама привел прислугу – двух немолодых женщин славянского обличья. Одна отрекомендовалась Любой, вторая Галиной Семеновной. Люба вызвалась присматривать за Андрейкой, вторая заявила о готовности взять на себя несложное хозяйство – закупку продуктов, готовку, уборку по дому и в саду.

Словно не замечая женщин, Настя лишь поинтересовалась – а где они будут спать? Осама объяснил, что прислуга приходящая, женщины будут приходить только днем и по мере необходимости.

– Здесь нет кровати, нет шкафов для белья и для посуды, – заметила Настя. – И мне не нужна кухарка. Я хочу готовить сама…

– Господин Берг уезжает надолго, возможно, на несколько месяцев, – Осама старательно делал вид, что не замечает ее недовольства. – Я полагал, что вам, госпожа Берг, будет легче переносить разлуку в окружении лиц своей национальности. Поверьте, было непросто найти в Нагасаки двух русских женщин… Впрочем, если вам они не по нраву, они уйдут. Что касается мебели и прочего, то к вечеру все будет доставлено.

Ничего не сказав, Настя вышла в садик.

– Господин Берг, я ухожу. Вы не проводите меня немного? – Осама повернулся к Агасферу и скорчил легкую гримасу: женщины, дескать, есть женщины!

На улице он тем же ровным тоном продолжил:

– Это переходит все границы, Берг! За кого ваша супруга меня принимает, черт возьми? За дворецкого? Я офицер императорской армии, и если пытаюсь перейти на неформальное общение с вашей семьей, это не значит, что госпожа Анастасия должна покрикивать меня, да еще в присутствии посторонних. Я не могу построить здесь для нее избу в русском стиле, или каменный особняк – только затем, чтобы понравиться госпоже Берг.

– Я поговорю с женой, – кивнул Агасфер. – Но вы должны быть снисходительнее к ней, Осама-сан! Большую часть жизни она провела в другой стране, в иной обстановке и окружении…

– Так же, как и вы, барон! – парировал японец. – Однако вы не капризничаете, соблюдаете такт и должное почтение.

– Я работаю на вас и занят важными делами. То сижу в тюрьме, то еду ревизовать резидентуру в Шанхай. Кстати, вы ничего не говорите насчет проездных и командировочных сумм, Осама-сан.

– А разве в Шанхае не получите от мистера Демби деньги за проданную долю в своем рыбоконсервном предприятии?

– И это уже знаете? Вы никак не даете мне забыть, что я у вас на крючке, Осама-сан! Но это не ответ на мой вопрос: почему я должен при выполнении вашего задания тратить собственные деньги? Или в Японии разведка работает исключительно из патриотических соображений?

– Разумеется, перед отъездом вы получите определенную сумму на представительские, скажем так, расходы. Что же касается всех остальных ваших трат в Шанхае, то не беспокойтесь об этом: во-первых, консул Одагири уже предупрежден о вашем прибытии. Во-вторых, он и его банда сами будут совать вам во все карманы деньги, лишь бы вы посылали мне положительные отчеты.

– Вряд ли тамошняя резидентура будет заботиться о моем денежном содержании, если там поймут, что я накопал что-то. Скорее всего, меня попробуют перекупить. Или отправить вслед за первым «ревизором» – в вонючую и глубокую сточную канаву…

⁂

Пароход наконец остановился, дав длинный протяжный гудок. А один из матросов, забравшись на кормовую надстройку, принялся отчаянно размахивать цветными флажками.

Оповещает береговые портовые службы о своем прибытии и вызывает буксир, догадался Агасфер. И оказался прав: вскоре из сутолоки пароходов и парусников у причала показались два буксира, направлявшиеся явно к «Морскому страннику». Переговоры с капитаном парохода шли на чудовищной мешанине из немецких, английских и китайских слов. По-видимому, они завершились успешно: пароходная машина вновь застучала, и судно малым ходом, под «конвоем» двух буксиров, носы которых были обвешаны мешками из брезента, стало приближаться к причалу.

Агасфер с любопытством разглядывал причал, пытаясь определить там свободное место для швартовки парохода. Места кое-где виднелись, но причалить там, по разумению Агасфера, могла разве что небольшая лодка.

Наконец «Морской странник» легонько ткнулся носом в замшелые бревна причала, а буксиры, отчаянно дымя и молотя воду винтами, принялись распихивать в стороны соседние суда. Агасфер ощутил толчок в корму, перешел на несколько шагов и увидел третий, невесть откуда взявшийся буксир, толкавший их пароход к причальной стенке.

С соседних кораблей послышалась отчаянная ругань на немецком и китайском языках. Капитан «Морского странника» с мостика в ответ орал что-то в рупор.

После получасовой руготни и толчков в корму и в левый борт «Морской странник» каким-то образом все же сумел прижаться правым бортом к причалу. С носа и кормы на берег полетели тонкие лини, к которым были привязаны причальные канаты. Грохнули доски сброшенных сходней. Агасфер подумал, что ничуть не удивился бы, если по этим сходням на борт ворвались бы разъяренные команды потревоженных соседних кораблей и устроили бы жестокую потасовку с новоприбывшим экипажем.

Однако, к его удивлению, ругань тут же стихла, матросы с его корабля и соседних пароходов стали улыбаться друг другу, а капитан убрал рупор и преспокойно закурил. Агасфер пробрался к нему и осведомился:

– Я уже могу покинуть судно?

– Да, господин. Таможня в сотне шагов отсюда – видите крышу длинного здания? – кивнул капитан и покосился на левую руку пассажира. – Пара моих матросов поможет вам с багажом. Таможня в Шанхае – простая формальность, господин. Вложите немного денег в ваши бумаги – и все будет в порядке. Счастливо оставаться, господин!

Осама заверил, что его непременно встретят. Однако встречающих не было видно, и Агасфер мрачно подумал, что ничего удивительного тут нет: поди-ка, разберись тут в портовом бедламе, где не то что человека – пароход нужный найти целая проблема.

Шагая за двумя матросами, тащившими его чемоданы, Агасфер ломал себе голову: что означают слова капитана «немного денег»? Каких денег? Вряд ли таможенники придут в восторг от иен военного времени, которыми его в изобилии снабдил Осама. Он также вручил «ревизору» немного английских фунтов и мексиканских долларов, которые, по его уверению, также имели в Шанхае свободное хождение. А вот какая тут местная валюта и каков курс тех же фунтов – не сказал. И что ему прикажете делать? Дашь мало – таможенники оскорбятся и обозлятся. Много давать тоже не хотелось – когда-то еще попадешь в банк с чеком старого шотландца Демби?

Матросы взгромоздили на длинную стойку два небольших чемодана Агасфера, получили мелкую мзду и удалились, а Агасфер так и мог пока решить – сколько вложить в свой японский паспорт. Стоявшие поодаль от стойки, по другую ее сторону таможенники были европейцами. Не обращая на прибывшего внимания, они оживленно переговаривались на английском языке.

Сзади послышались быстрые шаги, и Агасфер оглянулся. К нему приближались два рослых китайца, одетые в европейские костюмы и даже со щегольскими тростями в руках. Одновременно к нему двинулись, наконец, и два таможенника в форменных фуражках.

Вновь прибывшие подоспели к Агасферу первыми. Сняв шляпы-канотье, они учтиво поклонились, и один из щеголей осведомился:

– Господин барон Берг? Прошу прощение за то, что не встретили вас у борта парохода: он встал немного не там, где мы его ожидали. Нас прислал консул Одагири, господин барон…

Одновременно проявили активность и таможенники. Один из них принялся было открывать чемоданы, а второй, развернув бумаги Агасфера (увы, без «вложения»), сухо осведомился о времени и цели прибытия одинокого пассажира в неказистой одежде.

– Минуточку, господин барон! Зачем вы вообще пришли в таможню? – укорил один из встречающих. Приблизившись к стойке, он ткнул концом трости в крышку полуоткрытого чемодана и выхватил бумаги Агасфера у второго таможенника. – Ты что, англичанин, не можешь отличить простого пассажира от гостя господина генерального консула Японии?!

Вслед за этим он выпустил длинную очередь китайских фраз, отчего таможенники разулыбались и отступили от стойки.

Встречающие подхватили чемоданы:

– Прошу за нами, господин барон! Консул Одагири прислал за вами автомобиль из своего гаража.

Открытый белый автомобиль стоял чуть в стороне. Выскочивший шофер распахнул дверцы, ловко привязал чемоданы рядом с запасным колесом, сел на свое место и быстро помчался по причалу, распугивая народ клаксоном. Дежуривший у въезда в порт китаец едва успел поднять шлагбаум: консульский шофер и не думал притормаживать.

Не сбавлял он скорость и на городских улицах – только непрерывно сигналил пешеходам и носильщикам с бамбуковыми коромыслами, обвешанными поклажей и ловко объезжал рикш и конные повозки.

В Шанхае было жарче, чем в Нагасаки: лето здесь уже давно вступило в свои права. Такой же многолюдный, Шанхай все же отличался от любого японского города. В глаза Агасфера бросилось первое, наиболее наглядное отличие. Тут по обочинам широких улиц громоздились зловонные кучи мусора, в которых копошились дети и бесчисленное множество облезлых тощих собак и кошек. Картина, совершенно невообразимая для чистенькой и аккуратной Японии с ее узкими улицами-ущельями!

– Это старое китайское поселение, – словно подслушав мысли Агасфера, китаец кивнул на кучи мусора. – В японском и других сеттльментах такого вы не увидите, господин барон! Через несколько минут вы в этом убедитесь! Однако должен вам заметить, что Шанхай – удивительный город! Его недаром называют восточным Парижем. Это место, где сошлись и стали единым целым Европа и Азия.

Агасфер машинально кивнул, хотя пока никаких признаков Европы пока не видел.

Наконец машина резко повернула, и Агасфер словно очутился в Токио – разве что здания по обе стороны улицы были преимущественно каменными. Да и сами улицы в японском сеттльменте были гораздо шире. Поразило Агасфера и обилие автомобилей – в Японии они до сих пор были редкостными диковинами.

Повернув еще пару раз, шофер лихо притормозил у солидного двухэтажного особняка, над крыльцом которого развевался японский флаг. Один из сопровождающих, взбежав по крыльцу, распахнул тяжелую резную дверь, второй подхватил чемоданы и двинулся следом за Агасфером.

А того уже ждал молодой японец – очевидно, секретарь консула. Сломавшись в поклоне, он по-немецки приветствовал гостя:

– Добро пожаловать в Шанхай, господин барон. Генеральный консул, его превосходительство Одагири-сан, уже ожидает вас… О вашем багаже побеспокоятся, господин барон. Прошу сюда!

Японец небрежно махнул китайским провожатым Агасфера, и те с поклонами попятились к выходу. Агасферу очень не хотелось оставлять здесь без хозяйского присмотра чемоданы, в одном из которых было оружие, но делать было нечего.

Приемная генерального консула Японии больше напоминала какую-то контору: кроме отдельно стоящего секретарского стола, добрую половину помещения занимал десяток других, заваленных бумагами. Трещали телефонные аппараты, сновали бесчисленные рассыльные. Помимо величественной двери в кабинет консула, здесь были еще две двери. Из-за одной доносился пулеметный стук телеграфного аппарата, другая служила, очевидно, черным выходом для курьеров и служащих. Под потолком крутились электрические вентиляторы.

Секретарь без доклада провел Агасфера в «святилище» консула, и навстречу ему из-за стола поднялся Масуносуке Одагиро, один из самых могущественных обитателей Шанхая.

Кабинет генерального консула был немалым, и Агасфер, шагая навстречу ему, краем глаза отметил «японский уголок» с традиционным низким столиком на циновках и дюжиной подушек для сидения и облокачивания. Другой угол кабинета занимала европейская мебель – длинный стол для заседаний с шеренгой кресел вокруг, и наконец, сам монументальный рабочий стол консула. Отметил Агасфер и удивительную атмосферу прохлады, царившую в кабинете.

– Добро пожаловать в Шанхай, господин барон! – Консул с достоинством поклонился, протянул для приветствия руку.

– Здравствуйте, ваше превосходительство! – так же по-немецки церемонно ответил Агасфер, усаживаясь в предложенное кресло по одну сторону длинного стола.

Консул присел на соседнее кресло: начиналась непременная прелюдия серьезного разговора. Как доехали? Спокойным ли было море? – Благодарю, Одагири-сан, все было чудесно. Тем более что я был единственным пассажиром корабля, и, таким образом, избежал шумных оркестров, назойливых соседей и прочих сомнительных атрибутов морского путешествия. – О-о, господин фон Берг любит покой и одиночество? – Лучше одиночества может быть только приятная беседа с достойным человеком, господин консул…

Задавая вопросы с самым непринужденным видом, японец не сводил с лица Агасфера цепкого взгляда глаз-щелочек, а, внимательно выслушивая ответы, несколько по-птичьи склонял набок большую голову с прижатыми к черепу ушами.

– Простите, барон, но я никак не могу определить, в какой части Германии вы жили и работали. У меня здесь множество немецких друзей, но ваш выговор ставит меня в тупик, – уже через несколько минут беседы заявил Одагири.

– У вас тренированный слух, Одагири-сан! Германии я обязан только именем, родился и вырос я в другой стране.

– Но вы говорите также и по-японски?

– Немного, господин генеральный консул.

– А по-китайски? В Шанхае умение говорить на здешнем диалекте снимает множество проблем, барон.

– Увы, – Агасфер развел руками.

– Ничего страшного, – успокоил его консул. И тут же перешел к деловой части разговора. – Мне сообщили, что вы прибыли с большими полномочиями, господин барон!

– Ничего страшного, – пошутил Агасфер, доставая бумаги японского МИДа и предписание Императорского штаба. – Обычная деловая поездка, Одагири-сан. Кстати, на улице нестерпимая жара, а ваш кабинет напоминает оазис приятной прохлады. Не откроете секрет, господин генеральный консул?

– Никакого секрета, барон: в смежном помещении и в подвале есть холодильные установки. Электрические вентиляторы гонят оттуда холодный воздух через незаметные щели, – рассеянно ответил консул, внимательно читая документы Агасфера.

Закончив чтение, он учтиво вернул бумаги гостю и вновь поднял на него цепкий взгляд:

– У вас действительно обширные полномочия, барон. Они абсолютно категоричны, но тем не менее вызывают некоторые вопросы.

– Например, Одагири-сан?

– По сути дела, мне приказано показать вам всю мою «кухню». Скажите, пожалуйста, господин фон Берг: неужели в министерстве иностранных дел недовольны работой, которую я организовал в Шанхае? У МИДа и Императорского штаба есть ко мне претензии?

– Дело не в недовольстве и не в претензиях, которых, по моим сведениям вовсе нет, Одагири-сан, – покачал головой Агасфер. – У вас тут самая, пожалуй, большая из наших зарубежных резидентур. Сотни наблюдательных агентов, тысячи осведомителей. Я позволил бы себе сравнить Шанхайскую резидентуру с «айсбергом наоборот», господин консул.

– «Айсберг наоборот»? – поднял брови консул. – Боюсь, что не понимаю вас…

– Настоящий айсберг представляет собой огромную плавучую ледяную гору. Однако над поверхностью моря видна только верхушка этой горы. Основная же масса айсберга не видна. Здесь, в Шанхае, получается наоборот: деятельность многочисленных шпионов, наблюдателей, агентов и осведомителей сомнений не вызывает. А вот насколько эффективно используется этот огромный потенциал? Мне приказано изучить опыт работы вашей пятерки, проанализировать его и сделать соответствующее резюме. То есть сделать видимой для штаба и министерства работу шанхайской верхушки. На основании увиденного мной Императорский штаб либо примет соответствующие рекомендации для резидентур в других странах, либо укажет вам на необходимость тех или иных изменений.

Последнюю часть «монолога» Агасфера консул выслушал с прикрытыми глазами, откинувшись на спинку кресла и чуть пошевеливая пальцами сцепленных на животе рук. Когда гость замолчал, Одагири еще несколько мгновений сидел с закрытыми глазами, молча продолжая двигать пальцами. Наконец, словно очнувшись, он открыл глаза и положил руки на стол.

– Сравнение с айсбергом – очень образное, господин барон. Благодарю вас за откровенность. Но вопросы остаются: почему Токио прислал ко мне европейца, сносно говорящего по-японски и совсем не знающего китайского языка? Наша национальная разведка во многом принципиально отличается от работы европейских спецслужб. Насколько правильно может оценить работу японского разведцентра человек, не родившийся и не выросший в Японии? Плохо знакомый со многими нашими национальными традициями и особенностями? У вас уже есть опыт подобной оценки работы других резидентур?

– Ваш первый вопрос лучше адресовать моему руководству, господин консул. Исходите из реальности: я здесь! На ваш второй вопрос я не имею права отвечать – простите, пожалуйста…

– Еще раз благодарю за откровенность, – склонил голову консул. – Можно считать, что наше знакомство состоялось. У меня осталось лишь несколько второстепенных, рабочих вопросов. Когда вы желаете познакомиться с остальными членами нашей разведочной комиссии? Где бы вы хотели поселиться, будучи в Шанхае? Какая помощь людьми и техникой вам необходима? Намерены ли вы использовать для связи с Японией наши каналы связи, или вам предоставлены иные, неизвестные мне каналы? Со своей стороны, я мог бы предложить вам удобное жилье из двух комнат в здании консульства, с отдельным входом. В вашем распоряжении также будет один из автомобилей моего гаража – хотите с шофером, хотите – ездите сами. В ваше распоряжение поступает также один из моих помощников, говорящий по-японски и по-немецки, а также одинаково превосходно владеющий наиболее распространенными китайскими диалектами. Телефон, телеграф, дипломатическая почта – также к вашим услугам. Кроме этого, я рекомендовал бы вам при перемещениях по городу пользоваться услугами моей охраны: Шанхай – весьма опасный город.

– Благодарю за содействие, господин консул. С вашей пятеркой я хотел бы познакомиться уже сегодня. Жилье мне рекомендовано снять отдельное – либо использовать для этого одну из ваших конспиративных квартир. С телефоном, разумеется. Авто с шофером – прекрасно, так же, как и ваш помощник. От охраны я, пожалуй, откажусь: признаюсь, что я… гм… разносторонне подготовленный человек.

– И вам не мешает?.. – Одагири кивнул на неподвижную левую руку гостя.

Агасфер рассмеялся, решив пустить немного пыли в глаза нахального японца:

– Хотите пари, Одагири-сан? Вы выставляете против меня трех лучших ваших специалистов по боевым искусствам, и я наглядно убеждаю вас в том, что не нуждаюсь в охране. Только, боюсь, мне придется убить своих противников…

– А если четырех? – по невозмутимому лицу японца было невозможно понять, принимает он шутку, или всерьез обдумывает условия предложенного пари.

– Четырех? – Агасфер задумчиво поскреб подбородок. – Тогда только по завершению моей миссии в Шанхае, господин консул: в схватке с четырьмя противниками я могу получить ранение, которое помешает мне выполнить более важную задачу… Но мы, кажется, ушли несколько в сторону, ваше превосходительство!

– Извините, барон! – консул встал, вернулся за рабочий стол и нажал незаметную кнопку под столешницей. – Сейчас мой человек отвезет вас на одну из лучших квартир. Она расположена недалеко от границы Французской концессии. Не понравится – поищем другую. В шесть часов вечера моя пятерка, как вы ее именуете, будет здесь. Автомобиль за вами к этому времени я вышлю. Есть ли необходимость подготовить для вас какие-либо документы?

– Для начала я предпочитаю просто личное знакомство и выработку условий сотрудничества. Конечно, хотелось бы взглянуть на оперативную карту Шанхая, реестр низового звена, банковскую и таможенную документацию. При условии существования таких бумаг на одном из языков, которыми я владею. Скажем, на немецком или английском.

– Частично. Но я могу распорядиться подготовить для вас перевод всех бумаг, которые вас интересуют.

Агасфер рассмеялся:

– Думаю, вы не хуже меня знаете разницу между оригиналом документа и его переводом… Но не будем сейчас на этом зацикливаться – что есть, то есть.

– В таком случае не смею задерживать, господин барон! Устраивайтесь и отдыхайте.

⁂

Агасфер решил остановиться в первой же показанной ему квартире недалеко от Французского поселения. Две небольшие комнаты, ванная с душем и европейский туалет, наличие черного выхода. Понравилось Агасферу и то, что совсем рядом с окном проходила наружная пожарная лестница – чем не третий выход? Под другим окном виднелась крыша какой-то пристройки, на которую при необходимости можно было легко спрыгнуть – вот и четвертый выход. Рядом с телефонным аппаратом лежал справочник абонентов. Раскрыв его, он убедился, что китайские иероглифы продублированы в нем на английском языке. Судя по толщине справочника, по телефонизации Шанхай оставил Токио далеко за собой.

Искать другую квартиру – значит зря терять время, подумал Агасфер. Наверняка везде имеются какие-то слуховые ходы для подслушивания, а в стенах, можно поклясться, есть замаскированные отверстия для подглядывания. Их поиском и возможной «нейтрализацией» он займется на досуге, несколько позже… Он повернулся к молчаливому сопровождающему:

– Эта квартира меня вполне устраивает. Есть только несколько пожеланий. Мне нужна европейская мебель: стол, несколько стульев и кресел для посетителей, кровать. Ну и минимальный набор кухонных принадлежностей: кофеварка, чайник, спиртовка или ее местная замена, несколько чашек. Кроме того, мне нужны карта Шанхая – предпочтительно на китайском и каком-либо из европейских языков, а также список телефонов, по которым я всегда смог бы связаться с руководителями пятерки. Это можно устроить, или необходимо сказать о своих пожеланиях господину консулу?

– Ваши пожелания будут выполнены, господин барон. Что-нибудь еще?

– Господин генеральный консул упоминал что-то о секретаре-полиглоте, знающем китайские диалекты и пару европейских языков. Я хотел бы совершить ознакомительную поездку по Шанхаю, с нужными мне пояснениями.

Китаец подошел к телефону, произнес в него несколько фраз и доложил:

– Он прибудет через час, господин барон. Его зовут Ван.

– Хорошо, любезный. Я как раз успею принять душ и переодеться. Вы свободны.

Поклонившись, китаец молча повернулся и вышел, положив на тумбочку возле входной двери ключи.

Агасфер принял душ, переоделся, выбрав для этого легкие светлые брюки и белую сорочку. Полотняный пиджак, слегка помявшийся в чемодане, он положил на кровать, заранее сунув в карман браунинг. Подержал в руке маузер, он с сожалением спрятал его опять в чемодан: оружие надежное, но слишком велико, чтобы незаметно поместить его под легкую одежду. Усевшись на циновку, он принялся изучать телефонный справочник, надеясь найти там нужные ему номера.

Он не сомневался, что Одагири непременно приставит к нему, кроме официального сопровождающего, еще и «хвост». Однако, скорее всего, наблюдение будет организовано после сегодняшней вечернего рандеву с пятеркой. Значит, кое с кем он сможет повидаться уже сегодня: наверняка встреча с Одагири и его окружением закончится где-нибудь в ресторане. Агасфер снова взялся за справочник, и вскоре нашел там телефоны и адреса лучших ресторанов Шанхая. Запомнив их, он стал терпеливо ждать своего «гида» по имени Ван.

«Гид» оказался жизнерадостным китайцем средних лет. Усевшись рядом с Агасфером на заднее сиденье присланного авто – на сей раз закрытого темно-серого «рено» – Ван немедленно начал экскурсионные пояснения:

– В 1845 году первый британский консул сэр Джордж Балфур подписал с городскими властями соглашение о земле Законодательного Договора, определившее первоначальные границы иностранного поселения и порядок землепользования, в том числе запретившее китайцам селиться в этих границах…

– Любопытно, – заметил Агасфер. – Между тем улицы полны китайцев…

– Ничего удивительно, – пожал плечами Ван. – Со временем законы начинают терять силу или попросту забываться… На чем это я остановился? Ах да, китайцы и иностранцы. Иностранные державы затем поделили отведенную часть городской территории на три поселения. Французская концессия расположилась между ядром китайского поселения, обнесенным городской стеной и улицей Янг Цзян, позже переименованной в авеню Эдуарда VII. Британская концессия растянулась вдоль улицы Янг Цзян до Сучджоу, Американская концессия – на северо-восток от нее. План застройки в границах иностранного поселения предусматривал основные улицы, кладбище, церковь и ипподром. В течение последующих лет при застройке городской территории иностранные колонисты использовали малейшую возможность для расширения своей территории, и к концу XIX века иностранное поселение занимало площадь вчетверо большую, чем это было предусмотрено первоначальным соглашением.

– Угу, – кивнул Агасфер. – В Америке говорят: дай чернокожему палец, и он откусит всю руку.

– Всю руку? Ха-ха-ха, – жизнерадостно отреагировал Ван и продолжил:

– Примечательно, что в центральной части города улицы, которые расходятся от центральной точки на запад на восток, получили названия китайских городов, а улицы, параллельные Бунду – названия провинций. Что такое Бунд? О-о, господин барон, Бунд является, без сомнения, старейшей улицей города, возникшей на месте бечевника, ведущего вдоль берега реки. Но как, спросите вы, Бунд получил свое название? Бунд – это слово из языка хиндустани, означающее «создание насыпи, укрепления вдоль берега реки», и это слово использовалось применительно к набережной первыми колонистами из Восточно-Индийской компании.

– Простите, что опять перебиваю, господин Ван… Я обратил внимание на одинаковые бело-красные будки. По-моему, там виднеются телефоны?

– Совершенно верно, господин барон. Это так называемые общественные телефоны. Заходишь в будку, бросаешь монетку – и звони кому хочешь.

– А какую монетку надо бросить?

– Вот такую, – Ван вынул из кармана несколько тонких серебряных монет. – Это таэль, старая денежно-весовая единица Юго-Восточной Азии и Китая.

– Вы не поменяете мне несколько таких таэлей, мистер Ван? – Агасфер достал из бумажника английский шиллинг и протянул гиду. – Мне хотелось бы попробовать позвонить…

– На английский шиллинг? Боюсь, у меня не найдется столько таэлей, – рассмеялся Ван. – Менялы в лавках дадут вам за шиллинг целую кучу таэлей! Берите просто так!

Агасфер хлопнул шофера по плечу:

– Остановитесь у любой телефонной будки…

– Я могу помочь вам разобраться с уличным телефоном, – засуетился Ван.

– Прошу вас, оставайтесь в машине! Я хочу сам, – твердо заявил Агасфер.

Опустив в щель монету, Агасфер назвал ответившему телефонисту номер японского консула. После коротких переговоров с помощниками консула Одагири взял трубку.

– Господин барон? Что случилось?

– Ровным счетом ничего, Одагири – сан! – хохотнул Агасфер. – Сейчас мы с господином Ваном осматриваем город. Я хотел лишь поблагодарить вас за такого знающего гида.

– Не называйте его господином, барон: так можно разбаловать моих слуг! Просто Ван, этого вполне достаточно.

– Хорошо, господин консул. Ах да, у меня есть вопрос. Не могли бы мы сегодня вечером, после знакомства с вашими помощниками, посетить хороший шанхайский ресторан? В Токио я вел жизнь аскета, и…

– Все, что вам будет угодно, барон. Хотите в ресторан? Какой?

– Мне все равно, Одагири-сан. Лишь бы там не было громкой музыки и навязчивых женщин. Типичный ресторан Шанхая.

– Тогда я предлагаю «Серебряный заоблачный дождь», господин фон Берг.

– Звучит очень поэтично. Спасибо, Одагири-сан!

Повесив трубку, Агасфер тут же бросил в щель телефона еще одну монету и назвал номер.

– «Шотландский Королевский Банк» на проводе, – через несколько мгновений ответила трубка.

– Меня зовут господин Берг, я приехал из Токио и имею финансовое поручение к вашему банку.

– Уточните, пожалуйста, характер поручения, господин Берг…

– У меня переводный вексель в «Шотландский Королевский». Я хотел бы открыть у вас счет…

– Нет проблем, господин Берг. Мы работаем с восьми утра до четырех часов пополудни. Добро пожаловать в наш банк, мистер Берг!

Агасфер вернулся к автомобилю. Карауливший его китаец почтительно распахнул дверцу, поклонился. Устроившись на заднем сиденье, Агасфер раскурил сигару.

– Телефонизация – это очень удобно, господин Ван! Консул Одагири пригласил меня нынче в ресторан «Серебряный заоблачный дождь».

– Вы на короткой ноге с самим господином консулом? – почтительно осведомился Ван. – Это очень могущественный человек!

– А где, кстати, расположен этот ресторан? Мы можем подъехать туда сейчас?

– Нет проблем, господин барон, – Ван отдал шоферу распоряжение. – Поворачивай на авеню Эдуарда VII. Кстати, мы уже проезжали мимо – это на самой границе британской территории Шанхая… Обратите внимание, господин барон, на то, что здешние улицы гораздо просторнее токийских, к примеру. Европейцы первым делом сначала установили ширину улиц от 20 до 25 футов, а позднее их ширина была увеличена до 40 футов. Первые улицы, идущие на запад от Бунда, изначально были названы в алфавитном порядке, чтобы их легче было запомнить: Кантон, Фуджоу, Ханкоу, Нанкин, Пекин и так далее. Вторая по известности после Бунда улица, Нанкин-роуд, до ее переименования имела китайское название Большая Верховая Дорога, и улицы в южной части до сих пор называются Верховыми номер 2, 3, 4 и 5 и так далее… Я не слишком быстро говорю, господин барон?

– Нет-нет, очень интересно, мистер Ван. Продолжайте, прошу вас!

– Вначале каждая из трех иностранных колоний существовала как отдельное государство, со своими порядками, собственной администрацией и полицией. Затем в 1863 году Британский и Американский консулы договорились об объединении колоний под управлением общей администрации – Шанхайского муниципального Совета. Французская колония между тем пожелала сохранить свою независимость. С того времени в Шанхае соседствуют три района, каждый со своей администрацией и законами – Китайское поселение, Французская концессия и Международное поселение… А вот и ваш ресторан, господин барон.

Как ни старался Агасфер, китаец выскользнул из машины раньше него, и, захлопнув дверцу, сделал попытку сопроводить его. Агасфер отрицательно покачал головой, и Ван с явным сожалением остался возле автомобиля.

Агасфер тем временем быстро пересек широкую площадку перед входом и зашел в распахнутые двери ресторана, обвешанные, по местному обыкновению, бумажными фонариками.

К посетителю тотчас со всех сторон бросилась ресторанная прислуга, однако тот предостерегающе поднял обе руки:

– Не сейчас! Вечером. Пока я хочу посмотреть убранство.

– Как будет угодно господину…

Агасфер постоял на пороге обоих залов ресторана – сейчас, днем, здесь было мало посетителей – и вернулся к автомобилю.

– Все, можно ехать дальше, господин Ван! А кстати: это не опасный район?

– Шанхай – вообще опасный город, господин барон! Особенно в ночное время. А для европейцев Старое Китайское поселение опасно в любое время суток. Особенно там не любят русских.

– Почему именно русских? Их здесь много?

– Не очень. Русские хитростью выманили у Китая территорию Маньчжурии. Здесь считают, что именно их алчность послужила поводом к войне с Японией. Отголоски этой войны чувствуются и здесь, господин барон. Однако территория Англо-Американского сеттльмента достаточно безопасна. Здесь патрулирует своя полиция, не китайская. Вообще же, должен заметить, господин барон, разделение Шанхая на зоны проживания создает здесь ситуацию правовой путаницы, позволяющей избежать наказания за совершенное преступление элементарно путем перемещения из одного района в другой. Это создает в городе благоприятную обстановку для криминальных элементов. Кроме того, отсутствие центральной власти привлекало в город непрерывный поток беженцев, а вместе с ними сюда хлынули и преступные элементы…

– Господин Ван, попросите шофера остановиться возле той телефонной будки, – перебил рассуждения своего «гида» Агасфер. – Мне надо сделать еще один звонок.

Убедившись, что Ван остался в автомобиле и не подслушивает, Агасфер назвал телефонисту еще один номер из справочника. И вскоре услышал в трубке тягучий голос:

– Детективное агентство Додсон и Сын!

– Здравствуйте. Я приезжий, и мне, пожалуй, могут понадобиться ваши услуги, мистер Додсон, – произнес по-английски Агасфер. – Меня зовут мистер Майкл…

– Внимательно слушаю вас, мистер Майкл!

– Ваше бюро выполняет поручения финансового характера?

– Все что угодно за ваши денежки, – хмыкнули в трубке. – А что именно вам угодно?

– Мне предлагают долю в одном предприятии, но прежде мне хотелось бы негласно навести справки о будущих партнерах, мистер Додсон. В частности, о некоторых счетах…

– Это выполнимо. Но мне кажется, мистер Майкл, что это не предмет обсуждения для телефонного разговора. Может быть, вы заедете в наше Бюро, и мы все спокойно обсудим?

– Прежде я хотел бы получить принципиальное согласие. У вашего Бюро есть свои люди в шанхайских банках, включая филиалы иностранных?

– Допустим. Правда, хочу сразу предупредить, что доступ к чужим банковским счетам удовольствие не из дешевых, мистер Майкл!

– Это не имеет значения! Расходы меня не останавливают, – заверил Агасфер. Он пошуршал у слухового рожка трубки первой попавшейся бумагой из кармана, имитируя поиски в настольном ежедневнике. – Та-а-ак… Сегодня вечером я ужинаю с будущими партнерами в ресторане «Серебряный заоблачный дождь»… Перед этим визит в мой банк… Мистер Додсон, а не могли бы мы встретиться в «Шотландском Королевском»? Я не хотел бы, чтобы мои партнеры знали, что я навожу о них справки. Я назову вам то, что меня интересует. И при необходимости сразу решу проблему с авансом… Скажем, в половине четвертого.

– Нет проблем, мистер Майкл! Мой младший партнер будет там.

– А как я его узнаю, мистер Додсон?

– Красная орхидея в петлице пиджака. Шрам на левой щеке, – четко прозвучало в трубке. – Его зовут мистер Пратт. Джек Пратт.

– Спасибо, мистер Додсон. Но наш первый разговор будет коротким: я не хочу, чтобы мои будущие партнеры что-то заподозрили.

– Наши приоритеты – интересы клиента и полная тайна обращения к нам, мистер Майкл!

⁂

Генеральный консул Одагири поднял глаза на военного атташе консульства полковника Ёситаро Мори. Почтительно поздоровавшись с хозяином кабинета, тот по его знаку прошел в «японский уголок» и устроился там на подушках. Выскользнувшая из незаметной двери прислужница, опустившись на колени, поставила перед гостем чайник, наполнила чаем чашку.

Мори был новым членом пятерки, и появился в Шанхае восемь месяцев назад. Он заменил своего предшественника, неофициального представителя Генерального штаба капитана Цуниоси.

С Цуниоси консулу работалось легко. Свой человек в Генштабе услужливо предоставил Одагири всю имеющуюся на его информацию, согласно которой тот до назначения в Шанхайское консульство был снят с командования крейсером по причине полного разложения дисциплины в экипаже. В полученном консулом досье на новичка подробно рассказывалось о том, что группа сержантов и капралов за короткое время превратила крейсер в настоящий притон с азартными играми. Сержанты открыто занимались ростовщичеством, ссужали втянутым в игры матросам деньги под грабительские проценты. Должников заставляли писать письма родным с просьбой выслать деньги, жестоко избивали. Особо упорных подвергали пыткам, в том числе из арсенала старых пиратов: обвязав линями, сбрасывали в море на ходу судна. Несчастные захлебывались морской водой, несколько человек погибли.

Матросы пробовали жаловаться на невыносимую обстановку офицерам, но толку от этого не было: пытки и издевательства котировались в экипаже как инструмент воспитания духа настоящих воинов. Простые матросы были уверены, что корабельные ростовщики и вымогатели делились прибылью с некоторыми офицерами и самим командиром Цуниоси.

Однажды доведенные до умоисступления жертвы объединились и подняли на крейсере настоящий бунт, убив и выбросив за борт нескольких наиболее рьяных обидчиков. Были жертвы и среди восставших. Гибель сразу десятка матросов и сержантов скрыть оказалось невозможно, и обстановкой на крейсере заинтересовалось высокое начальство. После недолгого расследования два десятка ростовщиков из числа сержантов попали под трибунал и были повешены. Потакающие им офицеры были списаны с корабля и попали в военную тюрьму.

Сам Цуниоси отделался понижением в чине и списанием на берег без права служить в Императорском флоте. До трибунала дело не дошло, и когда неизбежный шум несколько поулегся, командование штаба решило убрать его подальше от Японии. Старые связи помогли ему получить место военного советника в Шанхайском консульстве.

Ознакомившись с досье на Цуниоси, консул без колебаний вызвал того на откровенный разговор, и разжалованный моряк без малейших колебаний согласился принимать участие в финансовых аферах пятерки.

Все шло как по маслу, пятерка неустанно укрепляла свое положение в Шанхае, не забывая и себя. Недовольство и серьезную тревогу у консула Одагири вызывало лишь появившееся у Цуниоси пристрастие к опию и виски, а также привычка сорить в пьяном виде деньгами. Он несколько раз пытался втолковать ему опасность подобного безрассудства. Но Цуниоси, как говорится, закусил удила и не желал ничего слушать. Видимо, слухи о выходках моряка дошли до Генштаба, и однажды его вызвали в Токио для дачи объяснений.

Впрочем, до Токио Цуниоси не добрался и, соответственно, обратно в Шанхай не вернулся. Пятерка, не без оснований опасаясь, что на допросах третьей степени тот может выболтать лишнее, позаботилась об этом. Торговая шхуна, на которой Цуниоси отбыл на родину, была заминирована бомбой с часовым механизмом и бесследно исчезла вместе со всем экипажем. А вместо Цуниоси из Токио был прислан Ёситаро Мори.

Консул и трое его оставшихся помощников некоторое время присматривались к новой «темной лошадке», появившейся в их «конюшне». Одагири тщетно пытался разузнать о прошлом Мори – более всего его интересовали «грешки» новичка по служебной линии. Однако либо их не было вовсе, либо они были тщательно замаскированы.

Если вся официальная деятельность Шанхайского разведцентра под руководством генерального консула Одагири считалась тайной, то криминально-финансовые операции пятерки, втихомолку разрешенные токийским руководством разведцентра Императорского штаба для пополнения специальных, тщательно укрытых банковских счетов разведслужб Японии носили сверхсекретный характер.

Придуманная Одагири и входящим в пятерку управляющим Шанхайским филиалом «Иокогама Спешл Банк» господином Чоо схема укрытия части криминальных доходов разведцентра и их увода для личных нужд пятерки требовала чрезвычайной осторожности. Партнеры ясно понимали, что в случае их разоблачения им нечего рассчитывать даже на трибунал. Предательства в своих рядах спецслужба никогда не потерпела бы.

Между тем действующие в Шанхае преступно-финансовые схемы носили характер «производства непрерывного цикла»: их невозможно было ни свернуть, ни приостановить – это грозило крахом всей системы. Особенностью было и то, что держать одного из членов пятерки в стороне от тайной деятельности было невозможно. Это требовало безусловного доверия друг другу. Посовещавшись с подельниками, Одагири решил рискнуть и ввести Ёситаро Мори в курс всех дел.

К величайшему облегчению сообщников, Мори, узнав об «обкрадывании» 2-го отдела Генштаба, не высказал ни возмущения, ни протеста. Он легко принял на себя часть дополнительных обязанностей пятерки и еженедельно стал получать свою долю темных доходов. Консул вздохнул с облегчением, однако неустанно присматривался к новому члену «конгломерата»: поистине звериная интуиция Одагири неустанно нашептывала ему, что Ёситаро Мори – человек с двойным дном.

⁂

– Чем порадуете, Мори? – консул тяжело опустился рядом, отмахнулся от служанки с ее чаем. – Как там наш гость?

– Он выбрал первую же квартиру в бординге[184], которую ему показали, Одагири-сан, – начал докладывать Мори. – Попросил кое-какую европейскую мебель, и сразу же пожелал совершить ознакомительную поездку по Шанхаю. Пока он катался, мои люди тщательно проверили его багаж и нашли пистолет системы Маузера. Одежда и белье – японского производства. Как доложил Ван, поездка по Шанхаю длилась чуть меньше двух часов, после чего Однорукий вернулся на свою квартиру и попросил прислать автомобиль для поездки в банк. За квартирой присматривают, разумеется…

– А что с его ознакомительной поездкой?

– Ничего особенного. Обычные вопросы человека, впервые попавшего в Шанхай. Трижды звонил из муниципальных телефонных будок. Один раз, как мне доложили – вам, Одагири-сан. И сразу – в «Шотландский Королевский Банк». Третий звонок был сделан после краткого визита в ресторан…

– Да, – кивнул Одагири. – Однорукий поблагодарил меня за толкового гида и выразил пожелание посетить после нашей вечерней встречи типичный шанхайский ресторан.

– Он имел в виду какой-то конкретный ресторан, Одагири-сан?

– Нет, ресторан я предложил сам. Однорукий не возражал. Удалось выяснить, куда был сделан третий звонок?

– Пока нет, Одагири-сан, – Мори с сожалением развел руками. – Этот остолоп Ван не рискнул подслушать. Я связался с нашим человеком с подстанции, и он сообщил, что звонки из общественных телефонов почти никогда не прослушиваются. У них есть список неблагонадежных и подозрительных абонентов, и все внимание обращено на них. Сейчас сюда привезут телефониста, который дежурил во время третьего звонка Однорукого: иногда они подслушивают разговоры просто из любопытства.

Консул бросил на Мори быстрый взгляд.

– Мне не нравится этот третий звонок, Мори. То, что Однорукий звонил мне и в банк, – это понятно. Кстати: передайте Вану, чтобы он непременно узнал, что именно связывает Однорукого с Шотландским банком!

– Даже если наш гость запретит Вану идти с ним в банк, я смогу это выяснить и сам.

– Отрадно слышать. Но этот проклятый третий звонок, Мори! Кому еще мог звонить человек, только что приехавший в Шанхай и ранее тут не бывавший?

– Я лично допрошу телефониста. Но не исключаю, что тот действительно не слушал разговор. Тогда ответ на ваш вопрос просто напрашивается, Одагири-сан: я думаю, что человек из Токио приехал не один. Первыми двумя звонками он усыпил бдительность Вана, а потом сообщил кому-то о своем прибытии. Если это так, то сообщник Однорукого наверняка прибыл в Шанхай раньше этого гэйдзина. Похоже, за нас взялись всерьез, Одагири-сан!

– Поработайте с телефонистом как следует, Мори! Я тоже склоняюсь к вашей версии, но… Почему он не позвонил своему сообщнику сразу же после того, как связался со мной?

– Я тоже много думал об этом, – почтительно поклонился Мори. – Здесь надо рассматривать два варианта, Одагири-сан. Либо он должен был звонить в строго определенное время, либо сообщил о ресторане, в который вы его пригласили.

– Зачем?

– Не знаю, Одагири-сан. Возможно, он хочет показать сообщнику всю верхушку Шанхайской резидентуры.

– Странный звонок… Очень странный, Мори! Может, нам поехать в другой ресторан? На всякий случай? Скажем, что в названном мной оказался плохой выбор блюд, или что-нибудь еще…

– Простите, Одагири-сан, но в этом случае Однорукий может заподозрить что-то. И добьется своей цели иным путем, незаметно для нас. Лучше заранее направить в ресторан «Серебряный заоблачный дождь» несколько опытных агентов, которые и обеспечат нашу безопасность, и будут наблюдать за другими гостями.

– Это разумно, Мори. Займитесь этим, пожалуйста.

Консул тяжело поднялся с подушек и направился к своему рабочему столу. Вслед за ним встал, бросив свой недопитый чай, и Мори. Поклонившись в спину Одагири, он выскользнул из кабинета и направился в подвальное помещение консульства, где, помимо всего прочего, была оборудована и специальная, полностью звукоизолированная комната для допросов.

Спускаясь по лестнице, Ёситаро Мори спрашивал себя: не допустил ли он ошибки, умолчав о самой главной находке, сделанной в квартире Однорукого? Этой находкой было служебное удостоверение майора контрразведки Генерального штаба сухопутных Императорских сил Японии, тщательно спрятанное в крышке одного из чемоданов Однорукого.

Сам Мори не был ни контрразведчиком, ни засланным в пятерку консула предателем. Несколько довоенных лет он провел в России и паре других стран Европы, легко справляясь с обязанностями резидента под прикрытием дипломатической службы. А еще он был умным человеком, и, сразу увидев поистине безграничные возможности Шанхайской резидентуры, решил сыграть свою игру…

Глава двадцать четвертая

Санкт-Петербург

Проводив Дубровина, генерал Трепов походил по кабинету, выпил еще водки и, сняв лакированную трубку телефона, потребовал соединить его с начальником Охранного отделения полковником Герасимовым.

– Александр Васильевич? Трепов… Дело есть небольшое. Подъехал бы, что ли…

– Слушаюсь, ваше высокопревосходительство!

– Тихо ты! Не рявкай, аки медведь! – поморщился Трепов. Сам поминутно говоря на повышенных тонах, от других он рявканья не терпел. – И имени моего не называй, коли есть в кабинете кто… Я что сказать-то хочу? Разговор у нас приватный, потому приезжай к шести часам сразу в Царские теплицы. Знаешь сие место?

– Так точно, знаю.

– Экипаж свой оставишь у Царской фермы, за забором. Дальше – пешедралом двигай. Там калитка есть, охрану я предупрежу. По летнему времени в царских теплицах народу быть не должно, там и поговорим. Да смотри не опаздывай, время рассчитай верно, чтобы я не ждал!

– Будет исполнено, ваше высокопревосходительство!

⁂

– Что же, сразу видно делового человека! – кивнул Витте. – Дело в том, господин полковник, что меня хотят убить…

Лавров не стал всплескивать руками, восклицать сантименты типа: «Не может быть!» или «Какой ужас!» Внимательно поглядев на серьезное, но не испуганное лицо собеседника, он лишь спросил:

– У вас есть тому веское подтверждение?

Вместо ответа Витте живо поднялся, прошел в угол кабинета, принес и водрузил на столик между креслами небольшой деревянный ящик. Снял с него крышку, и продемонстрировал посетителю содержимое. Сверху в ящике был обыкновенный дешевый будильник, обложенный серыми полотняными свертками. Вынув будильник, Витте завел его и поставил перед гостем, подкрутив стрелку звонка так, чтобы механизм сработал через пару минут. Рассматривая будильник, Лавров обратил внимание, что звонковая чашечка с верхней части была снята, а на круглых боках закреплены две запаянные стеклянные трубочки.

– Это адская машина, господин полковник. Бомба с часовым механизмом, – нарушил молчание хозяин дома. – Два таких «сюрприза» были опущены на веревках в дымовые трубы моего дома некоторое время назад. Не беспокойтесь: динамит заменен жестянками из-под чая, а в трубочках не кислота, а простая вода. Сейчас вы увидите, как эта гадость должна была сработать…

Витте и его гость молча слушали громкое тиканье, наблюдали за движением минутной стрелки. И хотя Лавров был готов к демонстрации, он невольно вздрогнул, когда будильник громко щелкнул, и молоточек на его верхушке завибрировал. Из разбитых им трубочек на стол полилась вода.

– Будильник был обложен пакетиками с каким-то химическим реактивом, который должен был воспламениться при попадании на него кислоты. И инициировать, как говорят артиллеристы, взрыв основного заряда динамита, – продолжил демонстрацию Витте. – Динамит из бомбы саперы артиллерийского управления взорвали на своем полигоне, и сообщили мне, что каждая из бомб, помещенная в тесной печной топке, могла превратить мой дом в руины.

– Я читал об этих бомбах, о них писали все столичные газеты, – кивнул Лавров. – Правда, без технических подробностей: бомбы не сработали – и все…

– Не все, господин полковник! Газетам подбросили и грязную версию: утверждалось, что я сам заложил в печки бомбы и поднял шум для саморекламы и дискредитации полиции. Следствие по этому делу велось охранкой формально. Вернее, вообще не велось: полковник Герасимов[185] и так знал, кто и зачем подложил мне бомбы!

– Но зачем начальнику охранки взрывать ваш дом, рисковать не только карьерой, но и свободой? – недоверчиво поинтересовался Лавров.

– Просто вы, видимо, не в курсе предшествующих событий и подробностей, Владимир Николаевич! В свое время я неоднократно предупреждал государя об опасности «безобразовской» авантюры в Корее. О том, что это может привести к войне с Японией. Когда я понял, что в авантюру замешан и брат царя, что лесная концессия в Корее находится под высочайшим патронажем, я не побоялся поднять шум в печати, вынес вопрос на заседание Государственной думы. И в результате, как вы знаете, попал в опалу, был снят с поста министра финансов. Но из политики не ушел. И продолжил свои попытки спасения России. Спасти же ее может отнюдь не самодержавие, а конституционная монархия. Будем откровенны, господин полковник: Николай II просто боится меня! Ему внушили, что я пробиваюсь в диктаторы, покушаюсь и на основы самодержавия, и на него лично!

– Вы хотите убедить меня в том, что приказ о закладке бомб отдал государь!? Простите, не верю, ваше высокопревосходительство! Я не принадлежу к близкому окружению его величества и не слишком хорошо знаю самого государя. Но все-таки не настолько плохо, чтобы быть уверенным: Николай такой приказ отдать просто не мог, не посмел бы! У него совершенно иной характер.

– А я и не утверждаю, что государь самолично велел взорвать мой особняк! Но возле него есть люди, перед которыми он не скрывает своих чувств и желаний! И которые вполне способны отдать свой приказ, чтобы выслужиться. Войти в еще большее доверие. Доставить государю удовольствие, наконец! Вы понимаете, кого я имею в виду, господин полковник?

Лавров промолчал, взял в руки будильник с осколками разбитых трубочек, повертел его перед глазами. Трепов, подумал он. Генерал Трепов, вошедший в доверие Николая настолько, что под него была создана должность петербургского генерал-губернатора. Кому была переподчинен весь аппарат полиции России. Мог ли он отдать прямой приказ об убийстве строптивого министра? Вероятно, мог… Но все же сомнительно. Вот затормозить расследование покушения на Витте, замотать дело – он мог вполне!

А сегодняшний «интимный» обед государя с монархистами-черносотенцами? Лавров сразу вспомнил фанатичные, кликушеские тосты гостей императора. Их налитые кровью глаза, когда они кричали о том, что не дадут в обиду «надёжу-государя».

Эти же люди творили еврейские погромы, с хоругвями и портретами императора шли убивать евреев только за то, что те были евреями… Лавров знал, что полиция, даже предупрежденная о предстоящих погромах, действовала удивительно вяло, практически не препятствовала разнузданной бойне в местечковых окраинных зонах, определяемых как «черта еврейской оседлости». А если кого из погромщиков и арестовывала, то быстро выпускала без последствий.

А император приглашает монархистов из Союза русского народа на «интимные» обеды… Может, и вправду не знает о них всей правды? Хотя стоп: как это не знает, если приглашает их к себе тайно, без афиширования, не планируя такие мероприятия и не занося их в протоколы царских приемов и аудиенций. А с какой ребячьей гордостью он слушал сегодня верноподданнические тосты, как упоенно внимал «гласу простого народа»…

Из глубокой задумчивости Лаврова вывела режущая боль в пальцах: вертя в руках будильник, он порезал палец об осколок взрывателя. Он поднял глава на Витте: тот, откинувшись на спинку кресла и сложив на груди руки, внимательно и, как показалось Лаврову, с долей насмешки наблюдал за своим гостем. Лавров кашлянул, отвел взгляд, сразу вспомнив и то, что молва приписывала великому реформатору дар чтения мыслей.

– Насколько я помню, ваше высокопревосходительство, газеты писали о троих злоумышленниках с «адскими машинами»? Двое из них имели какое-то отношение к Союзу русского народа, если не ошибаюсь?

– Если быть точным, то только один. Некто Казанцев. Именно ему полковник Герасимов прислал на подмогу двух своих «стипендиатов»[186], рабочих завода Тильманса Федорова и Степанова[187]. Тем заморочили головы: надо, мол, взорвать особняк высокопоставленного «предателя народных интересов». Казанцев специально съездил за бомбами в Москву, взял их – знаете у кого, Владимир Николаевич? У его высокоблагородия господина Буксгевдена, чиновника для особых поручений при московском генерал-губернаторе, – криво улыбнулся Витте. – От себя добавлю, что господин Бускгевден – один из активистов СРН. Итак, они ночью через крышу конюшни моего соседа, господина Линдваля, забрались на крышу моего особняка, спустили бомбы на веревках в печные трубы.

– Отчего же бомбы не ворвались?

– А вы заведите снова будильник на пару минут и вложите его в ящик, – предложил Витте. – Мне кажется, что вы сможете назвать причину неудачи мерзавцев сами.

Заинтригованный Лавров так и сделал. И, дождавшись сработки будильника, помещенного в тесный ящик, увидел, что молоточек не достает до взрывателей, бьет по стенкам ящика.

– Ящик слишком узок, – медленно констатировал он. – Вот чего не учли покусители…

– Совершенно верно, господин полковник, – кивнул Витте. – Сразу после неудавшегося покушения подрывники уехали в Москву, где Федоров, по наущению Казанцева, застрелил депутата Государственной дума профессора Иллоса. С новой бомбой эта парочка снова поехала в Петербург, чтобы довести дело со мной до конца. Однако Федоров, узнав из газет фамилию застреленного им профессора, понял, что стал марионеткой в чужих руках. И убил Казанцева ударом ножа в шею, когда тот снаряжал новую бомбу. А убив, пошел сознаваться в полицию. Герасимов запаниковал, отговорил убийцу от признания и спешно переправил его в Финляндию. Позже Федоров оказался в Париже и дал интервью газете «Матэн», в которой рассказал все подробности покушения и на меня, и на Иллоса.

– Я что-то слышал по этому поводу, – кивнул Лавров. – Федоров был арестован во Франции, но России его не выдали…

– Ну еще бы! – фыркнул Витте. – Еще бы: тогда голословное обвинение превратилось бы в свидетельские показания! Насколько я знаю, французский посол специально испрашивал Николая – заинтересована ли Россия и лично его императорское величество в выдаче бомбиста?

– И что государь?

– Николай ясно дал понять, что в России хватает проблем и без Федорова.

Помолчав, Лавров поинтересовался:

– В чем же все-таки вы видите причину такой ненависти к вам, ваше высокопревосходительство?

– Элементарно, – пожал плечами Витте. – Государь, как я уже упоминал, просто боится меня. К тому же он узнал, что я работаю над серьезной монографией, посвященной причинам войны с Японией и раскрывающей некоторые предшествующие войне события на Дальнем Востоке. Он неоднократно просил меня дать ему материалы этой монографии для высочайшего ознакомления – и сам, и через министра двора Фредерикса. Но я всякий раз отказывался – по причинам, которые вам должны быть понятны, господин полковник!

– Ваши опасения мне понятны, – кивнул Лавров. И, собравшись с духом, решил-таки спросить про то, о чем давно шептал весь Петербург. – Ваше высокопревосходительство, а с господином Лопухиным вы близко знакомы?

– С каким именно? – деловито нахмурился Витте. – Лопухины – древний дворянский род, возвысившийся, как вы, вероятно, знаете, благодаря браку Петра Первого и Евдокии Лопухиной. Я довольно близко знаком с действительным статским советником Владимиром Борисовичем Лопухиным[188], директором департамента общих дел МИДа…

– Ваше высокопревосходительство, я имею в виду другого Лопухина, экс-директора Департамента полиции, – с понимающей улыбкой поправил Лавров.

– Ах, этого… С Алексеем Александровичем мое знакомство носило шапочный характер, признаться.

– Прошу простить, ваше высокопревосходительство, но у меня другая информация на сей счет…

– Другая? – Витте внимательно поглядел на собеседника, тронул щепотью холеную бородку. – Ах да, конечно! Лопухин! Сейчас я попробую угадать: вы имеете в виду упорно циркулирующие в столице слухи о моем визите в Департамент полиции во время династического кризиса? И о чудовищном предложении, которое я якобы сделал Лопухину? Признайтесь, Владимир Николаевич, вы имели в виду именно это?

– Будучи лично, и отнюдь не шапочно, знаком с бывшим директором Лопухиным, я не могу представить причину, толкнувшую его поместить в личный дневник запись, названную вами чудовищной. Вот намеренное оставление им на своем рабочем столе дневника, раскрытого на этой записи, более объяснимо. Это в характере Алексея Александровича: не желая уподобляться болтливым великосветским кумушкам, он нашел способ донести ваш визит к нему до публики, а сделанные вами намеки широким достоянием гласности. Но, признаться, удивляет еще кое-что: будучи высокопоставленным лицом на правоохранном посту и получив подобное предложение, он был обязан принять гораздо более действенные меры реагирования, нежели оставление дневника на видном месте.

– Вот именно, господин полковник! Вот именно, – Витте живо поднялся из кресла и зашагал по кабинету, оживленно жестикулируя. – Если бы такое мое предложение имело место – разве не было бы первейшим долгом правоохранителя взять изменника за шиворот и официально доложить о его намерениях по инстанциям, включая наивысшую?! Ведь умолчание о заговоре само по себе является тяжким преступлением. Почему он промолчал, ежели все было так, как описано в дневнике?

– Я не знаю, ваше высокопревосходительство. Тут допустимы только гипотетические предположения…

– Какие же? – живо поинтересовался Витте, останавливаясь напротив Лаврова.

– Государь в то время пребывал в Ливадии, он был серьезно болен[189]. Причем настолько тяжко, что просто не мог отреагировать на подобную информацию. Схватить вас за шиворот, как вы изволили выразиться? А если бы Николай отдал Богу душу и на троне воцарился бы великий князь Михаил, упомянутый в том же дневнике? Тогда участь Лопухина была бы решена. Директор определенно лавировал – если, конечно, эта запись – не плод его больного воображения.

Витте рухнул в кресло, устало потер лицо ладонями.

– Мне ясен ход ваших мыслей, господин полковник. Принимая подлую провокацию Лопухина за доказанный факт, вы считаете, что государь вправе желать смерти человеку, злоумышлявшего на него самого. И я, соответственно, не имею морального права просить о помощи и защите…

– Позвольте, ваше высокопревосходительство…

– Прошу не перебивать! Да, я был с визитом у Лопухина в один из дней династического кризиса. И не отрицаю, что мы говорили о судьбе престола, рассматривали как вариант коронацию великого князя Михаила. Но клянусь вам жизнью своего внука, что я никогда не делал Лопухину не то что предложений – даже грязных намеков на сей счет. Я не могу объяснить, почему он возвел на меня столь тяжкий поклеп. И не могу, к сожалению, доказать, что ничего подобного не было: разговор был с глазу на глаз. Могу лишь задать вам вопрос, господин полковник: если бы я желал смерти Николаю – почему же первым из всего окружения забил тревогу и призвал к ложу больного государя толкового врача? Ведь именно рекомендованный мной профессор Попов поставил государю верный диагноз и начал правильное лечение! Оставим этот разговор, Владимир Николаевич. Пусть все идет своим чередом. Вы не верите мне и не хотите помочь. Если со мной случится страшное – вам придется жить с этим…

– Но почему же вы обратились именно ко мне, ваше высокопревосходительство?

– А к кому мне обращаться, милостивый государь? Уж не к полковнику ли Герасимову? – фыркнул Витте. – Я не только целеустремленный, но и весьма осведомленный человек, Владимир Николаевич. И я знаю о вашем честном отзыве на мою персону, который вы недавно подготовили по просьбе государя. Правда, он ожидал от вас кое-чего другого…

– Благодарю за искренность, ваше высокопревосходительство. И, если позволите, отвечу вам с той же искренностью. Я не разделяю ваших взглядов на переустройство русского государства. Кроме того, я русский офицер и принимал присягу своему царю и отечеству. И никогда не пойду против своего императора, чтобы я о нем не думал!

– Да кто же вас зовет на баррикады, Владимир Николаевич? – всплеснул руками Витте. – Боже упаси! Я просил у вас другого: защиты! Высочайшая милость – назначение меня главноуполномоченным на предстоящих мирных переговорах с Японией – последняя капля для моих убийц! Мир будет позорным для России, и вы не хуже меня знаете, что в Петербурге есть мощное лобби, добивающееся продолжения военных действий. Эти люди, как и Николай, убеждены, что я сумею добиться мира – причем на наименее позорных для России условиях. Меня предупредили, что вслед мне будет послан убийца – с тем, чтобы помешать передать в печать подготовленную монографию и сорвать подписание мира! Кстати говоря, монография пока не готова для печатания. Буду дорабатывать ее после поездки в Америку – если вернусь оттуда, конечно…

– Вы полагаете, что государь сделал свой выбор в вашу пользу, при этом ничуть не желая мира? Немного странно, вам не кажется, ваше высокопревосходительство?

– Это и называется политикой, господин полковник, – устало вздохнул Витте. – Одной рукой сделать то, что обязан сделать – даже против своего желания. А другой – заботливо сунуть палку в раскрученное собой же колесо… Между тем в вашей контрразведке работают профессионалы высокого класса, я наслышан о некоторых ваших делах, господин полковник. И, признаться, весьма сожалею, что в свое время был категорически против создания вашей секретной службы. Поверьте, я говорю сейчас об этом не для того, чтобы еще раз попытаться заручиться вашей помощью.

Лавров встал.

– Ваше высокопревосходительство, мне очень жаль, но… Если бы речь шла об угрозе вам со стороны иностранных агентов, то я счел бы честью оградить великого реформатора России от их преступных посягательств…

– Я понимаю вас, господин полковник, – Витте встал вслед за гостем. – Со внутренними врагами бороться вас никто не уполномочил. Да, вас просто не поймут. Простите, что отнял у вас много времени и просил того, чего не имел права просить… Я провожу вас…

Шагая к выходу вслед за хозяином дома через анфиладу[190] комнат, Лавров чувствовал немалые угрызения совести. По сути, он только что отказал в помощи тонущему в болоте – мотивируя это опасением запачкать рукава мундира…

Внезапно Витте остановился, прислушиваясь. И Лавров тут же услышал где-то неподалеку детский плач. Извинившись, хозяин распахнул боковую дверь, и Лавров увидел бонну[191] с малышом на руках. При виде Витте малыш тотчас перестал плакать и разулыбался беззубым ротиком. Поправив малышу чепчик и проворковав что-то ласковое, Витте тотчас вернулся к гостю:

– Извините, господин полковник. Это мой внук, Левушка Нарышкин. У него режутся зубки – а я обещал своей дочери, проживающей ныне в Париже, непременно доставить ей сынишку. Благо есть оказия, и я еду через Париж. Прошу, господин полковник…

Дойдя до прихожей, Лавров принял шляпу и трость от камердинера и шагнул в предупредительно распахнутую им дверь.

– Прощайте, господин полковник! Рад нашему знакомству. Еще раз прошу простить за отнятое понапрасну время…

Лавров остановился в дверях и вдруг круто повернулся к Витте:

– Когда вы уезжаете, ваше высокопревосходительство?

– Послезавтра…

– Кто вас сопровождает?

– До Парижа – моя супруга и бонна. Без них, боюсь, мне не справится с внуком. Кроме того, я беру с собой камердинера и секретаря – они едут со мной в Америку.

– Ваше высокопревосходительство, нам, вероятно, стоит вернуться в кабинет, – решился Лавров. – Мы забыли кое-что обсудить, Сергей Юльевич…

В кабинете Лавров, не садясь, повернулся к хозяину дома всем корпусом:

– Один из моих лучших наблюдательных агентов, подпоручик Новицкий, давно испрашивает у меня отпуск. Пожалуй, я подпишу его рапорт… Он весьма умен, решителен и храбр. Если вы готовы отказаться в поездке от услуг своего секретаря, Андрей Павлович Новицкий вполне может заменить его. Под видом вашего секретаря Новицкий все время будет рядом с вами, и в то же время будет иметь свободу передвижения. Но – никому ни слова, ваше высокопревосходительство! Даже супруге – ей скажете, что нынешний ваш секретарь для столь важной миссии не годится, и вы его увольняете. Или тоже в отпуск отправьте, не знаю…

– Господин полковник! – Витте, не сдержавшись, сделал шаг вперед, взял Лаврова обеими руками за плечи. – Владимир Николаевич, дорогой вы мой человек! У меня просто нет слов… Благодарю вас: вы не только лично меня – Россию спасти можете!

Сантиментов Лавров не любил, и при первой возможности сделал шаг назад, освобождаясь от дружеских объятий.

– Новицкий сделает все возможное для вашего благополучного путешествия, Сергей Юльевич. Однако прошу и умоляю: вы меня не видели и ни о чем не просили. Я подписываю рапорт подпоручика, и официально мне нет дела до того, где и как он проведет это время! И еще одно, ваше высокопревосходительство… Если Новицкий… Если с ним что-нибудь случится… Женой и детками он обзавестись не успел, а родители его небогаты. Так что потеря единственного сына…

– Не продолжайте, господин полковник! Я умею быть благодарным, поверьте. Если произойдет непоправимое – родители Новицкого получат пожизненный пенсион! Даже в случае моей смерти. Будьте покойны – и насчет вашего первого условия, и насчет…

Витте замялся:

– Послушайте, Владимир Николаевич, ради бога простите, но… Может быть, вы примете…

– Ваше высокопревосходительство! – в голове Лаврова зазвучал металл. – Я, кажется, не давал вам повода оскорблять меня предложением мзды за искренний порыв души! Не заставляйте меня взять свое предложение обратно…

– Молчу, молчу, Владимир Николаевич! Ради бога – простите еще раз.

– Подпоручик явится к вам для представления завтра, в это же время, ваше высокопревосходительство. Ну а засим – честь имею. Провожать меня не надо, ваше высокопревосходительство – дорогу к выходу я найду!

– Все-таки обиделся, – пробормотал вслед ему Витте, грозя сам себе кулаком в зеркало. – Старый дурень! До седых волос дожил, а благородные порывы души распознавать не научился…

⁂

Против ожидания генерала Трепова, работники в царских теплицах все же были. Несколько садовников в фартуках что-то подрезали в виноградном отделении, другие носили и подсыпали под фруктовые деревья конский навоз. И под крышей теплицы возились плотники – уплотняя рамы, заменяя кое-где многочисленные стекла. При виде генерала в парадном мундире все разговоры и оживленная перекличка под стеклянным куполом разом смолкли.

Фыркнув в густые усы – то ли от негодования, то ли от сладковатого теплого навозного духа – Трепов, не глядя по сторонам, зашагал по засыпанным морским песком дорожкам, ища место побезлюднее.

К счастью, полковник Герасимов не заставил себя ждать, и появился в теплицах за несколько минут до назначенного генералом времени. Оглядевшись и заметив массивную генеральскую фигуру, Герасимов поспешил к нему, прикрывая нос шелковым платком.

– Что, Александр Васильевич, от навоза носик свой благородный прячешь? В говне человечьем всю жизнь по локоть копаешься, а от навоза с царских конюшен рыло воротишь? Потерпи, полковник, потерпи!

– Да я ничего, ваше высокопревосходительство, – Герасимов поспешно скомкал и спрятал платок. – Продуло, должно, где-то…

– «Продуло»! – передразнил Трепов. – Смотри, как бы тебя от моих новостей поносом не пронесло! Ладно, слушай, полковник: Ноздря[192] отбывает из Петербурга уже девятого июля. Я, чтобы нам с тобой долго не ходить вокруг да около, дал Дубровину команду подобрать исполнителя. Денег ему дал и еще пообещал дать, коли не оплошает его человечек. Не своих, как сам понимаешь: из Кабинетских денег его величества[193].

– Само собой, – позволил себе хихикнуть Герасимов. – Видимо, здорово государю Ноздря печенку проел, коли наш «скупой рыцарь»[194] денег из своей шкатулки не пожалел!

– Ты язык-то укороти, полковник! – рявкнул Трепов, круто поворачиваясь к собеседнику. – Привык с быдлом своим язык распускать – а тут царская особа! Имей уважение!

– Извините, ваше высокопревосходительство, – сразу поспешил дать задний ход полковник. – Неоднократно слышав сие литературное сравнение от вас, я полагал, что…

– Не рано ли в калашный ряд с твоим рылом-то? – бесцеремонно перебил полковника Трепов. Однако тут же сообразил, что момент для «воспитания» выбран им неудачный, и на ходу перестроился. – Ладно, Александр Васильевич, забудем! Нервишки ни черту стали. Извини, коли обидел.

– Ничего, ваше высокопревосходительство! Это вы меня простите, несколько забылся. Да и волнуюсь, признаться, догадываясь о сути нашего разговора…

Трепов достал из внутреннего кармана объемистую фляжку, от души хлебнул, занюхал рукавом, протянул фляжку Герасимову.

– Благодарю, ваше высокопревосходительство! – Полковник сделал деликатный глоток, обтер после себя горлышко платком, вернул фляжку. – Слушаю вас внимательно!

– Пошли, погуляем на свежем воздухе, – предложил Трепов. – Что-то здесь и вправду душновато… Я вот что подумал, Александр Васильевич: если одного дубровинского исполнителя запустить, и все получится, то шансов скрыться у него не будет. Схватят! Тем более что за пределами родной отчизны, скорее всего, дело сотворится. И экстрадиции[195] в этом случае не избежать: Витте – официальное лицо, посол мира! А ежели исполнителя схватят, то шлепнуть его в твоем подвале «при попытке к бегству» никак не возможно будет. Значит, полноценное следствие, поиск заказчика и прочие прелести. Поплывет наш исполнитель, выдаст Дубровина. Вонючие газетчики тут же раскопают про сердечную дружбу государя с Союзом русского народа. Император и престиж России будут дискредитированы… Чуешь, куда я клоню, Александр Васильевич?

Герасимов давно уже понял, для чего он вызван, однако отвечать не спешил. Свою партию он должен был сыграть точно и безошибочно. И не разгневать страшного генерал-губернатора, которому подвинуть начальника охранки с занимаемого им кресла – раз плюнуть. И не создать себе репутацию «послушной тряпки», которой можно любую прореху заткнуть.

– Чего молчишь-то? – наседал меж тем Трепов. – Девственницу из себя корчишь? Запачкаться не желаешь? Есть у тебя соображения на сей счет?

– А если нет желания даже соображать про этакое? – решился Герасимов. – Если нету – что, другого искать станете, ваше высокопревосходительство? А для меня, чтоб не болтал, подвальчик подходящий на примете имеете?

Трепов от услышанного несколько опешил. И первой его реакцией было заорать, затопать ногами, поставить негодяя по стойке смирно и немедленно уволить с должности, без пенсионного обеспечения. Но, открыв уже рот, тут же его захлопнул, сообразил: именно этого от него и ждут!

Не дождется, мерзавец! Хочет играть на равных – что ж, сделаем вид, что игра идет на равных, решил он.

Откашлявшись, он прервал затянувшуюся паузу:

– Я гляжу, ты не в духе сегодня, Александр Васильевич? По службе что-то? Или личное?

– По службе и дома все в порядке, Дмитрий Федорович, – тут же ответил Герасимов, ожидая реакцию на свою фамильярность.

Скрипнув неслышно зубами, генерал-губернатор все понял, гордость проглотил. Пообещал лишь сам себе: погоди, Герасимов! Все твои дерзости отольются сторицей! Пересилив себя, улыбнулся:

– Так что, полковник, могу я на тебя рассчитывать?

– Как всегда, Дмитрий Федорович, – беззаботно пожал плечами Герасимов. – Однако такой сложной задачи, признаться, передо мной еще не стояло. В оперативном смысле разыграть все надо сверхточно, каждую мелочь предусмотреть. Ну, с первым исполнителем, положим, все ясно: нужен фанатик-черносотенец, коего Дубровин, надеюсь, подберет. А вот со вторым, с моим то есть – тут посложнее дело будет. Ведь исполнитель нумер два становится главной фигурой в операции.

– Полагаю, что тут нужен человечек из противного черносотенцам лагеря. То есть революционер с хорошим послужным списком. Из твоих «стипендиатов», – вставил Трепов.

– Лучше всего – из евреев, – продолжал размышлять вслух Герасимов. – Ноздрю ликвидирует монархист, а того, в порыве негодования – эсер-максималист, скажем. Идеальный вариант, Дмитрий Федорович!

– Хорошо мыслишь, полковник, – подбодрил Трепов. – Есть у тебя такой на примете?

– Чтобы черносотенца шлепнул? Хоть сегодня десяток таких героев предоставить могу, Дмитрий Федорович. Но есть нюанс один: идейный еврей-революционер тут не годится.

– Отчего же?

– Да от того, что в темную тут не сыграешь. Должен мой ликвидатор знать про то, что случиться с Витте? Должен. Знать и ждать – пока того шлепнут, чтобы в игру вступить. А идейный еврей на такое не пойдет. Ежели и согласится, то, ожидаючи, может и передумать. Ёкнет в головёнке жидовской что-нибудь – и постарается он не допустить ликвидации. Упредит Ноздрю, а то и уберет исполнителя нумер один раньше, чем тот свою партию сыграет… А найти идейного борца с душой подонка очень непросто, господин генерал! Трудно – если вообще возможно.

– Не перестраховываешься, Александр Васильевич? Идеальных-то людей вообще не бывает.

– Я исхожу из того, что мой человек должен застрелить убийцу Ноздри практически открыто. Как бы в порыве негодования от подлого преступления. И будет схвачен тоже практически неминуемо, Дмитрий Федорович. Дело закрутится, и следователи по такому громкому делу будут грамотные. А раз грамотные – значит, будут старательно отрабатывать версию запланированного двойного убийства. Выворачивать моего человечка наизнанку, всю его биографию «просвечивать».

– Ну, нам бы дело сделать. А следователей с дознавателями и укоротить всегда можно, – махнул рукой Трепов.

– Желательно, конечно, – согласился полковник. – А ежели не получится? Ноздря до Парижа по железке поедет, там его прищучить трудно: другие члены делегации рядом, жена с внучком, слышал, до Франции сопровождать его будет. В Париже у Ноздри переговоры правительственные, охрану к нему приставят наверняка. Так что оптимальный вариант, Дмитрий Федорович, это пароход. А ежели пароход, то стопроцентная мотивация для исполнителей нужна. Особенно – для моего. Начнут его пытать – чего в Америке этот эсеришка, скажем, забыл? А тому и сказать нечего… Тут все предусмотреть надо! А самое главное, повторяю, сам исполнитель. Даже и не знаю, где такого умельца сыскать…

– Отказываешься, никак, господин полковник?

– Боже упаси – не отказываюсь, Дмитрий Федорович! Времени мало дадено, чтобы кандидата подходящего найти, дело ему в Америке придумать. Опять же – денежки на такую поездку надобны – не за свой же счет посылать. Гм…

– Не за свой счет, говоришь? Слушай, Александр Васильевич, давай-ка сразу все точки над «i» расставим. Тебе что, недостаточно средств в секретный фонд из Департамента полиции поступает?

– Верьте слову: с хлеба на квас перебиваемся, Дмитрий Федорович. Спрос с меня за агентурную работу велик, а как до финансирования дело доходит, так в Департаменте и Министерстве сразу начинают за каждую копейку спрос учинять.

– Если ты на кабинетские деньги государя намекаешь, то шкатулка у него не бездонная. Давай вот что сделаем: напиши в департамент рапорт о нехватке средств в Секретном фонде. А я директору подскажу, чтобы он немедленно в МВД обратился. В общем, послезавтра твой Секретный фонд серьезно пополнят. Из казны. А ты к этому времени человечка мне подберешь. Договорились?

– Постараюсь, Дмитрий Федорович. Но наверняка обещать не могу-с! К тому же, ежели помните, мною еще ваше первое поручение относительно Ноздри не исполнено. Я имею в виду беспокоящую государя рукопись Витте, направленную против устоев самодержавия.

– Не поручение, а пожелание, полковник! И не мое, как понимаешь, а самого… А не напоминаю о сем пожелании по одной причине: чтобы спокойно порыться в его бумагах, надобно сбагрить Витте из его особняка надолго. Однако и тянуть с поиском этого исполнителя не стоит: тут всего-навсего опытный вор-домушник надобен. Таких-то у тебя в арсенале, надеюсь, воз и маленькая тележка!

– Вор-домушник не проблема, Дмитрий Федорович. Одного его в дом Ноздри пускать опасно: не ровен час, позарится там на цацку золотую супруги господина Витте. Или на сторожа напорется, да с перепугу делов наделает… А нам эти дела ни к чему, как я понимаю: едва с бомбистами успели кашу расхлебать.

– В общем, думай обо всем, полковник, – Трепов не желал выслушивать подробности поручений начальнику охранки. – Будь здоров и держи меня в курсе, понял?

Глава двадцать пятая

Шанхай

– Вам придется немного подождать, господин Берг.

– Что-то не в порядке с моими бумагами? – нахмурился Агасфер.

– О-о, разумеется, нет! С вашими бумагами все в порядке! Чистая формальность, господин Берг! Прошу присесть вон там, под электрическим вентилятором, – служащий банка почтительно подвел необычного клиента к нескольким «островкам» кресел под вращающимися лопастями. – Чай со льдом, лимонад, пиво? У нас также разрешено курить, господин Берг.

– Чай, – буркнул Агасфер, оглядывая кресла и направляясь в сторону одинокого джентльмена с красным цветком орхидеи в петлице пиджака. – Я смотрю, вы тоже курите, мистер? Разрешите присесть рядом?

Ошибиться было невозможно: за полчаса до закрытия, кроме изнывающих от августовской жары служащих и его самого, в помещении филиала Шотландского Королевского банка терпеливо курил один-единственный клиент.

– Мистер Пратт? – тихо поинтересовался Агасфер.

– Мистер Майк? – джентльмен положил перед ним визитную карточку, из которой следовало, что Джек Пратт является младшим партнером детективного бюро «Додсон и сын». – Ну и местечко вы выбрали для тайной встречи, мистер Майк! Мы выглядим с вами здесь как китайцы в синагоге…

– Зато никто не отирается рядом, – парировал Агасфер. – И вообще, господин Пратт: как я сообщил вашему старшему партнеру, я только что приехал в Шанхай и не знаю здесь никого и ничего.

Закурив, Агасфер бросил на столик свернутую газету.

– Список интересующих меня фирм и людей вложен в газету, мистер Пратт…

Отхлебнув из своего стакана, детектив придвинул к себе газету, развернул и пробежал глазами вложенный клочок бумаги. Его брови чуть дрогнули и поползли вверх. Отодвинув газету, Пратт внимательно поглядел на собеседника:

– Насколько я понял, речь идет о ваших будущих партнерах, мистер Майкл? Поздравляю вас с выбором! Каждый из них опаснее дикого вепря! А копаться в их бизнесе не более приятно, чем запустить руку в ящик с кобрами! Я, конечно, доложу мистеру Додсону о вашем деле, но результат могу сообщить уже сейчас: наше Бюро не берется за дела подобного рода!

– Ну а если мы абстрагируемся от персон, с которыми вы боитесь иметь дело, и сосредоточимся на нескольких фирмах? Например, на страховой конторе «Мицуи Буссан Кайся», пароходной компании «Ниппон Юсен Кайся», паре-тройке стивидорных[196] компаний из моего списка…

– Не трудитесь перечислять, мистер Майкл! – прервал детектив, выбираясь из своего кресла. – За всеми этими компаниями стоят те же лица из вашего списка. Кроме того, ваше дело пахнет политикой, а «Додсон и Сын» политикой не занимаются.

– Черт побери, мистер Пратт! Ну а таможенная служба в Шанхайском порту? Насколько я знаю, она контролируется Британией, а не перечисленными в моем списке лицами…

– Это верно, – осторожно признал детектив. – А что именно вас интересует на таможне?

– Грузовые манифесты[197] по всему порту за последние два года – общее число. Копии манифестов всех судов, направляющихся в Японию и прибывающих оттуда – тоже за последние два года. Реестр морских агентов[198], работающих в Шанхайском порту, с указанием адресов их контор.

– Надеюсь, вы отдаете себе отчет в объеме заказанной информации, мистер Майк? В Шанхайском порту ежедневно швартуются десятки кораблей. А вам нужны данные за два года… С реестром морских агентов попроще, но все равно требует большого времени.

– Ближе к делу, мистер Пратт: когда и сколько?

– Думаю, что нужные вам сведения и копии манифестов мы сможем добыть вам не раньше, чем через десять дней. Что касается стоимости наших услуг, то тут окончательное слово за мистером Додсоном. Думаю, что не меньше тысячи мексиканских долларов[199].

– Плачу три тысячи, если сведения будут предоставлены мне не позже чем через три дня, мистер Пратт…

– Думаю, это приемлемо, – подумав, согласился детектив. – Как насчет аванса? Мне бы не хотелось попасть в ситуацию, когда мы бросим на выполнение данного поручения все ресурсы, а вы вдруг передумаете покупать заказанное. Или пятерка пронюхает, что вы под нее копаете, и нам будет просто некому продать то, что вы заказали…

– Вот как? – пробормотал Агасфер. – Надеюсь, ваше бюро гарантирует конфиденциальность обращений? Я могу надеяться, что вы не побежите прямо отсюда докладывать всемогущей пятерке» о любопытном иностранце?

– Насчет этого можете не беспокоиться, мистер Майкл!

– Как я получу нужные документы?

– Пожалуй, в этом же банке, в это же время. Только не приходите с газеткой, как нынче, – предупредил детектив. – Документов будет много… Вот что, мистер Майкл: неподалеку отсюда есть лавка кожаной галантереи и дорожных принадлежностей. Зайдите в эту лавку и купите портфель как у меня. При встрече через три дня мы обменяемся портфелями. Сумму по окончательному расчету вложите в предназначенный мне портфель. И набейте его старыми газетами: мой портфель будет полным!

– Понятно, – кивнул Агасфер.

– И позвольте совет напоследок, мистер Майк: если у вас есть лишние денежки, не спешите вкладывать их в совместный бизнес с господами из вашего списка.

– У меня тоже есть к вам последний вопрос, мистер Пратт: может, вы порекомендуете – разумеется, неофициально – менее щепетильную детективную контору, которая может помочь в решении моей проблемы?

– Детективную контору? – детектив рассмеялся. – В Шанхае вы такой конторы не найдете, уверяю вас! Но кое-какую информацию я вам могу дать: господин Одагири и директор «Иокогама Спешл Банка» господин Чоо – японцы с китайскими корнями, что обеспечивает им лояльность и защиту китайской общины Шанхая. Кроме того, генеральный консул и руководитель страхового общества господин Ямамото женаты на сестрах-китаянках из весьма высокопоставленных семей. Этот факт добавляет им симпатий местного населения – но не всего!

– Вот как?

– Поскольку вы приезжий, я немного введу вас в курс: всеми темными делами в Китайском поселении Шанхая вершат две банды, именующие себя патриотическими обществами. Между этими бандами существует постоянный «вооруженный нейтралитет», который несколько раз в год «взрывается» кровавыми стычками. И наконец, суть информации для вас: одна из банд находится под контролем господина Одагири, а другая, соответственно, противостоит ей. Поищите, мистер Майкл, врагов интересующих вас людей – и, возможно, вы удовлетворите свое любопытство. Однако имейте в виду, что это весьма рискованное занятие!

– Погодите, а где их искать?

– Поищите их в опиекурильнях на юге Старого города, мистер Майк. Разумеется, Безухого Ху вы там не найдете, но если очень постараетесь, то вас с ним сведут. Еще раз – прощайте, мистер Майк. Успеха вам не желаю – потому как вся затея представляется мне безумной…

Слегка поклонившись, господин Пратт покинул помещение.

Попивая холодный чай между затяжками «манилы», Агасфер мрачно размышлял о том, что только что услышал. Пока что задача, поставленная перед ним Осамой, представлялась ему почти неразрешимой. Рыскать по опиекурильням в поисках китайского бандита Безухого Ху – благодарю покорно!

– Господин Берг? – прервал его размышления давешний служащий. – Ваш счет в «Шотландском Королевском» открыт, однако для свободного доступа к своим активам необходимо еще одно подтверждение из Японии, от господина Демби. Ему уже направлена соответствующая депеша, однако ответ придет в лучшем случае завтра. А сейчас прошу следовать за мной. Вице-президент нашего банка готов подписать ваши бумаги.

⁂

Встреча Агасфера с могущественной шанхайской пятеркой прошла, говоря языком дипломатов, в теплой и непринужденной обстановке. Каждый из соратников генерального консула без обиняков доложил приезжему «ревизору» из Токио о своей деятельности и своем вкладе в общую копилку. Не моргнув глазом, Агасфер выслушал откровенные признания о контроле за ввозом в Шанхай опия, о доходах с «курируемых» логовах курильщиков опия, о санкционированных поборах с владельцев пароходов, заходящих в порт и снаряжаемых здесь, о махинациях на местной бирже.

Обо всем этом и прочих официальных составляющих финансовой деятельности пятерки Агасфер знал из отчетов, ежемесячно посылаемых консулом Одагири в токийский Inteligent Departament[200]. Знал он и о десяти процентах отчислений, которые пятерка официально оставляет в своем распоряжении в качестве оплаты их «нерегламентированных» услуг и на «развитие бизнеса». Суммы были впечатляющими, однако Осама утверждал, что на самом деле Одагири и его шайка выкачивают из Шанхая гораздо больше…

Склонившись над крупномасштабной картой Шанхая со специальными пометками, Агасфер слушал пояснения господина Хаяси – владельца пароходной компании и ответственного за разведочную работу в огромном городе. На карте, Шанхай был разбит на участки, коих Агасфер насчитал три с лишним десятка. Здесь же были обозначены и центры этих участков. В одном случае это была сапожная мастерская «Дайбацу», в другом – несколько смежных номеров в отелях, в третьем – целый особняк. Усмехнувшись про себя, Агасфер мысленно отметил, что его поселили прямо напротив одного из Центров, замаскированных под зеленную лавку и ресторанчик при ней. Ресторанчик носил весьма поэтическое название «Сад вечной весны».

На этой карте были отмечены и опиекурильни, привлекшие внимание Агасфера.

– Хаяси-сан, у меня к вам вопрос, – обратился он к «докладчику». – В списке, который вы мне показывали несколько минут назад, фигурировало 137 тайных заведений с подачей опия. А на карте я насчитал 254 значка, обозначающих опиекурильни. Это что – неучтенный источник доходов, ошибка или неконтролируемость более сотни заведений?

– Это не ошибка, господин Берг, – покачал головой Хаяси. – Обратите внимание, что все неучтенные опиекурильни находятся на юге Старого города. К сожалению, это территория неподконтрольной нам банды Безухого Ху.

– А у вас есть и лояльные китайские банды? – поинтересовался Агасфер.

– Да, господин Берг. Нам помогает «Патриотическое движение справедливости» доктора Сунь Ятсена – по сути, такая же банда, только с революционной «подкладкой». Доктор Сунь контролирует значительную часть Старого города. Правда, – Хаяси криво улыбнулся. – Правда, наша «дружба» с доктором сродни костру, который надо постоянно подпитывать топливом, иначе он погаснет. Так что часть наших доходов уходит на поддержку «Патриотического движения справедливости».

– Понятно. Видимо, без этого не обойтись, – констатировал Агасфер. – А вы не пробовали стравить эти банды, чтобы они перебили друг друга, оставив вам весь доход от реализации опия?

– Банды и без нас постоянно враждуют, – вмешался Одагири. – Приходится прилагать немало сил для того, чтобы эта война не вспыхнула на улицах Шанхая. Если она начнется, пострадают очень и очень многие жители города, в том числе и в иностранных сеттльментах.

– Да, вам тут, конечно, виднее, Одагири-сан. Что ж, официальную часть нашей встречи я полагаю законченной. Если не возражаете, господа, я заберу эту карту с собой: она мне может пригодиться.

– Зачем она вам, господин Берг? – нахмурился банкир Чоо.

– Каждый из нас, господа, выполняет свою работу, так что прошу не обижаться, – добродушно улыбнулся Берг. – Скорее всего, я посещу несколько участков и поговорю с людьми, которые ответственны за свою территорию. Возможно, попрошу показать мне какие-то бумаги, документы…

– И все же я не понимаю, – упрямился банкир. – Нам что, не доверяют?

– Не спорьте, Чоо-сан, – вмешался Одагири. – Вы не подумали о том, что будет, если по возвращению господина Берга в Токио у него спросят: высовывал ли он свой нос за пределы консульства? Раз уж он здесь – пусть смотрит все, что считает нужным. Хаяси-сан, я прошу поставить ваш персонал в известность о том, что к ним может явиться господин Берг. Предупредите, что ему нельзя чинить никаких препятствий.

Агасфер склонил голову:

– Благодарю, господин генеральный консул. Ваша открытость и готовность к сотрудничеству будет отмечена мной в итоговом отчете о своей поездке.

– Не пора ли нам переселиться в более непринужденную атмосферу отдыха и наслаждений? – жизнерадостно поинтересовался владелец страховой компании Ямомото. – Я слышал краем уха, что наш гость интересовался традиционным шанхайским гостеприимством?

– Да, но… Дело в том, господа, что в банке, на который я рассчитывал, меня постигло разочарование, – с неохотой признался Берг. – Мне открыли счет, однако пользоваться им я смогу только с завтрашнего дня. А иены, которыми меня в изобилии снабдили в Токио, пользуются в Шанхае, к сожалению, не слишком большой популярностью.

– Какие мелочи, господин Берг! – покачал головой Одагири. – Среди нас есть банкир, который с удовольствием отдаст распоряжение служащим «Иокогама Спешл» о том, чтобы вам немедленно поменяли иены на любую желаемую валюту. Причем по специальному курсу. Не так ли, Чоо-сан?

– Безусловно, – поддакнул владелец банка, хотя его лицо выражало отнюдь не удовольствие. – И вам совершенно не стоит беспокоиться о деньгах при посещении ресторана: вы наш гость, господин Берг. И наша обязанность – проявить все возможное гостеприимство.

⁂

Пять с половиной часов спустя Агасфер тяжело поднимался по лестнице в предоставленную ему квартиру, в который раз поражаясь удивительному аппетиту азиатов вообще и китайцев в частности.

В ресторан «Серебряный заоблачный дождь» его и могучую пятерку доставили со сдержанным шиком, на четырех автомобилях, в сопровождении полудюжины крепких вооруженных охранников. Почти все низенькие столики в ресторане были заняты китайцами – высокими и низенькими, толстыми и тощими. Общей деталью у людей за столиками было множество перстней и колец на пальцах у каждого – признак богатства и респектабельности.

При виде консула и его команды гомон в ресторане мгновенно стих. Многие почтительно, с достоинством или подобострастно приветствовали именитых гостей, почтивших своим присутствием это капище еды.

Аппетит у всех присутствующих был такой, словно люди голодали неделю. Едва стихла сдержанная суматоха по поводу прибытия редких гостей, как гомон в ресторане потихоньку возобновился. Официанты не успевали подносить гостям бесчисленные тарелочки, деревянные лакированные коробочки с едой, какие-то плошки… Посетители, удивительно быстро орудуя палочками для еды, опустошали тарелки и плошки едва ли не раньше, чем несчастные официанты успевали отойти и снова призывно поднимали руки, щелкали пальцами и окликали официантов, требуя новой еды и напитков.

Почти на каждом столике стояли бутылки с китайской водкой «Маотай»[201], чайники с подогретыми винами[202], причем предпочтение отдавалось желтым. Однако, по наблюдению Агасфера, здешние посетители пили мало и словно между делом – главным процессом все же была еда.

Нащупывая в кармане ключи от квартиры, Агасфер громко фыркнул, припоминая, что его трюк с третьим звонком по общественному телефону вполне удался. Его ни на мгновение не оставляли одного. Стоило ему встать и направиться в шикарный туалет, отделанный мрамором и деревянными лакированными панелями, как он тут же наполнялся молчаливыми людьми с быстрыми глазами. Стоило задержать взгляд на каком-либо посетителе, как наблюдатели, расположившиеся за соседними столиками, тоже начинали пристально глядеть на этого человека. И когда вечер подошел к концу, все соглядатаи, включая могучую пятерку, казались несколько разочарованными тем, что никакой встречи человека из Токио с кем бы то ни было не произошло.

Впрочем, трюк не был мальчишеской выходкой. Скорее, это был эксперимент с довольно мрачными результатами: человеку из Токио показали, что хозяева Шанхая – люди серьезные, и все его попытки сделать что-то незаметно для них обречены на неудачу.

Открыв дверь, он с удивлением заметил плошку с горящей свечой на полу, в нескольких шагах от входа. Агасфер протянул руку, нащупывая электрический выключатель, но свет включить не успел: у самого уха раздался громкий шепот:

– Свет не включать! Молчать! Сесть на пол! Руки держать на виду!

Команду подтвердил твердый предмет, упершийся в шею Агасфера. Предмет был круглый и не мог быть ничем иным, как стволом револьвера.

⁂

То, что Однорукий в ресторане ни с кем не встретился, консула Одагири не успокоило. Отправив его в конце вечера из ресторана домой, он сделал знак Мори, чтобы тот сел в его автомобиль.

– Ну и что вы думаете о нашем госте, Мори?

– Не знаю, что и думать, Одагири-сан, – признался тот. – Как вы могли заметить, Однорукий ни с кем не встретился. Более того: мои люди поговорили с метрдотелями, и те клянутся, что ни одного нового посетителя в ресторане нынче не было.

– А что с телефонистом? Он вспомнил третий звонок? С кем он соединял звонившего с уличного телефона гэйдзина?

– К сожалению, телефонист оказался провинциальным дурнем, работающим на подстанции всего несколько дней. С большой долей неуверенности он лишь припомнил, что воткнул штекер соединительного провода в гнездо второго или третьего ряда сверху на левой панели. Я съездил на подстанцию лично, Одагири-сан: каждый ряд панели содержит двадцать четыре гнезда с телефонными номерами…

– Избавьте меня от этих гнусных технических подробностей, Мори, – резко перебил консул. – Мне нужен результат! Вы уверены, что телефонист ничего не скрывает?

– Ему ни к чему скрывать что-либо, Одагири-сан…

Тем не менее, вернувшись в консульство, Одагири лично спустился в комнату для допросов, где все еще валялся в луже крови несчастный телефонист. Консул поморщился, чувствуя, как от запаха бойни к горлу подступает тошнота, поспешно прикрыл нос платком и махнул рукой:

– Кончайте с телефонистом, Мори. Как поступить с телом – вы знаете. Проследите, чтобы его выбросили где-нибудь подальше от моего дома. Замените персонал на подстанциях на более опытных и сообразительных людей и прикажите обращать особое внимание на звонки с уличных телефонов. Отслеживать все! И приготовьте мне список всех телефонных абонентов с верхней части панелей, или как они там называются. Я не сомневаюсь, что Однорукий слишком умен, чтобы звонить со своего домашнего телефона. Если он захочет кому-то позвонить, то, несомненно, что будет пользоваться уличными.

Мори молча сломался в поклоне – уже в спину поспешно покидающего подвал консула.

⁂

Агасфер был умело обыскан, у него нашли и отобрали пистолет. Продолжая давить стволом револьвера ему в шею, визитер снова зашептал ему на ухо:

– Вы, очевидно, знаете, что ваша квартира в бординге прослушивается: я обнаружил во время вашего отсутствия несколько слуховых ходов из вашего жилища в квартиру наверху. Но ходов наверняка больше, могут быть и «глазки». Сейчас вы встанете и, громко топая и что-нибудь бормоча, пройдете в правую комнату. Вам не стоит беспокоиться, господин Берг: я не причиню вам вреда! Можете повернуться – только медленно, прошу вас.

Поднимаясь с пола, Агасфер обернулся и увидел прижавшегося к стенке китайца в черных холщовых штанах и такой же рубахе навыпуск. В одной руке китаец держал внушительного вида револьвер, другой быстро достал из заплечного мешка… куклу. Агасфер сразу узнал большой белый гребень в ее прическе: эту куклу он некоторое время назад передал французскому журналисту. Тот обещал вручить ее русскому резиденту в Шанхае. Как она оказалась у этого китайца? Откуда он знает его оперативный псевдоним?

А тот, снова прижав револьвер – теперь уже к спине Агасфера, – зашептал в ухо:

– Идите же вперед. И не забывайте громко топать и говорить вслух: ваши соседи-осведомители знают, что вы вернулись домой. Долгая тишина в квартире может их насторожить!

Агасфер послушно затопал в комнату, где уже стояла заправленная европейская кровать.

– Черт бы побрал этого Одагири с его желтым вином! – Он старался говорить голосом пьяного человека и для правдоподобности иногда икал. – Пьется как кипяченый лимонад, но с ног сбивает. Подумать только: я заснул прямо в прихожей…

Покосившись на китайца, он увидел, как тот одобрительно кивает и показывает револьвером на кровать. Неслышными шагами обогнав Агасфера, незваный гость сдернул одеяло, забрался на кровать с ногами и накинул плотную ткань на голову. Жестом он приказал Агасферу сесть рядом и накинул оставшуюся часть одеяла на него.

– Теперь мы можем поговорить, господин Берг, – прошептал он. – Но еще лучше, если вы включите патефон.

Выполнив очередное пожелание незнакомца, Агасфер вернулся на кровать и снова накрылся одеялом.

– Кто вы такой, черт возьми? Если друг – то почему тыкаете в меня револьвером? Откуда у вас эта кукла?

– Меня прислал хозяин, консул Павлов. У него есть свой человек на таможне, который отслеживает прибытие всех гостей японского консула. От него он узнал о вашем прибытии. Он же дал мне эту куклу, чтобы я показал ее вам, – китаец говорил по-русски довольно сносно. – Господин Павлов желает встретиться с вами, но не знает, сможете ли вы уйти из-под наблюдения японцев…

Агасфер открыл было рот, чтобы повторить свои вопросы насчет поразительной осведомленности посланника, однако осекся. Помолчав, он придвинулся к уху китайца:

– Меня «опекают» очень плотно. Думаю, что и за Павловым присматривают, так что дневная встреча исключена. А ночью… Я совсем не знаю Шанхая и китайского языка, – признался Агасфер. – Кроме того, мне сказали, что город небезопасен для европейцев, и я вовсе не желаю очутиться в сточной канаве с пробитой головой или с ножом в спине…

– Это в первую очередь касается Старого города, – успокоил его визитер. – Ваша квартира расположена всего в двух кварталах от Английского сеттльмента, тамошние улицы всю ночь патрулирует полиция. На улице, у соседнего бординг-хауса, вас ожидает наш рикша, его зовут Дзи. Он отвезет вас туда, где ждет автомобиль, который доставит вас к Павлову.

Агасфер снова открыл было рот, но китаец перебил:

– А я останусь здесь и буду создавать видимость вашего присутствия в доме.

– Откуда ты знаешь русский язык? – помолчав, поинтересовался Агасфер. – Мне говорили, что здешние китайцы не любят русских.

– Я не китаец, а кореец. И имел честь работать с господином Павловым еще в Сеульской посольской миссии. Мое православное имя Матвей, корейское – Ким. Здесь я просто маскируюсь под китайца…

– Понятно. Мне, видимо, лучше воспользоваться наружной пожарной лестницей: за входом в дом наверняка присматривают. Кроме того, прямо напротив моего дома – один из конспиративных участков японского консула.

Визитер кивнул:

– Да, я знаю – в задних помещениях зеленной лавки.

– Где именно меня ждет автомобиль?

– Там, куда отвезет вас Дзи. Но вы упомянули пожарную лестницу? – Визитер деликатно коснулся рукой протеза левой руки Агасфера. – Если сможете, то замечательно. Но надо переодеться в темную одежду…

– Не впервой, – буркнул тот. – Верните пистолет, Матвей.

– Пожалуйста. У вас есть карта Шанхая? Очень хорошо, – визитер склонился над картой. – Вот ваш дом, напротив – японский участок. Вам надо подойти к соседнему бординг-хаусу и найти Дзи. Тот отвезет вас прямо к автомобилю и будет ожидать вашего возвращения. Это вот здесь. Потом Дзи привезет вас обратно. Не теряйте времени, господин Берг!

⁂

Стараясь производить как можно меньше шума, Агасфер спустился по пожарной лестнице в душную темноту шанхайской улицы. Постоял немного под стеной здания, прислушиваясь и ожидая, пока глаза привыкнут к темноте. На другой стороне улицы тускло светилось несколько окон, где-то вдали звучала тягучая мелодия, то и дело прерываемая придушенными воплями.

Убедившись, что его «выход из дома не привлек ничьего внимания, Агасфер двинулся вдоль стены, сжимая в правой руке подарок Матвея – короткую металлическую трубу в резиновой обмотке. «Пистолет – это очень громко и только в самом крайнем случае, господин Агасфер. Труба – тихо и удобно». Очередной шаг – и Агасфер наступил на что-то мягкое. Это мягкое задвигалось, застонало, невидимые пальцы вцепились в черные брюки Агасфера.

Не раздумывая, он коротко пнул нищего и двинулся дальше. Из темноты послышался короткий стон, и ноги Агасфера освободились. «Под стенами домов в Шанхае часто ночуют нищие, господин Агасфер. Если наступите – просто пните посильнее и идите дальше». Стена наконец кончилась. Еще несколько шагов – и он под следующим домом. Рикши пока не видно…

На коляску с поднятыми вверх ручками-оглоблями он наткнулся неожиданно. Из коляски раздалось ворчание.

– Дзи? – тихо спросил Агасфер, потирая скулу и радуясь, что ручка не воткнулась ему в глаз.

– Да, господин, – из коляски неслышно выбралась чья-то тень. – Садитесь, господин…

Агасфер на ощупь забрался в коляску, недоумевая – как в такой темноте его повезут. Но чиркнула спичка, затеплился керосиновый светильник. Взяв ручку светильника в зубы, рикша побежал по ночной улице. Впереди него по земле прыгало тусклое желтое пятно света.

Рикша повернул раз, другой – и вот впереди прорезалась освещенная улица: это была уже территория сеттльмента. Здесь ярко светили электрические фонари на столбах, сквозь щели в ставнях окон первых этажей пробивался свет, слышались голоса и музыка. Двое полисменов-сикхов[203] сошли с тротуара и заступили было рикше дорогу, однако, разглядев в коляске европейца, поспешно расступились.

Сделав еще один поворот, Дзи, переводя дыхание, наконец остановился перед прижавшимся к обочине закрытым «рено». Выбравшись из коляски, Агасфер неуверенно двинулся к автомобилю. Хлопнула дверца, шофер в очках-консервах, сдвинутых на лоб, поклонился, забежал вперед и завел мотор. Двигатель застучал. Шофер проворно распахнул перед Агасфером пассажирскую дверцу:

– Vous êtes l'invité de monsieur Pavlov? Je vous prie, monsieur.[204]

– Je vous remercie, – Агасфер забрался в авто, захлопнул дверцу. – Nous avons jusqu'où aller?[205]

Севший за руль шофер поднял руку и трижды раскрыл все пальцы.

⁂

…Нищий, которого пнул Агасфер, дождался, пока прохожий отойдет подальше. Бесшумно поднялся и перебежал улицу, постучал в запертую дверь зеленной лавки. Дверь тотчас же отворилась: у окна рядом с ней дежурил наблюдатель участка.

– Чего тебе надо? – зашипел он на нищего. – Нельзя покидать свой пост!

– Мимо меня только что прошел лаомаодзы[206], – доложил нищий. – Возможно, это Однорукий, за которым нам приказано следить…

Наблюдатель тихо рассмеялся:

– Подойти ко мне и погляди, черепаший сын. Видишь окна на втором этаже? Шторы плотно закрыты, но в комнатах горит свет. Время от времени на шторах мелькает тень – он дома! Признайся, что ты просто хотел выпросить лишнюю порцию опия!

– Порция опия никогда не бывает лишней, – возразил нищий. – Но мимо меня прошел европеец, я уверен. Я успел пощупать его брюки – шанхайцы такие не носят. И обувь – у всех здешних легкие сандалии, а лаовай пнул меня ногой, обутой в тяжелый высокий ботинок со шнуровкой…

Аргумент был весомым, и наблюдатель, отойдя в глубину лавочки, снял телефонную трубку и назвал номер. Ему ответил соглядатай, живущий в бординге Агасфера, только этажом выше. Он подтвердил, что постоялец у себя дома: он слышит его шаги, бормотанье, звуки патефона. Дав отбой, наблюдатель с руганью вытолкал нищего за порог, приказав возвращаться на место.

⁂

Откинувшись на спинку сиденья, Агасфер подумал о превратностях судьбы. Он и сам намеревался разыскать в Шанхае русского резидента, однако не представлял, как это сделать при тотальной слежке. И вот, на тебе… «Если гора не идет к Магомету…»

Через четверть часа езды шофер круто свернул в арку между двумя домами, затормозил и посигналил клаксоном. В стене немедленно распахнулась дверь, и возникший в проеме молодой человек призывно махнул Агасферу рукой.

– Nous sommes arrivés, monsieur, – повернувшись к пассажиру, шофер сверкнул улыбкой. – Je vais vous attendre ici.[207]

Пропустив Агасфера вперед, молодой человек тщательно запер дверь и пошел вперед по длинному коридору. У одной из дверей он остановился, постучал костяшками пальцев. Дверь немедленно распахнулась, и на пороге возник человек лет сорока пяти, в коричневой тройке. Он улыбнулся и отступил в сторону:

– Господин Берг? Добро пожаловать в Русское консульство! Позвольте представиться: действительный статский советник Павлов. Прошу прощения за ночной анабасис[208] – но иначе здесь, похоже, не встретиться. Проходите, присаживайтесь. Будем знакомиться: меня зовут Александр Иванович.

– Меня зовут… Михаил Карлович, – Агасфер поймал себя на том, что не сразу вспомнил собственное русское имя-отчество.

– Когда мне донесли, что в Шанхай прибыл некий Берг и что его встречали люди японского консула, я и подумать не смел, что это вы, Михаил Карлович! – Павлов откупорил бутылку вина, плеснул в бокалы. – Но примета, Михаил Карлович, ваша уникальная примета! Простите, конечно, – но услыхав о протезе левой руки, я понял, что это вы! Вот, значит, вы какой!

Чуть склонив голову набок, Павлов разглядывал сидящего напротив гостя внимательно и доброжелательно, с легким прищуром глаз.

– Какой же? – непроизвольно вырвалось у Агасфера.

– Свой, русский, черт возьми! И в качестве кого! Ревизор второго отдела Императорского Генерального штаба Японии, не больше и не меньше! Быстрая карьера, примите мои поздравления, Михаил Карлович…

– Да вот так уж получилось, ваше превосходительство.

– Перестаньте, Михаил! Я ж сказал: Александр Иванович. Какое тут может быть «табелирование»![209]

– Хорошо, Александр Иванович, – покорно согласился Агасфер.

– Кстати, вам привет от полковника Лаврова. Помните, надеюсь?

– Уже полковник? Разумеется, помню…

– Как ваша семья, Михаил? Жена и сынишка, по-моему?

– Семья в Нагасаки, благодарю, – помрачнел Агасфер. – Фактически Настенька и Андрейка – в заложниках у моего куратора из второго отдела.

– Неприятно, весьма неприятно, – сочувственно отозвался Павлов. – Но война, считайте, закончилась. Наша делегация, судя по сообщениям телеграфных агентств, выезжает в Америку не сегодня-завтра – чтобы сесть за стол мирных переговоров с японцами в Портсмуте. Глядишь, все и образуется…

– Давайте поговорим о деле, Александр Иванович, – поспешил перевести разговор с великосветской, но больной для него темы Агасфер. – К тому же у нас не слишком много времени…

⁂

Каждый из членов могучей пятерки имел в Шанхае если не особняк, то вполне комфортную просторную квартиру. Имелось у каждого и личное помещение в японском консульстве – на тот случай, если обстоятельства потребуют скоординированных и быстрых действий. Визит в Шанхай Однорукого был сочтен консулом именно особым обстоятельством, и по его просьбе Мори, Хаяси, Ямомото и Чоо договорились по очереди курировать работу круглосуточного разведцентра. В первую ночь выпало дежурить Ёситаро Мори.

Переодевшись после «званого ужина» в легкий домашний костюм, около полуночи он покинул личные апартаменты и направился в комнату дежурного секретаря, более напоминающую диспетчерский пункт крупного предприятия. Сюда круглосуточно стекались все детали жизни Шанхая.

Приоритетным направлением деятельности разведцентра было наблюдение за аккредитованными в Шанхае дипломатами – в первую очередь, разумеется, русскими. Круглосуточно контролировался и порт, где днем и ночью не затихала жизнь, ежедневно приходили и уходили, грузились и разгружались десятки судов.

Дежурный секретарь принимал информацию по четырем телефонным аппаратам, два его помощника принимали и обрабатывали доставленные курьерами и посыльными донесения с участков.

Некоторое время Мори, усевшись за свободным столом, с ленивым любопытством наблюдал за ночной жизнью разведцентра, и без того хорошо ему знакомой. Поймав взгляд одного из помощников секретаря, он сделал ему приглашающий жест.

– Ну, что там поделывает наш Однорукий гэйдзин? – поинтересовался Мори.

– Примерно час после возвращения он ходил по квартире, несколько минут назад свет у него погас, и все звуки прекратились, – доложил помощник. – Наблюдатель с участка напротив бординга Однорукого молчит – значит, там ничего не происходит, Мори-сан.

– Дипломаты?

– Все как обычно, Мори-сан. Ах да: автомобиль французского консула покинул гараж около десяти часов вечера и до сих пор туда не вернулся. Он был замечен нашим осведомителем на авеню Эдуарда VII, на территории Английского поселения. Осведомителю удалось заглянуть в стоящий автомобиль: никого, кроме шофера, он не заметил.

– Я еще не совсем освоился в Шанхае. Покажите на карте – где стоял автомобиль?

Вместе с помощником Мори подошел к огромной настенной карте Шанхая, утыканной разноцветными флажками и испещренной специальными пометками.

– Вот здесь, Мори-сан, – показал указкой помощник секретаря.

– Угу… А где бординг, где поселился Однорукий? Вот здесь? – Мори зевнул. – В принципе, это не очень далеко. А можно сейчас узнать про этот автомобиль?

– Это потребует нескольких минут, Мори-сан.

– Ничего, я подожду. Да, и позвоните все-таки наблюдателю в зеленной лавке.

– Слушаюсь, Мори-сан! – Помощник отошел к своему телефону, сделал пару звонков, полистал стопку донесений на столе у секретаря и вернулся. – Автомобиль теперь стоит у конспиративной квартиры русского консульства, на территории Французской концессии. В этом нет ничего необычного, Мори-сан: русский резидент Павлов часто пользуется автомобилями французов. Скорее всего, к Павлову привезли какого-то посетителя из Британского сеттльмента, и шофер ждет, чтобы отвезти его обратно.

– За жильем Однорукого наблюдают только из лавки и квартиры сверху?

– Нет, Мори-сан. Возле окон квартиры дежурит еще один осведомитель, переодетый нищим.

Поразмыслив, Мори велел помощнику еще раз перезвонить в зеленную лавку и как следует порасспрашивать у нищего – не заметил ли тот ничего подозрительного? Ему не давал покоя невыясненный третий дневной звонок гэйдзина и то, что его бординг расположен всего в нескольких кварталах от места, где стоял французский автомобиль. Скорее всего, это было совпадением, но…

– Единственное донесение от нищего – то, что его пнул какой-то прохожий европеец. Нищий определил это по ткани брюк прохожего и его высоким тяжелым ботинкам. Местные жители носят другую обувь, – сообщил помощник секретаря. – Европеец вскоре сел на рикшу, и тот повез его в сторону Британского сеттльмента. Хотя наблюдатель и полагает, что нищий мог все это придумать, чтобы получить мелочь на порцию опия, я все же позвонил в полицейский участок в том районе. Двое патрульных видели рикшу, и не остановили его только потому, что в коляске сидел европеец.

– Хорошая работа, – скупо похвалил Мори. Еще в ресторане он обратил внимание на то, что легкий светлый костюм Однорукого плохо сочетается с высокими тяжелыми черными ботинками. – У нас есть дежурный автомобиль?

– Конечно, Мори-сан. Вы поедете один?

– Разумеется, нет, дурень! Посадите туда двух вооруженных людей, и пусть они меня подождут. Перезвоните в полицейский участок: пусть патруль проверит место стоянки французского автомобиля: не отирается ли поблизости тот самый рикша? Если он там, то не задерживать, только наблюдать – пусть укроются где-нибудь поблизости. Предупреди, что нам может потребоваться помощь…

⁂

– Значит, ваш японский куратор подозревает, что местная пятерка обкрадывает спецслужбу, – констатировал Павлов, выслушав рассказ Агасфера. – В принципе, ничего удивительного: доходы консула Одагири и его «банды» ни для кого в Шанхае тайной не являются. Но ваше задание чрезвычайно трудное, Михаил. И никакие частные детективы вам тут не помощники: связываться с пятеркой – себе дороже.

– Но сведения по таможне детективы «Додсон и Сын» обещали добыть, – возразил Агасфер. – А это уже кое-что!

– Я так понимаю, что разоблачение воровства Одагири существенно поднимет ваш авторитет во Втором отделе Генштаба, – принялся размышлять вслух Павлов. – Кроме того, это пойдет на пользу и нам: пятерка мне прямо на пятки наступает! Пожалуй, я смогу вам помочь: в шести местных банках и филиалах из восьми у меня есть свои люди. Но надо понимать, что консул и его люди весьма осторожны. Думаю, что утаенную часть доходов они могут держать и не в банках…

– Но где тогда? Большую сумму наличными под плинтус не спрячешь. Это должно быть большое хранилище. Может быть, где-то в загородных домах членов пятерки?

– Ну, тут я вам не помощник, – скупо улыбнулся Павлов. – Однако логика подсказывает, что мошенники всегда стараются держать свою казну под рукой.

– Значит, в здании консульства. А здание между тем совсем новое.

– Да, строители закончили там работы в прошлом году, – подтвердил Павлов. – Однако неужели вы полагаете, что вам позволят искать там тайники?

– Зачем искать? – возразил Агасфер. – Можно вычислить. У подрядчика наверняка остались проектные и рабочие чертежи здания. Вот только как найти подрядчика?

– Архитектурно-проектное бюро Стокмана, – лаконично ответствовал Павлов. – Вот вам адрес – в одном здании с бюро расположены конторы наиболее серьезных строителей-подрядчиков и даже бюро недвижимости: там продают и сдают в аренду квартиры, дома, конторские помещения.

– Это уже интересно, – задумчиво кивнул Агасфер. – Стокман британец? С японцами никак не связан?

– Англичане сотрудничают с японцами. Но все равно держат их, как говорится, на расстоянии. То же самое и с местной таможней: там заправляют англичане, что вовсе не удивительно, учитывая специфические интересы Британской Ост-Индской компании. «Чайные клиперы» этой компании поставляют в Китай львиную долю опия из Индии. Таможня закрывает глаза на некоторые «шалости» японцев, но к своему бизнесу категорически не подпускают. Кстати, у меня есть кое-кто в Управлении порта: там могут дать точные цифровые данные, которые наверняка разойдутся с теми, что показывает в своих отчетах Одагири.

– Спасибо, Александр Иванович! – с чувством поблагодарил Агасфер.

– Пока не за что. Самый больной вопрос у нас с вами – это проблемы связи. Дай бог, чтобы сегодняшний ваш визит ко мне остался незамеченным. А на будущее – ничего в голову пока не приходит: слишком плотно меня «опекают» японцы. Насчет Безухого Ху: личность известная. Яростно ненавидит всех иностранцев, в особенности русских. Тем не менее, где-то с полгода назад ко мне приходили его эмиссары: предлагали что-то вроде союза в борьбе с японцами. Я, чтобы не обозлить Ху, не стал отказываться, сказал, что прежде должен получить санкцию начальства. Так что повод для контакта с этим бандитом у меня есть – но вам, Михаил, идти к нему категорически не советую. У китайских банд разведка поставлена очень хорошо, а вы для Безухого Ху – человек Одагири. То есть безусловный враг.

– Вы меня простите, Александр Иванович, но мне, пожалуй, пора и честь знать, – глянув на часы, забеспокоился Агасфер. – Не дай бог проверят квартирку – и все, пиши пропало!

– Да-да, Михаил, вы правы! – согласился русский резидент. – Сейчас Анри отвезет вас обратно, рикша должен ожидать вас. Дзи – один из моих немногих, к сожалению, китайских агентов. Но надежен. Дам вам, Михаил, и «почтовый ящик»: магазин чая «Кристальная свежесть» на Пекин-роуд. Хозяин – еврей из Одессы. Надо спросить две осьмушки крупнолистового чая из Бирмы – это пароль. Хозяину можно оставить записку и получить весточку от меня.

– Со своей стороны, для экстренной встречи могу предложить американское консульство. Мой куратор во Втором отделе еще в Токио договорился насчет меня с американцами на тот случай, если у меня возникнет необходимость отправить ему шифрованную депешу. И вам вроде как сподручно – в свете мирных переговоров в Америке справку навести какую-нибудь. Если что – я звоню вам и спрашиваю Карла. Вы, разумеется, отвечаете, что я ошибся номером. Мой звонок будет означать, что встреча должна состояться через час в американском консульстве…

– Что ж, это приемлемо, – согласился Павлов.

Он проводил Агасфера до входных дверей, крепко пожал руку и перекрестил.

– Я попросил секретаря консульства, господина Кристи, составить вам компанию.

Нырнув в салон авто, Агасфер обнаружил там молодого человека лет двадцати пяти – это и был секретарь Кристи. Не удержавшись, Агасфер поинтересовался – что за бочонок прикреплен к крыше автомобиля?

– Это судовой прожектор, – пояснил секретарь. – Автомобили почему-то делают без фонарей – фабриканты, очевидно, полагают, что ими пользуются только в дневное время. Вот местные шоферы и приспособились…

Минут через десять, оглянувшись в очередной раз, Кристи заметил:

– За нами, кажется, следят. А по дороге сюда вы ничего не заметили?

– Слежки не было, – уверенно ответил Агасфер. – Я все время оборачивался…

– Плохо! – покачал головой Кристи и тронул шофера за плечо. – Анри, за нами «хвост». Попробуйте оторваться: японцам ни к чему знать, куда мы едем…

Шофер молча кивнул и тут же свернул в узкий извилистый переулок. Агасфер поежился, ежесекундно ожидая, что автомобиль налетит на спящего рикшу или прилавок уличного торговца.

– Почему наш шофер не включает прожектор? – не выдержал он. – Расшибемся!

– Потому что преследователи тут же увидят свет и будут ориентироваться по нему. Не беспокойтесь, Анри человек опытный…

Внезапно шофер резко затормозил и задним ходом сдал автомобиль в еще более узкий переулок. Остановившись, он напряженно вглядывался в улицу, с которой только что съехал. Через минуту выезд из проулка осветился прыгающим столбом света, и вслед за этим мимо проскочил автомобиль. Анри тут же включил передачу и повернул в обратную сторону.

– Ловко! – похвалил Агасфер, когда автомобиль снова вырвался на освещенные улицы Французской концессии и помчался по направлению к Английскому сеттльменту.

⁂

– Тси[210], – прошипел на выдохе Мори, когда стало ясно, что преследуемый автомобиль безвозвратно потерян в лабиринте переулков и ткнул пистолетом в шею шофера. – Ты, кусотаро[211], совсем ездить не умеешь?! Почему отстал от того автомобиля?

– Очень темно, – оправдывался шофер. – Я боялся налететь в темноте на что-нибудь: тогда авто получило бы повреждение, Мори-сан!

– Ладно, придурок. Рули, да поживее! Знаешь, где это? Можешь включить прожектор: они все равно узнали о слежке!

– Так точно, Мори-сан!

Автомобиль с ревом понесся по ночным улицам. На авеню Эдуарда VII Мори велел сбавить ход, и, заметив двух полисменов, притаившихся в подворотне, выскочил на ходу с револьвером в руке.

– Это вам было велено следить за рикшей? – обрушился он на полисменов.

– Да, сэр, – неторопливо ответил бородатый капрал-сикх в традиционной чалме.

– Автомобиль тут подъезжал?

– Да, сэр… А почему у вас в руках оружие? Это запрещено постановлением муниципалитета, сэр, – также неторопливо ответствовал индиец.

– Что тут произошло? – не обращая внимания на замечание, продолжал допрашивать Мори.

– Из автомобиля вышел человек, сел в коляску рикши, и они уехали в тот переулок, сэр. Если вы не спрячете оружие, мы будем вынуждены задержать вас и составить протокол, сэр…

Не обращая на полисменов внимания, Мори прыгнул в автомобиль.

– Включай прожектор, кусотаро! – заревел он. – Гони в этот переулок, живо!

⁂

Рикша не успел пробежать и квартала, как сзади появилось яркое пятно света и послышался нарастающий рев мотора. Агасфер обернулся: убегать не имело смысла.

– Дзи, высади меня возле тех ящиков! – крикнул он рикше. – А сам беги до первого перекрестка, сверни налево и жди меня там.

Притаившись за ящиками, он достал браунинг, и когда автомобиль надвинулся вплотную, открыл огонь. Разбив пулей прожектор, он перевел прицел пониже и выстрелил еще четыре раза. Автомобиль завилял и с грохотом врезался в стену дома. Агасфер, не покидая своего убежища, ждал. Оглушенным ударом пассажирам потребовалось около минуты, чтобы начать выбираться из изувеченного авто. Послышались голоса: говорили и ругались по-японски.

Агасфер насчитал три тени: патронов у него осталось столько же. Ругая себя за то, что не захватил запасную обойму, он ждал приближения противника, чтобы стрелять наверняка.

Наконец, начальственный голос приказал кому-то взять фонарики и осмотреть все вокруг. Две смутные тени двинулись вперед, светя впереди тусклыми пятнами света. Дождавшись, когда японцы приблизились почти вплотную, Агасфер выстрелил два раза. Один из преследователей молча свалился на землю, другой заорал и пополз обратно к автомобилю. Агасфер выстрелил еще раз, и раненый ткнулся лицом в землю.

В наступившей тишине послышался громкий топот: последний из преследователей бежал назад, к смутному мареву огней Британского сеттльмента. Агасфер не стал его догонять, а с такой же прытью бросился в другую сторону. Найдя рикшу, он приказал:

– Дзи, провези меня мимо моего бординга. Я хочу поглядеть на нищего, на которого наступил три часа. Мне не понравилось, как он ощупывал мои ноги…

– Да, господин…

Однако переодетому соглядатаю в эту ночь повезло. Выпросив-таки у хозяина зеленной лавки порцию опия, он забрался в щель между зданиями и блаженствовал в сладкой мути своих видений…

Чувствуя, что просто не в силах лезть обратно по пожарной лестнице, Агасфер разулся у подъезда и поднялся на второй этаж в носках. Бесшумно открыл дверь, ожидая услышать храп корейца Матвея. Однако тот не спал. Приникнув к самому уху Агасфера, он встревожено прошептал:

– Звонил телефон. Два раза. Вероятно, проверяли – дома ли вы?

– Я погну молоточек звонка и скажу, что ничего не слышал…

Кореец покачал головой:

– Звон слышали соглядатаи из соседней квартиры. И вы вернулись из ресторана не настолько пьяным, чтобы свалить свой крепкий сон на желтое вино. Надо придумать что-то еще…

Подумав, Матвей вынул из своего мешка нечто похожее на флейту, длинную иглу и два бурых комочка.

– Это опий и трубка курильщика. Пробовали когда-нибудь опий?

Агасфер отрицательно покачал головой.

– Тогда просто сожгите один из кусочков, чтобы в доме остался характерный запах. Раскалите его на огне и вложите в чашечку. А я должен уходить: скоро будет светать… Прощайте, господин Берг…

Глава двадцать шестая

Санкт-Петербург – Витебск

6 июля 1905 года дебаркадер Варшавского вокзала Северной столицы России был необычайно заполнен – несмотря на полицейское оцепление. Чиновный Петербург, блестя эполетами и разноцветьем мундиров, провожал в Америку русскую делегацию, где ей предстояла жесткая дипломатическая схватка с японцами на мирных переговорах в мало кому известном Портсмуте.

Обычных пассажиров Берлинского экспресса допускали сюда только по предъявлению железнодорожных билетов; их провожающие, несмотря на все протесты, были оставлены за шеренгой полицейского оцепления.

Делегация занимала прицепной вагон 1-го класса, возле которого стояло дополнительное оцепление, состоящее из чинов железнодорожной жандармерии. Здесь билетов и пропусков не спрашивали: цепь молча и почтительно размыкались перед знакомыми всей России лицами и столь же молча смыкались перед отчаянными корреспондентами самых крупных газет, сумевших «просочиться» сквозь первую преграду, а также перед чиновной «мелкотой» V–XIV классов Табеля о рангах.

⁂

Полковнику Лаврову очень хотелось в то утро тоже быть на вокзале. Разумеется, не тщеславия ради – а дать последние наставления подпоручику Новицкому, уезжавшему с делегацией инкогнито. Подпоручик занял место прежнего секретаря главы делегации, председателя Комитета министров Сергея Юльевича Витте. Однако Лавров понимал, что его появление на вокзале немыслимо: присутствие на дебаркадере начальника Разведочного отделения Генштаба вызвало бы множество недоуменных вопросов и кривотолков.

Сам Андрей Новицкий с большим энтузиазмом, ни секунды не размышляя, откликнулся на предложение своего шефа совершить поездку в Америку в качестве тайного телохранителя Витте. Это было для молодого офицера первым настоящим заданием – не говоря уже о самой возможности посетить Европу и Америку. С неудовольствием отмечая прямо-таки мальчишескую радость подпоручика и его возбуждение предстоящим «приключением», Лавров постоянно спрашивал сам себя: не совершает ли он ошибку, отправляя «зеленого» офицера в крайне опасную командировку?

Даже если присутствие в поездке телохранителя окажется перестраховкой, раскрытие инкогнито Новицкого могло иметь следствием серьезные неприятности и лично для начальника РО. А уж если с подпоручиком что-нибудь (тьфу-тьфу-тьфу!) случится, это будет означать не только крест на карьере полковника, но и тяжкое бремя на его душу. Не кому-то, а ему, Лаврову, предстоит сообщить стареньким родителям Новицкого (тот был единственным сыном, поздним «зимним цветком») неприятную или совсем страшную весть.

Исходя из характера секретности поручения, в Разведочном отделении о нем знали всего три человека: сам Новицкий, Лавров и старый приятель начальника, некогда возглавлявший летучий отряд московской охранки, а нынче получивший чин агента 1-го класса Евстратий Медников. Для всех прочих было объявлено, что подпоручик истребовал очередной полагающийся ему месячный отпуск и намеревается провести его в небольшом родительском поместье.

Поначалу Лавров намеревался сохранить секретное задание Новицкого в тайне и от Медникова, однако, по зрелому размышлению, решил, что грешно сбрасывать со счетов огромный опыт бывшего «короля филеров» двух российских столиц, а паче того – не использовать связи Медникова со старыми кадрами охранки.

Разговор с Медниковым предполагался непростым, и поэтому Лавров начал его издалека: сообщил о том, что намерен дать подпоручику возможность и мир повидать, и некое опасное охранное поручение исполнить. Проверить, так сказать, в деле необстрелянного молодого сотрудника. Евстратий, потрогав жидкие усики, признал ценность инициативы начальника и осторожно поинтересовался: кого охранять-то требуется? И от кого?

Лавров медлил с ответом. Медников был из старообрядцев, и хотя его никогда не замечали в религиозном фанатизме, службы единоверцев все же посещал при первой возможности. И кое-какие идеи из своей общины приносил и даже озвучивал, уверяя при этом, что политики он всегда сторонился.

Тут и была закавыка: несмотря на глубочайший консерватизм во всем, что касалось религиозных верований, в политических вопросах старообрядцы нередко придерживались либерально-демократических взглядов. А некоторые из них сочувствовали и помогали и более левым, революционным кругам. Правда, «заигрывание» с революционерами было для старообрядцев скорее исключением, чем правилом. Как говаривал один из беспоповских лидеров, несмотря на все преследования и гонения, старообрядцы никогда не покушались с оружием в руках и бомбами под мышкой на власть русских монархов.

Витте же был душителем любых революционных изменений в России. Его политические воззрения тяготели к откровенно консервативным и даже реакционным устоям. С детских лет он был воспитан в духе почитания царя-батюшки. И идея монархизма, своеобразно изменившись со временем под влиянием внешних обстоятельств, продолжала главенствовать в его общеполитических представлениях.

– Ну, чего молчите-то, господин полковник? – прищурился Медников.

– Не молчу, а думаю: не сделал ли я ошибки, поддавшись минутному настроению, – откровенно признался Лавров, не обращая внимания на явное нарушение собеседником субординации в обращении с начальством.

– Поня-ятно, – крякнул Медников. – Витте охрана в поездке на мирные переговоры потребовалась…

– Догадлив ты, однако, беспоповец! – в очередной раз подивился Лавров.

– Не из дураков, господин начальник. Кто конкретно не желает, чтобы Витте до Америки доехал?

– Есть у человека основания беспокоиться, – ушел от ответа Лавров. – Поначалу я ему отказал: не наше ведь, согласись, дело! Да и сам Сергей Юльевич, признаться, совершенно мне не симпатичен. А потом малыша увидел, внука, которого он в Париж попутно везти должен, и согласился…

– А предположений насчет покусителя никаких нет?

– Думаю, что будет это либо черносотенец, либо кто-то из радикально-революционной братии. Но конкретно никого себе не представляю.

– Значит, печенкой беду чуешь, – кивнул Медников, глубоко веря в оперативное чутье начальника. – Но дело крайне деликатное, Владимир Николаевич. Мне-то, к примеру, зачем о сем рассказываешь?

– Рассказываю – потому что доверяю. Да и помощь твоя требуется, Евстратий. У тебя ведь в охранке старые друзья-приятели остались? Нужен человечек оттуда такой, какой со «стипендиатами» много работал, с революционерами завербованными. Кто в лицо многих знает. Есть такие у тебя?

– Как не быть! В нашем хозяйстве всякие имеются. А что от моего приятеля требуется?

– Думаю, Евстратий, что убийца должен в одном поезде с Витте ехать, удобного момента дожидаться. Чтобы помочь Новицкому его определить, надо истребовать из железнодорожных касс имена пассажиров первого-второго классов, которые с Витте одним поездом до Парижа, либо до Берлина едут. Наша контора в тех кассах «светиться» не может – не наш профиль… Это первое.

Медников снова крякнул, но промолчал, выжидательно глядя на начальника.

– А еще хочу, чтобы знакомец твой погулял по дебаркадеру в день отправления экспресса с Витте, поглядел вокруг повнимательнее. Может, и увидит кого из черносотенцев, либо «перевертышей».

– Умеете вы задачи трудные ставить, господин полковник, – покачал головой Медников. – Рядовому сыскарю в кассах от ворот поворот дадут, а с охранным начальством я не знаюсь. Ладно, найду кого-нибудь из старослужащих. И по дебаркадеру сам с кем-нито погуляю… В железнодорожной форме, потому как начальник петербургской охранки, полковник Герасимов точно на вокзале будет! Что-нибудь еще, господин полковник?

– Все! – решительно заявил Лавров.

Самое трудное и даже отчаянное по сути мероприятие он решил взять лично на себя, не посвящая в свои замыслы никого.

Проводив Медникова, Лавров перечитал короткую справку по вождю черносотенцев Дубровину, с которым в «интимной обстановке» недавно обедал в Царском Селе.

Александр Дубровин родился в семье офицера полиции. Окончил курс Военно-медицинской академии в 1879 году, служил военным врачом. Выйдя в отставку, защитил докторскую диссертацию и работал врачом ремесленного училища Цесаревича Николая. Уволившись из училища, стал заниматься частной медицинской практикой как детский врач. Пользовался большой популярностью у пациентов, на доходы от медицинской практики составил себе состояние, приобрел пятиэтажный доходный дом.

В нынешнем году вместе с художником Аполлоном Майковым основал Союз русского народа (СРН). В день празднования Собора Архистратига Михаила Александр Дубровин был избран председателем Главного совета Союза русского народа.

Дубровин был издателем и редактором партийной газеты «Русское знамя», на страницах которой пропагандировались монархические идеи, критиковалась деятельность Государственной думы, либералов и левых радикалов, публиковались антисемитские статьи. Газета выходила под девизом «За Веру Православную, Царя Самодержавного, Отечество нераздельное и Россию для Русских».

Обширную медицинскую практику Дубровин выгодно продал. Однако в отдельных случаях, по старой памяти, продолжает выезжать на особо денежные вызовы богатых фабрикантов и представителей высшего света.

Вздохнув, Лавров спрятал справку в шкап для бумаг. Ничего не поделаешь, придется временно «перекраситься» в радикала-максималиста. Но при этом «революционный налет» надо провести после отъезда Витте, чтобы Дубровин не успел своего исполнителя предупредить…

⁂

Железнодорожный экспресс «Санкт-Петербург – Берлин» с прицепным вагоном русской делегации не успел еще достучать колесами до Минска, а Новицкий уже в который раз успел пожалеть, что отказался от предложения Витте занять отдельное купе. Его сосед, старый камердинер великого реформатора Матвей, неустанно брюзжал, ворчал и даже пробовал покрикивать на нового секретаря его высокопревосходительства. При этом хитрый старик, не желая вступать с ним в конфликт, большинство своих упреков и въедливых замечаний облекал в форму сетований в адрес нынешней молодежи.

– Да-с, вот такая нынче молодежь пошла, – бурчал старик, заставив почти все купе чемоданами и дорожными сундуками своего хозяина и бесконечно перекладывая и рассматривая каждый сюртук Витте или платье его супруги. – Едут за господский счет аж в самую Америку, а нет чтобы побеспокоиться об его высокопревосходительстве. Поспрошать – не надобно ли чего по секретарской части?

В дверь купе коротко стукнули, и в неширокой щели мелькнула рыжеватая бородка и внимательный глаз Витте:

– Андрэ, вы не могли бы, голубчик, заглянуть ко мне?

– Сей момент… Если не срочно, то я к вашим услугам через пять минут, ваше высокопревосходительство, – откликнулся Новицкий.

– Хорошо, я подожду…

– Эх, не служила нынешняя молодежь при старых господах! – сердито забормотал камердинер. – Попробовал бы я так нахально ответить отцу его высокопревосходительства, светлой памяти Юлию Федоровичу, или его супруге Екатерине Андреевне, дочери саратовского губернатора! По щекам бы отхлестали наглеца так, что дня два как свекла ходил бы…

– Помолчал бы ты, Матвей, – рассеянно отозвался Новицкий. – Я же занят, Сергей Юльевич знает…

Новицкий как раз изучал список пассажиров поезда, сравнивая фамилии с реестром состоящих на учете в охранке революционеров-максималистов. Список пассажиров, переданный по телеграфу Лавровым, ему передал на станции Витебска начальник тамошнего вокзала. Реестр же попал в руки Новицкого еще на дебаркадере Варшавского вокзала столицы, из рук железнодорожного чина, украшенного густой бородой, под которой подпоручик с трудом узнал Медникова. А узнавши Евстратия, Новицкий едва не прыснул от смеха, на что старый сыщик сделал страшные глаза и украдкой показал внушительный кулак.

Возможность подобной сверки обсуждалась Новицким и Лавровым незадолго до отъезда подпоручика, и оба пришли к единодушному мнению, что это, скорее всего, ничего не даст. Если на «охоту» за Витте вышел один из «стипендиатов охранки», то едет он, скорее всего, по чужому паспорту, выданному в канцелярии полковника Герасимова. А то и вовсе может сесть на поезд не в Петербурге, а в Минске или Варшаве… Но пренебрегать даже такой маловероятной возможностью вычислить противника не стоило.

⁂

Визуальный «смотр» пассажиров, организованный Медниковым на столичном вокзале при участии старого приятеля из охранки, филера Прохора, уже несколько лет пребывающего в отставке по причине преклонных лет, ничего не дал. И когда экспресс, сипло рявкнув машиной, укатил со станции, Прохор виновато развел руками:

– Нету знакомых личностей, Евстратий. Опять-таки: многих «перевертышей» в личность знают только персональные кураторы, да сам Герасимов…

– Ну, на нет и суда нет, – согласился Медников. – Пошли, форму сдадим, что ли…

– Водочки только сперва в вокзале тяпнем: когда-то еще нам повидаться придется, – вздохнул Прохор.

– Совсем ты, брат, старый стал – нешто забыл, что не дозволяет моя вера сего безобразия? И потом: в буфет-то с чистыми пассажирами в форме не пустят…

– Ну, за компанию посидишь просто рядом, – попросил старик. – А за буфет не беспокойся: я тут знаю служебную чайную в подвале. Для своих, для железнодорожников. Собственно, и не чайная это вовсе, а склад-буфет: чай, сахар, фрукты и булочную мелочь проводникам вагонов отпускают.

– Нешто там и водку подают? – подивился Медников.

– А чего не подать хорошим людям, которые смену свою «отбарабанили»? Пошли!

Через неприметную дверь под табличкой «Служебный вход» проникли на лестницу, спускающуюся в подвал вокзала. Попетляв по темноватым коридорам, Прохор уверенно вывел приятеля в небольшое помещение с узкими окнами под самым потолком. Буфетчик внимательно оглядел незнакомых ему «железнодорожников», но просьбу Прохора подать пару чая «с-под бешеной коровки» уважил. Принес за их стол пузатый чайник и два стакана в подстаканниках, бутерброды с килькой. А поскольку других посетителей в чайной не наблюдалось, со скуки присел рядом.

Прохор налил себе закрашенной чаем водки. Медников, с омерзением вытаскивая изо рта попавшие волоски от накладной бороды, спросил обычного чая.

– Что-то я вас, братцы, раньше тут не примечал, – заметил буфетчик.

– А мы с Московского вокзала, – не моргнув глазом, нашелся Медников. – Аврал какой-то тут, сказано было – вот для усиления цельную бригаду сюда и прислали.

– А-а, тады понятно, – покивал буфетчик, зевая со скуки. – Пара проводников тут для господ пассажиров с экспресса провиант получал – тоже из ваших, поди? Па-атешные! Совсем неумёхи: один лимоны рассыпал, другой корзину с булками оставил, в накладной квитанции место для подписи найти не мог… Набирают кого ни попадя, прости господи!

Поговорить о своем при буфетчике было никак нельзя, и Прохор, торопливо допив водку и проглотив бутерброды, потянул Медникова на выход.

Сдав форму и упрятав проклятую бороду в карман, Медников распрощался с Прохором и уныло пошел в контору – докладывать начальнику о провале своей миссии.

Рассеянно выслушав рапорт Медникова о потраченном напрасно времени, Лавров попросил:

– Евстратий, экипаж бы с княжеским гербом раздобыть на вечер, а?

Удивленно покосившись на роскошную алую черкеску с газырями[212], небрежно брошенную на спинку кресла, Медников понял, что начальнику нынче тоже предстоит «маскарад».

– Знаю местечко, где всякие выезды с лошадьми в прокат дают, гм… На купеческие свадьбы – любят купцы пыль в глаза подпустить. А кучер вам не требуется, господин полковник? – с надеждой поинтересовался Медников. – Я знаю одного верного. Непьющий!

Лавров поглядел на него долгим взглядом, невесело усмехнулся:

– Требуется кучер, конечно… Только учти, Евстратий, дело мое каторгой пахнет, ежели поймают!

– С таким начальником и на каторгу не страшно, – совсем весело отозвался Медников. – А кому голову морочить станем-то?

Выпытав про задумку начальника, Медников посерьезнел:

– Стало быть, точных сведений насчет объекта не имеется? «На арапа» брать доктора станете? А ежели упрется: я не я, и тетка не моя? Тогда как?

– Тогда отпустим, Евстратий, – вздохнул Лавров. – Мы ж не революционеры – до конца чтобы идти… Одна надежда у меня: сколько слышал про этого человечишку – слаб духом, говорят, да жизнь очень любит. Так что, если я все правильно вычислил – «поплывет».

Медников сердито посопел, но ничего не сказал.

⁂

Новицкий стукнул в дверь второго купе, повернул ручку – дверь оказалась открытой. Нахмурившись, он шагнул внутрь, раскланялся с супругой Витте, повернулся к нему самому:

– Ваше высокопревосходительство, мы ведь с вами договаривались: дверь все время запертой должна быть!

Витте, забавлявшийся с внуком под строгим присмотром бонны, виновато поглядел на своего телохранителя:

– Так ведь, Андрэ, голубчик, запираться вроде и не от кого! Все в вагоне свои! Три купе из шести за мной записаны, в остальных члены делегации едут. Четвертое купе – посол Покотилов, пятое – секретари МИДа Набоков и Коростовец, в шестом профессор Мартенс. На ходу поезда и опасаться вроде некого – вагон от соседних изолированы. А на станциях я наружную дверь всегда запертой держу, и без вас носа наружу показать не смею.

Уловив в выражении лица Витте легкую улыбку, Новицкий нахмурился еще больше.

– Напрасно насмешничаете, ваше высокопревосходительство. Привычка должна у вас выработаться…

– А как насчет вашей привычки, милостивый государь? – перешел в наступление Витте. – Мы с вами, Андрэ, двое суток в Петербурге под одной крышей жили, да в поезде целый день едем – а сколько раз я вас просил позабыть это дурацкое «высокопревосходительство»? Вы же секретарь мой – стало быть, вполне приемлемо по имени-отчеству работодателя называть. А вы все «превосходительствуете»… Давайте лучше чайку у проводника спросим, да о делах поговорим. А то у Лёвушки, я гляжу, уже совсем глазки слипаются.

Витте передал ребенка бонне, и та отправилась в выделенное ей и ребенку отдельное купе. А Сергей Юльевич дважды дернул сонетку, вызывая проводника.

– Да вы присаживайтесь, Андрэ, не смущайтесь! – супруга Витте, Матильда Ивановна убрала со столика у окна разложенные журналы. – Или я помешаю вашим секретным мужским разговорам?

– Ну какие же от вас могут быть секреты, Матильда Ивановна, – галантно возразил Новицкий, присаживаясь на диван напротив женщины.

В свои 42 года Матильда Ивановна Витте сохранила девичью стройность фигуры и матовую бледность лица, а выразительные зеленые глаза и ямочки на щеках при улыбке делали ее лет на пятнадцать моложе. Новицкий, досконально и всесторонне изучивший «объект охраны», знал, что на самом деле Матильда была никакая не Ивановна, а Исааковна. Увидев эти глаза в Одесском театре, рано овдовевший Витте влюбился раз и навсегда. Рискнув карьерой, которая серьезно могла пострадать в результате женитьбы на еврейке, Витте обратился с просьбой устроить развод мадам Лисаневич, урожденной Нурок, лично к Александру III.

Государь высоко ценил Витте и не смог отказать своему любимцу: «По мне, так хоть на козе женись – лишь бы дело шло. А насчет развода еврейки твоей я Победоносцеву скажу». Витте заплатил мужу возлюбленной двадцать тысяч рублей отступных, и Матильду Исааковну развели в три дня. Женитьба на ней, правда, дорого обошлась самолюбию Витте: его перестали приглашать на придворные балы, а в высшем свете стали гулять злые эпиграммы в адрес «молодоженов».

Своих детей у Витте не было, и он удочерил Верочку, дочь мадам Лисаневич. А когда та, повзрослев, вышла замуж, не только признал и полюбил внука Лёвушку, но и, по слухам, переписал в его пользу духовную…

Витте между тем снова и снова дергал на сонетку, безуспешно призывая проводника.

– Ну и порядки нынче на железной пороге, – сокрушенно возмутился он. – Никогда не дозовешься проводников – спят, что ли? Матильда, душа моя, ты не распорядишься ли насчет чаю?

Та с готовностью направилась к двери купе, но Новицкий галантно задержал даму:

– Позвольте, я сам схожу, Матильда Ивановна…

Не слушая возражений, Новицкий выскочил в узкий, шатающийся под ногами коридор и, перебирая руками латунные поручни, направился в конец вагона. Дверь в служебное купе была раскрыта, но проводников на месте не оказалось. Пожав плечами, Новицкий направился еще дальше, в рабочий тамбур.

Проводники были там и, судя по перепачканным сажей рукам и лицам, безуспешно воевали с нежелавшим разгораться ведерным самоваром.

– Любезные, в чем дело? – сделал строгое лицо Новицкий. – Почему пассажиры не могут вас дозваться?

– Да вот, ваша милость, самовар проклятущий! – с плачущим лицом отозвался один из проводников. – Не разгорается, хоть ты тресни!

Второй, ожегши пассажира неприязненным взглядом, отвернулся.

Новицкий заглянул в топку самовара, доверху набитую крупными щепками и бумажными обрывками.

– Кто же так разжигает? – подивился Новицкий. – Новички, что ли? Самовара прежде не видели?

Проводники угрюмо промолчали.

– Ну-ка, вытащи все из топки, – решил взять дело в свои руки Новицкий.

Когда труба была освобождена, он зажег скрученную бумагу, сунул ее в самый низ, уложив сверху несколько тонких щепочек. А когда те занялись, добавил щепок потолще. Самовар весело загудел.

– Вот таким образом! – довольно констатировал подпоручик. – Вы, любезные, погодите дальше заправлять, пусть разгорится как следует сначала…

– Благодарствую, ваша милость. Ручки вот свои перепачкали.

– Ничего, в умывальнике вымою, – махнул рукой Новицкий. – Как закипит, во второе купе три стакана принести надо. Что у вас к чаю имеется-то?

Имелось, как выяснилось, не слишком много: пиленый сахар и утрешняя булочная мелочь.

– Ладно, на ближней станции сам куплю, – решил Новицкий. – Когда станция-то?

Проводники переглянулись. Один, ухватив себя рукой за подбородок, нахмурил брови:

– Минск, должно? – неуверенно предположил он. – А по времени в расписание глянуть надо.

– Эх ты, голова! Орша – следующая станция, любезный! А до Минска еще ехать да ехать!

Вернувшись в купе к Витте, Новицкий рассказал супругам, как им всем «повезло» с проводниками. Витте возмутился:

– Быть того не может, чтобы отдел эксплуатации железной дороги выпустил поезд с этаким комплектом проводников! Во всяком случае, пока я служил по железнодорожному департаменту, такого не было, – поправился он. – Впрочем, нынче нравы другие. Забастовки какие-то, брожения умов… Так что давайте без чая разбираться, Андрэ – что мы имеем-с?

Новицкий разложил на столике свои бумаги, и, чуть смущаясь неотрывно следящих за ним огромных зеленых глав Матильды Ивановны, принялся излагать свои соображения:

– На Варшавском вокзале столицы негласный смотр пассажиров первого-второго классов, произведенный опытными чинами полиции, не выявил среди них лиц, причастных к революционной деятельности. Тем паче – лиц, состоящих на тайной службе охранки, то бишь платных агентов. В Витебске, как вы изволили заметить, Сергей Юльевич, мне передали список всех пассажиров нашего поезда. Подозрительных личностей среди них тоже не отмечено. Стало быть, если ваши подозрения небеспочвенны, то исполнитель либо хорошо маскируется, либо выехал из столицы ранее, и вполне может сесть на наш поезд в Варшаве либо Берлине.

– Таким образом, Андрэ?..

– Таким образом, Сергей Юльевич, продолжаем выполнять строжайшие меры безопасности. Наружные двери всех купе вагона[213] держать под замком, и на станциях не открывать ни под каким видом. Никому! – решительно потребовал Новицкий. – Внушите это, прошу вас, вашей свите, а также бонне и камердинеру. Пусть хоть генерал стучится – не пускать, пока я с ним сам не поговорю!

– А как быть с чаем? С нашим питанием, наконец? – поинтересовалась супруга Витте.

– Обеды из станционных буфетов будем вам приносить мы с Матвеем: от проводников наших, как я погляжу, толку мало.

– А как же Берлин? – помрачнел Витте. – Насколько я знаю, там мне собирался нанести визит вежливости если не сам рейхсканцлер фон Бюлов, то кто-то из его кабинета. Что, его тоже не пустим?

– Берлинская полиция предупреждена и гарантировала оцепление вокзала и серьезную ближнюю охрану, – возразил Новицкий. – Думаю, там нам опасаться нечего. Впрочем, Сергей Юльевич, давайте сначала доедем до Берлина! Полковник Лавров, не вдаваясь в подробности, обещал нынче же вечером предпринять какие-то усилия по выяснению личности возможных исполнителей. Депешу от него я ожидаю не позднее, чем мы прибудем в Минск.

– А как же он?..

– Не знаю, Сергей Юльевич! Хоть стреляйте – не знаю! – твердо заявил Новицкий.

⁂

…Вечером 6 июля 1905 года, в день отъезда Витте на Портсмутскую мирную конференцию, у пятиэтажного доходного дома Дубровина остановился экипаж с взмыленными лошадьми. Выскочивший из кареты человек в алой черкеске и большой мохнатой папахе, звеня шпорами, неистово затрезвонил колокольчиком в дверь квартиры домохозяина.

– Где хозяин? – с сильным акцентом закричал горец в лицо перепуганной прислуге.

Не дожидаясь ответа, он ловко проскочил мимо лакея и лихо козырнул вышедшему на шум главе русских черносотенцев статскому советнику доктору Дубровину. Того вечерний переполох оторвал от ужина – Дубровин что-то дожевывал и не успел даже снять заткнутую за воротник салфетку.

– Адъютант его сиятельства князя Шеваршидзе[214]! – отрапортовал ему визитер. – Князь шлет вашему превосходительству горячий привет и просит незамедлительно оказать медицинскую помощь его любимому племяннику, сыну Владетельного князя Абхазии. Вся надежда только на вас, господин доктор! Прошу, дорогой, быстрее!

– Племяннику князя Шеваршидзе? – доктор Дубровин сдернул наконец, салфетку и уставился в немолодое лицо адъютанта. – Но что с ним случилось?

– Он ехал верхом из Царского Села в городскую квартиру. Лошадь испугалась конки и сбросила седока. Прошу вас, доктор, быстрее! Ему всего тринадцать лет… У меня карета…

– Я вообще-то уже не практикую, господин адъютант, – медлил Дубровин. – И могу порекомендовать очень знающего доктора. Он живет неподалеку….

Адъютант оскалился и взялся рукой за рукоятку кинжала в богатых ножнах.

– Ты что, ишак, не понимаешь – кто тебя просит?! – заорал он. – Князь состоит в ближайшем окружении императрицы-матери! Он тебя в порошок сотрет!

– Попрошу без оскорблений!

Дубровин побледнел – то ли от возмущения, то ли от страха. Бес бы их знал, всех этих горцев с горячей кровью! Выхватит сейчас кинжал и выпустит кишки… Впрочем, и с матерью государя-императора Николая II ссориться не следовало.

– Хорошо, – согласился он. – Хорошо, я только захвачу свой докторский чемоданчик.

– Спасибо, дорогой!

– «Спасибо»? Имейте в виду только, м-молодой человек, я вхож к его величеству, и непременно поставлю его при случае в известность о том, как меня оскорбляли и унижали в собственной доме!

– На! – горец упал на колени, выхватил кинжал и протянул его рукояткой вперед ошарашенному доктору. – На, убей, сердце мое вырежи! Только прости и поехали быстрее, прошу!

– Ладно, ладно, встаньте! Прислуга смотрит, – начал отходить Дубровин. – Пошли…

Русскому человеку нигде спокойного житья нет, мрачно размышлял доктор и общественный деятель Дубровин, шагая за алой черкеской. То жидовня революционная проходу не дает со своими бомбами, то дикие горцы с Кавказа понаехали в несметных количествах. До столицы добрались, у самого престола гнездо свое свили, проклятые!

– Прошу! – горец распахнул дверцу кареты с блеснувшим гербом.

Он не слишком вежливо подпихнул Дубровина вглубь кареты и сел рядом, успев гаркнуть кучеру: «Гони!»

Карета понеслась. Чуть отдышавшись, доктор повернулся к адъютанту:

– Так что там с мальчишкой-то стряслось?

– С мальчишкой все хорошо, – неожиданно миролюбиво и без всякого акцента сообщил горец.

Выхватив револьвер, он прижал ствол к подушке сиденья и дважды выстрелил. А вслед за этим одной рукой схватил Дубровина за горло, а второй совсем не деликатно сунул дымящийся ствол ему в ноздри, расчетливо раскровянив их, – чтобы человек вдохнул одновременно запах пороховой гари и собственной крови. Дубровин широко раскрыл рот, чтобы закричать – но ствол тут же оказался у него в горле.

– Дубровин, я сейчас выну револьвер, а ты скажешь: кого ты послал за председателем Комитета министров Витте?

Дубровин только мычал. Его похититель отпустил, наконец, горло жертвы, сорвал с потолка кареты фонарь и сунул его в лицо Дубровина. Раскаленное железо и стекло было совсем близко от глаз доктора.

– Не скажешь – застрелю! Весь барабан так в горло и покидаю. Кто должен убить Витте? Говори, шкура черносотенная! Считаю до пяти: раз…

Незнакомец вынул револьвер изо рта жертвы и с силой вдавил его в горло доктора.

– Два… три…

– Погодите! Погодите, Богом молю! Вы ошибаетесь! Какого Витте? Почему вы думаете, что я хочу его убить?!

– Четыре…

Скосив глаз, Дубровин увидел, как указательный палец незнакомца начал давить на спусковую скобу. Сейчас взведенный курок сорвется, его ударник с силой вонзится в капсюль патрона и…

– Стойте! Я все скажу! Быков! Нечипорук! Им сие задание дадено! Не стреляйте!

– Кто такие Быков и Нечипорук? Приметы! Подробнее! – потребовал похититель.

Дубровин перевел дух и покорно начал говорить. Через пять минут редкие прохожие на Литейном увидели, как бешено мчавшаяся карета притормозила, из нее было выброшено грузное тело, а следом – небольшой саквояж, похожий на докторский. Гаркнув вслед: «Смерть самодержавию!», седок захлопнул дверцу, и карета умчалась.

Тело, полежав на брусчатке, зашевелилось, и с кряхтением и руганью село на мостовую, ощупывая свое лицо и горло. Кое-как поднявшись, статский советник Дубровин доковылял до зеленого креста аптеки и потребовал у провизора телефон. Назвав телефонной барышне знакомый номер, закричал в трубку:

– С полковником Герасимовым соедините! Безотлагательное дело! Живо!.. Господин полковник? Дубровин на проводе. На меня только что произведено вооруженное нападение!.. Нет, я не дома, телефонирую из аптеки на Литейном. Прошу срочно выслать агентов для моей охраны и прибыть сюда самому… Именно самому, господин полковник! Нападение произведено в связи с нашими… С нашими «птичками», улетевшими нынче на Запад… Жду, поторопитесь!

– Птишками? – удивился провизор-немец с добрым лицом. – Птишки, мой господин, улетают на юг. Но гораздо позже, осенью… Вам нужен доктор?

– Знаток! – Дубровин окинул аптекаря неприязненным взглядом. – Я сам доктор, немецкая твоя душа! Льду подай да двери до прибытия полиции запри!

⁂

Попетляв по улицам вечерней столицы, Медников высадил избавившегося от черкески, усов и папахи начальника у биржи извозчиков и поехал сдавать прокатную карету. Лавров, не торгуясь, взял лихача и велел везти себя на Таврическую.

У себя в кабинете он выпил коньяку, сочинил и зашифровал телеграфную депешу в Минск, на имя начальника станции – с требованием передать послание пассажиру экспресса Петербург – Берлин Горюнову, секретарю и доверенному лицу председателя Комитета Министров Витте. Вызвав дежурного, велел отнести депешу в Главный штаб – с тем, чтобы ее срочно передали по линии железной дороги.

Вскоре явился и Медников. Доложил начальнику: карета с лошадьми сдана хозяину прокатной конторы.

– Карету будут искать, – озаботился Лавров. – Этот твой знакомый не выдаст нас?

– Никак невозможно, господин полковник! Он из нашенских, из староверов… А позволю себе осведомиться: что с субчиком этим черносотенным? Не напрасный маскарад был нами разыгран?

– Не напрасный, Евстратий. Ох, не напрасный! Двое по душу его высокопревосходительства посланы! В одном вагоне с Витте едут!

– Как в одном вагоне? – опешил Медников. – Там же только Витте, его супруга с младенцем и бонной, члены делегации и наш Новицкий…

– Проводниками едут, Евстратий, – устало махнул рукой Лавров. – Вот об этом мы с тобой не подумали. Правда, Дубинин клянется, что до Берлина действовать им строго запрещено. Почему – выпытать не успел.

Медников с треском шлепнул себя ладонью по лбу:

– Ах я, старый дурень! Проводниками! То-то нам с Прохором вокзальный буфетчик рассказывал про двух неумёх-проводников, а я и внимания не обратил…

– Век живи, век учись, брат Медников! Но почему им велено действовать только после Берлина? Тут что-то не то, Евстратий! Витте порядки на железной дороге досконально знает. Если буфетчик на неумёх внимание обратил, то он и подавно. Рискованно им медлить, раскусить могут. Депешу Новицкому я в Минск отправил, предупредил, но… без инструкций. Действовать он должен по обстоятельствам. То есть ждать, пока покусители себя не проявят. Вот черт побери! Молод наш Андрейка, неопытен! Как бы дров не наломал…

⁂

– Стало быть, выдали вы своих исполнителей, господин доктор, – констатировал полковник Герасимов, выслушав сбивчивый рассказ Дубровина. – Слава богу, что у вас хватило ума не лично давать им задание…

– А вы бы не выдали, ежели револьвер в глотку засовывают? – окрысился тот. – Но как узнали про меня? Этого адъютанта-инородца непременно отыскать надо, Александр Васильевич! И карета приметная, с гербом!

– Перестаньте, господин Дубровин! – поморщился Герасимов. – Нет никакого адъютанта! Есть ряженый! Очень осведомленный ряженый…

– Слушайте, господин полковник! Совсем из головы вон: он ведь на прощание, когда из кареты меня выпихнул, крикнул: «Смерть самодержавию!» Стало быть, революционер, среди тех искать надобно.

Герасимов насмешливо покосился на перепуганного до сей поры вождя «черной сотни»:

– Вы что же, всерьез полагаете, что революционеры озаботились предстоящим покушением на Витте, господин Дубровин? Да они сами на Витте давно зубы точат. Это маскировка, причем не самая умная.

– Но вы злодея-то все равно, надеюсь, искать будете?

– Буду. Но только общим, так сказать, порядком. Без привлечения всех сил и средств. Нельзя нам к этому эпизоду внимание общества привлекать, господин Дубинин!

– Но как же так?! Меня едва не убили, пытали, а вы «общим порядком»? – возмутился тот. – На тормозах дело спускать будете?

– Не нравится? Тогда давайте я вас для начала официально допрошу – прищурился Герасимов. – Занесем в протокол требования похитителя: чего он от вас добивался? Имен тех, кого вы послали убить председателя Комитета министров Витте?

Дубинин обескуражено замолк.

– Так-то, Александр Иванович! Не об «адъютанте» думать нынче надо, – Герасимов оглянулся и понизил голос. – Казарина убирать надо! Того, кто исполнителям задание давал. В Москву хоть отправьте срочно – но только так, чтобы найти его можно было в любой момент. Понятно?

– Не маленький! – сварливо отозвался Дубинин, чувствуя, между тем, немалое облегчение от того, что «убирать» Казарина придется не ему.

– По первоначальному плану, ваших «патриотов» должен был шлепнуть мой человек, который в Берлине на поезд с Витте сядет, – продолжал размышлять вслух Герасимов. – Но раз вы ряженому имена назвали, я не исключаю того, что Витте будет предупрежден и примет меры. Кстати, вы уверены, господин Дубровин, что Казарин ни с кем не поделился деталями вашего поручения?

– Я вообще уже ни в ком и ни в чем не уверен, господин полковник – угрюмо буркнул Дубровин.

⁂

Человеком, которому полковник Герасимов поручил устранение убийц Витте, был вечный студент Борис Юткевич. Вступив в кружок социалистов-революционеров еще в университете, он очень скоро разочаровался в их «излишне мягкой» программе свержения самодержавия, принципиально отвергающий насилие. Поначалу он пытался убедить товарищей-«белоручек», что негоже истинным вершителям судеб России бояться запачкать руки кровью адептов самодержавия. И даже показал пример революционной решительности, ограбив и убив в одиночку ростовщика. Однако принесенная им внушительная денежная добыча его соратников отнюдь не вдохновила. А узнав на следующий день из газет о подробностях ограбления, сопровождаемых жестокими пытками, товарищи устроили над Юткевичем суд чести и с позором изгнали его из своих рядов.

Юткевич, впрочем, не горевал. Прогуливая деньги ростовщика, он достаточно быстро сошелся с настоящими единомышленниками – небольшой, но крайне радикальной революционной группировкой. Ни внятной программы, ни устава у этого полубандитского формирования не было. Был только девиз: «Бей эксплуататоров!».

С новыми товарищами Юткевич совершил два «экса» – акта экспроприации, – выбрав объектами пополнения революционной кассы почтовую экспедицию и небольшой частный банк. Однако денег в результате было взято немного. Юткевич понимал, что для серьезного «экса» нужна не менее серьезная подготовка: наводчики, информаторы, время. И в любом случае – деньги, оборотные средства. Он попытался втолковать все это новым друзьям-единомышленникам, но те и слушать не желали о том, чтобы отказаться от своей доли и пустить добытое кровью и потом на подготовку серьезного «экса». Пришлось с соратниками расстаться: троих Юткевич застрелил, двое успели скрыться.

Оставшись один, Ют (такую кличку ему успели дать соратники) принялся размышлять о своей дальнейшей жизни. Уходить из революции не хотелось: это, в конце концов, было весело, это было интересно, это был адреналин в крови. С другой стороны, слушать лозунги и пустопорожние рассуждения революционных товарищей ему было скучно. Вернуться в университет, откуда его дважды отчисляли за хроническую непосещаемость и убеждения?

Сомнения разрешила новая встреча с идейными товарищами. На сей раз ему не пришлось никого искать: слухи о бесстрашном революционере-одиночке Юте и молва об «огромадных деньжищах», добытых в результате двух дерзких «эксов», привлекли внимание ячейки эсеров-максималистов. Ячейка насчитывала более сорока человек и отчаянно нуждалась и в деньгах, и в таких отчаянных боевиках. Юту предложили вступить в партию и возглавить звено бойцов-экспроприаторов. Разумеется, он согласился.

А потом Фортуна повернулась к нему спиной. Первый же «экс», на подготовку которого ушло почти полтора месяца, оказался провальным. В перестрелке с охраной банка Ют был ранен и взят полицией с поличным. И звенеть бы Юту кандалами по Владимирскому тракту – однако полицейский дознаватель оказался неплохим доморощенным психологом, и после первого же допроса сообщил по инстанции, что есть подходящий кандидат на вербовку.

Собственно, Юта и вербовать в осведомители долго не пришлось. Он счел, что быть «разведчиком в тылу» вчерашних соратников гораздо интереснее, чем просто «шагать в революцию». Не раздумывая, он дал требуемую подписку о согласии стать осведомителем и вместе с куратором из Петербургской охранки придумал легенду о счастливом спасении из лап полицейских. И для правдоподобности не ранил, как уговаривался с куратором, а убил охранника в лазарете и бежал.

И пошла у Юта веселая жизнь! Он с одинаковой легкостью и лихостью организовывал «эксы» (с ведома охранки) и подставлял при этом тех, кто ему верил. Передавал куратору сведения о ячейке и ее планах и делал так, что подозрение в предательстве всякий раз падало на кого-то другого.

Разумеется, бесконечно так продолжаться не могло. Несколько мелких ошибок Юта привели к тому, что он сам попал под серьезные подозрения и вынужден был уйти в глухое одиночное подполье. О возвращении «в революцию» в Петербурге и Москве не могло быть и речи. И полковник Герасимов, не желая окончательно терять ценного провокатора, решил перевести его в заграничное отделение охранки, где Ют еще мог принести пользу отечеству. Правда, имело место небеспочвенное опасение, что, оказавшись в Париже или Женеве, Ют может со свойственным ему цинизмом и легкостью предать своих кураторов и раствориться в Европе. Поэтому он использовал для «наживки» младшего брата Юта, сначала осторожно введя его в революционное движение, а потом серьезно скомпрометировав его.

Юту было объявлено о переводе и последнем задании охранки на его пути в Париж: ему предстояло застрелить убийц Витте. Выдавая Юткевичу новый паспорт, Герасимов вынул из рукава последний козырь: он предупредил его о том, что невыполнение задания и попытка Юта скрыться неминуемо приведут на эшафот его младшего брата Юрия.

Задание Юту не понравилось своей неконкретностью, и он прямо заявил полковнику о том, что справится с Витте сам, безо «всяких дилетантов». Однако Герасимов непременно желал «замазать» кровью Дубинина и его Союз русского народа, и дал добро на самостоятельные действия Юта только в случае провала железнодорожных «проводников».

За два дня до отъезда из Петербурга делегации Витте Ют с новым паспортом и в совершенно европейской экипировке отбыл в Берлин, где должен был дождаться своего часа и взять операцию под свой контроль…

Глава двадцать седьмая

Шанхай

– Я планирую сменить квартиру, которая была любезно предоставлена вами, на более подходящее мне жилье, Одагири-сан, – Агасфер вытянулся в кресле, насколько позволяли приличия, и бросил короткий взгляд на хозяина кабинета.

Консул слегка поднял брови:

– Вас не устраивает нынешняя, господин Берг? Скажите только, что именно вам нужно, и мы тут же решим этот вопрос.

– Позвольте задать вам прямой вопрос, господин генеральный консул: я похож на простофилю или идиота?

– Разумеется, нет!

– Тогда вам не стоит удивляться моему решению, Одагири-сан! Как и тому, что мне не подойдет любое предложенное вами жилье: разница между новым и старым будет заключаться только в количестве слуховых ходов в стенах, замаскированных отверстий для подглядывания и чрезмерно любопытных соседей-осведомителей. Простите за прямоту, Одагири-сан.

– А-а, вот вы о чем! – Консул пренебрежительно махнул рукой. – Вы же понимаете, что все эти дырки в стенах и потолках сделаны не специально к вашему визиту в Шанхай! И если вы заметили повышенное, скажем так, внимание к вашей частной жизни, то уверяю: это не мой приказ, а дурацкая инициатива людей, проживающих рядом с вами. Если хотите, я накажу их за эту назойливость и пришлю мастеров, которые заделают все обнаруженные вами ходы в стенах и потолке.

– Благодарю вас, Одагири-сан, но я уже принял решение…

Консул с сожалением развел руками:

– Как вам будет угодно, барон! Кстати, раз уж вы зашли ко мне… Вы уже две недели в Шанхае, и мои помощники, признаться, начали беспокоиться. Вам предоставлен полный карт-бланш, по первому вашему пожеланию мы готовим нужные бумаги и отчеты. Вы посещаете наши участки, беседуете с низовым аппаратом – и до сих пор ни словом не обмолвились о своих впечатлениях о нашей работе. Это несколько нервирует, знаете ли… Поймите правильно, господин Берг: мы ничего не скрываем от вас! Но, возможно, нужны наши пояснения по тем или иным вопросам? Некоторые вещи могут показаться человеку со стороны странными, навести его на ложные выводы…

– Вам пока не о чем беспокоиться, Одагири-сан. Вы ведь наверняка знаете, что за эти две недели я не отправил в Токио ни одной депеши о результатах моей миссии. Пока я только накапливаю необходимую информацию, – Агасфер встал, показывая, что беседу он считает законченной. – Думаю, уже через неделю я ознакомлю вас и других членов вашей пятерки со своими выводами. И отправлю отчет в Токио только после того, как получу ваше согласие.

– Что же, благодарю вас, барон! – Одагири тоже встал и учтиво поклонился на прощание.

Подойдя к окну, он подождал, пока его гость сядет в автомобиль и, возвращаясь к столу, негромко позвал:

– Ямомото! Чоо!

Одна из декоративных панелей в стене легко скользнула в сторону, и в кабинет зашли директор «Мицуи Буссан Кайси» и банкир Чоо.

– Ну, что скажете, друзья? – Одагири мотнул головой в сторону кресел, и вошедшие сели.

– Я не знаю, что и думать, Одагири-сан, – признался Ямомото. – Это, наверное, от недостаточного опыта общения с европейцами… С одной стороны, Однорукий не совершил пока ничего угрожающего нам. Он не встречается с опасными нам людьми, не копается в документации сверх меры… Тем не менее я чувствую исходящую от него угрозу…

– А вы, Чоо?

Банкир пожал плечами:

– В моем банке он провел чуть больше часа. Полистал отчеты, реестры клиентов. Никаких выписок не делал, служащих ни о чем не расспрашивал. Он заходил также и в другие филиалы иностранных банков, но там провел минут по сорок. Представлялся человеком, намеревающимся открыть счет, и задавал обычные в подобных случаях вопросы. Вот в «Шотландский Королевский» он ходит ежедневно.

– Да, я знаю, – кивнул консул. – Он открыл там личный счет и абонировал банковский сейф. Его-то он и посещает минимум раз в день, а то и два. Судя по всему, Однорукий регулярно пополняет свой личный сейф. Но чем? Вывод очевиден: только документами!

– Да, стопка чистой бумаги в его квартире уменьшается с каждым днем. Осведомители также отмечают, что однажды он жег в домашней печке много бумаги. Пепел тщательно перемешан, никаких фрагментов сожженного найти не удалось, – добавил Чоо.

– В общем, коллеги, пока в его действиях нет ничего угрожающего нам, – резюмировал Одагири. – То, что он обнаружил слуховые ходы в квартире и не желает быть все время «на ладони» – вполне объяснимо. Он хочет сменить жилье – что ж, это несколько осложнит работу осведомителей, только и всего. Все телефонные звонки будут по-прежнему контролироваться. Надеюсь, что и будущее не преподнесет нам сюрпризов.

– А у меня не идет из головы подозрительное поведение Берга в первый же вечер в Шанхае, – заявил Ямомото. – Ему дважды звонили по домашнему телефону – и он не ответил! На следующий день, после ухода из дома гэйдзина, в его квартире обнаружена трубка курильщика опия. Отмечен также характерный запах в квартире. Это может объяснить то, что он не отвечал по телефону – но где он взял эту трубку? И тот, ночной гость русского консула Павлова: вспомните, рикша выбрал путь к квартире Берга!

– Успокойтесь, Ямомото! – поднял руку консул. – Мы все читали отчет наблюдателей: после ресторана Однорукий вернулся домой и лег спать. Один из агентов отчетливо слышал через слуховое отверстие храп в его спальне. И наши люди, бросившиеся в погоню за автомобилем – они были убиты из пистолета системы браунинг. А маузер Однорукого так и пребывает в квартире, в дорожной смазке – это тоже проверено. То, что гость русского резидента пытался скрыться в том районе – просто совпадение!

– Против этого трудно возражать, Одагири-сан! Но что вы скажете о подозрительном поведении нашего военного агента Мори?

Консул всем грузным телом повернулся к Ямамото:

– Да вы просто параноик, Ямамото! То вы морочите мне голову намеками на то, что Берг мог встречаться с русским разведчиком, а теперь и до нашего коллеги Мори добрались! Между прочим, он чуть не погиб в тот вечер – не забыли, Ямомото?

– Прошу не сердиться, Одагири-сан, и выслушать меня до конца. Я не всегда был страховщиком, вы знаете, что я начинал в разведке и даже прошел стажировку в Германии! Обращаю ваше внимание на доклад господина Мори о содержимом багажа Берга.

– А что там с багажом? Говорите, Ямамото, не испытывайте моего терпения…

– Слушаюсь. Он доложил вам о маузере, но ни словом упомянул о трех запасных обоймах к браунингу, найденных в чемодане Берга. Обыск в квартире Берга Мори проводил вместе с помощником вашего секретаря, Того. Последний в своем отчете написал про эти обоймы, а Мори ничего о них не сказал. И не вспомнил о них даже после перестрелки в переулке! Странно для военного агента, не так ли, Одагири-сан?

– Н-ну, не знаю… Он мог забыть об этом, либо не обратить внимания. Ступайте, Ямамото! Мы с вами, будучи женаты на сестрах, являемся родственниками. Однако это не дает вам права наговаривать мне на коллегу и сеять семена подозрительности в нашей пятерке! Вы, Чоо, тоже свободны! Или у вас тоже есть какие-то улики против господина Мори?

– У меня не улики, а конкретное предложение, Одагири-сан. Предлагаю, не дожидаясь конца ревизии Однорукого, дать ему взятку. Я смогу узнать номер его счета в «Шотландском Королевском». Перечислим на этот счет солидную сумму. Он, конечно, догадается, от кого пришло денежное подношение – это несложно. Но получение денег от нас наверняка свяжет ему руки…

– А вот над этим стоит подумать, – оживился Одагири. – Обсудим это на вечернем совещании нашей пятерки…

⁂

На следующий день после своего визита к Одагири, Агасфер вышел из дома в свое обычное время, сел на постоянно закрепленный за ним автомобиль японского консульства и предпринял традиционную прогулку по городу. Начал он с завтрака в кафе на территории Французской концессии. Запивая превосходным кофе свежие круассаны, он просмотрел все издающиеся в Шанхае английские газеты – North Chaina Daily News, Standart Mercury, Chaina Gazett, Shanghai Times, Shanghai Daily Press. Все они наперебой трубили о начавшихся в Америке мирных переговорах русских и японцев, и тон газетных и телеграфных сообщений был одинаково скептическим. Отчеты о прибытии в САСШ русской делегации были полны ядовитых намеков на стремление России заключить мир любой ценой. Предрекалась выплата русскими огромной контрибуции. Газеты выражали поддержку Японии в ее стремлении поставить Россию на колени…

Криво усмехнувшись, Агасфер небрежно отодвинул газеты на край стола. Покончив с завтраком, он велел шоферу ехать на Пекин-роуд, где были сосредоточены десятки лавок и магазинов.

Назад он не оглядывался: автомобильного «хвоста» за ним быть не могло. В Шанхае, обложенном осведомителями могучей пятерки, внимательных глаз хватало. Рикши, уличные разносчики еды, нищие, праздные зеваки, торговцы – невозможно было представить, сколько из этих людей, проводив взором рослого лаомаоцзы, спешили в ближайший наблюдательный участок консульства в надежде заработать несколько таэлей сообщением о появлении Однорукого на той или другой улице, о совершенной им покупке.

Чтобы оправдать свой интерес к чайному магазину на Пекин-роуд, Агасфер заглянул в десяток других, купил несколько безделушек в антикварной лавке, приценился к предметам меблировки в салоне мебели, и, наконец, зашел в «Кристальную свежесть», где был приветствован тучным хозяином. Иных посетителей в магазине не было.

Обежав глазами полки, заставленные сотнями пакетиков, склянок и коробочек с чаями со всех концов света, Агасфер сделал хозяину комплимент на английском:

– У вас очень богатый выбор, господин?..

– Сол. Называйте меня просто Сол.

– Отлично, Сол! Но держу пари, что моего любимого сорта у вас нет.

– Какого же, мистер?

– Крупнолистового из Бирмы. Я бы взял осьмушку…

Хозяин внимательно посмотрел на посетителя, скосил глаза на витрину, через стекло которой маячил его автомобиль.

– Почему же нет? Вы проиграли бы пари, мистер: как раз недавно я получил партию такого чая…

– У вас есть что-нибудь для господина Берга, Соломон? – Агасфер перешел на русский язык.

Через несколько минут он вышел из магазина, неся в руке изящно упакованный пакет с несколькими сортами чая. Почты для него не было, и Агасфер оставил для Павлова записку. Соломон обещал передать ее адресату не позднее завтрашнего дня. Это несколько нарушало планы Агасфера, однако он понимал, что иначе нельзя.

Следующим был визит в банк: Агасфер, плохо представлявший себе особенности открытия собственного дела в Шанхае, желал получить исчерпывающую консультацию опытных финансистов.

В «Шотландском Королевском банке» его уже встречали как своего, и клерк с готовностью согласился доложить заместителю управляющего о визите господина Берга. Выслушав клиента, Алан Маккензи, кивнул:

– Вы правы, мистер Берг, покупка частным лицом земельного участка в Шанхае, на территории Сеттльмента, имеет ряд сложностей, и я буду рад, если вы поручите это нашему банку. «Шотландский Королевский», кстати говоря, уже имеет здесь несколько выкупленных участков. Но если вы имеете в виду что-то конкретное, то мы купим это для вас. А в дальнейшем – либо предоставим длительную аренду этого участка, либо возможность выкупить его постепенно, в течение нескольких лет. Наш банк может также оказать содействие в выборе надежного застройщика и контроль за переданными в его распоряжение средствами на строительство… Вам рекомендовали мистера Стокмана? Это хороший выбор, мистер Берг! И решает практически все проблемы, поскольку у Стокмана имеется не только архитектурное бюро, но и большой пакет акций у подрядчиков и застройщиков. Если желаете, я могу протелефонировать мистеру Стокману и предупредить его о вашем визите…

Поблагодарив словоохотливого мистера Маккензи, Берг уже собрался уходить, однако заместитель управляющего остановил его:

– А почему вы не интересуетесь пополнением вашего счета, мистер Берг?

– Пополнением? – вежливо удивился Агасфер.

– А вы скрытный человек, мистер Берг! – Маккензи шутливо погрозил клиенту пальцем. – Сегодня утром мы получили от своих пекинских партнеров извещение о трансакции[215], в результате которой ваш счет пополнился на…

Покосившись на секретаря, корпевшего над бумагами в углу кабинета, мистер Маккензи черкнул на бумаге несколько цифр и повернул листок к Агасферу.

– Какая валюта имеется в виду, мистер Маккензи? Ах, фунты стерлингов… Понятно… Просто я не ожидал, что мой пекинский агент проявит подобную расторопность.

В Пекине у Агасфера никакого агента, разумеется, не было. Но он не сомневался, что «благодетелем» была шанхайская могучая пятерка, начавшая, очевидно, беспокоиться о результатах его ревизии.

– Тогда у меня будет еще одна просьба, мистер Маккензи: я хочу получить этот перевод наличными – не сегодня, разумеется, а, скажем, в конце недели. Это возможно?

Маккензи пожал плечами: как пожелает клиент! Может быть, господин Берг, имея в виду значительность суммы и обстановку в Шанхае, желает заказать сопровождение вооруженным охранником банка? Нет? Ну, как угодно, как угодно…

Владелец Бюро недвижимости, мистер Самуэль Кеннет, предупрежденный о визите господина Берга из банка, принял Агасфера весьма радушно. Господин хочет открыть в Шанхае свое дело и ему нужно служебное помещение, совмещенное с жильем? Нет проблем, в портфеле бюро – несколько десятков отличных предложений. Участки в любом районе Шанхая! Ах, господин хочет построить такое здание по своему вкусу, а пока ему нужен приличный отдельный дом? Нет проблем, мистер Берг!

Однако одна проблема у господина Берга все же была: недавно он побывал с визитом у японского консула и пришел в восторг от архитектурной придумки с системой охлаждения основных жилых помещений здания…

– Ах, это! – просиял Кеннет. – Вы, очевидно, уже заметили, что в Шанхае мгновенно появляются все технические новинки нашего удивительного века. Почти тридцать лет назад некий аристократ из Германии изобрел холодильное устройство с компрессором, для работы которого он использовал аммиак. Благодаря его машине, у людей появилась возможность производить лед в огромном количестве. Такие агрегаты сразу же закупили многие бойни и фабрики, изготавливающие пищевые продукты, в том числе и шанхайские. Принцип работы представлял собой циркуляцию холодного рассола по разветвленной системе труб, и таким образом помещение, в котором хранились продукты, охлаждалось. Данное изобретение позволило многим предпринимателям открывать холодильные склады больших размеров.

Агасфер энергично кивал в знак согласия.

– А через полтора десятка лет после того, как мир увидел изобретение фон Линде, появился первый электрический холодильник, – продолжил Кеннет. – На сей раз мир удивил американец. Мистер Томсон был тем первооткрывателем, который додумался оснастить холодильник электрическим приводом. Конечно же, агрегат был очень шумным и не совсем удобным, к тому же периодическая утечка едкого аммиака доставляла массу неудобств. Именно поэтому самыми подходящими местами для этих больших шкафов были избраны подвалы. А мистер Стокман придумал, как использовать изобретение для охлаждения целых домов! Удовольствие не из дешевых, мистер Берг, однако более трех десятков зажиточных шанхайцев уже заказали такое жилье.

– Вот как? – вежливо удивился Берг. – Должен вам заметить, что мне нравится и сама планировка японского консульства, которое проектировал, как выяснилось, ваш партнер, господин Стокман.

Польщенный тем, что его считают партнером самого Стокмана, мистер Кеннет был само внимание.

Рассказывая о своем желании непременно иметь план этого здания, Берг – видимо, машинально – выкладывал на краю стола узоры из золотых монет французской чеканки, а когда закончил с сутью просьбы, на столе высился симпатичный столбик из сверкающих кругляшков. Не сводя глаз с монет, мистер Кеннет пробормотал, что, пожалуй, посмотрит в архиве компании рабочие чертежи здания консульства. Но уважаемый клиент должен понимать, что передача авторских чертежей – не в правилах компании, поэтому он, Кеннет, очень надеется на скромность мистера Берга.

Ударили по рукам, и через десять минут Агасфер прятал в свой портфель поэтажные планы здания консульства Японии. Перед тем как покинуть контору Бюро, Агасфер попросил разрешения воспользоваться телефоном. Мистер Кеннет с удовольствием разрешил и, проявляя деликатность, даже вышел из конторы.

Агасфер позвонил в детективное бюро «Додсон и Сын». Поблагодарив собеседника за исчерпывающие сведения по шанхайской таможне, он обратился с новой просьбой: его интересовало местное отделение Британской Ост-Индской компании и возможные связи этой компании с людьми, о которых он наводил справки в первый раз.

Хмыкнув, собеседник согласился встретиться на следующий день с мистером Майклом в конторе Бюро недвижимости.

Поскольку в бординге хранить чертежи было бы безумием, пришлось снова посещать сейфовый подвал Шотландского Королевского банка.

Вечером Агасфер, вернувшись в постылый бординг и, попивая чай от мистера Сола, набросал на листе бумаги реестр имеющейся у него информации по могучей пятерки. Козырей для завершающего разговора с консулом Одагири было маловато, однако Агасфер очень надеялся, что в ближайшие два-три дня получит эти козыри. Допив чай, он сжег лист бумаги, испещренный короткими пометками и бесчисленными вопросительными знаками. Пустые пакетики из-под чая и оберточную бумагу он побросал в мусорную корзину – не сомневаясь, что после того, как завтра он уйдет из бординга, в квартиру тут же проникнет с тайным обыском очередной соглядатай. Пусть отметит, что весь чай от мистера Сола он выпил – стало быть, очередной визит в чайный магазин мотивирован. И Агасфер лег спать.

⁂

Автомобиль прибыл за человеком из Токио ровно в десять часов утра. Агасфер привычно сел на заднее сиденье, кивнул шоферу-китайцу и бросил одно слово: «Завтрак!»

– Да, господин! – и шофер, с важностью спустив со лба на глаза очки-консервы, взялся за руль.

Неширокая кривая улица, выходящая на просторные магистрали Английского сеттльмента, сегодня была, как всегда, оживленной. Шофер то и дело сигналил клаксоном, прогоняя с дороги очередного грузчика с тюками на голове или уличного «ресторатора» с бамбуковым коромыслом на плече. На одном конце коромысла упруго покачивалась горящая печурка с котелком, в котором булькало бобовое масло, на другом висела корзина с разнообразными припасами и пищевыми ингредиентами. Пританцовывая на ходу, «ресторатор» успевал брякать проволочным кольцом с нанизанными на него медными обрезками и время от времени вскрикивать: «Чо! Чо![216]»

Одного такого «ресторатора» шофер никак не мог объехать: тот пританцовывал на ходу, поворачивался со своим огнеопасным коромыслом в разные стороны, выискивая проголодавшихся клиентов. Наконец, потеряв терпение, шофер наполовину высунулся из машины и так громко обругал живую помеху, что тот, наконец, нехотя освободил дорогу.

Агасфер, ничуть не рассерженный задержкой, невольно улыбнулся китайцу-«ресторатору», а тот, словно ожидая этого, подмигнул и ловко бросил на колени Агасферу комок бумаги. Тот осторожно развернул комок, ожидая найти там какую-нибудь дрянь, брошенную в отместку – однако нашел только записку.

Сегодня в полдень, угол Нанкин-роуд и второго переулка от Бунда. Помогай вам Бог, но лучше бы вы этого не делали…

(ключ)

Вместо подписи под двумя строчками был нарисован ключ.

Агасфер снова скатал бумажку в комок и бросил его в очередную канаву. Ему не составило большого труда догадаться, что автором записки был Павлов, имеющий за заслуги придворное звание камергера. Указанные в записки координаты означали ответ на просьбу Агасфера устроить ему-таки встречу с Безухим Ху или его людьми, переданную вчера через чаевщика Соломона. Значит, Павлов не только получил от него послание, но и успел договориться с китайским бандитом о встрече.

Нанкин-роуд была одной из самых оживленных торговых улиц Шанхая, и после завтрака Агасфер попросил шофера отвезти его к набережной Бунда. Там он отпустил его и не спеша направился в суматоху магазинчиков и лавок, коротая время до полудня. Точно рассчитав время, он оказался на нужном перекрестке ровно в назначенное время и стоял, прислонившись к стене и поигрывая цепочкой с ключами.

Время от времени его теребили уличные торговцы и зазывалы из окрестных лавок, но Агасфер только холодно глядел на приставал и отрицательно качал головой. Сделал было отрицательный жест и остановившему прямо напротив него маленькому толстому китайцу с полуседой косой. Китаец, похожий на добродушного божка из сувенирных лавок, что-то быстро говорил по-китайски и тянул его в распахнутые двери часовой мастерской.

– Отстань, ради бога! – не выдержал Агасфер. – Я не говорю по-китайски. Жду человека, понимаешь?

Услышав японскую речь, китаец осклабился, быстро закивал головой и, продолжая что-то говорить, сделал указательными пальцами жест, словно отрезал у себя уши.

Оглянувшись, Агасфер кивнул и шагнул за китайцем в лавку. Поминутно оглядываясь, тот быстро семенил впереди. Пройдя насквозь через лавку, он вывел Агасфера во внутренний дворик и повел его какими-то переходами и лестницами в другой дворик, потом в третий. Они то поднимались на уровень второго-третьего этажей, то спускались вниз, поворачивали, проходили внутренними коридорчиками, открывали двери, и Агасфер всерьез начал беспокоиться о том, что ни за что не найдет дорогу обратно, если его провожатый куда-нибудь исчезнет.

Наконец китаец поднялся по очередной лестнице, распахнул дверь и сделал Агасферу приглашающий жест. Агасфер зашел в какое-то низкое темное помещение, освещенное лишь слабым светом десятка-полутора масляных ламп, горящих над разложенными по всему помещению коричневыми циновками. Приглядевшись, он увидел, возле каждой лампы неподвижные фигуры. Он оглянулся: толстяка-китайца не было, он остался за закрывшейся дверью.

По удушливо-сладковатому запаху Агасфер догадался, что попал в одну из бесчисленных курилен опия.

Его тронули за рукав. Резко оглянувшись, он увидел щуплую детскую фигурку со старческим лицом. Безжизненно улыбаясь, ребенок тянул Агасфера за собой к проходу в стене. Агасфер послушно пошел за мальчиком-стариком и очутился в таком же помещении с лампами и циновками на полу. Разница была только в том, что здесь большинство мест для курения было пусто.

Провожатый подвел его к свободному ложу, жестом предложил лечь и занялся приготовлением трубки.

Агасфер в размышлении поскреб здоровой рукой щеку. Опыта курения опия у него не было, однако он знал, что одной «заправки» трубки хватает на затяжку-другую. И что курильщики со стажем, посещая притоны, иной раз выкуривают по десятку-другому трубок. Новичку, разумеется, хватит и одной-двух, и с этого к опию не пристрастишься. Но вдруг его перед важной встречей и с одной «развезет»? Отказаться? Тогда вполне могут показать на дверь: раз уж пришел – кури!

Пока он размышлял, мальчишка длинной иглой достал из горшочка темный кусочек опия и стал греть его над лампой. Кусочек превратился в янтарную капельку, шипящую над огнем. Ловкие пальцы размяли опий на плоской головке трубки, и, наконец, вложили его в отверстие. Мальчишка с поклоном подал готовую трубку, и Агасферу ничего не оставалось делать, как вдохнуть в себя сладкий дым…

Первая же затяжка словно ударила Агасфера по мозгам. Он неподвижно лежал на циновке, испытывая невероятное ощущение полета куда-то в бесконечность, умиротворенность и желание обнять весь мир. Во всем теле была какая-то легкость… Он поднял руки, рассматривая их и с удивлением понимая, что вместо тяжелого чуждого протеза у него снова была здоровая левая рука! Пальцы послушно гнулись, кисть поворачивалась, послушная его воле.

А мальчишка уже протягивал ему вторую «заряженную» трубку. Агасфер машинально потянулся к ней и тут увидел за спиной боя две невесть откуда взявшиеся молчаливые фигуры. Он улыбнулся этим людям, приветливо махнул им, приглашая возлечь рядом и разделить его блаженную нирвану…

Одна из фигур бесцеремонно подняла боя за шкирку и тряхнула:

– Ты, черепаший сын! Сколько трубок успел выкурить этот лаомаодзы?

– Только одну. Он, видимо, новичок, господин…

– Пошел отсюда вон! – Говорящий повернулся к своему спутнику: – Помоги мне поднять этого белого дьявола. На улице я быстро приведу его в чувства!

Двое рослых китайцев подняли безжизненное тело Агасфера и поволокли его к выходу. А тот словно не замечал их грубых движений, приветливо кивал и улыбался, и только у выхода попытался оказать легкое сопротивление: ему вовсе не хотелось уходить из только что открывшегося ему неведомого мира. Однако его похитители не слишком церемонились: почувствовав сопротивление, один из китайцев свободной рукой вынул из-за пояса револьвер и сильно ударил Агасфера по макушке. Блаженная нирвана тут же сменилась сплошной темнотой…

Очнулся Агасфер от ушата холодной воды. Окончательно помогли ему прийти в себя пара нешуточных оплеух. Открыв глаза, он увидел, что лежит на холодных камнях в каком-то проходном дворике с высокими стенами – похожем на один из тех, через который его вел в курильню похожий на божка старый китаец. Теперь вместо приятного старика он увидел прямо над собой желтое невыразительное лицо с узкими щелочками глаз. Китаец протянул руку и оттянул Агасферу веки, что-то спросил по-китайски. Агасфер пожал плечами.

– Ты можешь говорить? – Китаец повторил вопрос на ломаном английском.

– Да… Кто ты? Почему ты облил меня водой?

Не отвечая, китаец бесцеремонно схватил его за здоровую руку и подволок к ближайшей стене, наполовину прислонил к ней. По бокам сидящего тут же встали охранники с револьверами в руках. Скосив глаза, Агасфер увидел еще двух людей с оружием, замерших у выходов из дворика.

– Смотри на меня! – окликнул его китаец. – Зачем тебе был нужен Безухий Ху?

– Я хотел поговорить с ним, – полностью придя в себя, выдавил Агасфер.

– А кто ты такой, чтобы Ху тратил на тебя свое время?

Агасфер промолчал и, опершись на локти, попробовал подтянуть тело к стене, чтобы сесть нормально. В кобуре на щиколотке у него был браунинг, который китайцы не нашли.

Охранники переглянулись, и один из них тут же шагнул вперед, замахнулся короткой, невесть откуда появившейся у него дубинкой. Целил он в колено, однако Агасфер успел подставить под удар протез левой руки и одновременно подтянул ноги. Теперь пистолет был совсем близко, однако вытащить его он все равно не успеет.

Услыхав необычно звонкий звук удара, китайцы рассмеялись. А их главарь снова подступил ближе:

– Какое отношение ты имеешь к русскому консулу Павлову? Почему он попросил Безухого Ху послушать тебя? Ты русский?

– Немец, – буркнул Агасфер, тут же вспомнив предостережение Павлова о том, что большинство здешних китайцев ненавидят русских. – А к Безухому Ху у меня есть предложение. Я работаю на правительство Японии. Меня послали в Шанхай для ревизии японского консула и его подручных.

– Павлов, – напомнил китаец. – Ты еще не сказал, какие у вас с ним общие дела?

– Я буду говорить с Безухим Ху, – заявил Агасфер.

– Тогда пошли! Вставай, – приказал китаец.

Когда Агасфер поднялся и сделал шаг вперед, его снова ударили по затылку, и снова он потерял сознание. Он не чувствовал, как его волокли по переходам и дворикам, как бросили в фургон, ожидавший на улице, и куда-то повезли. Очнулся он в пустой комнате с одним подслеповатым окошком, заросшим грязью и сажей. Он сидел у стены. Потом перед Агасфером появился низенький табурет с гнутыми ножками, и на него не спеша опустился китаец в европейском костюме и с необычной для китайцев прической. Его длинные волосы не были стянуты в косу, а обрамляли лицо, достигая плеч.

– Я знаю, кто ты такой: Однорукий! – заявил он. – Ты приехал из Японии и якшаешься с этим ублюдком Одагири и его бандой. По-видимому, ты какая-то большая шишка, раз японский консул стелется перед тобой.

– Я буду говорить с Безухим Ху, – упрямо повторил Агасфер.

Главарь пожал плечами и одной рукой взялся за свои волосы, оказавшиеся париком. Он стянул парик, и перед Агасфером возник наголо обритый череп. Отсутствие ушных раковин придавало Ху жутковатый вид.

– Теперь говори! – приказал он.

⁂

– Извините, что помешал, Одагири-сан, но у меня есть важная информация! – Дежурный секретарь консула сломался в поклоне и замер в почтительной позе ожидания.

– Что за информация?

– Человек из Токио сегодня велел шоферу высадить его на Нанкин-роуд. Сначала он просто заходил в лавочки и магазины, а потом остановился на перекрестке, явно кого-то поджидая. Потом хозяин часового магазина позвал его в свою лавку, и Однорукий исчез. Видимо, часовщик увел его куда-то…

Одагири нетерпеливо махнул рукой, подгоняя секретаря: он знал, что этот район китайские «друзья» могучей пятерки из банды доктора Суть Ятсена не контролируют. Там хозяйничают люди Безухого Ху.

– Наш человек наблюдал за дверью часового магазина. Через четверть часа неподалеку остановился санитарный фургон, из него вышли шестеро китайцев и зашли к часовщику. Еще через четверть часа они выволокли Однорукого, погрузили его в фургон и куда-то повезли.

– Почему этот ублюдок сразу не поднял тревогу? – заревел Одагири.

– Это не наш район, и он не мог воспользоваться телефоном в каком-либо магазине или аптеке, – торопливо зачастил помощник. – К тому же он боялся потерять из вида санитарный автомобиль. К счастью, движение по пути следования фургона было затруднено, к тому же автомобиль скоро остановился. Китайцы вытащили Однорукого и завели его в некий бординг – тогда наблюдатель нашел общественный телефон и позвонил нам…

Интересно, подумал консул. Интересно: Однорукий сам попался в ловушку или намеренно ищет связи с Безухим? В принципе, если люди Ху разделаются с гэйдзином, это будет только хорошо. В Токио можно будет доложить, что их ревизор сам полез на рожон. Спрос за него, конечно, учинят – но этот спрос несравним с тем, что Однорукий мог в принципе «накопать» в Шанхае против могучей пятерки. А если действительно «накопал»? Что за документы он прячет в сейфе Шотландского Королевского банка? А вдруг Однорукий оставил распоряжение банку передать эти документы в случае чего в Токио?

Выход из трудной ситуации консул видел один: силами «ручных» китайских бандитов Суть Янсена совершить налет на бординг и попытаться вырвать гэйдзина из лап Ху. Правда, такой локальный конфликт грозил перерасти в войну банд. За такое Токио тоже по головке не погладит, но можно будет доложить так, чтобы свалить всю вину на китайцев. К тому же Токио начал мирные переговоры с русскими, и вряд ли будет вдаваться в подробности шанхайских событий.

Одагири вздохнул и, приказав помощнику убираться, снял трубку телефона и назвал номер.

– Это консул Одагири. Прошу передать доктору Суть Ятсену, что я прошу его срочно позвонить мне.

⁂

Пока Агасфер говорил, Безухий вертел в руках какой-то толстый полосатый шнур. Присмотревшись, Агасфер понял, что это не шнур, а живая змея, на голове которой был закреплен колпачок.

– Японцы никогда не доверяли иностранцам, – проговорил Ху. – Почему они доверили столь важную миссию тебе, немцу?

– Мне доверяют…

– Доверяют настолько, что ты без опаски общаешься с русским консулом, врагом Японии? – недоверчиво хмыкнул Безухий. – Я не верю тебе…

Агасфер пожал плечами:

– Ты ненавидишь русских, Ху, – напомнил он. – Однако твои люди приходили к Павлову, и от твоего имени предлагали союз в схватке с Одагири.

Безухий промолчал, разглядывая змею в своих руках. Судя по ее непрерывному шипению, она была крайне раздражена. Агасфер невольно передернулся: он терпеть не мог змей и боялся их.

– Я ненавижу всех иностранцев – англичан, американцев, французов, русских, – наконец заговорил Безухий Ху. – Они хозяйничают в Шанхае, а это – мой город! Японский консул Одагири и его подручные – мои главные враги. Они «прикормили» продажное китайское правительство, они снабжают оружием местные кланы и собирают с их помощью огромные деньги…

– Если я смогу доказать, что Одагири обворовывает свою страну, то его уберут, – заметил Агасфер. – Конечно, Япония пришлет сюда нового консула, но ты сможешь с ним договориться. Я замолвлю за тебя слово – если ты поможешь мне.

– Я тебе не верю, – упрямо покачал головой Безухий. – Может, тебя подослал Одагири, чтобы заморочить мне голову и определить, насколько я для него опасен?

Не сводя с Агасфера глаз, Ху отдал по-китайски какую-то команду своим подручным, один из которых поспешно вышел, а другие придвинулись ближе. Безухий кивнул на змею в своих руках:

– Это малайская гадюка, очень опасная змея. Белые дьяволы-ученые называют ее крайтом. Сейчас тебя разденут, всунут в задницу воронку. Я сниму колпачок с головы змеи и запущу ее в тебя, – Безухий подался вперед, пытаясь увидеть на лице Агасфера ужас и смятение. – Так что тебе лучше проявить благоразумие и сказать мне правду: зачем я тебе понадобился? Скажешь правду – я тебя просто убью. Быстро и небольно. Ну?

Агасфер рванулся, пытаясь дотянуться до пистолета на щиколотке, но китайцы оказались проворнее. Они скрутили его, положили на живот, уселись на плечи и ноги. Он почувствовал, как кто-то вспарывает ножом брюки. Охранник, сидящий на плечах, приставил к шее пленника острое лезвие.

В отчаянии Агасфер мотнул головой с тем расчетом, чтобы нож пробил ему сонную артерию, но лезвие только прокололо кожу: китаец не дал ему покончить с собой, убрал нож.

Послышался топот ног, быстрый китайский говор, сердитая брань Безухого. Агасфера снова усадили на пол, стянули за спиной локти так, что он не мог и пошевелить руками. Безухий подошел ближе:

– Пожалуй, я запущу крайта тебе в горло, – улыбаясь, произнес он. – Это будет еще интереснее, я полагаю… Или ты скажешь правду?

– Я все сказал! – закричал Агасфер. – Зачем японцам подсылать меня к тебе? Что ты можешь сказать про них?!

– Я знаю много, – возразил Безухий. – Откройте ему рот!

Как ни брыкался Агасфер, рот ему все-таки раскрыли. Безухий, взяв змею за шею, осторожно снял с ее головы колпачок и явно примеривался – как бы сунуть голову разъяренной змеи в рот жертвы так, чтобы она не укусила его самого.

Агасфер снова отчаянно рванулся, выскользнул из рук охранников и упал лицом в грязный угол. Борьба началась снова…

В это время на лестнице снова раздался топот, и ворвавшийся в комнату китаец что-то тревожно крикнул. С улицы донеслись выстрелы.

Безухий швырнул змею в угол и в бешенстве повернулся к Агасферу:

– Это ты выдал меня людям Доктора! Они окружили дом!

Змея была далеко, и Агасфер перевел дух.

– Откуда мне было знать, куда меня отвезут? – огрызнулся он. – Развяжи мне руки, я помогу тебе! У меня есть оружие.

– Оружие? Откуда у тебя оружие? Тебя обыскали мои люди…

– Твои люди – дураки! Ну, же, решайся, Ху!

Помедлив, китаец распорол ножом стягивающие локти пленника путы. Агасфер молниеносно нагнулся, достал браунинг. Безухий отскочил.

– Видишь? Я много раз мог убить тебя, но не сделал этого. Надо уходить по крышам!

Агасфер выбил табуреткой окно вместе с рамой, выглянул наружу.

– Тут невысоко, – крикнул он. – Не больше десяти футов[217]. Иди за мной!

Спрыгнув на крышу, Агасфер поглядел вверх. Безухий уже сидел на подоконнике, стреляя в сторону лестницы. Опустошив барабан, он, наконец, спрыгнул вниз, достал из-за пояса второй револьвер.

– Беги за мной! – крикнул Агасфер и побежал, ловко прыгая с крыши на крышу. Безухий, помедлив, побежал следом.

Вслед им загремели выстрелы: нападавшие, подавив сопротивление людей Безухова, стреляли им вслед. Пули с визгом рикошетили от черепиц. Агасфер бежал по краю крыш, все время поглядывая вниз в поисках удобного местечка для прыжка. Наконец спрыгнул в какой-то каменный дворик, перевел дыхание. Следом за ним спрыгнул Безухий.

– Беги в ту дверь и укройся за забором, – велел Агасфер. – За нами бегут, слышишь? Как только увидишь противников, крикни, что сдаешься. Подними руки, но револьвер далеко не убирай.

Грохот черепицы под ногами преследователей приближался.

– А ты? – подозрительно спросил Безухий.

– Я останусь под стенкой, – терпеливо объяснил Агасфер. – Ты отвлечешь их внимание, и когда они спрыгнут, я открою огонь. Ты поддержишь. Ну, давай!

Безухий рванулся в смежный дворик, выглянул из-за широкой стены.

– Я сдаюсь! – крикнул он, положил револьвер на широкую стену и поднял руки.

С крыши спрыгнули четверо китайцев. Агасфер поднял пистолет и одного за другим уложил троих. Четвертого застрелил Безухий.

– Там, на крыше, залегли еще двое! – крикнул он.

– Они далеко?

– Прямо над тобой, не дальше пяти футов от края…

– Не давай им подняться, стреляй!

Агасфер углядел балку перекрытия, прикинул высоту. Достать-то до балки он сможет, вот сумеет ли подтянуться на одной руке? Он подпрыгнул, зацепился за балку, нашел одной ногой неровность в стене. Рванулся вверх так, что на мгновение потемнело в глазах. Безухий начал стрелять как раз в тот момент, когда он каким-то чудом сумел зацепился локтем здоровой руки за край крыши.

Агасфер только на мгновение сумел заглянуть на крышу, увидеть две лежащие фигуры. Края черепицы под локтем затрещали. За мгновение до того, как сорваться, он вдавил курок браунинга до упора. Переключенный на автоматическую стрельбу, пистолет «выплюнул» всю обойму, причем последние пули ушли вверх.

– Ты попал! – восхищенно крикнул Безухий. – Ублюдки не шевелятся…

Агасфер с трудом поднялся на ноги, достал из кобуры на щиколотке запасную обойму, перезарядил пистолет и поковылял к Безухому и устало спросил:

– Теперь куда? Я не знаю дороги…

– Я тоже, – отозвался Безухий. – Пошли, куда-нибудь выйдем.

Несколько минут они плутали в лабиринте двориков и переходов, пока не встретили мальчишку-китайца. Ухватив его шиворот, Безухий приказал ему вывести их на улицу. Испуганный мальчишка привел их к черному ходу одной из лавок. Зайдя внутрь, Безухий уложил хозяина ударом по голове, выглянул наружу.

– Мы вышли в квартале от дома, где были, – сообщил он. – Рядом стоит красный автомобиль с шофером – хозяин, видимо, делает покупки. Ты умеешь управлять?

Агасфер отрицательно покачал головой.

– Пошли! – решительно позвал Безухий. – Захватим машину, нам надо поскорее выбраться из города, к моим людям!

– Зачем? Чтобы ты снова стал засовывать мне в жопу змею? Расстанемся здесь, Ху…

– Мы еще не закончили разговор, – многозначительно произнес Безухий. – Ты уже доказал, что не враг мне. Значит, нам есть о чем поговорить…

Прежде чем выйти на улицу, Безухий снова напялил на голову парик, который сумел сохранить при бегстве по крышам и перестрелке. Велев Агасферу идти за ним, Безухий быстро приблизился к красной автомашине, и, загородив спиной шофера от прохожих, сунул ему в горло ствол револьвера. Агасфер поспешно нырнул на заднее сиденье, Безухий плюхнулся следом. Получив категоричную команду на китайском языке, шофер безропотно завел автомобиль. За городом шофер получил новые указания и послушно повернул в сторону побережья.

Через полтора часа автомобиль въехал в небольшую рыбацкую деревню, проскочил ее и подъехал к большому дому на отшибе. Навстречу высыпали вооруженные люди. Велев шоферу остановиться, Безухий тут же застрелил его и выбрался из автомобиля, велев Агасферу следовать за ним. Судя по почтительным поклонам окруживших автомобиль китайцев, они прибыли в вотчину Безухого Ху.

Прибывшие были тут же усажены за низенький столик. Безухий, кивая на своего спутника, бросил окружившим столик боевикам несколько фраз и перевел сказанное для Агасфера на английский язык:

– Я сказал моим людям, что сегодня ты спас мою жизнь и что они должны относиться к тебе с должным почтением. Сейчас мы поедим, а потом ты еще раз расскажешь мне, что тебе нужно.

В доме появились женщины-прислужницы, и стол мгновенно заполнился множеством тарелок, мисок и разнокалиберных чашек с множеством блюд. Часть людей Ху – очевидно, его любимцы или командиры звеньев – также уселись за стол, остальные наблюдали за трапезой издали.

Агасфер в который раз поразился аппетиту китайцев и их готовности есть в любое время дня и ночи. Безухий, сняв парик, ел с волчьим аппетитом, как будто до этого постился по меньшей мере неделю. Не отставали от него и другие китайцы. Сам Агасфер взял себе несколько мисок с овощами и едва заставил себя проглотить хоть что-то.

– Почему ты плохо ешь? – поинтересовался Безухий, не переставая торопливо жевать и глотать. – Ты болен или просто не привык к китайской пище? Может быть, ты хочешь чего-то особенного?

Агасфер сослался на отсутствие аппетита. Безухий пожал плечами и с новой силой набросился на еду.

После обеда вожак и его гость были препровождены в сад, где их ждали удобные гамаки.

– Теперь мы можем поговорить, – объявил Безухий, орудуя щепкой во рту. – Почему ты не стал стрелять в меня там, в доме? Ведь люди Доктора шли освобождать тебя.

– У меня было желание застрелить тебя, особенно после того, как ты пытался засунуть в меня живую гадюку, – признался Агасфер. – Но тогда я никогда не узнал бы, что у тебя есть на консула и его банду. Кроме того, Одагири вовсе не рад моему появлению в Шанхае, и, чувствуя опасность, вполне мог приказать бандитам Доктора подстрелить и меня. Так, на всякий случай… Поэтому я из двух зол выбрал наименьшее.

– Мне нравится твой честный ответ, – кивнул Безухий. – Скажи, а какую пользу буду иметь я, если помогу тебе разоблачить перед японским правительством предательство Одагири?

– Консула и его команду отдадут под трибунал, а сюда пришлют новых людей, с которыми ты можешь договориться и вытеснить из Шанхая Доктора Суть Янсена. Я упомяну о твоих заслугах в своем отчете.

– Это – журавль в небе, – раздумчиво возразил Безухий. – Большая и красивая птица, которую трудно подстрелить или подманить…

Покосившись на Агасфера, он неожиданно улыбнулся:

– Однако, поскольку от синицы, которая у меня в руках, другой пользы не извлечь, я помогу тебе. Сейчас мы поедем в деревню к рыбакам, и я прикажу им рассказать тебе то, что они видели. Но учти: рыбаки знают только часть правды. Остальную часть информации тебе придется добывать в другом месте, в Шанхае. Сейчас взятую нами машину перекрасят, до утра она высохнет, и мой человек отвезет тебя туда, куда ты скажешь…

Глава двадцать восьмая

Санкт-Петербург – Минск – Калиш

Успокоив сколько можно Дубинина и отправив его домой – по настоятельной просьбе главы Союза русского народа в сопровождении двух агентов – полковник Герасимов вернулся к себе на Гороховую в глубокой озабоченности. Кучеру и конвойным казакам было велено от подъезда охранки не отлучаться: Александр Васильевич чуял, что выезд ему сегодня еще понадобится. Происшествие с главным черносотенцем породило массу вопросов, ответов на которые у Александра Васильевича пока не было.

Кто ради спасения Витте предпринял дерзкую акцию? Как этой таинственной алой черкеске удалось столь точно вычислить причастность к покушению главы черносотенцев? Почему нападение на Дубинина было совершено после отъезда Витте? Гораздо логичнее было бы выяснить имена наемников-черносотенцев до его отъезда – чтобы ликвидировать саму возможность покушения и обвинить в готовящемся преступлении СРН.

Прихлебывая крепкий чай, изрядно сдобренный коньяком, Герасимов бесшумно ходил по огромному ковру, застилающему большую часть его кабинета, и неторопливо размышлял.

Допустим, этот таинственный защитник председателя Кабинета министров узнал о предстоящем покушении и причастности к нему черносотенцев слишком поздно, думал полковник. И имена потребовались ему для того, чтобы предупредить Витте. Каким образом предупредить? Ясное дело: единственной возможностью для этого был телеграф. Отправить депешу на одну из станций по маршруту следования экспресса…

Герасимов выглянул в приемную и приказал порученцу телефонировать начальнику службы железнодорожного движения Варшавского вокзала и выяснить расписание утреннего экспресса Петербург – Берлин. Уже через несколько минут, сопоставив время нападения на Дубинина с расписанием, Герасимов удовлетворенно потер ладошки: наиболее вероятной станцией был Минск, куда экспресс должен был прибыть через два с половиной часа. Надевая перчатки, он вызвал порученца и велел срочно найти по телефону начальника Варшавского вокзала столицы, предупредить его о своем визите с тем, чтобы тот срочно приготовил прямой телеграфный провод с Минском.

Начальнику Минского вокзала от имени Герасимова и со ссылкой на проблему государственной надобности был отправлен запрос: не имеет ли он телеграфного поручения из Петербурга для следующего Берлинским экспрессом председателя Комитета министров империи его высокопревосходительства Витте?

Через несколько минут аппарат звякнул, предупреждая о получении ответа, и из него выползла телеграфная лента.

ЕП полковнику Герасимову. Сим сообщаю, что в 16 час. 30 мин. мною была получена депеша из Генерального штаба Военного министерства с шифрованным приложением, каковое предписано передать по прибытии экспресса Петербург – Берлин личному секретарю ЕВП Витте Горюнову. = начальник МВ Петерсон.

Начальник Варшавского вокзала и дежурный телеграфист с опаской поглядывали на грозного главу охранки, в задумчивости мявшего в пальцах телеграфную ленту.

То, что цифровой код отправленной из Петербурга депеши означал Главный штаб, было для полковника Герасимова шокирующим. Витте и Военное министерство? Это было нонсенсом. Таким же нонсенсом было и само предположение о какой-либо причастности военных к сегодняшнему нападению на Дубровина. Позиция военных в вопросе замирения с японцами ни для кого секретом не являлась, и в этом отношении авторитетный в международных кругах председатель Комитета министров олицетворял для них реальную угрозу подписания мирного соглашения в Портсмуте. Полковник готов был поверить в то, что депеша не имеет никакого отношения к нападению на черносотенца и содержит какие-то данные о военном состоянии Дальневосточной армии, необходимые Витте для ведения переговоров с японцами – если бы не адресат.

Герасимов, славившийся исключительной зрительной памятью и дважды бывавший в особняке Витте на Каменноостровском проспекте после покушения на него с использованием взрывчатки, безусловно запомнил в лицо давнишнего секретаря великого реформатора, Горюнова. Воля ваша – но нынче утром на вокзале рядом с Витте никакого Горюнова не было! Старый камердинер, Матвей – был. И еще крутился рядом с Витте незнакомый Герасимову молодой человек, с явной офицерской выправкой.

Наконец, словно очнувшись, Герасимов скомкал ленту и прищурился на телеграфиста:

– Пиши, любезный: Минск, Петерсону. Сугубо секретно. Цифровой код отправителя депеши из Главного штаба является поддельным. Вам предписывается ни в коем случае не передавать Горюнову полученную шифровку, отрицать ее наличие. Полученную депешу незамедлительно переадресовать в адрес охранного отделения в Петербурге. Основание: государственная безопасность. Прошу подтвердить получение. Подпись: начальник Петербургского Отделения по охранению общественной безопасности и порядка полковник Герасимов.

Дважды предупредив начальника вокзала и телеграфиста о сохранении в строгой тайне своего визита и всего с ним связанного, Герасимов отбыл к себе на Гороховую. Выработанная им диспозиция предусматривала конфиденциальное подключение к расшифровке депеши Главного штаба главного криптолога Департамента полиции Ивана Зыбина[218].

Ванька-Маньяк живо мне эту цедулку раскроет, размышлял Герасимов. Ежели в шифровке действительно чисто военные сведения – завтра же ее в Берлин от греха переправлю. Ну а если нет – тогда… Тогда ничего и предпринимать нельзя, чтобы не обнаружить свой «интерес» к этому делу…

⁂

По прибытии Берлинского экспресса в Минск Новицкий, еще раз напомнив Витте и его супруге о соблюдении режима закрытых дверей, помчался искать начальника вокзала. Однако ни у него, ни у телеграфиста никаких депеш для Горюнова (Новицкий ехал по его паспорту) не оказалось. Это было странным: Новицкий не понаслышке знал о педантичности и обязательности своего непосредственного начальника. Лавров, обговаривая детали поездки, подчеркнул, что непременно телеграфирует в Минск о результатах дополнительной проверки пассажиров, будь они положительные либо отрицательные. Оставалось предположить одно: депеша застряла где-то в пути.

В привокзальной ресторации Новицкий, не решившись самостоятельно сделать заказ для страдающего желудком Витте, прихватил с собой старшего официанта – чтобы глава делегации и его супруга сами распорядились насчет ужина. Поспешая с официантом обратно к поезду, Новицкий встретил на дебаркадере прочих членов делегации, решивших поужинать на вокзале. Впрочем, посол Покотилов, увидев официанта, предпочел по примеру Витте заказать ужин на вынос и вернулся в вагон.

У служебных дверей вагона главный кондуктор поезда распекал проводников за нечищеные поручни.

– И откуда только вы, пентюхи, взялись на мою голову!? – уловил Новицкий заключительный аккорд начальственной головомойки.

В купе Витте его ждал небольшой сюрприз.

– Андрэ, простите за ради бога. Я понимаю. Что это совершенно не входит в ваши обязанности, но… Раз уж вы меня держите в вагоне на положении арестанта – может, прогуляетесь по дебаркадеру с Матильдой Ивановной? – обратился к нему Витте. – А то сидит у окошка и только вздыхает, бедная… Вы же все равно, как я понимаю, отправитесь сейчас туда «патрулировать»?

– С удовольствием, – откликнулся Новицкий. – К вашим услугам, сударыня!

На дебаркадере Новицкий по укоренелой офицерской привычке предложил было Матильде Ивановне левый локоть, однако вовремя вспомнил, что он в статском, и держать свободной для отдания чести правую руку вовсе не обязательно. К тому же слева под мышкой у него был подвешен на специальном креплении громоздкий как утюг и такой же тяжелый смит-вессон.

Обрадованная возможностью немного размяться, супруга Витте немедленно засыпала своего кавалера кучей разных вопросов.

Дойдя до края дебаркадера, они развернулись и пошли обратно.

– Смотрите-ка, наши проводники окна протирают, – подивилась Матильда Ивановна.

– Это им поездной кондуктор давеча взбучку давал за разгильдяйство, – машинально ответил Новицкий, вскидывая глаза на уцепившегося за поручни проводника. – И кажется, как раз ваше окно…

Сузив глаза, он вдруг с извинениями освободился от руки спутницы и едва не бегом рванулся к вагону: проводник не столько мыл окно, сколько пытался что-то через него разглядеть. Держась одной рукой за поручень и изогнувшись, вторую он быстро сунул себе под фартук. Однако, заметив спешащего к нему по дебаркадеру пассажира, снова ухватился за тряпку и принялся усердно тереть стекло.

– Что это вы там высматривали в купе, милейший? – строго окликнул его Новицкий.

– Ничего-с, ваше-ство. Показалось, трещина на стекле…

– Не нравятся мне наши проводники, – пробурчал Новицкий, со смущенным видом возвращаясь к спутнице. – Какие-то они странные…

– Обыкновенная деревенщина, – едва заметно пожала плечами Матильда Ивановна. – Хорошие работники нынче в революцию все подались, бастуют да по митингам бегают. Вот и набирают везде разных неумёх! Мы с Сержем тоже по весне дважды через дворника трубочистов нанимали – и, представьте себе, молодой человек, без толку! Пришлось, представьте себе, через посредство великого князя дворцовых приглашать!

Неторопливо шагая в другой конец дебаркадера, Новицкий то и дело искоса поглядывал назад, чем окончательно рассердил свою спутницу. Освободив его локоть, та остановилась:

– Андрей Павлович, вы идите, пожалуй, к нашему вагону. Я гляжу, вы не можете не демонстрировать мне своего сыщицкого мастерства. Такой вечер, а вы… Ступайте, ступайте! Я в вокзал все равно пойду сейчас, дамскую комнату поищу. Не украдут меня, не беспокойтесь!

Сконфуженный Новицкий, потоптавшись на месте, побрел к своему вагону.

⁂

Получив пересланную ночью из Минска шифровку, полковник Герасимов на утро следующего дня, изменив обыкновению, поехал не на службу, а на квартиру к криптологу Особого отдела департамента полиции Ивану Александровичу Зыбину.

Особый отдел был создан при Департаменте в начале 1898 года – в связи с небывалым ростом в России революционного движения и возросшим в разы объемом перехваченной конспиративной переписки. По достоинству ценя способности Зыбина, начальство в порядке исключения разрешило ему работать не в Департаменте, а на специально снятой квартире. Не без основания опасаясь, что революционеры вполне могут расправиться с человеком, без труда раскалывающим любые их секреты, департаментское начальство приставило к Зыбину охрану и держало его адрес в строжайшем секрете.

Но Герасимов не был бы начальником охранного отделения, если бы не вызнал и этот секрет. Он знал и адрес, и даже то, что в парадную дверь квартиры было бесполезно стучать или звонить: доверенные курьеры проникали в обиталище легендарного криптолога с черного хода.

Поднявшись по заплеванной лестнице на четвертый этаж, Герасимов открыл дверь нужной квартиры специально изготовленным со слепка ключом. Вскочившие было при виде неурочного посетителя дюжие охранники из городовых быстро успокоились, узнав полковника.

Несмотря на ранний час, Иван Александрович уже был погружен в работу. Неприветливо поприветствовав посетителя, он кивнул ему на диван и снова склонился над бумагами, завесив длинными черными волосами совершенно желтое лицо человека, почти не бывающего на свежем воздухе.

Несмотря на то что Герасимова самого ждала на Гороховой куча дел, он покорно присел на продавленный дерматин дивана. Спорить, а тем паче ссориться с Зыбиным было бы неразумным: заупрямившись, тот вообще мог дать начальнику охранки от ворот поворот и предложить полковнику идти со своей нуждой по официальной инстанции, то есть действовать через директора Департамента.

Наконец, покончив с очередной расшифровкой, Зыбин устало потянулся на стуле, обеими руками откинул волосы и повернулся к Герасимову:

– Ну а у вас что за нужда ко мне, господин полковник?

– Да вот, попалась в руки одна цедулка любопытная, – засуетился тот, протягивая криптологу конверт с телеграфной лентой. – Как говорится, с пылу, с жару…

Зыбин нетерпеливо открыл конверт, осторожно растянул перед собой на столе ленту, всмотрелся и поднял удивленный взгляд на Герасимова.

– Действительно, любопытно. С чего бы вашей охранке, господин полковник, интересоваться военными шифрами? Нешто и в штабах нашей армии революционная зараза завелась?

Полковник, избегая ответа, только развел руками и тонко улыбнулся, всем своим видом показывая, что говорить о подробностях не имеет права.

Хмыкнув, Зыбин вооружился карандашом и, что-то бормоча под длинный крючковатый нос, стал пересчитывать знаки на ленте, делая на клочке бумаги пометки. Минут через пятнадцать он снова разогнулся:

– Очень, очень интересно! Я гляжу, наши военные делают заметные успехи в шифровании своей переписки! С этаким я еще не сталкивался – переработанный русский биграммный ключ почти на полторы тысячи шифровеличин…

Герасимов кашлянул:

– Иван Александрович, а есть ли надежда разобраться в этой чертовщине?

– Разобраться можно во всем, – перебил его Зыбин. – Только времени сей разбор может занять очень много. Вот если бы вы могли мне назвать хотя бы пару ключевых слов, которые с большой долей вероятности были употреблены при составлении сей шифровки – это бы значительно ускорило дело.

– Можно попробовать, – осторожно согласился Герасимов. – Я бы, скажем, не удивился, если в этой депеше упоминалось слово «проводник» – в железнодорожном значении, разумеется. И фамилии: Быков, Нечипорук, Дубинин…

– Ага! Ага! Теперь помолчите, господин полковник, прошу вас!

Оборвав начальника охранки, Зыбин принялся с лихорадочной быстротой выстраивать на бумаге короткие вертикальные колонки цифири. Минут через пять он снова разогнул сутулую спину и протянул Герасимову клочок бумаги:

– Вот, пожалуй, и все, – с ноткой разочарования в голосе молвил он.

Дубинин указал [на] Быкова и Нечипорука, подменивших проводников вагона тчк действовать им разрешено только после Б тчк предполагаю зпт [что] там ожидается подсадка квч уборщика квч тчк нейтрализовать проводников желательно [до] этого тчк шум нежелателен тчк

– Ну, брат Иван Александрович, нет слов! – развел руками Герасимов. – Просто чудо какое-то: раз, два – и в дамках! Благодарю вас!

– Пустяки-с! – отмахнулся Зыбин. – Просто повезло: вы знали четыре слова. А засим, прошу меня извинить великодушно – работы много!

– Ухожу, ухожу, Иван Александрович! Умоляю только: подпись! Подпись под сей шифровкой можно как-нибудь расшифровать?

– Боюсь, что нет, господин полковник. У военных в ходу двойные четырехзначные цифровые коды для обозначений адресата и отправителя. Разгадать сей код невозможно, для этого нужен кодовый журнал соответствующей воинской части.

– Ну и ладно. Спасибо еще раз, господин Зыбин!

Покинув квартиру, Герасимов раздраженно крикнул казаку на козлах:

– Духом на Гороховую! Жива!

Казак удивленно покосился на карету: обычно Герасимов не любил езды с ветерком. Привстав, он вытянул кнутом по лошадиным спинам, и экипаж рванулся вперед.

Едва добравшись до своего кабинета и не ответив на приветствие порученца, полковник тут же взялся за телефон, потребовал соединить его с Царским Селом. Когда подстанция ответила, он категорически потребовал немедленно соединить его с его высокопревосходительством генерал-губернатором Треповым.

– Что? Еще отдыхает? Прошу доложить незамедлительно: полковник Герасимов, по весьма срочному делу… Да, незамедлительно… Дмитрий Федорович? Полковник Герасимов. Есть срочная тема для беседы, ваше высокопревосходительство. Именно так: срочная! Понял, буду…

⁂

Ефим Нечипорук со злобой швырнул «ершик», которым орудовал в вагонном туалете и повернулся к напарнику, мыкающемуся сзади:

– Виктор, ты как знаешь, а мне надоело говно за его еврейским превосходительством подтирать! Чего мы, собственно, ждем? Чтобы нас разоблачили и арестовали?

Виктор Быков выглянул в длинный коридор. Вагон на стрелках мотало, и пассажиры после Минска попрятались по своим купе. Не ходил туда-сюда даже постылый секретарь главы делегации, вечно сующий свой нос куда его не просят.

– Ты, Ефим, не суетись. Прибрался тут? Пошли инструкцию читать, чтобы снова не опростоволоситься. Темнеет, какие-то фонари зажигать в вагоне надобно. А какие и где эти проклятые фонари – понять не могу! «Откинуть рабочую заслонку в нерабочем тамбуре и придерживая подпружиненное основание штатного фонаря…» Тьфу! Я на филолога учился, там на курсе ничего такого не было. Пошли, говорю. Разбирать будем.

Однако Нечипорук не успокоился и в служебном купе. Распахнув настежь дверь – чтобы никто любопытный не подкрался – он загудел в ухо Быкову:

– Сваливать надо нам отсель, верно тебе говорю! Чего мы ждем, а? На кой нам этот Берлин сдался? Где там скроешься? Я, например, по-немецки и пары слов связать не могу. Решать нам надо с Витте, пока по Расее едем. Смотри: вот сейчас в коридоре никого нету – чем не случай? Подошел к купе, ключиком служебным дверь евонную отпер, бах-бах – и кончено дело! Тормоз Вестингауза[219] крутанем, спрыгнем из вагона, и ищи нас!

– Нам до Берлина жидовского прихвостня запрещено трогать, забыл?

– Помню, ети его мать. Вот только в толк никак не возьму – пошто? В Расее-то укрыться легче, нежели в неметчине. Вот и думаю: может, специально велено так, чтобы нас за границей империи легче поймать было?

– Ты, Ефим, глупостей не говори. Начальству завсегда виднее, что и как делать. Иди-ка лучше самовар ставить – к ночи чаю обязательно господа пассажиры потребуют. А я с инструкцией помаракую: фонари-то непременно зажечь надо, а где заслонка эта проклятая – ума не приложу.

Ефим с ненавистью покосился на Быкова, сжал зубы так, что желваки заиграли: вот послал Бог напарника! Не понимает, что ли, всей опасности осуществления миссии в Германии? Ну да ничего! У него, Ефима, свой умишко имеется!

Знай его Василий Быков получше – непременно бы встревожился…

⁂

– Вот, ваше высокопревосходительство. Извольте полюбопытствовать: расшифрованная депеша. Отправлена из Главного штаба по ходу следования экспресса в Минск, и там мною была перехвачена.

Дважды прочитав текст депеши, генерал-губернатор длинно и сложно выругался. Помянул матерно Дубинина:

– Растрепал, сучий потрох! Вот и верь после этого патриотам сраным…

– При всем моем негативном отношении к сему патриоту осмелюсь заметить, ваше высокопревосходительство: с револьвером в глотке много не посекретничаешь. Совсем забыл вам рассказать про предысторию моего перехвата…

Герасимов сжато, но исчерпывающе рассказал про вчерашнюю историю с нападением на главу черносотенцев Дубинина.

Трепов расстегнул верхние пуговицы кителя, с силой растер ладонью грудь. Снова выругавшись, упер в собеседника тяжелый взгляд:

– Личность отправителя депеши установил? И вообще: что думаешь делать, полковник? Дело-то керосином попахивать стало…

Герасимов невесело усмехнулся:

– При всем уважении к вашему высокопревосходительству, осмелюсь заявить: личность не установлена, и меры к ее установлению мною приниматься не будут-с. То ж самое и по поводу дальнейших действий: по здравому размышлению, мне, как библейскому Понтию Пилату, предпочтительнее умыть руки. Ежели угодно, причину могу пояснить, Дмитрий Федорович…

– Ну, поясняй, не тяни душу!

– Меры по установлению личности отправителя депеши неминуемо натолкнутся на противодействие высших чинов Генерального штаба и военного министерства. Придется объяснять – на каком основании я осмелился в военное время перехватить сию шифротелеграмму и как посмел подвергнуть ее расшифровке? Ежели упомянутые в депеше Нечипорук и Быков добьются желаемого нами успеха, то на волне поднятого устранением Витте скандала неминуемо всплывет мой интерес к этим личностям. И судебное следствие не преминет задать мне вопрос: отчего это господин полковник Герасимов, доподлинно зная о готовящемся убийстве, постарался перехватить депешу, прямо указывающую на личности покусителей? И упомянутый в депеше Дубинин всплывет, извините на дерзком слове, как дерьмо в проруби. Что повлечет ко мне новые неудобные вопросы…

– Так, полковник… В сторону уходишь, стало быть? – Трепов тяжело задышал, наливаясь яростью. – Чистеньким остаться желаешь?

Герасимов пожал плечами:

– Позволю заметить вашему высокопревосходительству, что в отличие от вас приязнью и покровительством его императорского величества я не избалован! Да, боюсь! А вот совет вам, Дмитрий Федорович, дать могу-с…

– Совет? Ну-ка, давай послушаем твой совет, – недобро прищурился Трепов.

– Перехваченная мною депеша была адресована некоему Горюнову, давнему секретарю и помощнику председателя Комитета Министров. Однако у меня есть основания полагать, что Витте, чуя опасность, заменил секретаря неизвестным мне человеком. И теперь под личиной Горюнова и по его же паспорту, с ним следует, скорее всего, опытный телохранитель…

– И что же? Где совет-то твой?

– В настоящий момент железнодорожный экспресс пересекает Польшу, – Герасимов глянул на часы. – И через шесть часов прибывает в город Калиш одноименной губернии Царства Польского. То есть на германскую границу. Я настоятельно рекомендую вашему высокопревосходительству отправить на имя командира Отдельного корпуса пограничной стражи генерала Свиньина срочную депешу с указанием необходимости тщательной проверки и задержания упомянутого Горюнова. Осмелюсь напомнить, что ваше высокопревосходительство назначены генерал-губернатором Петербурга без оставления должности товарища министра внутренних дел, с подчинением вам Отдельного корпуса жандармов. Каждый из этих постов – весьма значимый и авторитетный, а под началом одного человека – силища!

– Отдельный корпус пограничной стражи напрямую подчиняется министерству финансов. Свиньин вполне может проигнорировать мое указание. Даже если не проигнорирует – что это нам даст?

– У каждой веревочки два конца, Дмитрий Федорович! Не имея пока возможности вытянуть один кончик из Генерального штаба, мы вполне можем ухватить второй конец. Обвинив лже-Горюнова в незаконном пересечении границы империи, мы наверняка добьемся от него признательного показания относительно отправителя депеши.

– Умно, Александр Васильевич, – кивнул Трепов. – Умно, но не решает нашу главную проблему: утечку сведений о личностях покусителей на Витте. Дубинин для нас опасен! Кроме того, твой человечек в Берлине: а ежели он не успеет устранить лжепроводников, и их схватят? Они выдадут Дубинина, тот – меня и тебя: от меня он получил деньги, ты надавил на начальника службы личного состава железной дороги, чтобы тот согласился на подмену настоящих проводников «липовыми». Нельзя исключать и вероятности того, что будет взят твой ликвидатор. Или, как его называют в депеше, «уборщик»… Александр Васильевич, может, от греха, сразу переориентировать этого уборщика на проводников? «Шлепнет» их сразу, и все концы в воду. А Витте – бог с ним, пусть едет, а?

– Я и сам уж думал. Однако связи с этим ликвидатором планом не предусмотрено, ваше высокопревосходительство… Переориентировать его, к сожалению, не удастся.

Помолчали. Герасимов наконец вздохнул:

– Понуждаете меня убрать Дубинина, ваше высокопревосходительство? Я мог бы напомнить о том, что он ваша креатура[220], но не стану: мои возможности в этом смысле побольше ваших. Однако устранение такого лица, как председатель Союза русского народа – дело громкое. И чревато большим скандалом. Полагаю, что сие дело может взять под свой контроль сам государь. Нужен тщательно разработанный план, надежный исполнитель. Ничего этого у меня пока нет – поэтому я предлагаю отправить его из Петербурга вслед за Казариным, только куда-нибудь поглубже. Он и сам с радостью заляжет на дно: ряженый в черкеске здорово его напугал. Железнодорожный начальник? Он пока не опасен, тем более для вас. Но депешу Свиньину все же рекомендую отправить, Дмитрий Федорович! Пока мы с вами тут беседуем, поезд-то колесами стучит!

– Попробую, – в сомнении покачал головой Трепов. – Кстати, а что со вторым дельцем-то, полковник? Государь-то намедни опять вздыхал по этому поводу… Пока Ноздря путешествует, самое время в его бумагах «ревизию» навести, поискать монографию проклятую! Не забыл, Александр Васильевич?

– С вами забудешь, – дерзко хмыкнул Герасимов. – Я уже имел честь докладывать вам, Дмитрий Федорович, что тут, помимо домушника, грамотный человечек ему в сопровождение требуется. Чтобы на месте бумаги Витте просмотрел и за вором присмотрел. Думаю, подбираю пока… Днями вопросец решим, Дмитрий Федорович!

⁂

На душе у Новицкого было неспокойно. А тут еще старик-камердинер совсем спину «проел», ворчит и ворчит без конца. Сосредоточиться не дает. Щелкнув крышкой часов, Новицкий решил еще раз навестить Витте.

Прошел по шатающемуся под ногами коридору, взялся за ручку купе нумер два – опять дверь открыта! Постучав, зашел.

– Можно, Сергей Юльевич?

Витте, строчивший ручкой-самопиской под неярким кругом настольной лампы, поднял голову, приглашающее кивнул.

– Сергей Юльевич, вы меня простите – но сколько можно просить вас запирать двери? Это же в ваших интересах, в конце концов!

Витте не успел виновато развести руками, как Матильда Ивановна вспылила:

– Молодой человек, вам не надоело еще в пинкертонов играть? Право, это переходит всякие границы, сударь! Ходите и ходите, туда-сюда… Сергею Юльевичу предстоят сложнейшие переговоры, он только за тезисы свои сел – и вы тут как тут.

– Матильда, душа моя, – ошеломленно схватился за бородку Витте. – Что с тобой?

– Ничего, Серж. Ровным счетом ничего – кроме того, что из нас сделали затворников и заставляют играть по каким-то дурацким правилам. Ты погляди на него, Серж: у молодого человека аж глаза светятся от этих возможностей продемонстрировать свою жандармскую наблюдательность. От кого тут беречься? Вагон изолирован, все пассажиры тут – знакомые, порядочные люди. Так нет же: ходит, ноет: «отчего не запираетесь?» В Минске прогуляться решила – так перед людьми неудобно было! День на дворе, а он оглядывается все время с таинственным видом… Меня на дебаркадере бросил и к проводнику помчался – будто это не железнодорожный служащий, а соловей-разбойник!

– Матильда! – уже строже попытался призвать супругу к вежливости Витте.

– Что – Матильда? Что?

– Человек службу свою исполняет. Между прочим, по моей же просьбе.

Однако закусившая удила супруга вскочила с дивана, одернула жакетку и решительно направилась на выход.

– Ты куда, душа моя?

– С внуком посижу, с Левушкой. Что, и этого нельзя, сударь? – Она ожгла Новицкого взглядом.

– Ну отчего же? Разумеется, Матильда Ивановна! – Новицкий покраснел, отступил от двери еще дальше, освобождая для разгневанной дамы проход.

– Благодарствую! – в голосе мадам звучал сарказм.

Дверь за ней с треском захлопнулась.

– М-да…

– Сергей Юльевич, но я же не нарочно в глаза все время лезу. Простите, если что…

– Это вы мою супругу простите, Андрэ. Гм-м, да… У Матильды Ивановны, знаете ли, случаются порой вспышки. Да вы садитесь, садитесь, голубчик!

– Вы же работали, Сергей Юльевич. Я пойду, пожалуй…

Витте решительно завинтил колпачок самописки:

– Садитесь, Андрэ! В конце концов, у меня на пароходе неделя будет над тезисами посидеть. Да я, кстати говоря, не над ними работал – дневники давно пишу. Для потомства, так сказать… Давайте поговорим о чем-нибудь, Андрэ. Только, голубчик, не в службу, а в дружбу: вы не произведете разведку насчет чайку? Горло пересохло…

– С удовольствием, Сергей Юльевич! – Новицкий подскочил как на пружине и направился в сторону служебного купе.

Там он застал одного проводника, разбирающего какие-то бумаги. На вопрос о перспективах получения чая он лишь мотнул головой в сторону тамбура:

– У напарника спросите, господин хороший. Ефим давно уже с самоваром возится…

В тамбуре было шумно, и Ефим, сидящий на корточках у самовара, не расслышал, как открылась дверь. Новицкий же, открывший рот для вопроса о чае, быстро закрыл его, заметив рукоять револьвера, выглядывающую из-под рабочего фартука.

Он бесшумно прикрыл дверь, постоял немного и снова распахнул ее, постаравшись сделать это как можно громче. Проводник стоял в напряженной позе, сунув правую руку под передник.

– Милейший, – как ни в чем ни бывало окликнул его Новицкий. – Милейший, а что у нас нынче с чаем?

Проводник заметно расслабился, кивнул на самовар, криво улыбнулся:

– Чичас будет, ваш-бродь: шумит уже самовар-то! Вам в третье купе принести, или как?

– Я сам подойду, – Новицкий, не поворачиваясь к проводнику спиной, покинул тамбур.

Пройдя до середины коридора, он остановился у окна, вцепившись в поручень и напряженно вглядываясь в темноту. Сердце у подпоручика стучало где-то в горле, мысли прыгали. Новицкий ощущал себя в положении человека, долго пытавшегося разобраться в работе незнакомого механизма и, наконец, понявшего его суть. Мозаика сложилась: и неумёхи-проводники, и отсутствие депеши от Лаврова, и заглядывание этого Ефима в купе Витте при стоянки в Минске. Он прикрыл глаза и ясно припомнил и напряженную позу этого человека, и его правую руку под фартуком.

Лавров, скорее всего, не смог разгадать сей «шарады» – вот и не прислал депеши. Действительно: кто подумает на проводников?

– Ваш-бродь!

Новицкий вздрогнул, обернулся. Давешний Ефим глядел на него из тамбура, старательно улыбаясь.

– Ваш-бродь, чаек поспел! Вам куда принесть? Сколько стаканов?

– Во второе купе. Три стакана, – отрывисто бросил он.

– А к чаю что желаете, ваш-бродь? – не отставал проводник. – Сахарок, лимончик, булошная мелочь?

– Ничего не надо, только чай, – повернувшись, он поспешил в купе к Витте.

– Сергей Юльевич, сейчас чай принесут, – Новицкий откашлялся. – А вы по возможности незаметно посмотрите на проводника. Это – убийца!

– То есть как убийца? – Витте сдернул очки. – Вы не шутите, Андрей Павлович?

– Не шучу. Сейчас он стрелять не будет – я подстрахую. Буду стоять здесь, у двери, с правой стороны.

– У меня тоже есть револьвер, – засуетился Витте, начиная рыться в саквояже. – Черт, куда же я его засунул?!

– Не доставайте. Он придет пока на разведку – посмотреть, на каком диване вы спите… Не спугните, Сергей Юльевич!

В дверь постучали, и Новицкий распахнул ее. Проводник Ефим, сменивший тяжелый прорезиненный фартук на белый, с буквами «МПС» на поясе, неловко пронес стаканы мимо Новицкого, поставил их на столик, поклонился и попятился к двери:

– Приятного вам чаепития, господа хорошие, – еще раз поклонившись в дверном проеме, проводник исчез.

Выждав немного, Новицкий осторожно приоткрыл дверь: Ефим, стуча во все двери, радушно предлагал пассажирам чай.

– С чего вы взяли, Андрей Павлович, что он убийца? – помолчав, поинтересовался Витте. – Обыкновенный увалень. Безобразие, конечно, что таких берут, но…

– А как, по-вашему, должен выглядеть убийца? – усмехнулся Новицкий. – С наполовину обритой каторжанской головой и с топором за поясом? Я видел у него револьвер. И во время стоянки в Минске он снаружи заглядывал в ваше купе, сунув руку под фартук. Вы видели? Когда я с Матильдой Ивановной променад по дебаркадеру делал?

Витте развел руками:

– Вы знаете, я выходил из купе. Заглянул к профессору Мартенсу, побеседовали минут десять.

– Ваше счастье, Сергей Юльевич, – серьезно кивнул Новицкий. – Я думаю, что они придут нынче ночью. Почему? Да потому, что под утро мы будем на германской границе. Им нужно сделать свое дело и скрыться.

– Резонно, – согласился Витте. – И что будем делать?

Новицкий помолчал, прикидывая все за и против только что родившегося у него в голове плана.

– Поднимать тревогу сейчас и пытаться арестовать лжепроводников не имеет смысла, – медленно произнес он. – Что мы им предъявим? Наличие револьверов? У них может быть разрешение на оружие. Нужно брать с поличным, Сергей Юльевич. Скажите, Матильда Ивановна может нынче переночевать в купе с вашим внуком и бонной?

– Полагаю, что да. Левушка спит в своей колыбельке, один диван все равно пустует.

– А вы перейдете либо в купе к Мартенсу, либо переночуете с камердинером.

– С Матвеем? Позвольте, а вы, Андрэ?

– А я буду поджидать их здесь. Заберусь на багажную полку над дверью и… В общем, использую эффект неожиданности.

– Но… Но это же рискованно, Андрей Павлович! Их двое, а вы один. Может быть, мы вдвоем притаимся здесь, и…

– Это исключено, Сергей Юльевич! Вы ни в коем случае не должны подвергаться риску! И не беспокойтесь за меня: в конце концов, это моя служба… Это смысл того, зачем я с вами отправился.

Поупиравшись, Витте все же с Новицким согласился. И взял на себя к тому же непростые «переговоры» с супругой насчет временного расселения в другие купе. Уходя к Матвею, Витте перекрестил остающегося в засаде Новицкого, и тому едва удалось добиться от шефа согласия не высовываться, ежели что, из купе – пока все не кончится.

Оставшись в купе один, Новицкий тщательно подготовил «декорации»: уложил в постели Витте и его супруги саквояжи, корзинки и даже несколько шляп Матильды Ивановны, накрыл все это одеялами и придал «декорациям» вид спящих людей. А чтобы убийца не сомневался – куда стрелять – поставил в изголовье одного дивана стул с наброшенным на спинку парадным мундиром председателя Комитета министров. Второй диван был «декорирован» одним из платьев Матильды Ивановны. То и другое пришлось с боем и не без помощи Витте, вырвать у камердинера.

Критически осмотрев результаты своей работы, Новицкий на всякий случай вывернул электрическую лампочку из верхнего светильника, включенную настольную лампу прикрыл салфеткой. Проверил, закрыта ли защелка на двери и взгромоздился на багажную полку, стараясь не думать о том, каким язвительным насмешкам Матильды Ивановны он подвергнется завтра утром, если его опасения окажутся плодом излишней подозрительности и никакие убийцы к Витте не придут.

Теперь оставалось только ждать…

Наверху, на твердой и жесткой багажной полке, тряска и раскачивание вагона мчащегося поезда ощущались гораздо сильнее, нежели на мягких диванах, и Новицкий долго ерзал на своем тесном «насесте», выбирая позу поудобнее. Положил было перед собой часы, но тут же убедился, что в темноте стрелок не видать.

Напряжение Новицкого понемногу проходило, и он скоро обнаружил, что его тянет в сон. Рассердившись на собственную слабость, он время от времени принимался щипать себя и колотить ладонями по щекам. И все равно задремал…

Из дремы Новицкий вынырнул как из омута, и уже хотел было снова отхлестать себя по щекам, как вдруг снизу донесся какой-то металлический звук. Сон как рукой сняло; сжав рукоять тяжелого револьвера, Новицкий напрягся. Неясный звук скоро сменился приглушенным скрежетом замка. Отодвинувшись в глубину полки, Новицкий ждал.

Вот на полу появилась полоска света из приоткрытой кем-то двери: ночной «визитер» прислушивался и всматривался в темноту купе. Потом полоса света расширилась, и ее накрыла чья-то тень. Дверь, чуть скрипнув, закрылась, и в купе снова стало почти темно.

Теперь Новицкий явственно слышал тяжелое прерывистое дыхание замершего внизу, совсем близко – руку протяни, и достанешь – противника. Пахнуло керосином и разогретым металлом – Новицкий понял, что у противника потайной фонарь с заслонкой. Повозившись с фонарем, «визитер» чуть сдвинул заслонку, и по купе заметался яркий и узкий луч света. Луч замер на мундире Витте, и человек шагнул вперед.

Потом свет снова заметался по полу: убийца явно что-то искал. Новицкий увидел его руку, поднявшую с пола расшитую мягкую домашнюю туфлю Матильды Ивановны. Не успел подпоручик подивиться – зачем «визитеру» сия обувка, как тот поставил фонарь на столик с бумагами, вытянул вперед руку с револьвером, прижимая второй туфлю к дулу.

В тесном пространстве купе прогремели два выстрела подряд. Мягкая женская туфля несколько приглушила грохот револьвера, однако выстрелы все равно резко ударили по барабанным перепонкам. На одеяле Витте появились два черных пятна-ожога.

Револьвер-самовзвод, машинально отметил Новицкий, готовясь прыгать вниз. И прыгнул на убийцу – в тот момент, когда тот, повернувшись, два раза выстрелил во вторую «фигуру» под одеялом.

Убийца в последний момент, очевидно, заметил летящую на него сверху тень, однако отреагировать не успел: Новицкий обрушился на него всей тяжестью, сбил с ног и сам основательно «приложился» обо что-то головой.

Противник под ним то ли вскрикнул, то ли хрипло выдохнул – и не двигался. Новицкий потряс головой, прогоняя вспыхивающие от удара искры перед глазами. Сел на податливое тело, направив свой смит-вессон в голову противника. Ткнул стволом под подбородок неестественно подвернутой головы, и только сейчас сообразил, что убийца мертв. Новицкий начал подниматься на ноги, ошеломленный тем, что только что убил человека. Потом вдруг вспомнил про второго проводника – тот мог быть совсем рядом, прямо за дверью. Ругая себя последними словами, Новицкий пинком распахнул дверь, выскочил с револьвером в руке в коридор.

Второй проводник маячил где-то в конце коридора, у служебного купе, с револьвером в левой руке. Появления Новицкого, выскочившего из купе как черта из табакерки, он явно не ждал. Взвизгнув от ужаса, проводник повернулся и бросился в сторону тамбура.

– Стой! – рявкнул Новицкий, поднимая смит-вессон. – Стой, кому говорю!

Но тот и не думал останавливаться и рвал дверь в тамбур, забыв от волнения – в какую сторону она открывается. И, уже справившись с тяжелой дверью, обернулся и выстрелил в Новицкого. Видя, что противник вот-вот скроется, тот прищурил глаз и совсем было нажал на курок – как вдруг на линии огня оказалась всклоченная голова Витте, высунувшаяся из купе.

– Назад! Голову прячьте! – закричал Новицкий.

Голова, рассмотрев направленный в ее сторону револьвер, проворно исчезла. Но было поздно: фигура проводника уже скрылась за дверью.

– Проклятье! – Новицкий рванулся следом, руками и ногой захлопывая двери купе, в которые пытались выглянуть разбуженные выстрелами пассажиры. – Не сметь открывать двери! Сидеть по местам!

В этот момент вагон резко дернулся, и Новицкий, не удержавшись на ногах, упал. Вагон наполнился криками свалившихся с диванов пассажиров, грохотом. Сообразив, что проводник включил экстренное торможение и сейчас наверняка спрыгнет с поезда, Новицкий с трудом поднялся на ноги и побежал вперед, преодолевая инерцию останавливающегося вагона.

Нажал на ручку двери, и та резко распахнулась от той же инерции, едва не размозжив Новицкому руку. Шипя от боли, он выскочил в тамбур – тот был пуст. Спрыгнул, негодяй…

Недолго думая, Новицкий прыгнул в зев двери. Неудачно приземлившись, упал, ободрал лицо и бок. Поезд почти остановился, локомотив подавал тревожные гудки.

Новицкий поднялся и похромал к хвосту состава, где мелькали фонари и слышались голоса. Ничего не видя в кромешной темени, он пару раз снова падал, вставал, и непрерывно ругаясь, шел и шел на свет фонарей.

Его приближение заметили и услыхали. Несколько фонарей развернулись в его сторону, осветили огромный револьвер. Голоса настороженно смолкли. Подойдя ближе, Новицкий увидел группу железнодорожных чинов – проводников и кондукторов.

– Видели кого-нибудь? – задыхаясь выкрикнул он.

Железнодорожники загомонили:

– Сиганул ктой-то на ходу…

– Или выпал, кто его разберет?

– Разбился, должно: на этом перегоне курьерские меньше пятидесяти верст в час не делают.

– Первое время выл ктой-то во-он тама…

– А вы кто будете, господин хороший?

– Полиция, – соврал Новицкий. – Дайте фонарь, господа. Со мной ходить не надо: преступник вооружен.

– Может, пособить все-таки? – неуверенно предложил кто-то уже ему в спину.

Новицкий обернулся:

– Если фонарем круг сделаю, то попрошу двоих на помощь. С брезентом, или шинелью какой: вытащить злодея – мертвого или раненого…

Дальше Новицкий шагал по шпалам, прислушиваясь и светя сильным фонарем в редкий кустарник под насыпью. Интересно, размышлял он. Интересно: далеко ли успел отъехать поезд после включения тормоза? Проводник-то, видать, прыгнул не сразу…

Только успел подумать – и сразу увидел в нескольких саженях от рельсов распростертое тело. Новицкий осторожно приблизился: лицо проводника было разбито, кровь расплывалась и под распахнутой форменной тужуркой, но глаза моргали.

– Помо… Помоги, ваш… бродь, сдаюся я… Хребет сломал, должно, ног не чую…

Револьвера в руках у фигуры не было – видно, потерял при падении. Обернувшись, Новицкий сделал круг фонарем, и вскоре послышались приближающиеся голоса, по насыпи заметались огни фонарей.

– Положите его на брезент, – распорядился Новицкий. – Только осторожно: он говорит, что спину повредил.

– Смотри-ка – наш брат, проводник, – удивился кто-то.

– Это убийца, а не проводник, – бросил Новицкий, продолжая осматриваться в поисках револьвера.

Раненого под его крики перекатили на кусок брезента, понесли.

– Куды его, господин полицейский? Может, в багажный вагон определить до Калиша?

– Не сбежит оттуда?

– Отбегался, болезный. Из сознания выскочил, как на брезент положили…

– А до Калиша этого сколько?

– Часа два, должно.

– Ладно. Присматривайте тут за ним. А я в свой вагон вернусь – там второй злодей остался.

– Не сбежит, ваш-бродь?

– Тоже отбегался, – криво усмехнулся Новицкий.

В свой вагон он еле вскарабкался. Все пассажиры были в коридоре, живо комментируя ночную стрельбу и высказывая предположения относительно тела в купе нумер два. Новицкого – с разбитым лицом, в порванной одежде – признали не сразу, попятились. А когда узнали, хлынули навстречу, затормошили, засыпали вопросами. Матильда Ивановна кинулась на шею, пачкая пеньюар кровью и грязью:

– Андрэ, я видела простреленную постель! Вы герой, Андрюшенька. Господи, простите меня, дуру!

– За что? – удивился Новицкий. – Господа, пропустите! Я должен осмотреть тело. Убедиться, так сказать…

Через полчаса суматоха в вагоне мало-помалу улеглась. Тело лжепроводника мужчины вытащили в тамбур, накрыли голову со свернутой шеей скатертью. Новицкому помогли переодеться. Матильда Ивановна вытирала его лицо ароматным парфюмом из своей шкатулки. Витте только и успел крепко пожать руку и мыкался рядом, отчего-то виновато помаргивая.

Поезд, наконец лязгнул вагонной сцепкой. Дернулся, и, набирая ход, покатил к границе.

⁂

У пограничного пропуска под Калишем, близ села Руда Комаровска, опоздавший на час берлинский экспресс встречал едва не весь личный состав местного отделения Отдельного корпуса пограничной стражи. Прибыл почему-то и сам командир Корпуса, генерал от артиллерии Свиньин. Служивший под патронажем Витте в бытность его министром финансов, генерал сердечно с ним расцеловался. Узнав о предотвращенном покушении, Александр Дмитриевич выразил полную готовность помочь избежать нудных формальностей в бумажном оформлении происшествия. Новицкому была выражена благодарность за бдительность и мужество.

Пожав ему руку, генерал отвел Витте в сторону, помялся:

– Тут такое дело, ваше высокопревосходительство… Черт, ерунда какая-то! В общем, мною получена депеша с настоятельной рекомендацией тщательнейшим образом проверить документы и личность вашего геройского помощника, мсье Горюнова… Однако, будучи давно и близко знаком с вами…

– От кого депеша? – перебил Витте.

– От генерал-губернатора и товарища министра внутренних дел генерала Трепова, ваше высокопревосходительство…

– Господин генерал! – ноздри Витте раздулись, шея побагровела. – Господин генерал, сомневаться в личности моего ближайшего помощника и спасителя – все равно, что сомневаться в моей личности и благонадежности!

– Господь с вами, Сергей Юльевич! Я и не сомневаюсь – счел своим долгом довести до вашего сведения, и только!

Через десять минут локомотив, дав длинный гудок, малым ходом проехал мимо полосатого столба с табличкой «Российская империя» и через самое малое время снова остановился у такого же столба, символизирующего Германию.

Глава двадцать девятая

Шанхай

… Нынешний день у него выдался хлопотливым. Рано утром, провожая Агасфера, Безухий Ху счел своим долгом предупредить:

– Учти: Британская Ост-Индская компания – большая сила! У нее есть собственный флот, своя разведка и даже своя армия. Настоящий хозяин Шанхайского порта – не английское правительство, а эта компания. Когда у компании все идет хорошо, она подобна спящему дракону. Того, кто встанет у нее на пути, ждут огромные неприятности; дракон просыпается, расправляет крылья и наносит удар. Ты хочешь сообщить начальнику шанхайского отделения компании о том, что услышал и увидел в рыбацкой деревне – это очень опасно! Ты дернешь спящего дракона за усы: если англичанин заподозрит, что ты причастен к его неприятностям, живая гадюка в заднице покажется тебе детской щекоткой…

– Ты пытаешься меня остановить, Ху? Но зачем ты тогда возил меня в деревню к рыбакам?

– Ладно, поезжай, – буркнул Безухий. – Как подать мне весточку – ты знаешь.

Перекрашенная в черный цвет вчерашняя автомашина с подручным Безухого Ху за рулем доставила Агасфера прямо к неприметному сооружению рядом с величественным зданием Дирекции порта. Постояв под скромной табличкой «Британская Ост-Индская компания. Шанхайское отделение», Агасфер нажал на кнопку звонка рядом с запертой входной дверью. Немного погодя, из нее вышел охранник в статском, сопровождаемый двумя рослыми капралами.

– Сэр Лоусон принимает посетителей только по предварительной письменной договоренности, – процедил охранник, оглядывая несколько помятый пиджак визитера и царапины на его лице.

Агасфер не стал спорить:

– Хорошо. У меня нет времени на выполнение всяких британских формальностей. Соблаговолите передать мистеру Лоусону, что если он немедленно не примет меня, то никогда не узнает о судьбе клиперов «Лотэйр» и «Черная змея»…

Очевидно, эти названия были знакомы охраннику. Прищурившись, он заговорил более любезным тоном:

– Тогда немного подождите, мистер. Я сообщу о вас помощнику сэра Лоусона, мистеру Арнолдсу. Как вас представить?

– Барон фон Берг, любезный…

Охранник, смерив посетителя еще одним подозрительным взглядом, скрылся за дверью, оставив Агасфера на попечении капралов. Впрочем, отсутствовал он недолго. Выйдя снова, он распахнул перед визитером дверь.

– Прошу зайти, господин барон. У вас есть при себе оружие? Оставьте его у меня, господин барон. Капрал проводит вас к мистеру Арнолдсу, который согласился уделить вам три минуты.

Мистер Арнолдс скептически оглядел вошедшего и, не предлагая присесть, с ходу проскрежетал:

– Что вы там болтаете о каких-то клиперах, мистер?

– Барон, – поправил Агасфер, без приглашения садясь в кресло у стола Арнолдса и доставая из кармана «манилу». – Где ваша британская вежливость, Арнолдс? К тому же я хотел поговорить с сэром Лоусоном, главой отделения вашей компании.

– Я его доверенный помощник, господин барон! Благоволите изложить суть вашего дела мне…

– Вообще-то это не мое, а ваше дело, – пожал плечами Агасфер. – Но не будем спорить. Я имел в виду исчезнувшие в этом году «Лотэйр» и «Черная змея». Из серии так называемых чайных клиперов, однако они везли в Шанхай груз опия из Патны…

– Что вы болтаете об опии, мистер? – снова позабыл о вежливости Арнолдс. – Эти суда действительно пропали, однако, согласно грузовому манифесту, везли чай из Бомбея.

– Неужели? – саркастически улыбнулся Агасфер. – Впервые слышу, чтобы чай везли не в тюках, а в ящиках из мангового дерева, по сорок шаров в каждом ящике. Ящики стандартного веса, пятьдесят восемь фунтов каждый[221].

Арнолдс открыл и тут же закрыл рот. Помолчав, он все же спросил:

– Вы хотите продать нам информацию о пропавших клиперах, барон?

– Я альтруист, Арнолдс. И не возьму с вас ни фартинга за сведения о том, кто потопил ваши клиперы и забрал опий.

– Я не подтверждал, что мы перевозим опий. Но информация нам нужна. Пожалуй, я сообщу о вашем визите сэру Лоусону.

В отличие от спартанской обстановки кабинета Арнолдса, в обиталище главы отделения БОИК было на что поглазеть. На полках и шкафах красовались многочисленные макеты парусников и пароходов, висели корабельные штурвалы, гарпуны, весла, а в углу стояла даже старинная корабельная мортира. Сам сэр Лоусон сидел под громадными портретами королевы Виктории и короля Эдуарда VII. В отличие от своего помощника, на посетителя он смотрел доброжелательно и все время улыбался.

– Здравствуйте, барон. Проходите и присаживайтесь, прошу вас! Сигару, сэр? Это вам не манильская дрянь, а настоящая «гавана»… Судя по вашему виду, барон, добыть информацию о наших клиперах было довольно трудновато, а? Хе-хе-хе… Впрочем, извините, я отвлекся. Итак, вы располагает информацией о наших пропавших кораблях, причем хотите передать ее совершенно безвозмездно? Ах, не обо всех, а только о двух клиперах? Жаль, жаль: мы ежегодно теряем до десятка кораблей, причем половина пропадает при невыясненных обстоятельствах. Итак, я слушаю вас, барон…

Через полчаса Агасфер покинул контору Ост-Индской компании и в сопровождении экстренно вызванного Лоусоном главного инспектора порта и двух дюжих охранников в статском усаживался в автомобиль: длинна причалов порта-гиганта превышала 25 английских сухопутных миль[222], и найти в столпотворении судов нужное представляло проблему. Однако у Агасфера было несколько сообщенных ему Безухим Ху и деревенскими рыбаками деталей, которые помогли существенно сузить район поиска.

– Вот оно, по-моему, – указал через полчаса Агасфер.

– Да это списанный с японского флота брандер[223], – разочарованно пробормотал инспектор. – С него и машина, наверное, снята… Вы уверены, мистер?

Команды на брандере «Цукуба» не было, лишь у сходней два китайца в традиционных коротких штанах и просторных рубахах играли в го[224]. Китайцы выразили вялый протест против осмотра судна. Однако главный инспектор порта был им, очевидно, знаком, да и у охранников компании был весьма решительный вид и оттопыренные оружием пиджаки – и они уступили. Агасфер, надвинув шляпу на самый нос, старался держаться за спинами инспектора и охранников.

– Нам надо заглянуть в трюм, – буркнул он.

В трюме кислое выражение лица главного инспектора как мочалкой стерли: в машинном отделении брандера стоял новехонькая мощная машина, а в носовой части обнаружились две вместительные цистерны и шеренга насосов для перекачки воды. Грузовой трюм был пуст, однако инспектор, принюхавшись, сделал стойку, словно сеттер:

– Ощущаю слабый запах опия-сырца, – объявил он.

Найденные в трюме несколько щепок мангового дерева лишь подтвердили его подозрения.

Поднявшись на верхнюю палубу, инспектор обнаружил также две турельные установки[225] на носу и корме судна, а также складные металлические мачты, укрытые брезентом. Больше искать было нечего, и «экспедиция» вернулась для доклада сэру Лоусону. Тот радостно потер сухие ладошки и был, казалось, готов немедленно реагировать, однако Агасфер охладил его охотничий пыл:

– Сэр, мы еще не выяснили, как пиратское судно столь точно выходило на перехват ваших клиперов. Дайте мне пару дней, и я выясню это. Тогда у вас будет полный набор козырей.

– С вами приятно иметь дело, мистер Берг! – мурлыкнул Лоусон. – Если вы раздобудете и эту информацию, мне останется только написать представление в штаб-квартиру Британской Ост-Индской компании в Бомбее для выплаты вам премии из призового фонда. Думаю, что размер премии вас не разочарует, хе-хе-хе… А вот что касается судовладельца…

– Я уже выяснил, – вставил главный инспектор. – Это управляющий шанхайским отделением пароходного общества «Ниппон Юсен Кайся» господин Хаяси, подданный Японии. И между прочим, один из членов могучей пятерки японского консула…

– Это мне безразлично – чей он подданный, – небрежно отмахнулся Лоусон. – Как хотите, мистер Берг, а господина Хаяси я постараюсь изолировать как можно быстрее. Иначе, боюсь, он может сбежать. И не беспокойтесь, барон: моя секретная служба сделает все аккуратно и чисто.

– Не сомневаюсь в профессионализме ваших людей, однако прошу вас повременить с господином Хаяси. Недолго, тоже пару дней. Иначе, боюсь, его соратники могут уничтожить важные улики.

– Что ж, только из уважения к вам, мистер Берг, – развел руками Лоусон. – Но учтите, мои люди возьмут его под наблюдение.

– Сколько угодно, сэр! Могу я обратиться к вам с небольшой просьбой?

Выслушав просьбу Агасфера, Лоусон кивнул: это не составляло для него проблемы.

– Что ж, мне остается только откланяться, сэр Лоусон. Кстати, вы не позволите воспользоваться одним из телефонов вашей компании? Мне нужно сделать звонок.

– Разумеется, дорогой мистер Берг! Все что угодно! Автомобиль, кстати, тоже в вашем распоряжении: мне кажется, вам не терпится поскорее добраться до душа и переодеться, хе-хе-хе!

Звонить Павлову отсюда было, конечно, рискованно: японцы наверняка прослушивали и телефоны британцев. Но выхода не было: без консультации с Павловым Агасфер не сможет окончательно сложить «мозаику» с перехватом «чайных клиперов».

В приемной Лоусона он снял трубку и назвал номер. Когда на другом конце провода ответили, Агасфер спросил Карла.

– Вы, очевидно, ошиблись номером, – в трубке кашлянули и связь прервалась.

Усевшись в просторный автомобиль Британской Ост-Индской компании, Агасфер попросил отвезти его в американское консульство.

⁂

– Александр Иванович, я едва мозги не вывихнул, но так и не могу сообразить: как Одагири мог безошибочно отправлять на перехват клиперов с опием свой модернизированный брандер? В Восточно-Китайском море, у побережья, довольно оживленное судоходство. А подготовка к захвату клипера и перегрузка опия – не минутное дело…

Павлов, ни на мгновение не задумываясь, выдал ответ:

– Дело ясное, Михаил: во время перехода к Цусиме эскадры Рожественского Япония организовала на пути следования наших кораблей стационарные посты своих наблюдателей и диверсантов. Японские агенты засели в Индии, в Сингапуре, Гонконге, на Формозе. Одагири, насколько мне известно, был координатором этих агентов. Эскадра давно прошла, а агенты остались. Очевидно, время от времени Одагири давал им задание отследить и «чайные клиперы» Ост-Индской компании.

– Значит, самовольно использовал государственных агентов в своих пиратских целях?

– Похоже на то, Михаил. Вряд ли японский Генштаб, даже при отчаянной нужде страны в деньгах, санкционировал бы пиратские нападения на корабли своих друзей, англичан.

– Что ж, спасибо, Александр Иванович!

– Дай вам Бог, Михаил! С Безухим у вас, как я погляжу, обошлось не совсем гладко?

– Теперь мы друзья, – усмехнулся Агасфер, дотрагиваясь до подсохшего пореза на шее. – Ну, мне пора! Одагири, наверное, меня уже обыскался…

⁂

Едва консулу Одагири доложили, что человек из Токио, бесследно пропавший вчера в полдень, появился в своем бординге, зазвонил телефон. Сунувшийся в дверь кабинета секретарь доложил, что на проводе – господин Берг. Консул велел переключить звонок на себя и простонал в трубку:

– Господин Берг, как я рад, что вы нашлись! Я не спал всю ночь, поднял на ноги всю шанхайскую полицию. Вы целы?

– Я тоже не спал всю ночь, Одагири-сан, – мрачно ответил Агасфер. – Я относительно цел, и зашел на квартиру только за оружием, без которого с нынешнего дня и носа не высуну из дома! И нужно переодеться, черт возьми. Могу я попросить вас выслать за мной автомобиль?

– Немедленно высылаю. Вместе с вооруженной охраной…

Повесив трубку, консул вызвал секретаря и велел срочно отправить вооруженную команду за господином Бергом. Он также велел без промедления собрать всю могучую пятерку, которая вместе с ним провела в консульстве бессонную ночь и была отпущена отдохнуть совсем недавно. Банкир Чоо и страховщик Ямамото явились через несколько минут. Военного советника Мори Ёситаро и владельца пароходной компании Хаяси Даичи в консульстве не оказалось, и куда они подевались, секретарь не знал.

– Я же запретил всем покидать консульство без моего разрешения! – взбеленился Одагири и обрушился на секретаря. – Бакаяро![226] Почему не доложил мне об их уходе? Хочешь продолжить карьеру помощником младшего говночиста консульства? Дзаккинаё![227]

Чтобы успокоиться, консул немедленно выпил добрую треть стакана виски без льда. Лишь сев за свой стол, он вспомнил правила вежливости и предложил выпить ближайшим помощникам. Однако те отказались.

– Ну, что вы скажете, друзья? – Одагири исподлобья сверлил глазами помощников. – Берг жив и скоро явится сюда. Вот везунчик! Вырваться из лап Безухого Ху… А я, признаться, ночью отправил в МИД шифровку о том, что Берг захвачен бандитами и, скорее всего, убит. Утром из Токио получен ответ: для расследования этого происшествия сюда выезжает полковник Осама из Генерального императорского штаба.

– Надо только дождаться появления Однорукого, и он все расскажет, – рассудительно молвил банкир.

– Везунчик! – повторил Одагири. – А ведь я прямо сказал проклятому китайскому бандиту, Доктору Суть Янсену, что не буду в претензии, если при штурме дома, где засел Ху, «случайно» подстрелят и его… И что мы имеем?

– В стычке перебиты все пятеро людей Безухого и семеро из шайки Доктора, – отозвался Ямамото. – Двое ранены. Самому Ху и Бергу удалось уйти. Причем одни из уцелевших бандитов Доктора утверждает, что стрелял в него Берг…

– В проходном дворике, рядом с тремя убитыми китайцами, найдены гильзы от браунинга, – вставил банкир. – Опять браунинг, Одагири-сан! Как и в ночной перестрелке в первый вечер прибытия Однорукого…

Пока трое из пятерки живо обсуждали известные им подробности вчерашнего переполоха, явился сам Берг. Несмотря на жаркий день, он был в плаще. А когда скинул его, Одагири увидел висящую на плече деревянную кобуру с маузером. Не спрашивая разрешения, Берг налил из бутылки полстакана виски и, залпом выпив, рухнул в кресло.

– Мы чрезвычайно рады, что вы целы и невредимы, барон, – церемонно поклонился консул. – Мы все очень переволновались за сутки, прошедшие после вашего исчезновения…

– Вы переволновались? – перебил Агасфер. – А я, по-вашему, не переволновался, просидев ночь и сегодняшние полдня привязанным к стулу?! А еще раньше мне пытались засунуть в задницу живую гадюку – слава богу, что у проклятых бандитов не оказалось при себе подходящей воронки!

Привстав, он швырнул на стол для заседаний свои брюки с недвусмысленным разрезом сзади.

– Успокойтесь, господин Берг! Все уже позади, – Одагири разлил по стаканам остатки виски и самолично обнес гостей. – Будет лучше, если вы расскажете все с самого начала… Например, для чего вы отправились без сопровождения в Старый город?

– Я отправился не в Старый город, а в магазины на Нанкин-роуд, – возразил Агасфер. – У меня была назначена там важная встреча, имеющая отношение к моей миссии.

– Наш осведомитель случайно увидел, как вы зашли в часовую лавку на углу Нанкин-роуд, – пояснил Ямомото. – Потом он увидел, что в ту же лавку зашли люди Безухого Ху, и поднял тревогу. Мы попросили Доктора Суть Янсена срочно отправить на место своих бандитов, но вас к тому времени успели перевезти в бординг, за несколько кварталов от лавки. Это уже на территории Старого города, который мы, к сожалению, не контролируем…

– Меня оглушили в лавке, и я очнулся в том самом проклятом бординге, – устало начал рассказывать Агасфер. – Там был Безухий со своей змеей. Поняв, что ему не удастся засунуть ее в мою задницу, он намеревался «накормить» меня ей. Тут началась стрельба. Меня выволокли на крышу и куда-то потащили. Заставили спрыгнуть с крыши, и Безухий перестрелял всех преследователей. Потом он выволок меня через проходные дворы на улицу, посадил в украденный автомобиль и увез куда-то, предварительно оглушив. Когда я снова очнулся, то увидел, что привязан к стулу. Безухого я больше так и не видел. Меня сторожили двое китайцев, а сегодня утром один из охранников куда-то ушел. Я воспользовался тем, что второй задремал, и бросился на него вместе со стулом. В схватке стул сломался, и мне удалось высвободить руки. Сторож был оглушен, и я убежал. Поймал рикшу и назвал адрес своего бординга… Вот и все, господа!

– Вы принимали участие в перестрелке? – вкрадчиво поинтересовался Одагири.

– А из чего мне было стрелять? Маузер так и лежал в чемодане. Видите ли, его трудновато носить скрытно.

– А из чего стрелял Безухий?

– Сначала из револьвера. Потом достал какой-то другой пистолет – я не разглядел, признаться. Знаете, как-то не до того было…

– Понятно… А что хотел от вас Безухий? – поинтересовался консул.

– Его люди засекли, как я раскатываю по Шанхаю на автомобилях японского консульства. Очевидно, у него есть и свои люди в порту: Безухий знал, что я прибыл из Токио. Вот он и интересовался – кто я и что тут делаю… Извините меня, Одагири-сан, я очень устал, а возвращаться в бординг, честно говоря, опасаюсь. Нельзя ли мне выделить какую-нибудь комнату в консульстве?

– Разумеется, разумеется, господин Берг! Комнаты для персонала на первом этаже здания, я сейчас распоряжусь, чтобы вам приготовили постель. Я также приказал задержаться нашему врачу – он осмотрит ваши раны. Вот только оружие, господин Берг… Правилами запрещено ношение оружия на территории консульства – пожалуйста, оставьте маузер охране.

Агасфер с неохотой снял с плеча ремень кобуры и направился из кабинета, попросив на прощанье доставить ему забытый впопыхах в бординге багаж.

– Подождем, что скажет доктор, – многозначительно произнес Одагири, когда за Агасфером закрылась дверь.

Доктор явился с докладом через четверть часа. Его рассказ подтверждал все, о чем поведал господин Берг: глубокие следы от веревок на предплечьях, многочисленные ссадины и ушибы на лице и теле, две большие шишки на черепе, порез на горле…

Поблагодарив доктора, Одагири отпустил его с наказом дать господину Бергу снотворного посильнее. Подцепив карандашом брюки Агасфера, он бросил их в мусорное ведро.

– Осмелюсь напомнить, Одагири-сан: браунинг! – подал голос Ямомото. – Китайские бандиты никогда не пользовались такими пистолетами. Между тем его легко спрятать на теле или в кармане пиджака…

– А для чего я, по-вашему, распорядился дать ему снотворное? – обрушился на него консул. – Я смотрю, вы не оставляете своих параноидальных мыслей, Ямомото! Когда он уснет, можете лично обыскать его комнату и одежду – может, это успокоит вас… А вот что меня по-настоящему тревожит – так это отсутствие Мори и Хаяси! Куда они могли подеваться, черт возьми?

⁂

Растянувшись на свежих простынях, Агасфер попытался систематизировать всю информацию, полученную им за последние сутки, ставшие весьма богатыми на события. Консул Одагири, похоже, с готовностью поверил всей истории о злоключениях ревизора из Токио в плену у Безухого – хотя вся ее вторая часть была чистой выдумкой.

В дверь комнаты, предоставленной Агасферу, постучали: из бординга, где он жил, был доставлен его багаж. Тут же явился и японский доктор, осматривавший Агасфера. Он принес целую кучу порошков, которые настоятельно порекомендовал немедленно принять. Агасфер поблагодарил и выпроводил доктора. Порошки он глотать воздержался: надписей на пакетиках не было, и он небезосновательно полагал, что в некоторых из них содержится снотворное. А вот спать нынче Агасферу было никак нельзя!

Открыв ящик стола, он обнаружил там немного писчей бумаги и карандаши. Агасфер присел к столу и принялся по памяти набрасывать поэтажные планы здания консульства, добытые им в бюро недвижимости. Здание было двухэтажным, плюс подвальное помещение. Львиная доля второго этажа была отдана кабинету консула, к которому примыкало еще одно помещение – скорее всего, личные апартаменты господина Одагири. Узкий «пенал» за перегородкой апартаментов – наверняка технологическое помещение, где были трубы для циркуляции аммиака. Кроме «блока» Одагири, на плане второго этажа были также обозначены еще три помещения – наверняка кабинет вице-консула, приемная и секретариат, где обрабатывались все полученные от шанхайских агентов и осведомителей донесения.

Перевернув лист, Агасфер принялся рисовать схему первого этажа. Здесь все было немного сложнее: внешние стены были отделены от помещений коридором по форме русской буквы П. У верхней «перекладины» – главный вход в консульство с двумя постами охраны. Комната для посетителей – напротив одного из постов и отделена от него стеклянной перегородкой. Тут же – парадная лестница на второй этаж. В углу – черная лестница в подвал и еще одна дверь, ведущая в пристроенный к основному зданию обширный гараж.

Комнаты отдыха для персонала консульства, в одной из которых он сейчас находился… Агасфер прикрыл глаза, припоминая: да, в этой части бокового коридора – семь дверей. В каждой из комнат есть индивидуальные санузлы – крохотный душ и европейский унитаз – а вот окон в комнатах нет. Восьмая дверь – в дальнем торце коридора. Что за ней? Вход в технологическое помещение с холодильной установкой? Лестница? Он выругался, проклиная себя за то, что не слишком внимательно изучил планы этажей, решив оставить это «на потом». Вот тебе и «потом»: планы благополучно лежат себе в сейфе банка, а он здесь… Ладно, теперь уже ничего не поделаешь.

В противоположный коридор выходит только четыре двери. Что за ними – оставалось только предполагать. Комната охраны с оружейкой, комната для шоферов – а что еще? Наверняка телеграф и секретная часть – помещение для шифровальщиков. Пятая дверь – опять же в торце коридора. Выходит, что в холодильник можно попасть из двух дверей? Зачем бы такие «архитектурные излишества»?

Теперь подвал… Агасфер нарисовал прямоугольник, провел вертикальную черту, отделяющую добрую треть – там холодильная машина и ледник. Между лестницей и внутренней перегородкой – четыре небольших помещения. Может быть, камеры для задержанных? Или кладовки для хранения всякого барахла? Архивные помещения?

Застекленную входную дверь закрыла чья-то тень, и Агасфер, поспешно пряча свои чертежи в карман, скользнул на кровать. В дверь негромко постучали, и она тут же приоткрылась.

– Дверь открыта, заходите! – крикнул Агасфер. – Кто там?

Дежурный секретарь, оказавший за дверью, широко распахнул ее, пропуская вперед консула Одагири. Агасфер вскочил с кровати.

– Что случилось, Одагири-сан?

– Ровным счетом ничего, – консул улыбнулся углами рта. – Вот решил поинтересоваться – как вы?

– Благодарю, Одагири-сан, чувствую себя вполне сносно. Прошу присаживаться.

Консул бросил быстрый взгляд на стол, покачал головой:

– Я гляжу, вы не торопитесь выполнять рекомендации доктора, господин барон: порошки не тронуты. Напрасно, напрасно, Берг! Докторов надо слушать, – Одагири сел на скрипнувший под ним стул. – Ну, раз уж вы не спите… Когда вы сегодня вернулись, барон, я забыл сказать, что отправил по поводу вашего исчезновения депешу в Токио. И уже получил ответ, в котором сообщается о выезде сюда какого-то полковника Осамы. Кто это такой, Берг?

– О-о, сам Осама! Строго между нами – это разведка, Одагири-сан. Второй отдел императорского Генштаба. А вы уже сообщили в Токио о том, что я жив и здоров?

– Полагаю, будет лучше, если вы сделаете это сами, барон, – Одагири не сводил глаз со стола, на котором осталось несколько листов чистой бумаги и карандаш. – Наверняка у Токио будут вопросы по поводу вашего похищения. Вы можете набросать текст депеши прямо сейчас, я передам ее в секретную часть, они зашифруют и немедленно отправят. Тем более что вы, насколько я знаю, еще ни разу не связывались с Токио по результатам вашей миссии – если не пользуетесь, конечно, неизвестными мне каналами связи…

– Мы с вами, Одагири-сан, уже говорили об этом, – Агасфер позволил себе чуть поморщиться. – Прежде чем докладывать о результатах в Токио, я хотел познакомить с ними вас. И я не забыл, что обещал сделать это до конца нынешней недели. Так что у меня есть еще чуть больше суток для выполнения обещания.

– Благодарю. Так как мы поступим с депешей в Токио, барон?

– Пожалуй, вы правы – депешу отправлю я. Кстати говоря, я еще не ознакомился с узлом телеграфной связи консульства и вашей секретной частью. Так что можно и депешу отправить, и посмотреть кое-какую документацию, Одагири-сан…

– «Кое-какую документацию»? – Одагири слегка нахмурился. – Я не уверен, что в перечень ваших полномочий входит знакомство со строго секретными шифровальными кодами консульства и квитанциями входящих и исходящих телеграфных сообщений. Это же относится и к нашей дипломатической почте.

– Перестаньте, Одагири-сан! – рассмеялся Агасфер. – Я же не имею в виду вашу личную переписку. Что касается секретных кодов, то большинством из них я владею и так. И могу использовать почти любой шифр, используемый в системе нашего МИДа – кроме, конечно, так называемых одноразовых кодов. Однако именно последние вами не используются по той простой причине, что Шанхайское консульство связано с Токио прямым кабелем, без подстанций на чужой территории.

– Но как же… – Одагири осекся.

– Не смущайтесь, Одагири-сан! Вы хотели выразить сомнение по поводу моих способностей потому, что ваши соглядатаи не нашли в моих чемоданах ни шифровальных таблиц, ни кодовых блокнотов и прочей чепухи?

– Я не приказывал обыскивать вашу квартиру и чемоданы, господин Берг, – почти искренне возмутился консул.

– Оставим это, – попросил Агасфер с тонкой улыбкой. – Тем более что меня интересует не сама переписка консульства, а организация работы секретной части. Я думаю, что будет достаточно беглого знакомства с журналами регистрации входящих и исходящих депеш. И конечно, проверка выполнения офицерами-шифровальщиками должностных инструкций по обеспечению секретности.

– С вами легко договориться, господин Берг, – Одагири поднялся с явным облегчением. – Я тотчас же отдам телеграфистам и шифровальщикам распоряжение о вашем допуске. Кстати, и телеграф и шифровальное отделение находятся практически за этой стенкой, в другом коридоре. Если у вас возникнут какие-то вопросы – я буду в консульстве до семи часов пополудни. Прошу вас всё же отдохнуть, барон!

– Не хочется сбивать биологические часы организма, Одагири-сан. Если я высплюсь днем, то бессонная ночь мне гарантирована. Лучше уж лечь спать пораньше. Так что я сейчас составлю депешу в Токио, познакомлюсь с консульскими телеграфистами и шифровальщиками, полистаю журналы – а потом уже отдамся порошкам и советам докторов.

Выпроводив консула, Агасфер набросал короткое сообщение о своем инциденте с китайской бандой, однако поставил в графе «получатель» цифровой код не своего куратора Осамы, а чиновника из МИДа. Если Осама собрался ехать сюда – пусть едет. Так будет даже лучше, решил он. Одно дело – жульничество могучей пятерки с утаиванием от Токио части нелегальных доходов, и совсем другое – пиратские нападения на корабли дружественной державы. Это пахло международным скандалом и могло иметь далеко идущие последствия. Попадать в такие жернова Агасферу совершенно не хотелось – пусть берет на себя ответственность Осама!

Выждав еще полчаса, он надел свежую сорочку и отправился на поиски консульского телеграфа и «секретчиков». Оба охранника, мимо которых пришлось проходить, при виде Агасфера вскочили, почтительно поклонились. Искать долго не пришлось: за одной из дверей в другом коридоре слышался приглушенный стук телеграфного аппарата. Дверь, однако, была заперта – пришлось звонить. Стекло «глазка» на мгновение потемнело, и дверь распахнулась. Агасфер представился, однако телеграфисты (их было двое) уже были предупреждены о визите ревизора и встретили его почтительными поклонами.

Хозяйство у телеграфистов оказалось небольшим: два новейших приемо-передающих аппарата. На длинном столе в углу стояли в ряд несколько машин, имеющих отдаленное свойство с пишущими. Визитеру объяснили, что эти машины переводили набираемый на клавиатуре текст в перфорацию на телеграфной ленте.

Агасфер пробыл у телеграфистов не более четверти часа. Столь же коротким был и его визит к шифровальщикам из секретной части: его интересовала не столько документация, сколько замки на дверях и график ночных дежурств. Замки порадовали его своей простотой. С дежурными ситуация была посложней: удалось только выяснить, что при отсутствии особых распоряжений начальства телеграфисты на ночь покидали консульство, оставляя на вахте одного из шифровальщиков. Он мог и принять экстренную депешу, и поставить в известность о ней начальство.

В свою комнату Агасфер вернулся в мрачном настроении: задуманный им ночной визит в секретную часть и кабинет консула был под большим вопросом. Кроме бдящих охранников, на ночь в консульстве оставался шифровальщик, дежурный шофер и механик, присматривающий за холодильным агрегатом. Наверняка был и дежурный секретарь на втором этаже.

Около 10 часов вечера он решил выйти на «малую разведку». Захватив небольшую коробку сигар, Агасфер нанес визит на главный пост у входных дверей консульства, угостил охранников сигарами и выкурил одну на крыльце сам. Выяснилось, что второй пост на ночь патрулирует территорию снаружи. Из этого напрашивался приятный вывод: значит, коридор с телеграфом и секретным отделением в ночное время остается без пригляда.

В два пополуночи Агасфер, переодевшись в темные брюки, черный свитер и легкие тапочки на каучуке, бесшумно выскользнул в свой коридор. Подкравшись до поворота, он убедился, что охранники перебрались в комнату ожидания, и, скорее всего, прилегли на стоящие там диваны. Тогда Агасфер быстро пересек коридор в обратном направлении. Отмычка легко справилась с замком на торцевой двери. Открыв ее, он увидел, что попал в тамбур перед второй дверью, за которой слышался шум воды и электромоторов.

Замка на второй двери не было. Агасфер легко толкнул створку, и на него пахнуло холодом и запахом аммиака. На уровне первого этажа все четыре стены опоясывал узкий металлический «балкон» с несколькими лестницами, с помощью которых можно было спуститься к холодильным агрегатам и подняться наверх. Под потолком тускло горели ночные лампы, освещая два больших насоса с электроприводом. Из насосов выходили толстые трубы. Соединяясь под потолком, трубы разветвлялись на множество более тонких, концы которых терялись в стенах и низком перекрытии. Агасфер быстро пересек по периметру машинный зал и очутился возле второго тамбура. Отсюда, судя по всему, можно было попасть в коридор с телеграфом и секретной частью. Отперев замок, Агасфер затаил дыхание и легонько приоткрыл дверь, выглянул. Коридор был пуст.

Стараясь не думать о том, что дежурный шифровальщик мог не перейти на ночь в телеграфное помещение, Агасфер отпер дверь «секретки», и, помедлив, резко распахнул ее. Перевел дыхание: комната была пуста! Одна-единственная лампа ночного освещения освещала массивный сейф, высокий металлический шкаф и два пустых стола, за которыми обычно работали шифровальщики. Нынче вечером, знакомясь с хозяйством «секретчиков», Агасфер отметил, что ключи от сейфа дежурный офицер доставал из кармана, а ключ от металлического шкафа снял с гвоздика за ним. В сейфе хранились коды, шифровальные таблицы и блокноты – все это его не интересовало. Да и не справилась бы его отмычка со сложными замками. Агасферу были нужны журналы регистрации входящих и исходящих шифровок – их офицер доставал из шкафа. Плохо будет дело, если шифровальщик, перебираясь на ночь в соседнюю комнату, захватил с собой все ключи…

Слава богу, ключ висел на своем гвоздике! Подкинув его на ладони, Агасфер пересек комнату и замер под окошком, соединяющим секретную часть с телеграфом. Окошко было задернуто плотной занавеской, из-за стекла доносились чуть слышные звуки радиоприемника. Он чуть сдвинул занавеску: слава Богу, шифровальщик лежал на расстеленной циновке, спиной к нему… Теперь лишь бы проклятый телеграф не застрекотал!

Агасфер ринулся к шкафу, бесшумно распахнул его, и, подсвечивая захваченным электрическим фонариком, нашел нужный журнал и отнес его на стол. Прищурился, сопоставляя даты – китайцы из рыбацкой деревушки видели два перехвата английских клиперов: 30 мая и 26 июня 1905 года. Стало быть, японские разведчики в Сингапуре, Камрани, на Формозе и на китайском побережье, должны были отрапортовать о прохождении клиперов за несколько дней до этих дат. А из Вэйджоу и Тайджоу – за несколько часов…

Сообщения о поступивших шифровках в журналах были сделаны на японском языке, однако названия клиперов были записаны по-английски. Прекрасные ориентиры давали Агасферу и цифровые коды отправителей шифровок. Запомнив даты и номера депеш, он отнес журнал на место и взялся за ящичек с конвертами, в которых скрупулезные «секретчики» хранили использованные перфоленты. На всех конвертах были проставлены даты. Агасфер вытащил нужные конверты, спрятал в карман. Закрыл шкаф, повесил ключ на место, метнулся к занавеске: японский шифровальщик пребывал в прежней позе. Прекрасно!

Бесшумно запирая за собой дверь секретной части и готовясь к обратному переходу через машинный зал в свой коридор, Агасфер подумал: теперь только не хватало столкнуться возле насосов с ночным механиком, совершающим обход своего холодильного хозяйства! Он осторожно выглянул из тамбура – и увидел человека в сером комбинезоне, проверяющего показания каких-то приборов на щитке управления.

У Агасфера мгновенно пересохло во рту. Механик стоял к нему спиной и не мог его видеть или слышать. Но как он будет покидать машинный зал?

К счастью, у того был свой служебный вход – малозаметная дверь на противоположной стене. Закончив свои дела, механик направился туда, и машинный зал опустел. Агасфер перевел дух: путь был свободен! Теперь можно даже попробовать проникнуть в верхний люк, к которому вела железная лестница. Судя по плану здания, наверху был ледник за кабинетом консула – источник поступления прохладного воздуха.

Сам по себе ледник был ему не интересен – разве что с точки зрения поиска возможного хода в апартаменты Одагири.

Однако, поднявшись по лестнице и осмотрев замок, которым был оснащен люк, Агасфер тут же отказался от своей идеи. Замок был сложен и напоминал сейфовый, с таким его отмычка не справится.

Интересно, подумал Агасфер. Интересно: к чему бы здесь такой сложный и наверняка надежный замок? Все помещения консульства, включая секретную часть, оснащены дрянными изделиями американского ширпотреба – а ледник заперт как банковское хранилище. Стоп! А может, там и есть личный «банк» господина Одагири, в котором он хранит украденные у правительства деньги?

Агасфер выругался сквозь зубы: теперь придется задерживаться в консульстве, снова ночевать здесь! А днем – непременно посетить «Шотландский Королевский», изучить спрятанные в банковском сейфе технологические чертежи здания консульства. Наверху – ледник, который наверняка подтаивает, для талой воды нужен сток. А он явственно слышал в машинном зале шум воды – наверняка она шумит в каком-то скрытом стоке.

Очутившись в своем коридоре и уже взявшись за ручку двери в свою комнату, Агасфер вспомнил о конвертах с перфолентой, умыкнутых из секретной части. К себе нести их нельзя: вдруг утром шифровальщики хватятся, поднимут тревогу? А кого тут обыскивать, кроме него?

Немного поразмышляв, Агасфер остановил взгляд на шеренге объемистых кашпо с растениями, красующимися вдоль всего коридора. Он переставил одно из растений, сунул конверты под циновку и вернул кашпо на место. Да, и не забыть уничтожить наброски собственных чертежей здания, подумал он. Распахнул дверь в свою комнату и замер: на его кровати с револьвером в руках развалился Ёситаро Мори, военный агент консульства.

– Что же вы застыли на пороге, господин барон? – укоризненно проговорил он и приглашающее махнул револьвером. – Проходите, чувствуйте себя как дома! Мне кажется, нам надо познакомиться поближе…

Глава тридцатая

Берлин – Париж – Нью-Йорк

За час до прибытия экспресса из Петербурга Ют занял удобный столик на летней веранде вокзала Лертер Банкхофф, и до прихода поезда успел выпить четыре чашечки превосходного кофе. Пиво, несмотря на настойчивые рекомендации кельнера, он заказывать не стал: эта штука мочегонная, необходимость отойти в клозет могла свести на нет все результаты его наблюдения.

Поезд из России прибыл, как у немцев и положено, строго по расписанию. Два первых вагона, следующих до Парижа, оставили у дебаркадера, остальные маневровый локомотив, пыхтя, утащил куда-то на запасные пути.

За несколько минут до прибытия экспресса дебаркадер заполнили чины Берлинской сыскной полиции – и в мундирах, и в статском платье. Посмеиваясь, Ют наблюдал за сыщиками в статском, старательно делающих вид праздных пассажиров. Все они были в совершенно не модных нынче шляпах-котелках черного цвета, таких же сюртуках, оттопыренных слева подвешенными револьверами, у всех был настороженный взгляд исподлобья. Взяв вышедшего из первого вагона высокого русского гостя в плотное кольцо, они увели его под арку вокзала – очевидно, для беседы с правительственными чиновниками Кабинета рейхсканцлера Германии и министра-президента Пруссии фон Бюлова.

Ют зевнул: ни Витте, ни фон Бюлов в данный момент его не интересовали. А вот проводники первого вагона, воля ваша, на дебаркадере отчего-то не показывались. Ют знал их в лицо: ему показали черносотенцев еще в Петербурге, через хитрое поляризованное зеркало. Вместо них из вагона появился проводник в униформе германских железнодорожных служащих, и принялся усердно драить поручни и протирать стекла.

Тем временем на первом пути происходили запланированные железнодорожные эволюции: маневровый локомотив вытолкал четыре прицепных классных вагона с табличками «Берлин – Париж» и пристроил их к уже стоящим вагонам из России. В первом из этих вагонов Ютом было заблаговременно откуплено место, однако занимать его он не спешил. Сунув под блюдечко купюру, Ют заботливо стряхнул с лежащей на соседнем стуле мягкой шляпы пылинки, подхватил саквояж и неторопливо направился ко второму вагону из России, возле которого топтался русский проводник.

Почтительно поглядывая на подошедшего господина в европейского покроя пыльнике и мягкой шляпе, проводник пояснил, что нужный ему вагон находится чуть дальше. На вопрос – быстро ли идет русский поезд – он ответил утвердительно. Следующим объектом интереса скучающего господина был немецкий проводник в головном вагоне первого класса – не связано ли большое количество полиции на вокзале с прибытием высокопоставленного русского путешественника?

Собеседник Юта замялся. Однако купюра, приятно хрустнувшая в боковом кармане тужурки, моментально сделала его более разговорчивым. Понизив голос и поглядывая по сторонам, проводник поведал господину пассажиру про скандальный случай, имевший место в первом вагоне перед самым прибытием на германскую границу.

Выслушав проводника, пассажир учтиво поблагодарил его за информацию и в глубокой задумчивости вернулся на веранду ресторана. До отправления поезда у него оставалось чуть более часа – так что время для размышлений было.

Провал проводников-черносотенцев лишил Юта его «мишеней» и освободил его от обязательств перед охранкой. Вот и реши-ка сию шараду, размышлял Ют, помешивая ложечкой в пятой по счету чашке кофе. Вот и реши: можно, конечно, просто пойти на явочную квартиру, адрес которой был ему даден шефом из охранки. Но что потом? Ему прикажут вернуться в Россию. А там – отправят куда-нибудь в глухую провинцию, с заданием выискивать инакомыслящих в среде дремучих сельских «революционеров»… Нельзя было исключить и другого варианта: отсутствие перспектив использования Юта в столицу вполне могло подсказать его шефу из охранки идею сдать его товарищам по подполью. Тогда – революционный «суд чести» и вполне ожидаемый приговор.

Не появляться на явке и попробовать затеряться в Европе? Но тогда охранка вполне способна выполнить свою угрозу в отношении младшего брата, Юрия. К тому же у него почти нет средств для обеспечения более или менее комфортного житья-бытья.

Альтернативой всего этого было попытаться самому «шлепнуть» господина Витте. Ведь он – главная цель заговорщиков. Победителей, как говорится, не судят. Если все пройдет гладко, то он смело может рассчитывать на спокойное и сытое местечко в штате заграничной охранке Департамента полиции.

Правда, после случившегося в поезде добраться до Витте будет архитрудно. Ют своими глазами видел полицейские кордоны на берлинском вокзале. Скорее всего, что и в Париже до Витте не добраться. Местные газеты пестрят заголовками о намеченных во французской столице встречах председателя Комитета министров России с членами правительства республики.

Остается пароход. Ют вздохнул, допил кофе, подхватил саквояж и шляпу и направился к своему вагону.

⁂

Париж встретил делегацию Витте шумно и помпезно. На дебаркадере Восточного вокзала французской столицы собралась огромная толпа – присутствовала почти вся русская колония во главе с послом Александром Ивановичем Нелидовым. Что гораздо хуже – делегацию с большим нетерпением ожидала когорта французских и иностранных корреспондентов, прослышавших об инциденте с покушением на Витте и роли в этом инциденте его секретаря Горюнова.

Как выяснилось позже, первую публикацию о засаде Новицкого-Горюнова на убийц дала крохотная провинциальная польская газета. Среди ее подписчиков оказался собственный корреспондент берлинской газеты, аккредитованный в Варшаве. Имея хорошие связи с офицерами Отдельного корпуса пограничной стражи, он сумел сделать в морге несколько фотографий лжепроводников и передал их в свою редакцию. Посланные на вокзал Лертер Бангхоф репортеры сумели взять интервью у нескольких пассажиров Берлинского экспресса, в результате чего в экстренном выпуске газеты появился репортаж о геройском поступке скромного секретаря председателя Комитета Министров России Горюнове.

Новость подхватили парижские газеты, и к моменту прибытия русской делегации в Париж секретарь Витте стал главным объектом «охоты» французских репортеров.

Едва пассажирский состав остановился в главном павильоне Восточного вокзала Парижа, как вагон делегации оказался в репортерской осаде. Засверкали вспышки магния, и появившийся на подножке купе Сергей Юльевич Витте был несколько озадачен тем, что все внимание прессы обращено на его секретаря. Сам же Новицкий сориентировался в обстановке гораздо быстрее: захлопнув перед носом репортеров дверь, он несколькими фразами он объяснил Витте, чем чревато подобное внимание газетчиков. В Петербурге фотографии Новицкого неминуемо повлекут за собой опознание его как офицера Разведывательного отделения Генштаба.

– Но, голубчик, вы же в официальном отпуске! – недоумевал Витте. – И вольны заниматься всем, чем угодно!

– Приняв на себя обязанности вашего телохранителя, я нарушил незыблемое офицерское правило, Сергей Юльевич. Наши враги достаточно могущественны, чтобы обвинить меня и моего непосредственного начальника в корыстном интересе. Ни наши, ни ваши уверения в обратном не помогут: нас с Лавровым разжалуют! Хорошо, если обойдется без арестантских рот! Вас в Париже будут охранять достаточно хорошо, Сергей Юльевич. Так что встретимся в Шербурге, в гостинице. И, умоляю вас: отвечая на вопросы газетчиков, постарайтесь принизить мою роль в роковом инциденте. А лучше всего – вообще отзовитесь как о счастливой для вас случайности. И Матильде Ивановне внушите тоже самое… Ну, все, ваше высокопревосходительство, выходите! А то, не ровен час, они вагон перевернут!

Тем не менее несколько фотографий Витте и его героического секретаря все же попали на страницы французских газет. Правда, особого значения они уже не имели: личность Новицкого была установлена из иного источника.

⁂

– У меня целая куча новостей, ваше высокопревосходительство. И все, как на подбор, хороши! – похвалился полковник Герасимов, удобно располагаясь в кресле в кабинете генерал-губернатора Трепова.

– Ну, тогда хвались…

– Прямо не знаю, с чего и начать. Наверное, все же с лжепроводников: оба погибли, не обнаружив следа, ведущего к «черной сотне» и их вожаку, Дубинину. По донесению генерала Свиньина, один из злодеев был убит при попытке покушения на Витте. Второй пробовал бежать, спрыгнул на ходу с поезда и разбился. В Калиш, на границу, он был привезен еще живым, однако медицина оказалась бессильной, и он отдал концы, не приходя в сознание. Подробности сего происшествия описываются в нескольких берлинских и парижских газетах. Вырезки для вас с переводом содержатся в этой папочке-с…

Трепов без особого желания раскрыл папку, перелистал вырезки. Аршинный заголовок одного из репортажей генерал-губернатор перевел сам:

– Ишь ты! «Anéantissant le secrétaire général a sauvé la vie de son chef»! «Бравый секретарь спас жизнь своему шефу»… Кстати, генерал Свиньин так и написал в ответной депеше: «Личность секретаря его высокопревосходительства Витте, господина Горюнова, установлена. Документы сомнений не вызывают».

– Не вызывают? – хмыкнул Герасимов. – У меня эта личность ныне тоже сомнения не вызывает – но эта «ария» совсем из другой «оперы», Дмитрий Федорович. Так что, с вашего соизволения, я перехожу к новости нумер два. Нынче ночью мой человек в сопровождении опытного вора-домушника произвел в доме господина Витте литерное мероприятие № 2 – на полицейском языке так именуется негласный осмотр помещения. Интересующая его императорское величество монография найдена. Скорее, ее можно назвать пока черновиком – для передачи в печать в таком виде она никак не годится. Впрочем, мой человек на всякий случай прихватил эту рукопись. Желаете взглянуть?

– Оставь, полковник, позже посмотрю. Что-нибудь еще?

– Вот именно, многоуважаемый Дмитрий Федорович – «что-нибудь еще»! Да, пожалуй, и не что-нибудь, а нечто весьма любопытное. Господин председатель Комитета министров имеет, как вы знаете, давнее обыкновение вести подробные личные дневники. Мой человек захватил и представил мне последнюю тетрадочку этих дневников. Хочу обратить ваше внимание на запись от 4 июля сего года, за два дня до отбытия Витте на переговоры, ваше высокопревосходительства! – Герасимов, привстав, протянул Трепову тетрадку.

Что-то пробурчав себе под нос, генерал-губернатор нашарил на столе очки, раскрыл тетрадку и начал читать вслух:

Никогда не считал себя трусом, однако регулярно получаемые мною угрозы в виде подметных писем, кажется, достигли своей цели: третий месяц не могу заснуть без снотворного. Вошли в привычку ежевечерние самоличные обходы собственного дома, проверки замков и запоров, а после обнаруженных в печах бомб проверяю, стыдно сказать, и печи. Между тем возложенная на меня Государем миссия по возглавлению переговорного процесса с японцами, несомненно, добавила мне врагов. Близкие друзья только что соболезнования мне не выражают по поводу предстоящей поездки и наперебой настоятельно рекомендуют не ехать без телохранителя. Обратился в два частных столичных охранно-детективных агентства, однако выяснилось, что там работают бывшие полицейские чины, мало подходящие для серьезного дела…

Эврика! Вчера вопрос с телохранителем, кажется, решился! По совету князя З-ва и с полного отчаяния обратился к полковнику Лаврову, возглавляющему в Генеральном штабе военного министерства контрразведочную службу. Получил поначалу вполне ожидаемый отказ, а под конец разговора неожиданное согласие. Л-в согласился негласно откомандировать со мной подпоручика Н-кого. Предложенное мною вознаграждение было категорически отвергнуто. Таким образом, я взял на себя обязательства лишь выплатить семье подпоручика пенсион в случае его гибели.

– Ну, вот и вся шарада разгадана, – сумрачно усмехнулся Трепов. – Ловок ты, полковник, как я на тебя погляжу! Одним выстрелом двух зайцев положил! Теперь понятно, кто на Дубинина под маской алой черкески напал, и кто шифрованную депешу с предупреждением своему офицеру в Минск отправил… Фамилию-то подпоручика выяснил?

– Точно так, ваше высокопревосходительство: Новицкий. Официально числится в очередном отпуске с отбытием в поместье своих родителей. Теперь вам, Дмитрий Федорович, как говорится, и карты в руки: Отдельный корпус жандармов в вашем подчинении. Жалко, конечно, что не моя подследственность – тут военную прокуратуру подключать надобно, как я понимаю…

– «Как я понимаю!» – передразнил Трепов. – А я тебя только что похвалил за ловкость… Ни черта ты не понимаешь, полковник! Максимум, что мы можем предъявить этому Новицкому – так это небольшое нарушение воинского устава. А полковник Лавров сухим из воды выходит! Не можем мы на него ни Дубинина «повесить», ни в использовании военных каналов связи в личных целях обвинить. Наши уши тотчас из этого дела вылезут!

– Виноват, не подумал, ваше высокопревосходительство…

– Так что знать да помалкивать надо, понял? При случае, конечно, я на этом ухаре-полковнике отыграюсь, но пока он «в дамках». Всё у тебя?

– Никак нет, ваше превосходительство. Мой человечек остался, который должен был «проводников» ликвидировать. Некто Юткевич.

– Ну а с ним что?

– По идее, узнав о провале «проводников», Юткевич должен был явиться к резиденту Зарубежной охранного отделения в Берлине либо в Париже. Но не явился. Более того: вчера я получил депешу из французского порта Шербурга, от агента, приставленного для наблюдения за Витте. Так вот, агент опознал Юткевича по фотографии: в числе прочих пассажиров тот отбыл на том же пароходе, что и Витте.

– Ты хочешь сказать, что… Что не все еще потеряно? В смысле главной мишени?

– Выходит, что не всё! – самодовольно улыбнулся Герасимов.

⁂

На огромном пассажирском пароходе «Кайзер Вильгельм Великий» исполнять обязанности телохранителя Новицкому стало неизмеримо легче. Во-первых, Сергей Юльевич Витте сам предложил подпоручику поселиться в его трехкомнатой каюте первого класса, расположенной по левому борту лайнера-гиганта. Во-вторых, выяснилось, что его высокопревосходительство плохо переносит море – стало быть, отпадала необходимость повсюду следовать тенью за своим шефом: практически все время тот проводил в своей каюте над бумагами. И наконец, формальные обязанности секретаря главноуправляющего будущих переговоров позволяли допускать к Витте весьма узкий круг лиц, ограниченный членами русской делегации и несколькими русскими и иностранными корреспондентами европейских газет и телеграфных агентств.

Отечественная пресса была представлена корреспондентом газеты «Русь» Бренчаниновым – бойким молодым человеком, направо и налево рассказывающим о том, что женат на дочери светлейшего князя Горчакова[228], ныне покойного. Родство с Министром иностранных дел давало господину Бренчанинову основания свободно, но при этом бестолково и нелепо, высказываться по различным аспектам внешней политики России и Европы. Человеком он был, как говорится, «с идеями». Смысл своей поездки в Америку он видел в неустанном напоминании председателю Комитета министров о том, что мир необходимо подписать любой ценой. При этом он опять-таки, к месту и без оного, ссылался на примеры из жизни и деятельности своего покойного тестя.

Только в первый день плавания он заходил к терпеливому Витте восемь раз – всякий раз крайне озабоченный, с нахмуренными бровями и словами: «В прошлый раз я забыл обратить внимание вашего высокопревосходительства на…» И далее следовала очередная банальность либо поучение – какую линию держать на переговорах… Кончилось дело тем, что Сергей Юльевич, весьма лояльный к газетной братии, настоятельно попросил Новицкого пускать корреспондента «Руси» только при наличии у того конкретных вопросов в письменной форме.

Второго русского репортера, Суворина, исчерпывающе характеризовало определение «милый юноша, и только». Он не лез к Витте и прочим членам делегации с набившими оскомину вопросами, не выдавал глубокомысленных сентенций и вообще старался держаться за спинами матерых коллег.

Весьма понравился Новицкому профессор сравнительного языкознания из Харьковского университета мистер Диллон, публицист и литератор, ныне работающий на агентство Ассошиэйтед Пресс. Английскую «Таймс» представлял мистер Макензи Уоллес, которого коллеги сразу окрестили репортером короля Эдуарда и который с начала поездки и буквально до подписания мирного договора в Портсмуте мрачно предрекал его провал. От французской Matin выехал журналист Гедеман – весьма благожелательно настроенный к России человек. Остальные пять-шесть человек газетчиков быстро признали своими вожаками Гедемана и Диллона и беспокойства у Новицкого не вызывали.

По здравому размышлению, Новицкий вообще не верил в то, что его подопечному на пароходе угрожает повторное покушение. Витте постоянно был если не под его присмотром в каюте, то в окружении газетчиков и праздно-любопытной публики. А «замыслы» пассажиров не заходили дальше желания сфотографироваться с высокопоставленным русским. В таких условиях ни один здравомыслящий убийца не смог бы выполнить свое грязное дело и не попасться при этом. Бежать с парохода было некуда, и Новицкий с каждым поворотом винтов парохода успокаивался все больше и больше.

⁂

Что же касается Бориса Юта, то его беспокойство возрастало с каждым часом пребывания на пароходе. В первый же день плавания он тщательно обследовал обширную шлюпочную палубу «Кайзера Вильгельма Великого», где с утра и до глубокой ночи гуляли, дышали морским воздухом и мирно болтали, сменяя друг друга, три сотни пассажиров первого и второго классов. Вывод был для него неутешительным: даже если удастся как-нибудь выманить объект сюда, то скрыться после расправы с Витте от праздношатающейся публики было практически невозможно. В этом смысле наиболее перспективной была самая верхняя, прогулочная палуба: даже в это время года здесь практически все время дули пронизывающие ветры Атлантики, и пассажиры сюда практически не поднимались даже днем. Вот если бы каким-то образом заманить сюда Витте одного, вечером… Один хороший толчок – и человек безвозвратно исчезнет в серой пучине волн.

К середине второго дня плавания Ют выяснил, почему Витте предпочитает кушать у себя в каюте и не любит дышать морским воздухом: от малейшей качки у него начинались спазмы желудка, а вид серой колышущейся морской пучины немедленно вызывал тошноту.

Как же выманить Витте в укромный уголок? Причем одного: за несколько дней в Париже, пока его высокопревосходительство встречался с членами французского правительства, Ют внимательно изучил все газетные отчеты о покушении на Витте в поезде. И сделал не слишком радостный для себя вывод: сопровождающий председатели Комитета министров никакой не секретарь, а высококвалифицированный военный. Во время редких, но все же имевших место выходов Витте «на люди» телохранитель неизменно сопровождал его. Держался он несколько в стороне, но поглядывал вокруг внимательно. И к тому же проклятый телохранитель был явно вооружен: пиджак под его левой мышкой внушительно оттопыривался.

Идея осенила Юта неожиданно, когда он обратил внимание, что мсье Горюнов, явно скучая в обществе шефа и не беря в расчет возможность второго покушения, часто оставляет Витте одного. Обедать и ужинать, к примеру, он предпочитал в пароходной ресторации. Не гнушался он и палубным моционом.

Если практически невозможно выманить самого Витте, то отчего бы не выманить телохранителя? Назначить ему от имени какой-нибудь скучающей дамы романтическое свидание под луной, стукнуть по черепу и использовать в качестве наживки для того, чтобы на поиски телохранителя отправился сам Витте?

Оставалось решить принципиальный вопрос: сразу кончить телохранителя или оглушить?

Удовлетворенно хрюкнув, Ют принялся сочинять романтическое приглашение на свидание от имени мифической дамы.

⁂

За три дня морского путешествия Витте проникся к своему телохранителю искренним уважением. Молодой офицер не проявлял излишней назойливости, был умен и тактичен. Когда Сергея Юльевича не одолевали журналисты, он садился за письменный стол и пытался работать. Если он не продумывал тезисы своих будущих речей на переговорах, то усердно правил тексты интервью, по уговору предоставляемые ему газетчиками для предварительно одобрения. Главным было интервью, данное ему профессору Диллону: тот намеревался передать его по воздушному телеграфу с самой середины Атлантического океана. Новейший телеграфный аппарат фирмы Marcony, установленный на пароходе, позволял осуществить такую передачу на американский берег, для Ассошиэйтед Пресс.

Витте, к своему стыду, плохо владел английским языком, и сам текст был переведен для него мидовскими секретарями, сопровождающими делегацию. Этому интервью, предварявшему его поездку в Америку, Витте придавал большое значение: по уговору с агентством Ассошиэйтед Пресс, его должны были перепечатать все американские и большая часть европейских газет. Новицкий же, как выяснилось, отлично знал несколько европейских языков, и охотно помогал шефу уточнить значение того или другого слова. А то и тактично рекомендовал заменить неудачную фразу.

Как и большинства русских интеллигентов реформаторского толка, к жандармам Витте относился с некоторым предубеждением. Вот и нынче, отложив интервью, он решился задать Новицкому вопрос: каким образом такой образованный бравый офицер, как Андрэ, попал в жандармы? Усмехнувшись про себя, Новицкий как можно деликатнее пояснил, что в Отдельный корпус направляются служить отнюдь не держиморды» и надеть голубой мундир просто так практически невозможно. Чтобы быть допущенным к предварительным испытаниям и попасть в кандидатский список, надо быть потомственным дворянином, иметь свидетельство об окончании военного училища по первому разряду, не иметь долгов, быть православного вероисповедования и прослужить в обычном воинском подразделении без замечаний и проступков не менее шести лет.

– А потом, Сергей Юльевич, следуют четырехмесячные курсы и выпускные экзамены – сначала устный, а потом письменный. Многие из офицеров разных полков, поступавших со мной, отсеялись еще до письменного испытания. На устных собеседованиях, к примеру, спрашивают не только о последних реформах и общественных организациях, не только о государственном устройстве империи. Вот вы, Сергей Юльевич, иногда курите, как я заметил?

– Да, а что?

– А сколько, позвольте вас спросить, спичек обычно в коробке бывает?

Витте прищурился, припоминая:

– Н-не помню… Штук сорок?

– Пятьдесят, – вздохнул Новицкий. – А сколько окон было в нашем вагоне? Только быстро отвечайте!

– Шесть купе, да проводники – семь, стало быть.

– Про туалетные отсеки не подумали, Сергей Юльевич: девять! А у меня еще на экзамене спросили: в карты, мол, играете? А что нарисовано на тузе треф? Вот на таких вопросах едва не полкурса засыпалось: обвинили в невнимательности и отправили без жалости обратно по своим полкам.

– Стало быть, я бы экзамены на жандарма не выдержал! – искренне расхохотался Витте. – Какая потеря для Корпуса… А вы, Андрэ, наблюдательны?

– Экзамен с первого раза выдержал-с. И сейчас стараюсь, навык не теряю…

– А вот я сейчас проверю. Только смотрите мне в глаза, Андрэ, – Витте повернулся к Новицкому лицом и для верности приподнял его подбородок. – Сколько пуговиц на моем сюртуке?

– Восемь, считая пуговицы на обшлагах.

– А на туфлях?

– По четыре на каждой.

– Верно, – слегка разочарованно произнес Сергей Юльевич. И, не утерпев, добавил: – С вами даже неинтересно, Андрэ. Вы как машина…

Взявшись было снова за текст интервью, Витте через несколько минут раздраженно отодвинул листы бумаги:

– Надоело! Пожалуй, хватит на сегодня. Давайте поговорим о чем-нибудь, Андрей Павлович!

– С удовольствием. О чем же?

На несколько минут в каюте повисло молчание: собеседники судорожно перебирали в умах возможные темы светской беседы.

– Вам в Америке, наверное, трудно придется, Сергей Юльевич? – заговорил Новицкий. – Что ни говори, а войну с японцами мы профукали…

– Трудно? Это не то слово, Андрэ… Нравственно тяжело быть представителем нации, находящейся в несчастии, тяжело быть представителем великой военной державы России, так ужасно и так глупо разбитой! И не Россию разбили японцы, не русскую армию, а наши порядки, или, правильнее, наше мальчишеское управление стасорокамиллионным населением в последние годы[229].

– Извините, Сергей Юльевич – но почему, несмотря на ваши убеждения, именно вы избраны государем главноуправляющим на переговорах? Не министр иностранных дел, не дипломат с большим опытом, а вы?

– Хороший вопрос! Вы знаете, Андрэ, я и сам себе его задаю. Не будет с моей стороны нескромным предположить, что, наверное, потому, что все европейские державы имеют обо мне высокое мнение? И все правительства единогласно выражают мнение, что если кто-нибудь и сумеет заключить мир, то это только один Витте. Всему «виною», видимо, моя прошлая деятельность на посту министра финансов. В цивилизованном государстве, молодой человек, главный финансист – это человек нумер один! – Витте бросил на собеседника быстрый взгляд и поправился. – Ну, в России, разумеется, нумер два – после государя. Совершенно очевидно, что именно деятельность на посту министра финансов позволила создать мне авторитет в мировом сообществе. А это, голубчик, дорогого стоит! Ламздорф? Он честен и благороден, но с ним в Европе, к сожалению, мало кто считается. Опытные дипломаты? Но государь прежде меня предлагал переговорную миссию и Муравьеву, и Нелидову, и Извольскому[230] – и все они отказались!

– Отчего же?

– Рискну предположить – потому что они оказались слишком умны и прагматичны, чтобы брать на себя столь неблагодарную миссию. Ведь тут, как ни крути, Андрэ, а виноватым останешься. Добиться мира с Японией без уплаты контрибуции и территориальных уступок практически невозможно: государь ясно дал понять, что для России это неприемлемо! Дилемма[231], дорогой Андрэ: сорвешь переговоры, вернешься в Россию ни с чем – виноват. Пойдешь на уступки ради мира – опять виноват… А вы спрашиваете – отчего…

– А почему тогда главноуправляющим не стал нынешний министр финансов?

– Коковцов? Он человек рабочий, по природе умный – но с умом крайне узким, совершенно чиновник, не умеющий никаких способностей схватывать финансовые настроения – то есть способностей государственного банкира…

В каюту осторожно постучали, и Витте раздраженно умолк, подозрительно глядя на белую дверь.

– Опять, поди, газетчики, – простонал он. – Андрэ, голубчик, оградите! Скажите, что у меня простуда, рожистое воспаление, африканская чума – что угодно! Завтра, все завтра!

Сделав шефу успокаивающий жест, Новицкий открыл дверь. Чернокожий стюард, поклонившись, сунул ему конвертик, шепнул:

– Ein Hinweis für dich, mein Herr. Die Frage nach passieren[232]…

Взглянув на имя адресата на конверте, Новицкий изумленно вскинул брови и даже высунулся в коридор, желая расспросить стюарда, но то уже исчез.

– Что там у вас? – проявил вялый интерес Витте. – Опять просьба сфотографироваться с русским «послом мира»?

– Нет, Сергей Юльевич, письмо мне, – Новицкий еще раз повертел конвертик в руках и даже понюхал его. – Вероятно, от дамы: пахнет духами…

– Ну, что же вы медлите? Открывайте скорее, Андрэ! – заинтересовался Витте. – У вас завелась поклонница на середине Атлантики? Как интересно…

Недоверчиво хмыкнув, Новицкий вскрыл конверт, развернул короткое письмо, пробежал глазами несколько строк и снова пожал плечами.

– Ну, что? Вам признаются в любви с первого взгляда? Счастливчик.

– Тут не признание, Сергею Юльевич. Некая Ж умоляет о свидании. Говорит о том, что ей нужно сказать что-то важное… Ерунда какая-то… Я и познакомиться тут ни с кем не успел, право слово.

– Позвольте взглянуть, Андрэ… Ага, почтовая бумага высшего качества, с водяными знаками… На конверте герб судовладельца – Северный Ллойд, Германия. В ящике моего стола есть точно такая же бумага и конверты – за каким дьяволом, думал я поначалу? Кому среди открытого моря писать письма? И как их отправлять – запечатывать в пустые бутылки и бросать в волны, как потерпевшие кораблекрушение? – резвился Витте. – А ларчик-то как просто открывался: можно писать любовные записки! И что вы намерены делать, Андрэ?

– Выбросить и забыть, Сергей Юльевич. Это же форменная ерунда какая-то – если не чей-то дурацкий розыгрыш.

– Что-с?! Молодой человек, как вам не стыдно?! Вы что, каждый день получаете подобные письма? Эх, не мне это письмо… Я бы непременно пошел – разумеется, если бы не был женат. Но вы-то свободны, Андрэ. Неужели вы даже элементарного любопытства лишены?

– Почерк вроде не совсем женский, твердый, – размышлял вслух Новицкий. – Однако строчки, дойдя до края листа, сбегают вниз – так пишут гимназистки и курсистки…

– Сходите, Андрей Павлович, – упрашивал Витте. – Хоть какое, а развлечение. Не на край света, в конце концов вас зовут – на шлюпочную палубу, к спасательной лодке номер семнадцать. Это никуда и спускаться-подниматься не надо, наша палуба! Кругом фонари – да вы, никак, боитесь, голубчик?

– Если я чего и боюсь, то только очутиться в смешном положении, – буркнул Новицкий, продолжая рассматривать письмо. – Что ж, если вы настаиваете – извольте, схожу. Хоть вас развеселю, Сергей Юльевич.

– А вы сегодня брились, Андрэ? – продолжал резвиться Витте. – Вдруг придется целовать руку даме?

– Попрошу Матвея пока у вас посидеть, – решился Новицкий. – Я не думаю, что это надолго: скорее всего, дама с подружками притаятся где-нибудь и будут хохотать над наивным секретарем русского вельможи.

Пройдя длинным коридором, он поднялся на несколько ступеней по короткому трапу, миновал нишу дежурного стюарда и вышел на шлюпочную палубу.

Лайнер-гигант рассекал волны в полной темноте. Дул холодный ветер, и даже звезд не было видно из-за сплошной облачности. Ругая себя за то, что поддался на подначивания Витте, Новицкий свернул налево, прошел мимо нескольких шлюпок, вглядываясь в их номера. Ага, надо переходить на другой борт, сообразил он.

Узкий участок палубы, вдоль которого высились шлюпбалки с закрепленными в них лодками, был освещен только в самом начале: дальше фонари не горели. Качка почти не ощущалась, и Новицкий быстрым шагом направился в темноту, желая как можно скорее покончить с этим дурацким приключением и вернуться в теплую и уютную каюту. Он почти не смотрел по сторонам, не оглядывался и не увидел, как за его спиной из-за шлюпки № 8 бесшумно вынырнула какая-то тень и натянула поперек прохода шнур с яркой табличкой:

Halt! Durchgang nicht!

Gehen Reparaturarbeiten[233]

На ходу он сосчитал шлюпки – семнадцатая по счету была предпоследней. За ней в темноте угадывалось что-то белое. Платье? Неужели его и вправду кто-то ждет?

Подойдя поближе, он разочарованно вздохнул: так и есть! Розыгрыш… На последней шлюпке колыхалась от ветра наброшенная на таль белая тряпка.

– Идиотские шутки! – громко произнес Новицкий, и начал поворачиваться, успев краем глаза заметить метнувшуюся к нему тень.

Отреагировать он просто не успел. От удара по затылку тяжелой рукояткой револьвера перед глазами вспыхнули яркие круги, вслед за тем он потерял сознание.

Очнулся он от оплеух, которые отвешивал ему склонившийся над ним человек. Застонав, Новицкий хотел поднять руку, чтобы защититься от ударов, и только тут сообразил, что кисти скованы за спиной наручниками.

– Очнулся, сука? – шепнул голос.

Сильные руки подняли его за плечи, прислонили к шлюпке. Новицкий открыл рот, чтобы спросить – что от него нужно, и опять не успел: незнакомец ловко и грубо запихал ему в рот скомканную тряпку. Вслед за этим незнакомец замахнулся револьвером и одним ударом сломал ему ключицу. От ярко полыхнувшей боли Новицкий снова потерял сознание и тяжело осел на палубу.

Ют быстро обыскал неподвижное тело, нашел и забрал смит-вессон. Сзади за поясом, в специальном кармашке брюк, у Новицкого были свои наручники – подарок старого приятеля Медникова. Найдя их и подумав немного, Ют застегнул один браслет на левой кисти Новицкого, а второй защелкнул на основании шлюпбалки.

Ют оглянулся, прислушался: никто и ничего. Он достал из кармана фляжку, отхлебнул, отдышался и принялся снова приводить Новицкого в чувство.

Когда тот со стоном открыл глаза, Ют вплотную придвинул свое лицо к лицу своего пленника и начал задавать вопросы:

– Ты меня слышишь? Слышишь? Витте знает, куда ты пошел? Мигни один раз, если знает, ну! Не желаешь общаться, сука?

Ют вдавил ствол револьвера в плечо Новицкого, где пульсировала острая боль от сломанной ключицы. Тот приглушенно замычал, попытался отползти в сторону, но наручники не пустили.

– Тихо, не дергайся! Ответь – и я не буду больше бить. Спрашиваю еще раз: Витте знает?

Новицкий мигнул и снова с ненавистью уставился в лицо противника.

– Так! Знает. Это хорошо. Второй вопрос: Витте знает твой почерк? Твою руку он знает? Мигни два раза, если не знает. Ударить тебя снова?

Плохо соображая от боли, Новицкий мигнул два раза, еще не понимая, чего хочет от него этот человек.

Ют выпрямился, достал из кармана портсигар и спички, закурил.

– Твой шеф начнет беспокоиться минут через пятнадцать, – тихо заговорил он. – Отлично! К этому времени я отнесу ему записку – якобы от тебя. Слушай: «Дорогой С. Ю., у меня произошла большая неприятность. Умоляю – помогите! Следуйте за моим другом и никому пока ничего не говорите. Потом посоветуемся – что делать дальше. Ваш Андрей». Не слишком длинно, сучонок? Ладно, сойдет! Он должен пойти, он помчится – ведь ты спас ему жизнь в поезде! Людская благодарность – глупая и ненужная штука. Однако она бывает полезной для таких, как я… Когда он придет, я сброшу его в море. И тебя вслед за ним. Хочешь знать, почему ты еще не за бортом, сучонок? Я нынче добрый, могу пояснить: чтобы Витте увидел тебя здесь, лежащего. И поменьше при этом глядел по сторонам, понял?

Докурив папиросу, Ют швырнул окурок за борт и снова склонился над Новицким:

– Последний вопрос, сука: у Витте есть при себе наличные? Мигни один раз, если есть… Нету? А что же у него? Чековая книжка? Аккредитивы? Ага, аккредитивы! Именные или на предъявителя? Именные? Жалко… Не врешь, жандармская тварь? Тебе-то все равно уже будет, в море… Ты когда в воде окажешься – не трепыхайся, чтобы меньше мучиться, понял? Выдохни весь воздух, и утонешь быстро… Ладно, лежи, а я пошел. Не скучай, сучонок!

…Ют был волком-одиночкой, и товарищей сторонился еще с гимназии. Поэтому он и любил поговорить сам с собой – или в крайнем случае с бессловесным противником. Можно было понаблюдать, как у беспомощного противника текут слезы от ужаса или бессильной ярости. Как он дергается, тщетно пытаясь освободиться… Можно было порассуждать и над трупом только что убитого врага – правда, это было не так интересно.

Но нынче, рассказывая Новицкому о своих ближайших планах, он сделал ошибку. Он позволил обманутому и попавшему в ловушку противнику прийти в себя и максимально сконцентрировать свою волю. И еще Ют недостаточно тщательно обыскал Новицкого…

Когда Ют упруго зашагал к свету, Новицкий не стал терять времени. Глухо подвывая от боли через грязную тряпку, воняющую мазутом и еще чем-то страшно едким, он сел на палубу, постаравшись придвинуться как можно ближе к шлюпбалке, к которой был дополнительно пристегнут.

Прежде всего надо любой ценой перевести скованные за спиной руки вперед, твердил он как заклинание. Старый сыскарь Медников несколько раз показывал ему, как это делается. Новицкий пробовал и сам – только тогда у него не была сломана ключица…

Он сел на кисти, и, поочередно переваливаясь с боку на бок, пропустил скованные руки под ягодицами. Посидел неподвижно, пережидая, пока перед глазами перестанут вращаться ярко-оранжевые круги. Потом согнул ноги в коленях, наклонился вперед – и на мгновение, услышав, как трутся друг о друга концы сломанной ключицы, выключился.

Придя в себя, Новицкий страшно перепугался, что был без сознания слишком долго. Стараясь не прислушиваться к трению половинок сломанной кости, вытащил из «кольца» скованных рук сначала одну ногу, потом вторую. Теперь скованные руки оказались впереди. Первым делом он выдрал изо рта вонючий кляп.

Теперь можно осторожно встать на колени. Изогнувшись так, что перед глазами опять закрутились огненные круги, Новицкий сумел запустить пальцы левой руки в правый жилетный кармашек – слава богу, ключ от наручников не выпал, оказался на месте!

Замок левого браслета тихо щелкнул и раскрылся. Дальше дело пошло быстрее. Новицкий освободился от одних наручников, затем от других.

Поднимаясь на ноги, сквозь шум стучащей в ушах крови он услышал далекие голоса. Он сдернул тряпку, принятую им за платье и бросил ее на палубу: в темноте сойдет за лежащего человека.

Всмотрелся вперед, но поначалу ничего не увидел – перед глазами все плыло. Поднял непослушные пальцы, с силой прижал их к углам глаз – зрение немного прояснилось. Но надо идти вперед, встретить Витте как можно ближе к освещенному участку палубы. Если старый дурень примет записку за чистую монету и помчится на выручку один, этот гад может и не довести его до конца…

Новицкий стал пробираться вперед между крутыми боками шлюпок и фальшбортом, задевая за что-то плечами и подвывая от боли. Осторожно выглянул в щель между шлюпками и замер. Совсем близко, под последним горящим фонарем, он увидел Витте, шедшего в его сторону со встревоженным лицом. Сразу за ним, почти вплотную, шел убийца в темном плаще и широкополой шляпе. Правую руку он держал под полой плаща и что-то быстро говорил вполголоса. Сзади, отстав шагов на пять, семенил камердинер Матвей – Новицкий успел заметить его широко раскрытые от страха глаза и шепчущий рот.

Новицкий ухватил наручники за один браслет – это было его единственное оружие. Поднял над головой, пропустил мимо себя Витте и что было силы хлестнул наручниками по лицу убийцы, уже доставшего револьвер.

Ют вскрикнул, закрыл лицо руками – не выпустив, впрочем, револьвера. Зарычав зверем, Новицкий ударил его еще раз, попал по пальцам, заставил выронить оружие.

Время словно замерло, все вокруг замедлилось. Подхватив слабеющей правой рукой другой конец наручников, Новицкий набросил их на шею врага, сжал и потянул на себя, рванул к фальшборту. Навалился на врага изо всех сил, толкая его через ограждение руками и коленями.

Ют каким-то чудом извернулся, и теперь противники боролись лицом к лицу. Ют лягался, царапал лицо Новицкого. Не уворачиваясь и только рыча, тот вцепился одной рукой в волосы убийцы, задрал ему голову и бил наручниками по горлу, не переставая давить всем телом. Скрюченные пальцы убийцы рвали и царапали его лицо, пытались добраться до глаз – Новицкий лишь мотал головой и продолжал давить на противника всем телом. Вот ноги Юта оторвались от палубы и замолотили воздух, он отчаянно пытался сползти на палубу, не дать скинуть себя за борт, мертво вцепился в одежду Новицкого.

Оцепеневший от ужаса Витте, не в силах двинуться, смотрел на смертельную схватку в двух шагах от себя, и рванулся вперед только тогда, когда оба тела, не разжимая объятий, рухнули за борт. Руки Сергея Юльевича схватили воздух. Забыв о своем страхе перед морской пучиной, Витте перегнулся через фальшборт, пытаясь рассмотреть в кромешной тьме хоть что-то.

В отчаянии он обернулся, схватил за воротник быстро крестящегося Матвея, закричал:

– Надо остановить пароход! Скорее!

Поняв, что от Матвея толку мало, Витте оттолкнул его и побежал к трапу на верхнюю палубу, крича: «Человек за бортом!» Но палуба была пуста – лишь где-то вдали горели иллюминаторы капитанского мостика. Витте бросился туда, ворвался на мостик, закричал в лицо ошеломленному вахтенному офицеру:

– Остановите пароход! Человек за бортом! Новицкий за бортом, слышите!?

Вахтенный моментально перевел ручку машинного телеграфа с «полного» на «малый ход» и включил ревун, перекрывший звуки играющего в салоне двумя палубами ниже оркестра. Рулевой завертел штурвал, и лайнер-гигант, чуть сбавивший ход, начал плавный разворот. Серое море осветили десятки прожекторов…

Но все было напрасно…

Глава тридцать первая

Шанхай

В Pujiang Hotel, где со всеми возможными удобствами поселился прибывший из Токио господин Осама, Агасфер отправился в сопровождении охранника банка, захватив с собой почти все добытые им в Шанхае документы. Бумаги еле поместились в двух больших саквояжах.

Осама встретил Агасфера сдержанно. Бросив взгляд на туго набитые саквояжи, чуть приподнял брови:

– Вы не теряли времени даром, Берг! А с учетом тотального наблюдения за вами, устроенного консулом Одагири и его подручными, сработали весьма продуктивно.

– Вы знаете про тотальное наблюдение, Осама-сан?

– Я читал консульские отчеты про систему наблюдения, организованную могучей пятеркой в Шанхае. Было бы удивительно, если приехавший из Токио ревизор остался бы без «присмотра». А как вам удалось вырваться из лап Безухого, Берг? Депеша от Одагири о вашем захвате китайской бандой была просто отчаянной. Признаться, я и не чаял увидеть вас живым…

– Это было спланированным риском, Осама-сан. Я знал, что Безухий был весьма расстроен тем, что пятерка Одагири и прикормленная им банда Доктора Суть Янсена собирает с Шанхая все «сливки» и искал союзников для борьбы с ним. Он искал союзников даже в Российском консульстве – при всей его ненависти к русским. Так что меня не должны были убить сразу. Второй момент: с большой долей вероятности консул должен был попытаться меня отбить у Безухого. Во всяком случае, создать такую видимость, – поправился Агасфер. – Не удивлюсь, если при стычке китайских банд меня подстрелили бы – чисто «случайно», разумеется! В этом случае Одагири одним выстрелом взял бы сразу двух зайцев: оправдался перед Токио и заодно избавился бы от назойливого ревизора. Поэтому, когда началась перестрелка между бандитами, я сразу перешел на сторону Безухого Ху. И тем самым заслужил его доверие.

– Тем не менее это было весьма рискованно с вашей стороны, Берг. С учетом важности порученной вам миссии, вы не имели права так рисковать – во всяком случае, без предварительной консультации со мной.

Агасфер вздохнул:

– Сама моя поездка в Шанхай была рискованной, Осама-сан. А что до Безухого… Полагаю, что полученная от него информация стоила риска.

– Хорошо, к Безухому и полученной от него информации мы еще вернемся, Берг. Давайте по порядку.

Потянувшись к первому саквояжу, Агасфер осведомился:

– Надеюсь, Осама-сан, у вас было время внимательно осмотреть этот номер на предмет обнаружения слуховых ходов и прочего?

– Вы намерены меня поучить элементарным мерам предосторожности, Берг? – усмехнулся японец. – Разумеется. Можете говорить спокойно.

– Итак, могучая шанхайская пятерка. Как вы и говорили, Осама-сан, консул весьма успешно сочетал здесь разведывательную деятельность с финансовой. Пароходная компания господина Хаяси, шанхайские банки, телеграфные и телефонные линии связи, клубы, гостиницы, газеты и книгопечатание – все это давно взято под контроль Одагири и его ближайших помощников. Плюс созданная ими глобальная сеть уличных информаторов и осведомителей. Это, повторяю, позволяло пятерке не только знать буквально все, что бы ни происходило в Шанхае, но и давало множество наводок на источники поживы. Сотрудничающая с Одагири китайская банда обложила финансовой данью своих богатых соотечественников, жестко расправлялась с теми, кто отказывался платить. Естественно, что пятерка забирала свою долю – за наводку и прикрытие…

Агасфер придвинул к себе стопку почтовой бумаги и конвертов, взял листок и под номером один написал цифру с четырьмя нулями.

– Это цифра среднего еженедельного дохода пятерки от рэкета. В фунтах стерлингов. Я поскромничал: думаю, что эта цифра значительно занижена. По мнению моего источника, Одагири обманывал своих сообщников, присваивал большую часть добытого.

– Что у вас за источник, Берг?

– Минуту терпения, Осама-сан, – скупо улыбнулся Агасфер. – Дойдет очередь и до него. Теперь таможня: она, как известно, контролируется здесь англичанами, однако на многое из делишек пятерки они просто закрывали глаза. Им нет нужды гоняться за грошами, имея в Шанхае монополию на поставки опия из Индии. И Одагири вовсю использовал это обстоятельство. Мне удалось раздобыть судовые таможенные манифесты за последние три года. Даже поверхностный подсчет дает основание полагать, что в отчетах для Токио показывалась примерно три четверти таможенных поборов.

Агасфер написал на листе вторую цифру.

– Далее махинации со страхованием судов и грузов – этим занимался в основном директор крупнейшего в Шанхае страхового общества «Мицуи Буссан Кайси» Ямамото – член пятерки, как вы догадываетесь. Ежедневно в местном порту обрабатывается от пятидесяти до восьмидесяти кораблей, и сумма, оседающая в карманах этих кровососов, весьма внушительна.

На листе почтовой бумаги появилась третья цифра.

– Но едва ли не самый большой доход наша пятерка имела от контроля бесчисленного множества опиекурилен. Их число в официальных отчетах Одагири – трехлетней давности. С той поры в Шанхае появилось как минимум еще полторы сотни этих притонов. Общая недельная цифра опийного «приварка» составляет не менее трети от отчетной.

Агасфер записал на бумаге четвертый пункт, подвел черту и вывел итоговую цифру.

– Неплохая работа, барон! – Осама легко поднялся из кресла, достал из буфета квадратную бутылку дорогого виски, два бокала. Подняв трубку телефона, он распорядился принести в номер содовую воду и лед и снова погрузился в кресло. – Я бы даже рискнул предположить, что работа очень хорошая.

– Вы не одиноки в этой оценке, Осама-сан. На днях мой счет в банке пополнился весьма круглой суммой от «неизвестного» дарителя. Вернее, дарителей. Деньги поступили из Пекинского банка, трансакция анонимная, однако догадаться – от кого, труда не составляет. Я обналичил этот дар – взятка лежит в одном из этих саквояжей. Как поступить с этими деньгами – давайте думать вместе.

– Подумаем. Это все?

– К сожалению, нет, Осама-сан. Контакт с Безухим Ху позволил мне выяснить еще один, совершенно неожиданный источник доходов Одагири.

– Вы настолько доверяете этому грязному китайскому бандиту, Берг? И потом: почему вы подчеркнули – «к сожалению»?

В номер постучали. Дождавшись, пока официант поставит на стол несколько бутылок содовой, ванночку со льдом и уберется прочь, Агасфер без спроса налил себе и собеседнику виски, добавил льда и содовой, отхлебнул.

– Сведения, сообщенные Безухим Ху, мной проверены в других источниках и нашли полное подтверждение. Вы спрашиваете – почему «к сожалению»? Потому что все, сообщенное вам ранее, Осама-сан, тянуло на арест консула и его прихвостней, военный трибунал и соответствующий приговор. Все – только не это! Япония, как я догадываюсь, не может себе позволить громкий международный скандал и даже косвенное подозрение в причастности к пиратству.

– К пиратству? Вы не преувеличиваете, Берг?

– Судите сами, Осама-сан. Тридацтого мая сего года китайские рыбаки из деревни южнее Шанхая вышли на обычный промысел в море. Возвращаясь домой, они заметили судно, подававшее сигналы бедствия. Судно имело сильный крен на левый борт, из надстроек шел дым. Подойдя ближе, рыбаки увидели членов команды – тоже китайцев. Однако вместо благодарности на рыбаков посыпалась ругань, им велели как можно скорее убираться прочь. Им грозили оружием, и рыбаки поспешили выполнить приказ. Отойдя на несколько миль, они увидели, как к терпящему бедствие судну подходил британский клипер из серии «чайных». Несколько рыбаков, Осама-сан, хорошо разбирается в парусной оснастке – я проверил их, показав каталог парусников. Так вот, рыбаки увидели, как команда с «тонущего» судна стала перебираться на клипер, а потом загремели выстрелы, в том числе и пулеметные очереди. У рыбаков был бинокль, и они увидели что тонущее судно стало поразительным образом выравниваться, и примерно через час стало на ровный киль. В море началась перегрузка с клипера – грузили какие-то ящики…

Агасфер налил себе еще виски, добавил льда, поболтал его в стакане и продолжил:

– Рыбаки решили уйти от греха подальше. А через несколько часов клипер подошел прямо к их деревушке. За ним следовало и то самое судно – судя по описанию, наш брандер, чудесным образом ставший на ровный киль и без признаков пожара. На берег высадились несколько вооруженных молодых китайцев с татуировками одной из печально известных банд. Рыбакам помоложе было приказано выкопать в лощине неподалеку от берега большую яму, а стариков заставили перевезти на берег в джонках около тридцати тел с клипера. В основном это были индийцы, но рыбаки видели и несколько европейцев. Три или четыре человека подавали признаки жизни, их бросили в яму живыми и закопали, причем у одного европейца отрубили голову и унесли на лодку. Рыбакам объявили, что, если они не будут молчать об увиденном, их деревню сожгут. Потом клипер был отогнан подальше от берега и затоплен несколькими взрывами. Рыбаки доставили китайских бандитов на брандер своими джонками, и тот ушел в сторону Шанхая.

– Очень интересно, – пробормотал Осама. – А какое это имеет отношение к нашей пятерке?

– Терпение, Осама-сан! Название брандера было завешено брезентом, однако одному из рыбаков удалось рассмотреть его название – «Цукуба». А клипер назывался «Черная змея». Примерно через месяц, двадцать шестого июня, история повторилась: к деревушке подошел похожий клипер – на этот раз под названием «Лотэйр». С него тоже выгрузили, а сам клипер был затоплен в море. Пираты погрузились на ту же «Цукубу». Я навел справки: в указанное время Британская Ост-Индская компания потеряла два «чайных клипера», шедших в Шанхай из индийской Патны с грузом опия. Оба прошли контрольные точки в Сингапуре и Гонконге – и исчезли. Нашел я и «Цукубу»: она стоит у причала в укромном уголке Шанхайского порта. Это списанный после взятия Порт-Артура и основательно переделанный брандер. Он оснащен новым двигателем, лебедками, а в трюме смонтированы две большие цистерны и уйма мощных насосов для перекачки воды. В нужное время «Цукубу» выводят на буксире из порта и оставляют на пути следования клиперов. Буксир уходит, а экипаж брандера имитирует несчастный случай: цистерны заполняются водой, от чего корабль дает сильный крен. Зажигается пара дымовых шашек, на мачте вывешивается флажковый код «Терплю бедствие, прошу помощи». Когда одураченная команда клипера, согласно морскому обычаю, подходит для оказания помощи, пираты расправляются с экипажем и перегружают опий на брандер. Ну а что происходит потом – вы уже знаете. Ах да: по сведениям дирекции порта, брандер «Цукуба» записан за пароходным обществом «Ниппон Юсен Кайся», управляет которым господин Хаяси.

– Невероятно! – прошептал Осама. – Просто в голове не укладывается…

– А вот иллюстрации к моему «невероятному» рассказу, Осама-сан, – Агасфер выложил на стол около десятка фотоснимков и принялся их комментировать. – Вот «Цукуба» у причала. На другом снимке – палуба: снятые мачты и замаскированные лебедки. Это снимок в трюме брандера – хорошо видны цистерны для воды и насосы. Вот лощина за рыбацкой деревушкой – общий вид. А это – крупный план: на нем ходы к захоронению, раскопанные лисами и дикими собаками, а также несколько человеческих костей. Еще фото: здесь китайский рыбак по памяти восстановил на рисунке татуировку пиратов; Безухий уверяет, что такие «знаки отличия» носят прикормленные бандиты консула Одагири. Особое ваше внимание обращаю на этот снимок, Осама-сан: отрубленная голова капитана клипера «Черная змея». Она сфотографирована в леднике, в помещении японского консульства.

Японец выскочил из кресла, забегал по номеру. Схватил бутылку с виски, и, расплескивая, налил себе почти полстакана. Выпив залпом, он остановился прямо напротив Агасфера.

– Невероятно! Проклятый грязный фетишист[234]… Вы хотите сказать, Берг, что эта голова до сих пор в консульстве?!

– Не уверен, Осама-сан. Этот снимок тайком сделал мой внутренний источник в пятерке, сразу же после первого пиратского нападения на клипер. Одагири показывал своим дружкам эту голову и объяснил, что ее привез ему главарь пиратов – в качестве доказательства, что с экипажем клипера покончено. Может, потом сие доказательство выбросили.

Японский разведчик, успокоившись, снова занял свое место в кресле.

– Невероятно, – повторил он. – Этот Одагири – просто сумасшедший! Зачем ему понадобилось нападать на корабли наших друзей, англичан? – Осама потряс листом бумаги с цифрами. – Ведь у него уже было все это!

– Говорят, что слишком много денег не бывает, Осама-сан. – философски заметил Агасфер. – Он получал свою долю от опиекурилен, но в какой-то момент, надо думать, пришел к выводу, что торговать присвоенным опием – еще выгоднее. Кстати говоря, я не уверен, что на счету «Цукубы» – только два ограбленных и потопленных клипера. По сведениям управления порта, только в этом году «Цукуба» покидал причал не менее шести раз. Возможно, качественный допрос Одагири позволит когда-нибудь узнать и это.

– Если этот допрос только состоится, – мрачно усмехнулся японец. – Вы второй раз упомянули ваш источник. Кто это?

– Мори Ёситаро, прикомандированный к консульству неофициальный представитель Императорского Генерального штаба Японии. Это самый молодой член могучей пятерки. Около полугода назад он сменил отозванного Токийским штабом полковника Цуниоси.

– Почему Мори стал сотрудничать с вами, Берг?

– Очевидно, потому, что дорожка консула Одагири ведет прямо к виселице. По его словам, он быстро понял, в какую клоаку попал. Однако при этом сознавал и то, что самостоятельно ему не выбраться. Ему было поручено обыскать мой багаж сразу после моего прибытия в Шанхай. Он обнаружил и удостоверение офицера Второго отдела Императорского Генштаба, но не сказал об этом своим дружкам. Он также узнал меня во время ночной перестрелки – позже я расскажу вам об этом, Осама-сан. Узнал – и опять-таки сохранил это в тайне. Наконец, он практически поймал меня, когда я лазил по консульству в поисках улик о причастности пятерки к пиратству. Тогда-то у меня с Мори и состоялся длинный интересный разговор.

– Чего он хочет, Берг?

– Он готов рассказать все, что знает. Готов выдать полученную от Одагири долю за возможность исчезнуть – под гарантию того, что его никто и никогда не будет искать.

– Кстати, о деньгах, Берг. Вам удалось узнать, где эта банда держит свои деньги?

– Какую-то часть денег пятерке удалось перевести на зарубежные счета. Но их довольно легко отследить, и Мори утверждает, что главная касса пятерки – в консульстве. Под рукой, так сказать.

– Хорошо, Берг, – японец налил в стаканы на два пальца виски и поднял свой. – Хочу выпить за вашу исключительную работу, барон. Разумеется, у меня к вам еще много вопросов, но главные я прояснил. Теперь я должен связаться с Токио – по очень надежному, черт возьми, каналу – и определить, что делать с Одагири. Вы правы, Берг: Япония не может позволить себе международный скандал. Тем более сейчас, после провальных для нас переговоров с русскими в Америке.

– Вот как? Переговоры уже закончены? – вежливо удивился Берг. – А в газетах ничего об этом не сообщается.

– Переговоры близки к завершению, и уже привели к расколу в правительстве Японии, Берг! И закончатся провалом для нашей страны, уверяю вас. Но давайте поговорим об этом позже, барон. Сейчас я хочу составить шифровку в Токио, а отправим мы ее из американского консульства. Так что не уходите далеко, Берг: в свете всех обстоятельств нам лучше держаться в Шанхае вместе.

– Как вам будет угодно, Осама-сан! Кстати, когда будете спрашивать у токийского начальства, в какую чертову дыру засунуть Одагири и его банду, не забудьте про меня.

– В каком смысле, Берг?

– Давайте говорить откровенно, Осама-сан: получается, что я тоже слишком много знаю. И во избежание международного скандала большие начальники могут приказать вам избавиться заодно и от меня. Так вот, Одагири-сан: отсоветуйте им делать это! Настоятельно отсоветуйте… Тем более что без меня единственным свидетелем остаетесь вы сами!

Японец ответил Агасферу понимающим взглядом:

– Как я понимаю, вы приняли исчерпывающие меры предосторожности, друг мой… Что ж, я всегда считал вас разумным человеком. Хорошо, я учту ваше пожелание и доведу неразумность вашего устранения до своего начальства – хотя не думаю, что эти пожелания его обрадуют…

⁂

Как только Агасфер покинул консульство и отправился на встречу с прибывшим из Токио полномочным представителем разведки, Одагири собрал своих людей на собственное совещание.

Настроение у всех было подавленным: над пятеркой явно сгустились черные тучи. Еще накануне консул узнал причину отсутствия пароходного начальника Хаяси: тому кто-то успел шепнуть, что управление порта и представитель Британской Ост-Индской компании весьма заинтересовались брандером и даже побывали вместе с Бергом на его борту. Поэтому пароходчик поспешил укрыться в своем загородном доме, окружив его караулом вооруженных до зубов китайцев.

– И ведь даже не соизволил предупредить нас о надвигающейся опасности, – сокрушался консул. – Сбежал, как крыса с тонущего корабля!

– Хаяси всегда был глупым подонком, – поддержал босса банкир Чоо. – Сначала он втравил нас всех в эту опасную авантюру с английскими клиперами, а теперь, когда запахло жареным, пытается в одиночку спастись. Но как? Как этот проклятый Берг сумел пронюхать про наш брандер, хотел бы я знать!

– Надо было с самого начала ликвидировать этого токийского шпиона! – выкрикнул Ямомото. – Почти две недели он рыскал по Шанхаю и собирал на нас компромат. А мы, как дураки, смиренно ожидали – когда он соизволит поделиться с нами своими находками и наблюдениями… В Шанхае полно бандитов, которые за пригоршню таэлей давно бы выпустили ему кишки в темном переулке…

– …а Токио тут же прислал бы целый взвод новых шпионов, – ядовито прищурился Одагири. – Нет, друзья, наша ошибка в другом! И произошла она гораздо раньше. Мы, к сожалению, были слишком жадными. И хотели «выдоить» из Шанхая как можно больше. Яхта у нас всегда под парами – давно надо было обрубить все концы и спокойно отчалить куда-нибудь на Гавайи.

– А кто нам, собственно, мешает это сделать прямо сейчас, Одагири-сан? – поинтересовался банкир. – По донесениям наших осведомителей, Берг и новый визитер из Токио все утро просидели в номере гостиницы, а сейчас отправились в американское консульство. Их, в конце концов, только двое. Надо вызвать наших китайских «друзей» и приказать им взять эту парочку в оборот. А мы, захватив чемоданы с наличностью, спокойно уедем в порт, сядем на яхту – и поминай как звали!

– А наши семьи? Как быть с женами и детьми? – забеспокоился Ямамото. – Господину Мори хорошо: он не успел обзавестись семьей. А я свою жену, например, бросать тут не хочу!

– Никто и не призывает вас бросать семью, Ямамото, – поморщился консул. – Сейчас нам надо принять важное для каждого из нас решение: отступить или сражаться?

– Сражаться? Ха! Вы говорите – сражаться? – Начальник филиала «Иокогами Спешл Банка» господин Чоо истерически захохотал. – Эти двое представляют правительство Японии, ее Генеральный штаб. Я не настолько безумен, чтобы сражаться с целой страной! Разумеется, я за то, чтобы как можно быстрее скрыться из проклятого Шанхая!

– Помолчите, господа! – возвысил голос Одагири. – Все мы волнуемся, и это нормально. Волноваться можно и нужно, но паниковать нам ни в коем случае нельзя: это помешает нам и сделать правильный выбор в стратегии, и осуществить то или другое принятое решение. Поэтому я призываю вас по возможности спокойно и здраво попытаться прикинуть: в чем нас могут обвинить? Верная оценка сил и возможностей противника помогут нам правильно маневрировать, и как минимум – выйти из создавшегося положения с малыми потерями.

– Да что тут оценивать?! – Банкир вскочил с места и начал оживленно жестикулировать. – Нас подозревают в воровстве и пиратстве, вот и вся оценка! Нам разрешили, помимо разведки, заняться на определенных условиях финансовой деятельностью. А мы по локоть запустили руки в денежный поток, помогающий великой Японии справиться с военными тяготами. И еще эти нападения на английские клиперы – вспомните, господа, я с самого начала был против этой авантюры, предложенной идиотом Хаяси!

– Сядьте, Чоо-сан, – махнул рукой консул. – Сейчас важно не то, что мы обкрадывали правительство и сколько всего нам удалось умыкнуть. Гораздо важнее то, что именно сумел раскопать этот гэйдзин Берг. Какие объемы воровства он может доказать? Вот и давайте порассуждаем. Берг здесь почти две недели, и все это время он был под неусыпным круглосуточным наблюдением. Это очень умный гэйдзин, и он знал о наблюдении, господа! Знал и догадывался о том, что может пострадать, если будет пересекать границы дозволенного. Ежедневно читая отчеты и донесения наблюдателей и соглядатаев, я не могу сказать, что он копал слишком глубоко. Может, у кого-нибудь из вас есть другие сведения, господа? Я ничего не упустил?

Одагири обвел присутствующих внимательным взглядом своих щелочек-глаз, удовлетворенно кивнул:

– Итак, резюмируем, господа. Начнем с шанхайских банков. Поначалу мы пользовались их услугами для перевода за рубеж кое-каких денег, однако потом сочли это неразумным и отказались от этой практики. Берг обошел их все, а кое-где побывал и по два раза. Однако нигде не задерживался больше, чем на сорок-пятьдесят минут. Скажите-ка, Чоо-сан: можно ли за сорок минут найти в банках следы нашей деятельности?

– Только при условии конкретной наводки – что и где нужно искать, Одагири-сан…

– Вот видите, друзья? Коллеги господина Чоо делились с нами сведения о богатых клиентах и их удачных сделках. А мы передавали эти сведения китайским бандитам – с тем, чтобы они «пощипали» жирных «гусей» и поделились с нами. Таких данных Берг найти никак не мог!

– Рассуждаем дальше, господа, – Одагири загнул два пальца на левой руке. – Таможня и страховое дело: там Берг мог кое-что накопать. Хотя, опять-таки по докладам наших осведомителей, он нигде не делал никаких выписок и не снимал копий. Книгопечать: мы контролируем все городские типографии, и ежемесячно печатаем и отправляем нашим китайским друзьям десятки наименований книг, брошюр и буклетов. Это – идеологическое проникновение в Китай, пропаганда японского образа жизни. Согласен: подобной литературой наше правительство велело снабжать китайцев бесплатно. Однако кое-какие деньги мы все же собирали. Завышали объемы бумаги, типографские расходы. Это – весьма полновесный источник наших доходов, однако гэйдзин вообще не интересовался издательским делом, не так ли?

– Но он мог найти следы издательского дела в банках, – буркнул Чоо.

– Если бы знал – что искать, – возразил Одагири. – Не будем отвлекаться, господа. Самое наше больное место – опиекурильни: их в Шанхае в три раза больше, чем в наших отчетах. И Берг обратил на это расхождения внимание. Ну и «чайные клиперы» британцев… Это, пожалуй, самое серьезное, господа! Хаяси спрятался недаром – правда, тем самым он оказал нам услугу: прибежал не в консульство, что указало бы на общую нашу причастность к этому делу, а к себе домой. Что даст нам основания в случае чего сделать вид, что нападения на клиперы – личная инициатива Хаяси.

– А вы не пробовали связаться с господином Хаяси по телефону? – впервые за все время совещания подал голос Мори.

– Я еще не сошел с ума, Мори-сан: обсуждать такие щекотливые темы по телефону.

– Я имел в виду не обсуждение, – терпеливо пояснил Мори. – Если не ошибаюсь, именно сегодня господин Берг обещал рассказать нам о результатах своей «ревизии». Было бы логично предположить, что Берг придет не один, а со своим токийским начальством. И что они потребуют присутствия при разговоре всей пятерки.

– Логично, – согласился консул. – Только у меня нет уверенности, что токийцы придут сегодня. Если вообще придут… Этот Осама, представитель разведки Генштаба, даже не удосужился сообщить в наше консульство о своем прибытии…

– Вероятно, крупная шишка, – пожал плечами Мори. – Но они придут, можете мне поверить! Они пошли к американцам, скорее всего, чтобы воспользоваться их телеграфом. Я полагаю, что Берг доложил Осаме обстановку в Шанхае, а тот запросил из Токио инструкций.

– Хм… Но он мог отправить шифровку и из нашего консульства, – возразил Одагири.

– Видимо, хотел быть уверен, что мы не попытаемся сдублировать депешу и расколоть шифр. А у американцев телеграфный аппарат новейшей системы: для него не нужен провод.

– Как это – не нужен? – недоверчиво поинтересовался Ямомото.

– Телеграф Marcony передает электрические сигналы по воздуху. Перехватить их невозможно – по крайней мере, так уверяют американцы, – Мори с улыбкой поднял обе руки. – Это все, что я о нем знаю.

– Тогда ждем известий от гэйдзина и его начальника из Токио, – подвел итог Одагири и многозначительно поглядел на своих единомышленников. – Однако, полагаю, мы тоже должны подготовиться к трудному разговору. Ямамото, разыщите Доктора Суть Янсена и скажите, что я хочу его видеть. Срочно! Теперь вы, Мори… Пошлите людей к американскому консульству: я хочу знать каждый шаг Берга и Осамы! Докладывать через каждые четверть часа!

⁂

Пока Осама связывался по телеграфу с Токио и ждал ответа, Агасфер коротал время в комнате для посетителей американского консульства, попивая кофе и с любопытством листая многочисленные журналы и проспекты. Через полтора часа японец устало плюхнулся на диван рядом с Агасфером и закурил сигару. Тут же в помещение просунулась добродушная физиономия чернокожего сержанта из охраны.

– Кофе, господа? Может быть, пива?

– Спасибо, сардж, мы скоро уходим, – поблагодарил Осама и повернулся к своему спутнику. – Черт бы вас побрал, Берг! Вас и заодно всех этих чистоплюев из Токио, которые не понимают, почему вместе с бандой Одагири нельзя шлепнуть и вас!

– Звучит не слишком радостно для меня, – пробормотал Агасфер. – О консуле и его пятерке я уж и не говорю… Интересно, а как вы рассчитываете в одиночку справиться с этой веселой компанией и ее весьма многочисленной охраной, Осама-сан?

– Почему в одиночку? – удивился Осама. – А вы что, будете стоять в сторонке и наблюдать за битвой?

– Я не диверсант с косой саженью в плечах, – покачал головой Агасфер. – К тому же у меня одна рука… Или это Токио посоветовал вам привлечь меня к ликвидации – в расчете на то, что при перестрелке кто-нибудь в меня непременно попадет?

– Знаете, Берг, за время общения с вами я начал ценить европейское чувство юмора, которое несколько отличается от японского, – усмехнулся Осама. – И мне нравится, что это чувство не изменяет вам в трудных ситуациях. Однако нам пора и честь знать… Давайте договорим на улице, барон. Знакомство с американской техникой впечатляет, знаете ли… Если они придумали воздушный телеграф, то невольно начинаешь думать и про другие их изобретения – например, что-то для подслушивания на расстоянии…

Осама встал и направился к выходу.

На улице Агасфер уже без улыбки поинтересовался:

– Так что, Осама-сан, вы получили приказ на уничтожение пятерки?

– Практически да. Допрос и последующая ликвидация. Как вы понимаете, с возложением ответственности на третьих лиц – либо организация «несчастного случая».

– Наверное, вы прибыли на канонерской лодке с экипажем из вооруженных до зубов морских десантников, Осама-сан? Или токийское начальство думает, что стоит вам сказать «пс-ст!», и пятерка дружно и послушно сделает харакири?

– Если честно, то со мной прибыл только один диверсант – эксперт в области взрывчатки. Он должен заминировать яхту или другое судно, на котором пятерка отправится в бега. Или резиденцию, в которой соберутся все эти негодяи…

– Так мы ждем подкрепления?

– Подкрепления не будет, Берг. На него можно было бы рассчитывать в случае угрозы нашему консульству в результате нестабильности политической ситуации, переворота и так далее. Но отправлять сюда воинскую команду для того, чтобы раздавить вражеское гнездо в самом консульстве – значит признать «болезнь» запущенной. Япония на это никогда не пойдет. Не годятся и другие меры воздействия – их время уже прошло. К тому же крысы вот-вот побегут с этого «корабля». Так что нам придется действовать быстро и вдвоем.

– Мне кажется, вы что-то не договариваете, Осама-сан, – покачал головой Агасфер.

Японец покосился на шагающего рядом спутника, поджал губы.

– Вы правы, Берг. У меня есть основания полагать, что у Одагири в Токио есть, как говорят в России, «волосатая рука». Мощная поддержка. Если промедлим – консула могут официально отозвать в Токио «для консультаций», а его шанхайские подельники тем временем разбегутся кто куда…

– …а касса Второго отдела останется без ожидаемого пополнения и с ворохом проблем, которые тут никто за вас решать не будет, – закончил Агасфер. – Но у вас есть хоть какой-то, пусть черновой, план действий?

– Те наметки, что были, уже не годятся, – признал Осама. – Ну, откуда мне было знать, к примеру, про пиратство?

– Ясно, – вздохнул Агасфер. – Придется импровизировать по ходу дела. Но учтите, Осама-сан: идти в консульство вдвоем, без внешней поддержки и козырей в рукавах – просто безумие! Ладно: раз плана нет у вас, придется действовать по-моему. Давайте позвоним господину Одагири и попросим собрать свою пятерку к шести часам пополудни. Вы отправитесь сейчас набираться сил в отель, а я поищу кое-кого, кто может помочь.

– Что вы задумали, Берг? – насторожился японец. – Может, изложите? Посоветуемся.

– Боюсь, вам не понравится моя задумка, Осама-сан, – усмехнулся Агасфер. – Лучше мне свой план держать пока в секрете. Но поверьте, это лучшее, что я могу предложить в создавшейся ситуации. И не переживайте, полковник: в случае осечки у вас будет на кого свалить все грехи!

⁂

Расставшись с Осамой, Агасфер первым делом нашел уличный телефон и, не слишком заботясь о последствиях, сделал звонок. Нужного ему человека на месте, разумеется, не было. Агасфер представился, и ему пообещали найти нужного человека как можно скорее. Повесив трубку, Агасфер кликнул рикшу и велел везти себя в порт.

На сей раз глава шанхайского отделения Британской Ост-Индской компании сэр Лоусон принял Агасфера практически мгновенно, едва охрана доложила о его визите. Он снизошел даже до того, что выбрался из-за своего монументального стола и встретил посетителя посреди кабинета.

– Чрезвычайно рад вашему визиту, мистер Берг! – мурлыкнул он, добродушно щуря глаза и протягивая холеную руку. – Кофе, сэр? Рюмочку выдержанного бренди? Ну, хоть сигару, сэр! Ну, вот и славно, вот и славно! Присаживайтесь, дорогой мистер Берг и расскажите скорее, что нынче привело вас ко мне?

– Прежде всего моя просьба, которую я высказал в прошлый раз, сэр Лоусон.

– Ах, это… Пожалуйста, – англичанин протянул Агасферу листок с пометками. – Вот точное место стоянки интересующей вас яхты – с указанием причала.

– Спасибо, сэр. Рад вам сообщить, что операция по изобличению пиратов вступила в завершающую фазу. Но без вашей помощи, боюсь, мне не обойтись, сэр Лоусон.

– Все что угодно, господин барон!

Выслушав просьбу Агасфера, Лоусон задумчиво покивал.

– Хорошо, сэр.

– Но местная полиция, – счел своим долгом предупредить Агасфер. – Ей это может не понравится, сэр!

– Пусть это вас не волнует: мне плевать на местную полицию. К шести часам мои люди будут на месте.

– Что ж, тогда завтра я смогу показать вам овраг, где захоронены несчастные моряки с клиперов «Черная змея» и «Лотэйр». А также предоставить схему точного выхода пиратов на перехват ваших клиперов.

Покидая представительство БОИК, Агасфер сделал еще один звонок: на сей раз его мгновенно соединили с нужным ему человеком. Договорившись о встрече, Агасфер приложил все усилия, чтобы убедить рикшу поехать в назначенное ему место. Едва пассажир выбрался из коляски, рикша, оглядываясь, со всех ног припустил в сторону безопасных для него улиц.

Агасфера ждали. Два дюжих китайца провели его лабиринтом переходов и проходных дворов, доставили в квартиру под самой крышей и оставили наедине с Безухим Ху. Тот выслушал Агасфера с мрачным видом, и поначалу категорически отказался участвовать в опасном мероприятии. Однако некоторые пикантные детали плана и заманчивые перспективы в случае личного участия вызвали у Безухого улыбку, и он согласился быть на месте ровно в пять сорок.

К пяти часам вечера Агасфер вернулся в консульство, сдержанно поприветствовал Одагири, и, попросив его отправить автомобиль за прибывшим из Токио эмиссаром в Pujiang Hotel, высказал пожелание немного отдохнуть перед важной встречей. Нервничавший консул попытался предварительно переговорить с господином Бергом, однако тот сослался на полученные от токийского начальства инструкции и пошел в свою комнату № 7 на первом этаже. По пути туда он попытался заглянуть в дверь пристроенного гаража консульства, однако у охраны сегодня на сей счет тоже были свои инструкции, и его туда не пустили.

Заскочив в свою комнату, Агасфер снял трубку внутреннего телефона и нажал на кнопку комнаты № 3. Ответил Мори.

– Мори, вы по-прежнему со мной?

– Да… А мои гарантии, господин Берг?

– Все будет зависеть от вашего поведения на встрече, Мори. Господина Хаяси убедили прибыть сюда?

– К сожалению, нет… Он отказался и отключил домашний телефон.

– Почему меня не пустили в гараж?

– Там Доктор с десятком своих бандитов. Одагири вызвал их на всякий случай…

– Хорошо. Без пятнадцати шесть пойдите на пост охраны. Делайте что угодно, только не позволяйте им заглянуть в наш коридор! Мори, я надеюсь на вас…

Положив трубку, Агасфер принялся мерить комнату нетерпеливыми шагами, поминутно поглядывая на часы. Минутная стрелка ползла сегодня по циферблату удивительно медленно. Он присел на кровать, попытался успокоить дыхание. Предательские струйки пота выскользнули из коротко подстриженных бакенбард и потекли по скулам. Лоб у него тоже был влажным. Агасфер тщательно вытер лицо и подумал, что придуманный им план все-таки слишком сложен. А самое главное – зависит от многих людей, которых он плохо знал. Достаточно хоть одному из них пойти на попятную или струсить в решающий момент – и придется перестраиваться на ходу. А это может привести к провалу всей операции.

В пять срок пять Агасфер вышел в коридор. Почти одновременно из своей комнаты выскользнул Мори. Кивнув, он исчез за поворотом коридора, и оттуда послышался его резкий голос, распекавший за что-то охранников. Перекрестив пупок, Агасфер вытянул из протеза отмычку и быстро отпер торцовую дверь в холодильное отделение. Безухий Ху с тремя громилами уже топтался в тамбуре. За ними виднелась группа европейцев в статском.

Агасфер кивком указал на полуоткрытую дверь своей комнаты, и все визитеры молча проскочили туда. Он зашел следом, вопросительно поглядел на собравшихся. Безухий со своей корзинкой уже по-хозяйски уселся на кровать. К Агасферу шагнул коренастый британец.

– Сэр, я морской старшина Форест. Давайте уточним наш план.

– Ваша задача, Форест, нейтрализовать по моему сигналу охрану у центрального входа и загнать в одну из камер в подвале. Стрелять только в крайнем случае! Закончите с охраной – надо заняться китайцами в гараже.

– Там люди Доктора? – оживился Безухий. – Мои люди с удовольствием помогут разделаться с этими ублюдками.

Агасфер вопросительно поглядел на Фореста, тот отрицательно покачал головой:

– Мне сказали, там не меньше десятка головорезов. А вас шестеро, – предупредил Агасфер.

– Мы справимся, сэр. Что потом?

– Оставьте пару человек присматривать за китайцами в гараже, еще пару – на центральный вход. Последняя пара контролирует этот и противоположный коридор. Все!

– А я? – Безухий с надеждой погладил корзинку, в которой что-то шуршало и шевелилось.

– Когда с охраной будет покончено, спускайтесь в подвал и ждите там. Полагаю, что не все из могучей пятерки будут разговорчивы. Тогда ты поможешь… Все, я пошел наверх!

⁂

Агасфер встретил полковника Осаму у входа. Выйдя из автомобиля, тот сделал Агасферу знак отойти в сторону.

– Я не люблю действовать с завязанными глазами, – быстро заговорил он. – Будет лучше, если вы хотя бы вкратце ознакомите меня со своим планом.

Стараясь быть кратким, Агасфер быстро изложил ему диспозицию. Осама поморщился:

– Мне не нравится, что вы привлекли к операции людей из Британской Ост-Индской компании, Берг. Они и без того могут вообразить, что пиратские нападения на их клиперы инспирированы людьми из правительства. Неужели нельзя было обойтись одними китайскими бандитами?

– Бандиты и есть бандиты, Осама-сан. Неужели вы хотите, чтобы наши переговоры с консулом предварила шумная перестрелка между враждующими китайскими группировками? Нейтрализовать охрану консульства без лишнего шума они тоже не способны. А кто бы смог тихо вскрыть заднюю дверь консульства? Вы, по-моему, привезли с собой только диверсанта со взрывчаткой, а не опытного взломщика.

– Ну, хорошо. Пошли. У вас есть оружие? Отлично, идем.

На верхней площадке лестницы их поджидал консул Одагири с тремя своими соратниками. Церемонные поклоны – и все зашли в консульский кабинет, уселись за длинный рабочий стол. Не сговариваясь, разместились порознь: двое против четырех. Агасфер постарался усесться поближе к входной двери. Он сразу обратил внимание на некий большой предмет, размещенный на втором рабочем столе, – обычно там лежали дневные донесения из многочисленных пунктов наблюдения. Предмет был накрыт белым полотнищем. Заметив любопытные взгляды, бросаемые Агасфером на полотнище, Одагири криво улыбнулся:

– Этот раритет мне доставили сегодня. Экспонат для местного музея – завтра передам его директору.

– Давайте не будем отвлекаться, господа! – перебил Осама. – Позвольте представиться: полковник Осама, Второй отдел Императорского Генерального штаба. Для тех, кто не знает – отдел разведки. Некоторое время назад Генеральный штаб получил информацию о злоупотреблениях, творимых в Шанхае под флагом великой Японии. И две недели назад сюда был направлен из Токио наш офицер Берг. С ним вы знакомы – вот он. Предмет нашей сегодняшней встречи очевиден. Берг должен был проверить полученную Генштабом информацию, и либо добыть доказательства злоупотребления доверием императора, либо убедиться в том, что Шанхайское консульство – не гнездо измены и предательства. Сегодня утром мне были представлены неопровержимые факты предательства. В течение последних полутора лет в Токио отправлялись искаженные финансовые отчеты консульства.

– Я категорически не согласен с вашими выводами, господин полковник, – покачал головой консул. – И сомневаюсь в объективности господина Берга. Допускаю, что наши финансовые отчеты небезупречны – но не в силу злонамеренности, а в результате каких-то ошибок. Я готов немедленно выехать в Токио для дачи пояснений, Осама-сан.

– Вероятно, так бы и произошло, господин Одагири, если бы не вопиющие факты организованных вами пиратских нападений на суда дружественной нам Британии.

– Это грязная ложь! – закричал Одагири. – Я ничего не знаю об этом. Если таковое и имело место, то ответственность лежит на господине Хаяси, который творил это за моей спиной и без моего ведома.

– Допустим, – кивнул Осама. – Тогда попрошу вас распорядиться, чтобы сюда немедленно принесли журналы регистрации входящих и исходящих шифрованных депеш и сами квитанции вашей переписки с агентами Южного Китая, Тонкина, Сингапура за последние три месяца.

Одагири улыбнулся:

– К сожалению, это невозможно, господин полковник: вся секретная документация шифровального отдела консульства по соображениям безопасности была уничтожена.

– Какая жалость, – сокрушенно покачал головой Осама. – Не удивлюсь, если приказ об уничтожении этой секретной переписки совпал с датой моего приезда в Шанхай!

– Я не держу в голове всех деталей, полковник. Возможно, и совпал.

– Но не все бумаги горят, господин консул! – Осама вынул из принесенного портфельчика с десяток конвертов со специальными пометками. – В этих конвертах, господин консул, телеграфная перфолента с рапортами наших агентов на ваше имя. И все донесения касаются времени прохождения контрольных точек английскими клиперами «Черная змея» и «Лотэйр».

– Фальсификация! – консул вытер платком мгновенно вспотевший лоб.

– Фальсификация? А что скажете вы, господа Ямамото и Чоо?

– Мне нечего сказать, – после долгой паузы побормотал Ямамото.

Банкир Чоо промолчал.

– А вы, господин Мори?

– Мне известно, что по приказу господина консула наши иностранные агенты отслеживали движение клиперов с опием. А также то, что в нужное время им на перехват посылался брандер с пиратской командой на борту.

– Грязный предатель! – выкрикнул Одагири.

– Успокойтесь, Одагири! В настоящее время мои люди захватили несколько китайских пиратов из числа тех, кто нападал на английские суда. Кроме того, оперативный центр связи в Токио разослал агентам приказ о даче исчерпывающих пояснений по поводу ваших запросов о движении клиперов к Шанхаю. Это займет некоторое время, конечно. К тому же их ответ очевиден – зачем нам терять время, господин Одагири?

Консул молчал, продолжая вытирать обильно струящийся по лицу пот.

– Берг, пусть ваши люди проводят господина Чоо в подвал, – распорядился Осама. – Там ему зададут несколько вопросов. Потом наступит очередь Ямамото.

Берг открыл дверь кабинета, окликнул Фореста и передал ему дрожащего всем телом банкира.

– Кто это такой? – вскрикнул Одагири. – Почему в консульстве люди, о которых я ничего не знаю?!

– Потому что вы уже практически не консул, Одагири, – пояснил Берг. – А человек, которого вы только что видели – старшина секретной службы Британской Ост-Индской компании. Их, видите ли, тоже интересует темная история с пропавшими клиперами… А в подвале у вас – Безухий Ху со своими помощниками и, насколько я знаю, с любимой змеей. Воронку он нынче, насколько я знаю, тоже захватил. Ваши китайцы из банды Доктора, засевшие в гараже, обезоружены и связаны. У вас есть еще вопросы, Одагири?

– Как вы намерены поступить со мной? – хрипло проскрежетал Одагири, поворачиваясь к Осаме.

– Скорее всего, вы отправитесь в Токио в наручниках, – пожал плечами полковник. – Если, конечно, англичане не предъявят на вас свои права. В любом случае вас ждет виселица.

– Я хочу жить, Осама-сан. Почему бы нам не попробовать договориться? Я отдам вам все деньги, накопленные моей пятеркой. Поверьте, это очень большая сумма, Осама! Деньги находятся в пяти чемоданах, в надежном месте. Без меня их вам не найти!

– Как это не найти?! – Ямамото вскочил со стула и зачастил, брызгая слюной. – Я знаю, где хранятся наши деньги, господа! Отпустите меня, и я все расскажу. Не отправляйте меня в подвал, к этому проклятому Безухому с его мерзкой змеей!

– Не слушайте его! – Одагири проворно вскочил с места и направился к противоположной стене, обходя второй стол. – Сейчас я все вам покажу…

Внезапно он сделал прыжок, сдернул покрывало со стоящего на столе предмета – это оказался датский ручной пулемет Мадсена на сошках.

– Руки держать на столе, бакаяро[235], – выкрикнул Одагири, передергивая затвор.

– Успокойтесь, – попробовал образумить консула Осама. – Мы еще не договорили. Кроме того, у вас нет выхода: здание под нашим контролем! Убьете нас – все равно не сбежите!

Берг, не снимая рук со стола, откинулся на спинку стула как можно дальше. Стол, за которым они сидели, был длинен и тяжел. Сумеет ли он в одиночку опрокинуть его и укрыться за толстой столешницей? Однако другого выхода не было: Одагири не собирался вступать в переговоры. Его лицо исказилось, зубы оскалились. Сейчас прогремит очередь – на таком расстоянии не промажешь…

Одагири, не отводя ствол пулемета от Осамы и Берга, попятился назад и вбок, к стене, облицованной деревянными панелями. И в этот момент Мори неожиданно бросился к двери. Консул мгновенно направил ствол на него, прогремела короткая очередь, и Мори, с воплем покатился по полу.

Сейчас или никогда! Агасфер изо всех сил толкнул стол вперед и тут же бросился на пол. Осама мгновенно последовал его примеру – как раз в тот момент, когда пулемет снова застрочил. Пули застучали по столешнице, не в силах пробить толстые дубовые доски.

Осама выхватил револьвер, выставил руку над столешницей и наугад стал стрелять в сторону Одагири. Пулемет замолчал, однако ругань консула и металлические щелчки говорили о том, что он перезаряжает оружие.

– Одагири, вам некуда бежать! – крикнул полковник Осама. – Не усугубляйте своего положения, сдавайтесь!

Поменяв барабан в револьвере, полковник два раза выстрелил наугад. Агасфер прислушался: в комнате было тихо, если не считать какого-то бульканья у входной двери. Он выставил над опрокинутым столом протез – выстрелов не последовало. Тогда он осторожно выглянул из-за своего щита и медленно поднялся на ноги: кабинет был пуст, Одагири исчез!

– Вставайте, Осама-сан. Он сбежал!

В несколько прыжков Агасфер подскочил к двери, отделяющей рабочий кабинет от апартаментов для отдыха консула. Но дверь была заперта, и у Одагири просто не было времени открыть ее, заскочить внутрь и запереться снова. Тем не менее, Агасфер пнул по двери, и когда она с треском распахнулась, прыгнул внутрь с браунингом в руке. Пусто…

Агасфер бегом направился к двери, ведущей в комнату секретарей, – она тоже была заперта.

– Но на плане этажа у кабинета только три двери, – растерянно произнес Агасфер. – Из апартаментов можно через люк попасть в холодильник, но там сейфовый замок, который мгновенно не откроешь.

Не сговариваясь, Осама и Агасфер повернулись к входной двери, возле которой лежали тела Ямамото и Мори. Страховщик еще дышал, однако изо рта и раны в груди обильно текла кровь. Осама сильно встряхнул умирающего за плечи:

– Ямамото, куда делся консул? Есть отсюда еще выход?

Однако тот лишь с хлюпаньем попытался вздохнуть и замер с открытыми глазами.

В парадную дверь осторожно заглянул Форест с пистолетом в руке:

– Что за чертовщина тут происходит? Я слышал пулеметные очереди…

– Быстрее в подвал! – Агасфер оттолкнул англичанина и бросился по лестнице вниз.

У Безухого и его головорезов кипела работа. Помощники главаря сидели на распростертом и раздетом банкире, а сам Безухий, старательно пыхтя, просовывал в воронку, вставленную в зад Чоо, извивающуюся змею.

– Ху, выдерни из него эту проклятую змею, пока она не укусила его! Одагири сбежал!

– А если даже и укусит – невелика беда, – проворчал Безухий. – Ты поздно предупредил меня, и я смог достать только безобидного полоза. Правда, Чоо этого не знает, и от страха потерял сознание…

Головорезы рывком поставили банкира на ноги, один отвесил ему оплеуху. Тот замотал головой, приходя в себя. Он опустил глаза, увидел свои голые ноги, почувствовал в себе инородное тело и испустил дикий вопль.

– Смотри, змея хочет выбраться обратно, – невозмутимо заметил Безухий. – Ей, наверное, не очень там нравится: темно и вонюче!

– Убери змею, Ху. Он должен говорить: где-то в кабинете консула есть тайный ход, не обозначенный на плане. Банкир должен знать его!

Однако ошалевший от ужаса банкир потерял способность к связному мышлению и только что-то невнятно бормотал, не сводя глаз с ползающей по бетонному полу змеи.

– Надо отвести его в кабинет консула. Может, там он успокоится? – предложил Агасфер.

– Время идет, – кивнул Осама. – Возможно, с каждой минутой Одагири удаляется отсюда все дальше и дальше.

Банкира отвели наверх – как есть, без штанов. Потребовалось несколько оплеух, ругани и два стакана бренди, прежде чем Чоо понял, чего от него хотят.

– Вон та крайняя панель, – протянул он дрожащую руку. – Она отодвигается в сторону, и за ней ход в ледник.

Но как Осама и Агасфер не дергали панель, она была неподвижна. Они снова подступили к банкиру:

– Там есть какой-то механизм? Или ты спутал панели, Чоо? Освежить тебе память? Принесите сюда змею! – рявкнул Осама.

– Не надо! – завизжал Чоо. – Внизу, у плинтуса, есть какой-то рычаг или кнопка…

Кнопка была найдена, и панель бесшумно отъехала в сторону, открывая узкий проход. Панель заклинили стулом, и Агасфер с Осамой, наспех сделав несколько факелов из скрученных газет, пошли по темному коридору. Форест с двумя своими людьми топал следом.

За поворотом Осама, шедший впереди, споткнулся. Пошарив рукой, он сообщил:

– Он бросил пулемет. Наверное, кончились патроны…

Короткая лестница привела их к полуоткрытой двери, из-за которой несло холодом. Помещение было заполнено трубами, покрытыми толстым слоем мохнатого льда. В углу Осама обнаружил такие же обледеневшие чемоданы.

– Четыре, – пересчитал Агасфер, сбивая с крайнего замок. – Пятый, очевидно, Одагири захватил с собой…

Крышка распахнулась, явив взорам аккуратно уложенные в чемодан пачки банкнот.

– Здесь еще одна дверь, – крикнул один из людей Фореста. – За ней лестница вниз.

Осама двинулся было туда, однако нерешительно остановился:

– Деньги. Это собственность правительства Японии, – заметил он. – Их надо взять с собой.

Захватив чемоданы, преследователи спустились по лестнице и очутились в машинном зале – Агасфер моментально его узнал, он уже был здесь. Узнал помещение и Форест.

– Там, в углу, есть дверь для обслуживающего персонала, – кашлянул он. – Через нее мы и проникли в консульство. Только сейчас она открыта – а мой человек запирал ее!

Выбравшись наружу, преследователи очутились в заднем дворике консульства. К калитке в углу вела посыпанная ракушечником дорожка. Однако зоркие глаза Агасфера увидели следы на газоне, ведущие к калитке напрямик.

Переулок был пуст, однако тут отличился Форест: присев на корточки, он показал остальным небольшое масляное пятно на асфальте. Окунув в него палец, он понюхал и выпрямился:

– Смесь газолина и машинного масла. Здесь долго стоял автомобиль – очевидно, мистер Одагири – человек предусмотрительный… Мистер Берг, у вас есть предположения, где можно прятаться консул? – Форест покосился на чемоданы. – Или он вам больше не нужен?

– Нужен! – ответил за Агасфера Осама. – Вряд ли он забьется в какую-нибудь крысиную нору в Шанхае: здесь его будут искать и мы, и Безухий, и… другие китайцы. По нашим сведениям, у него есть яхта, на которой он, скорее всего, попытается уплыть как можно дальше. Однако боюсь, что уже поздно: у Одагири было достаточно времени, чтобы добраться до яхты и на всех парах умчаться отсюда.

– С вашего позволения, сэр, – кашлянул Форест. – С вашего позволения, мои люди нашли эту яхту еще несколько дней назад. Наш опытный механик поработал с ее двигателем – так что вряд ли она уплывет дальше, чем на 30 морских миль[236]. Так что спешить некуда, сэр: завтра утром вы найдете ее дрейфующей у входа в порт.

– Вы очень предусмотрительны, мистер Форест, – похвалил Осама. – Вот если бы вы помогли еще добраться мне с этими чемоданами до отеля… Надо пересчитать наличные, чтобы завтра с утра отвезти их в банк.

– Нет проблем, мистер: мы прибыли сюда на фургоне, который стоит в квартале отсюда. Но у меня тоже есть вопрос, господа: что будем делать с охраной консульства и китайцами, который лежат в гараже, связанные как куры на базаре? С двумя трупами в кабинете консула и господином э… без штанов, который остался там же?

– Я попрошу вас только освободить охрану: она позаботится обо всем остальном, мистер Форест. Шифровку в Токио об окончании операции я отправлю завтра утром. Надеюсь, что шифровальщики и телеграфисты консульства не разбежались во время поднятой господином Одагири стрельбы…

⁂

Добравшись до номера в Pujiang Hotel, Осама и Агасфер сняли пиджаки и принялись за подсчет денег. Несмотря на то, что господин Одагири оказался весьма педантичным человеком (купюры были разложены в пачки по достоинству, а на бандерольках проставлена сумма), подсчет занял почти два часа. Заперев чемоданы и убрав их с глаз подальше, Осама заказал в номер легкий ужин на двоих и большую бутылку бренди.

– Что ж, Берг, наша миссия в Шанхае почти выполнена. Завтра утром мы воспользуемся любезностью БОИК и совершим небольшую морскую прогулку в устье Хуанпу. Надеюсь, что господин Одагири к этому времени примет правильное решение и избавит нас от хлопот об его судьбе. На вас, Берг, я тоже надеюсь: вам предстоит внушить сэру Лоусону из Британской компании, что пиратством занимался исключительно Хаяси. Вот с ним пусть британцы разбирается как им угодно – лишь бы не было лишнего шума.

– Хорошо, Осама-сан, – Агасфер с удовольствием отхлебнул выдержанного бренди и выжидательно поглядел на японца. – Поговорим о моей судьбе?

– И об этом тоже, барон… Я полагаю, что вам не стоит возвращаться в Японию. Пока не стоит, – многозначительно поднял палец Осама. – Хотите знать почему?

– Догадаться нетрудно, – хмыкнул Агасфер. – Моими усилиями разгромлено одно из зарубежных дипломатических учреждений Японии. Об истинной причине этого разгрома говорить нельзя, не так ли? Второй отдел Генерального штаба сделает все, чтобы не афишировать роль Шанхайского консульства в финансовой подпитке спецслужб Японии. Там закрывали глаза на то, из каких источников консул Одагири черпал средства, которые шли на развитие разведки. Будем откровенны, Осама-сан: рэкет, финансовые махинации, участие в торговле опием, а под конец и пиратство – не слишком чистые источники. Но Генштаб озаботился о приличиях лишь тогда, когда пятерка стала беззастенчиво черпать из этих источников. До своего отъезда из Шанхая вам, Осама-сан, еще предстоит «скормить» местным газетам приличную версию того, куда исчез консул и все его помощники. Здесь издается шесть китайских, пять английских, одна французская газета и немецкий еженедельник, если не ошибаюсь. Большинство из них не рискнут строить оскорбительные для Японии версии на сей счет. Но пара-тройка газет могут начать собственные расследования: будут гоняться за техническим персоналом консульства, его охранниками… Перыми, полагаю, заинтересуются японские газеты…

– Японским газетам сейчас не до Шанхая, – перебил собеседника Осама. – У них есть более крупная мишень для критики – наше правительство и провал, который ждет Японию в Портсмуте. Это станет известно только через несколько дней. Но уже сейчас газеты нагнетают страсти и кричат о том, что негодные министры украли у японского народа победу на переговорах. Но ваши рассуждения недалеки от истины, Берг. Я уже говорил вам, что руководство Второго отдела не слишком радо тому, что вместе с изменниками нельзя уничтожить и вас. Я понимаю, что вы подстраховались, и где-то хранится «бомба», которая взорвется в тот день, когда с вами что-нибудь случится. Но у моего руководства ваша предусмотрительность вызывает лишь раздражение. И крутиться у него на глазах по меньшей мере глупо, не так ли?

– Поверьте, Осама-сан, я вовсе не стремлюсь вернуться в Японию. И целиком разделяю ваши опасения на мой счет. Если меня что-то и интересует, так это моя семья. Надеюсь, теперь у вас и вашего начальства не будет возражений против моего воссоединения с женой и сыном?

– Считайте этот вопрос решенным, Берг. Тем более, – японец кивнул на чемоданы, – ваш вклад в пополнение «копилки» для нашей разведки просто неоценим. Он будет еще более весомым, если вы сумеете добыть для меня пятый чемодан, который умыкнул проклятый Одагиро. Думаю, что он прихватил не самый маленький чемодан… Кстати, я не буду возражать, если вы пожелаете компенсировать свои усилия из этого источника.

– А вы, позволю себе спросить, не собираетесь зачерпнуть из этого источника, Осама-сан? – полюбопытствовал Агасфер.

– Никогда! И не потому, что слишком щепетилен: Одагиро наверняка вел свою бухгалтерию, которую мы не нашли. И однажды эта бухгалтерия может всплыть.

– Ну а я просто считаю чемоданные деньги грязными. Так что предлагаю закрыть эту тему, Осама-сан, – Агасфер налил по стаканам бренди и прикоснулся своим стаканом к стакану собеседника. – Ваше здоровье, господин полковник! Так когда я увижу мою семью?

– Думаю, что не позже, чем через неделю после того, как я доберусь до Японии. Но мы еще не договорили о наших с вами отношениях, Берг! Вы остаетесь в Шанхае, но это не означает вашего освобождения от обязательств ко Второму отделу! Война закончилась, но работа разведчика не кончается никогда.

– Я почему-то так и подумал, – усмехнулся Агасфер. – А вы не расскажете мне поподробней о провале японской дипломатии в Портсмуте, Осама-сан? Признаться, я никогда особо не интересовался политикой. Но… В России я все-таки прожил большую часть жизни, и все еще, признаться, не потерял интереса к этой стране.

– Ха! Вы все-таки незаурядная личность, Берг! Ваша и моя страны находятся в военном противостоянии – а вы не боитесь признаться мне, японскому разведчику, в своей симпатии к России! Лишний раз напоминаете мне, что вы – русский!

– Во-первых, я не русский, а немец. По крови. А во-вторых, вы порядочный человек, Осама-сан! И не станете чинить неприятности своему агенту только потому, что он помнит дом, где прошло его детство и юность…

Осама плеснул себе еще бренди и принялся внимательно рассматривать янтарную жидкость на свет.

– Вы считаете меня порядочным человеком, барон? После того, как я признался вам, что опасаюсь присвоить часть конфискованных у банды Одагиры денег только потому, что когда-нибудь могут найтись его бухгалтерские записи? Вы прямо заявили: это неприемлемо, потому что деньги – грязные!

– Извините, Осама-сан, но, по-моему, вы выпили лишку. Не пожалеть бы об откровенности завтра…

– Бросьте, Берг! Вот вы – порядочные человек. И я не боюсь откровенничать с вами.

– Спасибо…

– И все-таки: почему вы сделали вывод о моей порядочности?

Агасфер внимательно и оценивающе поглядел на собеседника:

– Может быть, потому, что вы никогда не заставляли меня работать против русских?

– Ха-ха-ха! Заметили, стало быть, Берг? Однако вряд ли это можно назвать порядочностью, друг мой! Скорее, практичность: вы никогда не будете работать против русских с полной отдачей. Как немец не станет добивать своих соплеменников… Так что вы хотели у меня спросить? Про победу русской дипломатии в Портсмуте?

– Вообще-то я интересовался провалом японской дипломатии…

– Как говорят в России – что в лоб, что по лбу. Что ж… Однако сразу предупреждаю, что не обладаю всей информацией на этот счет, Берг. Скажу о своих наблюдениях. Все дело в политике нашего правительства, барон. Мы полтора года пичкали народ победными реляциями об успехах японского оружия. Да и Россия давала к этому все основания. Она сдала Порт-Артур, проиграла битву при Шахэ и под Мукденом, мы разгромили русскую эскадру в Цусимском проливе. Но японскому народу никогда не говорили – какой ценой мы одержали эти победы, Берг. На недавнем совещании гэнро[237], кабинета министров и высших военных чинов, в присутствии императора практически впервые были озвучены итоги того, с чем Япония подошла к мирным переговорам. Военный министр Тэраути откровенно заявил, что война не может быть продолжена из-за нехватки офицеров. Министр финансов Соне откровенно сказал о том, что у страны больше нет средств для ведения войны и нет источников финансовых пополнений. В общем, все выступившие доложили императору, что с учетом военного и финансового положения дальнейшие военные действия невозможны. А вот русские к концу войны сосредоточили на побережье огромный мощный кулак. Практически каждый день на Дальний Восток прибывают эшелоны с пополнением из Европы… Скажу вам откровенно, Берг: если б у России был флот, наше дело было бы швах!

Осама опрокинул в рот стакан бренди, налил еще и продолжил:

– И вот теперь, Берг, попробуйте стать на минуту обычным японским обывателем, который вдруг узнает, что Япония вынуждена отказаться от контрибуции, интернирования судов, ограничений российского морского флота. А когда глава русской делегации Витте еще до начала переговоров заявил, что Россия не заплатит ни копейки и не уступит ни пяди своей земли, наши газеты словно взбесились. Я не удивлюсь, если подписание мира практически на русских условиях вызовет в Японии нешуточные волнения. Бунты!

Осама выбрался из кресла, неверными шагами прошелся по комнате и остановился напротив Агасфера, раскачиваясь с носка на пятку.

– Слушайте, Берг, а как бы отреагировали русские, если бы узнали о последней директиве, отправленной в Портсмут, посланнику Комуре? А? Ему приказано снять требования японской стороны насчет Сахалина. Вы мне не верите, Берг? Извольте…

Осама снял со стены раму с тонким рисунком на шелке – под ней оказался вмонтированный в бетон небольшой сейф. Открыв с третьей попытки кодовый замок, он вынул тонкий портфель, вытряхнул содержимое прямо на диван и после недолгих поисков положил на колени Агасферу бумагу с красным грифом «Строго секретно!».

Агасфер попытался вернуть бумагу:

– Что вы делаете, Осама-сан? Это секретный документ! Завтра вы протрезвеете и, чего доброго, обвините меня в несанкционированном доступе.

– А-а, ерунда! – махнул рукой Осама. – Это было секретом еще до моего отъезда из Токио – но не сейчас. Читайте, читайте Берг!

From the acting Minister

foreign Affairs Каtzura – Komura

Telegram № 69, dated August 28, 1905, 8.35 PM

Taking into account your telegram № 104 and 105, our senior government, after careful meeting of the Cabinet, and the Imperial Council, has requested that His Majesty's approval of our solution, which reads:

Our government is well aware of how difficult it is now to continue the negotiations, when Russia firmly refused from our compromise plan. However, upon closer examination, our military and economic situation and taking into account the fact that during the negotiations we have almost decided the most important question of Manchuria and Korea, which were our objectives in this war, we have decided to reach early agreement in the negotiations, even if I have to waive the requirements of monetary compensation and territories.

– А почему текст на английском языке? – поинтересовался Агасфер, возвращая бумагу японцу. – И как такая депеша могла оказаться у вас, Осама-сан? Вы же не член Кабинета министров, черт возьми.

– Копии депеши перед ее отправкой в Вашингтон раздали для оценки всем начальникам подразделений Второго отдела. Для того чтобы мы проанализировали возможные последствия таких уступок. А почему на английском – потому что в Америке нет приемных телеграфных устройств с иероглифами.

– Но в телеграмме нет ни слова про Сахалин, – заметил Агасфер, наблюдая, как Осама сует бумаги обратно в портфель и прячет его в сейф.

– А что еще может иметься в виду? Южную часть острова наши войска заняли уже в ходе Портсмутской конференции. Поначалу посланник Комура требовал у Витте весь остров, потом изменил требования до пятидесятой параллели. Но русские продолжают упираться, и могут выйти из переговоров.

– Ложитесь спать, Осама-сан, – решительно заявил, вставая, Агасфер. – Завтра у вас хлопотный день. Да и у меня тоже… Спокойной ночи!

⁂

Встреча с Павловым была назначена на шанхайском ипподроме, где в тот день проводились большие собачьи бега. Если камергер и удивился предварительному звонку Агасфера, то вида не подал и согласился встретиться на северной трибуне ипподрома, где зрители были защищены от палящего солнца хлипким навесом.

– В чем дело, Михаил Карлович? – проворчал Павлов, дождавшись нарастающего рева трибун, сопровождающего забег четвероногих бегунов. – Вы уже не опасаетесь соглядатаев Одагири?

– Могучей пятерки больше не существует, Александр Иванович, – уткнувшись в программу забегов, негромко сообщил Агасфер. – Консул застрелил вчера Мори и Ямамото и сегодня покончил с собой на яхте, при неудачной попытке к бегству. Банкира Чоо не могут найти со вчерашнего вечера, а Хаяси забаррикадировался в загородном доме и не сегодня-завтра попадет в руки Британской Ост-Индской компании.

– Это хорошая новость, – задумчиво кивнул Павлов, подзывая букмекера и делая ставку. – Но свято место пусто бывает недолго: консулу пришлют замену, и неизвестно, как он поведет дело. Но неужели вы потребовали встречу только из-за этого, Михаил?

– У меня есть горячая информация, имеющая важное значение для мирных переговоров в Портсмуте, Александр Иванович, – Агасфер передал камергеру свою программку, в которую был вложен клочок бумаги. – Это указание главе японской делегации в Портсмуте было подготовлено еще неделю назад, и сейчас, вероятно, уже отправлено в Америку.

Оглянувшись по сторонам, Павлов осторожно приоткрыл программу и прочел бумагу.

От исполняющего обязанности министра

иностранных дел Кацуры – Комуре

Телеграмма № 69, от 28 августа, 1905 года, 8.35 пополудни

Принимая во внимание ваши телеграммы № 104 и 105, наше верховное правительство, после внимательного совещания на заседаниях кабинета и императорского совета, запросило у Его Величества одобрения нашего решения, которое гласит:

Наше правительство хорошо знает о том, как тяжело сейчас продолжать переговоры, когда Россия решительно отказалась от нашего компромиссного плана. Тем не менее при внимательном рассмотрении нашей военной и экономической ситуации и принимая во внимание то, что в ходе переговоров мы уже почти решили самый важный вопрос о Маньчжурии и Корее, которые были нашими целями в этой войне, мы решили достигнуть скорейшего соглашения в переговорах, даже если придется отказаться от требований денежной компенсации и территорий.

– Насколько достоверна эта информация, Михаил Карлович?

– Мне показали копию этой депеши на английском языке, с грифом «Строго секретно». Мой источник уверяет, что эта депеша – свидетельство отчаянного положения Японии. Отказ от Сахалина может вызвать в народных массах бунт с непредсказуемыми последствиями, но правительство не видит иного выхода удержать Россию от выхода из переговоров.

Павлов покосился на собеседника.

– Это нужно немедленно передавать в Петербург, – прошептал он. – Лучше бы, конечно, в Америку, прямо Витте – но у меня нет таких полномочий.

– Могу я попросить вас адресовать копию шифровку в Главный штаб, Лаврову? Боюсь показаться нескромным, Александр Иванович, но за время засылки в Японию я не слишком «баловал» начальство донесениями.

– Разумеется, Михаил! И еще одну копию, с вашего дозволения, я отправлю в МИД. И надо спешить, дорогой друг: не далее, как сегодня утром я получил телеграфную рассылку американского агентства Ассошиэйтед Пресс о том, что японская делегация взяла двухдневный тайм-аут в переговорах, – Павлов спрятал программу с депешей в карман. – Вашему сообщению предстоит практически обогнуть земной шар. Дай бог успеть… Я, пожалуй, пойду, Михаил…

– Конечно, Александр Иванович.

– И последнее. Каковы ваши дальнейшие планы, Михаил? Вернее – планы вашего японского начальства? Возвращаетесь в Японию?

– Как раз нет: меня оставляют пока здесь. Так что я к вашим услугам.

– Правильнее сказать – к услугам России, господин Агасфер! До свидания, Михаил. Буду держать вас в курсе событий…

Глава тридцать вторая

Санкт-Петербург

На шифровке из Шанхая, адресованной полковнику Лаврову, щепетильный камергер Павлов счел своим долгом пометить: «Сия информация, подлинность которой не вызывает сомнений, добыта агентом Разведочного отделения Главного штаба в Японии “А”. Копия направлена также в МИД на имя его сиятельства графа Ламздорфа».

Немедленно созвонившись с министром иностранных дел, Лавров уговорился с ним ехать в Царское Село вместе. Высочайшая аудиенция была назначена в Кавалерской столовой Екатерининского дворца. У Парадного крыльца автомобиль главы МИДа был, как водится, встречен адъютантами императора. Поднимаясь по широким ступеням, покрытым алым ковром, Лавров был остановлен порученцем генерал-губернатора Петербурга Треповым.

– Господин полковник, его высокопревосходительство желает вас видеть у себя. Разумеется, после аудиенции у его императорского величества, – порученец раздвинул тонкие губы в улыбке, показавшейся Лаврову змеиной.

Козырнув, Лавров холодно кивнул головой и поспешил за приостановившимся несколькими ступеньками выше Ламздорфом. Взяв Лаврова под локоток, министр приблизил напомаженные усики к уху спутника и негромко поинтересовался:

– Что, Вольдемар, Трепов на ковер вызывает?

– Желают видеть-с, – дипломатично отозвался полковник.

– Нигде дорожку генерал-губернатору не переходили, Вольдемар? – не отставал граф.

– Чин у меня не тот: под ногами у генералов путаться, – отшутился Лавров. – Возможно, по мнению Дмитрия Федоровича, я слишком часто стал бывать при дворе. Он у нас человек ревнивый, конкуренции у трона не терпит…

– Ну, тогда ладно, – чуть разгладил лоб Ламздорф. – А то, знаете, Вольдемар, всякие слухи ходят…

– Насчет меня? – подивился полковник. – Какие же, к примеру, Владимир Николаевич?

– Мерзкие такие слушки, Вольдемар. Собственно, даже не слухи, а так… Предположения-с… Впрочем, все это, наверное, ерунда! Вот про меня сколько лет уже сплетничают – и ничего. Как видите, бодр и весел…

Однако приподнятое настроение, с которым Лавров ехал в Царское, опало как тесто на сквозняке.

Николай II принял министра и полковника подчеркнуто по-разному. Графу – широко улыбнулся, изволил пошутить насчет чуть изменившейся формы усов. По полковнику едва мазнул взглядом из-под полуопущенных век и снова воззрился на министра:

– Ну-с, чем порадуете, граф? Мне доложили, что вы с Лавровым по одному вопросу…

Ламздорф попытался честно отойти в тень:

– Ваше императорское величество, поскольку нынче отличился агент господина полковника Лаврова, полагал бы справедливым уступить честь доклада по важному вопросу ему…

– Ты, граф, у себя в министерстве полагай, – чуть резче прервал Николай. – А здесь тебя спрашивают – изволь отвечать!

– Слушаю-с, ваше императорское величество, – виновато зачастил министр и раскрыл принесенную с собой папку. – Нынче ночью, со значком «Срочно. Вне всякой очереди!», в шифровальный отдел министерства поступила депеша от камергера Павлова из Шанхая. Такая же депеша поступила и в Генеральный штаб, на имя полковника Лаврова. Со ссылкою на императорский генштаб Японии и агента под литерою «А» его высокопревосходительство Павлов сообщает поразительную новость. Она касается одной из последних директив, отправленных Токио своему первому уполномоченному на переговорах в Портсмуте Комуре. Позвольте зачитать, ваше императорское величество?

Однако Николай, не вставая с места, уже нетерпеливо тянул к папке руку, и министр, скользнув вперед, с поклоном подал императору просимое.

– Позволю себе заметить, ваше императорское величество, – продолжил после короткой паузы Ламздорф, – позволю себе заметить, что объявленный Комурой двухдневный перерыв в переговорном процессе поразительным образом совпадает по времени с получением сей директивы и понадобился ему, полагаю, для дополнительных консультаций с Токио и президентом Рузвельтом. Наш источник в Вашингтоне косвенно подтверждает глубокую озабоченность Рузвельта после получения им данного известия…

– С чего бы господину президенту огорчаться судьбою русского острова? – прервал со смешком Николай. – Не о Елизаветинской крепости[238], чай, речь идет…

– Если позволите, – Лаврову надоела роль молчаливого манекена, и он шагнул вперед. – Если позволите, ваше императорское величество, то у президента Рузвельта есть повод к расстройству в связи с изменением позиции Японии. Ни для кого не секрет, что американцы и англичане оплатили сорок процентов японских военных расходов. Иными словами, США и Великобритания воевали против России руками Японии. И когда нынче японское правительство пришло к мнению о необходимости подписания мирный договор в состоянии «статус-кво», без территориальных приобретений и уступок и поделилась такими соображениями с американскими посредниками, то те, полагаю, пришли в ужас. Ради чего надо было им тратить столько денег, если Россия ничего не потеряет? Впустую выброшенный бюджет…

– Смотри-ка, граф, как полковник рассуждает! Прямо по-фельдмаршальски, – с заметной насмешкой покачал головой Николай. – Не хочешь ли к себе в министерство Лаврова взять, а?

Лавров побагровел:

– Будучи ранее поощряем вашим императорским величеством к честному высказыванию своего мнения, высказал я его и нынче. Однако ежели я стал не угоден вашему величеству на своем месте, то вам стоит только дать знать, государь…

– Ишь ты, какой горячий, полковник! – Николай, поняв, что глубоко обидел Лаврова, попытался сгладить такое впечатление. – Как самовар: так и кипит! Ты на меня обиду не держи, Лавров. Вот у тебя каков стаж выслуги?

– Двенадцать лет, считая время учебы во Втором военном Константиновском училище, ваше величество.

– Ну, вот, а я только десять лет на троне, – улыбнулся Николай. – Так что и меня порой учить не грех…

Первым, оценив царскую шутку, вежливо посмеялся Ламздорф.

– Ну а теперь, посмеявшись, давайте к делу, господа, – посерьезнел Николай. – Могу я поинтересоваться, Лавров, каким образом твой агент сумел вызнать этакую тайну, наверняка тщательно охраняемую? Не намеренная ли это дезинформация японских спецслужб?

– Всякое действие имеет свой смысл и цель, ваше величество. Ежели считать сигнал о готовности Японии к сей уступке дезинформацией, то волне логичен вопрос: зачем? Чтобы сорвать переговоры и обвинить в срыве Россию? Но все предыдущие действия Японии на переговорах говорят о том, что мир ей нужен более, чем нам.

– Я тоже не считаю данное сообщение ложным, ваше величество, – поддержал Ламздорф. – Японская делегация, вне сомнений, знает о вашей последней телеграмме первому уполномоченному Витте с приказом прекратить переговоры и формулировкой сего как невозможность более ожидать милостивых уступок Токио. Финансы Японии находятся в катастрофическом положении, между тем Рузвельт ясно дал понять японской стороне, что ее упорство исключает вероятность получения кредитов в обозримом будущем.

– Хорошо, хорошо, господа! Убедили! Но как тогда я должен понимать сие послание от Рузвельта, полученное также нынче ночью?

Не поворачиваясь, Николай протянул назад руку, и сейчас же адъютант вручил ему требуемую бумагу. Передав ее Ламздорфу, Николай закурил и поднялся с места, зашагал по зале.

– Как видите, господа, сия депеша была направлена по линии прямой секретной дипломатической связи между мной и президентом США. Он сообщает о том, что японцы собираются ужесточить свою позицию, собираются претендовать на весь Сахалин. Президент, обратите внимание, не исключает и возможность притязаний на отторжение части русского Дальнего Востока, включая Владивосток и Находку. Поэтому, как другу, американский президент пишет о том, что если Россия срочно не согласится на предложение Японии отдать ей половину Сахалина и Курильские острова, то наше дело плохо! У него якобы есть секретная информация о том, что японцы собираются ужесточить свои требования – весь Сахалин и Дальний Восток. Обратите внимание, господа: он пишет, что Япония готова в любую секунду возобновить военные действия, что было крайне нежелательно для нашего престола, в условиях экономического кризиса, революции и так далее.

– «Как другу!» – позволил себе легонько фыркнуть Лавров. – Хорош друг! Выступая в роли «заботливого миротворца», Америка нашла крайне удачный момент для остановки Русско-японской войны. Именно в тот момент, ваше величество, чтобы оба противника остались в Маньчжурии во взаимном противовесе, чтобы территориальный спор между Японией и Россией не исчез и служил бы пользой в дальнейшей политике США в Китае…

– Не любишь американцев, полковник? – устало улыбнулся Николай. – А уж мне они как надоели – не передать! Лезут, учат… Посол их каждый божий день в Царском – хоть на службу бери… Ладно, господа. Ваше сообщение и мнение будут приняты нами во внимание. Агенту своему, Лавров, передай, по возможности, мою монаршую благодарность.

– Слушаюсь, ваше императорское величество! – звонко щелкнул каблуками Лавров.

– Часы-то мои удалось передать ему? – вспомнил Николай.

– Не было оказии, ваше величество…

– Не забудь. Война-то, считай, кончилась – наверное, скоро вернется?

– Не могу знать, ваше величество: для разведчика война никогда не кончается.

– Ну, дай ему Бог, – Николай, отпуская Лаврова, холодно кивнул ему головой.

⁂

Когда за полковником Лавровым закрылись высоченные двери Кавалерской столовой Екатерининского дворца, Николай закурил вторую папиросу и стал размышлять, держа ладони на донесении агента «А» из Шанхая и депеше президента САСШ Теодора Рузвельта. Едкий дымок заползал в слезящийся глаз императора, сзади тихо вздыхал министр иностранных дел Ламздорф.

Императору предстояло принять непростое и даже судьбоносное решение, могущее иметь далеко идущие последствия. Николай покосился на крупномасштабную военную карту Дальнего Востока со специальными пометками, раздраженно дернул щекой, негромко бросил застывшему у порога залы адъютанту:

– Секретаря дежурного ко мне…

Адъютант бесшумно канул за дверь и через пару минут пропустил в залу секретаря с письменными принадлежностями. Глубоко поклонившись, чиновник присел на краешек стула за соседний стол, раскрыл бювар, проверил перо и замер в ожидании.

– Пиши: «Его Высокопревосходительству Первому Управляющему российской делегации на мирных переговорах господину Витте Сергею Юльевичу. Руководствуясь исключительно доброю волею и стремлением как можно скорее покончить с кровавой войной, повелеваю: не дожидаясь новых предложений Японской стороны, начать первое после очередного перерыва заседание уполномоченных России и Японии заявлением о Нашей готовности к разделу острова Сахалин с тем, чтобы Южную его часть оставить за Японией. Отвергнуть притязания Японской стороны на денежную компенсацию за Северную половину острова и считать сие последней уступкою России. К сему – Николай».

Закончив диктовку, император осторожно тронул незаметный под густой шевелюрой шрам на правой стороне головы – след от скользящего удара самурайским мечом в японском городишке Оцу, полученного им в далекой юности. Тогда нападение на наследника российского престола едва не положило конец робкому сближению двух соседних государств.

Секретарь ждал, всем своим видом выражая готовность немедленно отправиться в дворцовую телеграфную контору для передачи царской депеши в далекую Америку. Однако Николай медлил, не отпуская его. Еще не поздно было переписать указание главному управляющему – всего-то-навсего приказать Витте дождаться на прерванном раунде выступления главы японской делегации Комуры…

⁂

– Проходи, Лавров, проходи! – сделав приглашающий жест, генерал-губернатор Трепов остался сумрачным, присесть не предложил. – Долгонько ты в царских хоромах задерживаешься, я уже и ждать устал…

– Виноват, ваше высокопревосходительство, – не вдаваясь в подробности царской аудиенции, ответил Лавров.

– Ну, как служится, Лавров?

– Стараюсь, ваше высокопревосходительство…

– Плохо стараешься, полковник, – покачал головой Трепов. – Нарекания на тебя поступают. Нехорошо-с!

– Позвольте осведомиться: какого рода нарекания поступают? И от кого, ваше высокопревосходительство?

– С Департаментом полиции общего языка найти не можешь, с их шпионским подразделением сотрудничать не желаешь…

– Позвольте доложить, ваше высокопревосходительство: на эту тему не столь давно я имел беседу с его величеством. И получил от него заверения в том, что он разделяет мои убеждения в невозможности распыления сил и дублирования усилий моего разведочного отделения полицией.

– Ишь ты… Государем, стало быть, прикрываешься? А все ли справедливо ему доложено было, Лавров? Сам знаешь: по-разному доложить можно. Ладно, оставим пока это…

Трепов пошуршал бумагами на столе, нашел нужные и снова поднял на полковника тяжелый взгляд:

– А скажи-ка мне, полковник, где ныне пребывает твой офицер, подпоручик Новицкий?

– Новицкий? Он в положенном по закону отпуске, ваше высокопревосходительство.

– В отпуске, – покивал Трепов. – И где именно он пребывает?

– Не могу знать. Товарищам своим он вроде говорил, что собирается к родителям престарелым в поместье. А в чем непорядок с подпоручиком Новицким, ваше высокопревосходительство?

– Ты мне смеешь вопросы задавать, полковник?! – хрипло задышал Трепов. – Ты что, Лавров? Жандармский мундир носишь, а что перед тобой командующий Отдельным корпусом жандармов – забыл? Обнаглел, каналья?

– Никак нет, не забыл, ваше высокопревосходительство, – Лавров сжал зубы так, что на скулах заиграли желваки.

– Ну а коли не забыл, так изволь отвечать: где Новицкий?

– В отпуске. Где точно – не могу знать, ваше высокопревосходительство. Виноват!

– Не знаешь, стало быть? – с угрозой повторил Трепов. – А ну, подойди-ка ближе, полюбуйся на немецкие да на французские газеты!

Генерал-губернатор рывком подвинул на край стола стопку свернутых газет. Сделав два шага вперед, Лавров перебрал газеты, всмотрелся в фотографии, на которых рядом с Витте был запечатлен Новицкий.

– Ну, что? Узнал? По-немецки и по-французски разумеешь, Лавров? Тогда можешь почитать, что про твоего подпоручика пишут. Про его геройство в деле спасения господина Витте! Только почему твоего Новицкого в газетах Горюновым называют, а?

– Человек на фотографиях имеет определенное сходство с подпоручиком Новицким, ваше высокопревосходительство, – пожал плечами Лавров. – Но снимки нечеткие, и утверждать, что на них изображен именно Новицкий, я бы не рискнул. Ежели на то будет ваш приказ, ваше высокопревосходительство, то по возвращению Новицкого из отпуска я проведу самое тщательное служебное расследование.

– Значит, не признаешь, упорствуешь? А вот иные люди Новицкого сразу признали, сомнений в его личности не имеют. Ну, Лавров? Давай-ка, брат, по-хорошему сделаем: в память о твоих былых заслугах. Садись и пиши.

– Что писать, ваше высокопревосходительство?

– Сколько заплатил тебе председатель Комитета министров за организацию его охраны? Во сколько сребреников ты честь офицерскую оценил и Новицкого понудил заняться «отхожим промыслом»?

– Вы оскорбляете меня, ваше высокопревосходительство! Я не давал повода, и оставляю за собой право обратиться с жалобой на имя его величества…

– Обращайся, Лавров, обращайся! Одно тебе скажу: не успеешь! Представление на тебя уже в канцелярии его величества! Не отмоешься: и свидетели нашлись, и сумма выяснена… А предстоит тебе, брат, как говорится, дорога дальняя да казенный дом в городе Тифлисе. Вот приказ о твоем освобождении от должности начальника Разведочного отделения и переводе в Тифлисское ГЖУ. Все, Лавров! – Трепов прихлопнул ладонью по столу. – Дела сдашь подполковнику Ерандакову, в двадцать четыре часа! Увидят тебя в Петербурге послезавтра – не обессудь: направлю материал на суд офицерской чести по новому месту службы! С-ступай!

Само собой разумеется, возвращение из Царского Села прошло для Лаврова в мрачных размышлениях. Удар был сильным и неожиданным. Стала ему понятна и заметная холодность императора: не было сомнений в том, что Трепов успел представить ему «вольность» с командировкой Новицкого в нужном ему свете.

⁂

Около получаса Лавров кружил возле своей – или уже не своей? – конторы. Несколько раз, решительно вздохнув, шел к знакомым дверям, но шаги замедлялись как-то сами собой, ноги наливались тяжестью и отказывались переступить порог.

Что он скажет своим офицерам, своим разведчикам? На кого их оставит?

Сделав очередной круг и повернув к конторе, он заметил в дверях крупную фигуру. Медников стоял, прислонившись к косяку, жевал зубочистку и не смотрел в сторону полковника, но Лавров сразу понял: Евстратий ждет его. Деваться было некуда – не убегать же, как нашкодившему мальчишке!

Приободрился, шаг напружинил, подошел молодцевато – а взглянул в лицо Медникову виновато, будто и вправду что-то плохое сделал.

– А я, между прочим, уже давно вас засек, господин полковник, – буркнул Медников. – Ребята выскочить за вами порывались, я не пустил. Вижу: что-то стряслось… Говорю: погодите, дайте человеку в себя придти! Пришел? Пришел, говорю? Пошли тогда, а то ребята не знают, на чье имя рапорты писать. Этот, заменщик твой, уже прибыл. Бумагу предъявил, в кабинете шурудит… Как будто дома у себя, тьфу!

Лавров улыбнулся одними глазами, обнял Медникова за плечи, задержался на пороге:

– Какие рапорты? – нарочито строго поинтересовался он. – По какому поводу?

– Как по какому? – поразился Медников. – Не желают ребята под Ерандакова этого идти. С вами хотят службу продолжать.

Контора встретила Лаврова улыбками – бодрыми, унылыми, сочувственными. Кто толпился у окна, высматривая начальника – поспешно отскочил на середину присутственного помещения. Кто сидел за деревянным барьером – молодцевато вскочил. В гуле «Здравия желаем!» яростно щелкали каблуки – хоть и были все офицеры Разведочного отделения в статском.

– Здравствуйте, господа, здравствуйте! – Лавров кинул к козырьку ладонь. – Через десять минут попрошу всех ко мне, наверх. Медников, ты со мной!

Открыв дверь в кабинет, Лавров на пороге приостановился, не спеша стягивая с пальцев перчатки. В его кресле вольготно расположился незнакомый офицер с погонами подполковника на жандармском мундире. Он с любопытством разглядывал немногочисленные бронзовые безделушки – чернильный набор, подставку под ручку-самописку в виде змеи, зажим для записок в форме распластавшейся жабы. При виде Лаврова офицер, не слишком поспешая, поднялся. Оправил мундир, дернул набриолиненным пробором на голове:

– Имею честь рекомендоваться: подполковник Ерандаков! Прибыл для вступления в должность и прохождения службы согласно приказу командующего Отдельным корпусом жандармов его высокопревосходительства генерала Трепова!

– Здравствуйте, подполковник, – кивнул Лавров. – Знаю, наслышан уже… Позвольте на приказ о вашем назначении взглянуть? Благодарю… Ага, ну, правильно: а то я испугался, что не так его высокопревосходительство в Царском понял.

Лавров бросил гербовую бумагу на стол, сверху положил свои перчатки, улыбнулся подполковнику самой сердечной улыбкой:

– В приказе, как и у меня, написано о принятии дел в двадцать четыре часа. А в вашем экземпляре, подполковник, нет отметки военно-учетного отдела Генерального штаба. Куда ж вы так спешите, Василий Андреевич? Без дозволения проникли в мой кабинет, расположились без оформленного допуска Секретной части за моим рабочим столом, где вполне могли быть бумаги конфиденциального свойства…

– Господин полковник! – побагровел Ерандаков. – Полагаю, что сей разнос, да еще в присутствии младшего чина, не красит ни вас, ни меня… Получив приказ о немедленном вступлении в должность, я счел своим долгом…

– Службу плохо знаете, Ерандаков, – оборвал Лавров. – Извольте отнести сей приказ в военно-учетный отдел Генштаба, зарегистрировать его там, и только после этого явиться ко мне для представления и приема дел. Свободны, подполковник!

Лавров подчеркнуто отступил в сторону, освобождая для «заменщика» проход к двери. Побагровев еще больше, тот схватил круглую шапку и кинулся на выход.

– Господин подполковник! – словно хлестнул его вслед бичом Лавров. – Как я погляжу, вы и уставом пренебрегаете?! Как должно офицеру покидать служебный кабинет старшего по званию?!

Чуть помедлив, Ерандаков поправил на голове шапку, молодцевато крутнулся на каблуках, кинул руку к виску:

– Разрешите быть свободным, господин полковник? – проскрежетал он.

– Разрешаю. Разрешаю и рекомендую, Ерандаков, не слишком спешить со своим возвращением. Прогуляйтесь, остыньте по дороге…

Дверь за Ерандаковым с треском захлопнулась.

– Ловко ты его, Володя, – откашлялся Медников. Такое обращение к начальнику он позволял в исключительных случаях и только с глазу на глаз. – Вот гусь, а? Не успел появиться, как в кресле развалился, по столу шарит, как в своих карманах… Тебя-то куда переводят, Владимир Николаевич?

– В Тифлис возвращают, брат Медников. И даже не на прежнюю должность, а заместителем начальника губернского жандармского управления.

– Пошто такая немилость?

– Пронюхал как-то его высокопревосходительство про Новицкого, Евстратий! Как – ума не приложу… Фотографии из берлинских и парижских газет предъявил – но это же ерунда! Андрей там не позировал – самого врасплох, видимо, застали. Он на снимках лицо прикрывает – его и не признаешь там, ежели точно не знать… Генерал несколько раз уж и рот открывал, чтобы припасенным козырем прихлопнуть – да, видать, не может свое знание обнаружить. Может, депешу нашу в Минск перехватил и шифр расколол? Там имена указаны – тогда и к нападению на Дубровина у него «пристежка» есть.

– Депеша-то на имя Горюнова отправлена, – напомнил Медников. – В штабе разве что гнида нашлась, отправителя указала?

– Это вряд ли, Евстратий: к кодовому журналу только у трех человек в Генеральном штабе доступ имеется. У министра, его товарища и у старшего телеграфиста. Пока ясно одно: Трепов имеет к покушению на Витте самое прямое отношение. А Новицкий им операцию сорвал – вот и загоняют меня в Тифлис, потому как остального предъявить не могут, чтобы самим не раскрыться. Ладно, послужим и в Тифлисе. Там хорошо, спокойно, кадры все старые, проверенные…

– Меня-то заберешь, господин полковник? По старой дружбе?

Лавров обнял Медникова за плечи, гулко похлопал ладонями по спине.

– Спасибо за верность, брат Евстратий. Но нельзя тебе отсюда пока уходить…

– Это почему? – набычился Медников. – Я человек вольный, на офицера екзамен еще не сдал. Не желаю под Ерандакова идти, Володя.

– По-человечески тебя понимаю, Медников. И неволить остаться не могу – прошу просто. Подполковник человек тут новый, усердный, видать: как бы не напортачил от своего усердия. Мы с тобой три года работу налаживали, локти и морды свои в кровь били – неужели тебе не жалко, ежели все от неумелого руководства прахом пойдет? Да и нутром чую: ненадолго «ссылка» моя. Глядишь – и вспомнят Лаврова, снова в столицу призовут.

В кабинет начала заходить офицеры Разведочного отделения. Многие держали в руках уже написанные рапорты об увольнении со службы или о переводе.

– Друзья! Господа офицеры! – развел руками Лавров. – Право, я благодарен за личную верность, но… Так все-таки нельзя, господа… Во-первых, я не могу при всем желании взять с собой в Тифлис всех желающих: там же люди живые на вакансиях работают! Их-то куда? А во-вторых, вы не мне, не Ерандакову служите, а отчизне, государю императору. Зачем же Петербург бросать на произвол? У нас здесь дел сколько незавершенных осталось. Помогите новому начальнику в курс войти быстрее…

Офицеры зашумели, продолжая возмущаться произволом высокого начальства. Лавров терпеливо улыбался, наконец, построжел:

– Господа офицеры, вот тут я уловил в общем шуме голоса, призывающие скрыть от нового начальника уже внедренную вами агентуру. Мол, на все готовенькое пришел… Да, послужили мы неплохо, многое сделать успели. Но сделать еще больше предстоит. Война с Японией, почитай, закончилась – вот вам и возможность к следующей подготовиться так, как должно. Агентуру, стало быть, от господина подполковника не прятать! Другое дело, если он нерационально с агентами нашими обходиться станет. Тогда спасайте их! И последнее: всех сегодня вечером приглашаю в ресторацию: есть законный повод новую дорожку старому начальнику обмыть как следует! А пока – наводите в своих «конюшнях» порядок. Чтобы новый начальник меня вслед вашей нерасторопностью не попрекнул. Все, господа офицеры, до вечера! Простите – но мне немного поработать требуется…

Проводив офицеров, Лавров прошелся вдоль шкафов, трогая сильными пальцами обложки наблюдательных дел и оперативных разработок, досье и справок. Открыл сейф, сверил с описью хранимые там секретные документы. Достал и положил на стол тонкую папку личного дела и обзорную справку военно-учетного отдела. Справка содержала данные на весь начальствующий состав губернских и городских жандармских управлений и обновлялась штабом раз в полгода.

Заперев дверь, Лавров нашел в справке имя своего «заменщика». Потомственный донской казак, окончил Новочеркасское казачье юнкерское училище. Выпущен хорунжим в 16-й Донской казачий полк. Воевал – участвовал в Китайской кампании 1900 года. Потом – перевод в Отдельный жандармский корпус, служил адъютантом в Тульском ГЖУ, помощником начальника Киевского управления. Заведовал розыскным пунктом в Николаеве, начальствовал в Нижегородском охранном отделении, откуда и был прикомандирован к Петербургскому городскому жандармскому управлению.

Там, выходит и сыскал его Трепов, подумал полковник. Интересно, какими критериями руководствовался генерал-губернатор? Перевернув страничку, в графе «особые отметки» Лавров нашел и искомый ответ.

Так… В Николаеве привлек группу молодых рабочих для организации под своим началом мастерской по изготовлению бомб, каковую позже с великой помпой сам же и «обнаружил». А в Нижнем Новгороде – ты гляди-ка! – организовал подпольный игорный дом и содержал при нем шулеров. Платил им из спецфондов жалованье. Начальству объяснил, что пошел на это с целью привлечения новой агентуры, ловя нужных простаков на денежный крючок. М-да… С полгода ловил, выходит. «Сливки» для конспирации снимал – и в итоге ни одного заагентуренного.

Все понятно, ваше высокопревосходительство, хмыкнул про себя Лавров. Без труда мог найти на мою должность кристально-чистого человека, а посадил «замаранного». Ясно дело: «замаранным» и управлять легче…

Отодвинув брезгливо справку, он раскрыл тощее досье на Агасфера. То бишь на Берга Михаила Карловича, суперсекретного и единственного пока агента Разведочного отделения в глубоком тылу врага.

А вот тебя, Бергушка, я Ерандакову не отдам, решил Лавров. Не для того ты в клятой Японии вживался в образ перебежчика, чтобы однажды вызвали тебя в славный город Петербург и обвинили по старым грехам – которые, ежели разобраться, и не грехи вовсе… Но кто разбираться станет?

Лавров звонком вызвал курьера, спросил у него пару особых конвертов, сургуч и специальную прошивную проволоку. В один конверт запаковал досье Агасфера, прошил проволокой и наложил сургучную печать. Надписал: «Выведен в глубокий резерв. Основание: личное повеление ЕИВ[239]. 1905 года августа месяца».

Бог простит, подумал он. А проверять к государю никто не пойдет.

Во второй конверт засургучил коробочку с царским брегетом и коротким письмом Агасферу. Надписал: «Камергеру Павлову в Шанхай. Личный подарок ЕИВ. Передать Бергу М. К.».

Велел курьеру собираться и отнести один конверт в почтово-дипломатическую экспедицию Министерства иностранных дел – для срочной отправки адресату, второй – в секретный сектор делопроизводства военно-учетного отдела Генерального штаба.

⁂

Витте вернулся в Петербург 16 сентября 1905 года, задержавшись лишь на несколько дней у императора Вильгельма в Берлине. На вокзале его встретили знакомые и незнакомые лица. Толпа была большая, и Витте с большим трудом добрался до поданного автомобиля. Кто-то из толпы экспромтом сказал приветственную речь.

Было утро. Петербуржцы преимущественно сидели по домам, опасаясь революционной горячки, охватившей северную столицу. Однако многие прохожие, узнавшие автомобиль и самого Витте, приветствовали скромную процессию.

В тот же день Витте был у министра иностранных дел Ламздорфа, а уже на следующий день он получил приглашение приехать к императору в Финляндские шхеры, где тот находился на яхте «Штандарт» со всем августейшим семейством. Государь принял Сергея Юльевича у себя в каюте, поблагодарил за успешное окончание крайне тяжелого поручения.

Здесь же Витте был приятно удивлен, узнав, что возводится в графское достоинство. На другой день был опубликован соответствующий указ, возбудивший все общество. Все левые остались недовольны тем, что мир в Портсмуте не был так позорен, как вся война.

Правые газеты опять начали трубить о том, что Витте, заключив мир, сделал ошибку. Особым нападкам граф был подвержен за уступку южной части Сахалина. Именно с этого дня Витте стали называть графом Полусахалинским. Эту «остроту» немедленно подхватили военные царедворцы и прочая военно-дворцовая челядь, которая делает карьеру, занимаясь дворцовыми кухнями, автомобилями, конюшнями, собаками и прочим.

На третий день, в разгар травли Витте, он нанес визит в некое перестраховочное товарищество по адресу: ул. Таврическая, 17.

Там он с огорчением узнал, что полковник Лавров более не служит, и переведен в Тифлис. Зная, что поездка в Америку подпоручика Новицкого была большим секретом, Витте не решился сказать кому-либо в конторе об истинной цели своего визита. И уже садясь в свой автомобиль, был деликатно остановлен выскочившим из конторы сотрудником в статском.

– Ваше сиятельство, меня зовут Медников, Евстратий Павлович. Прошу прощения, но не дадите ли вы какие-нибудь сведения об Андрее Павловиче Новицком?

– Витте недоверчиво покосился на Медникова. Помедлил с ответом.

– Вам не нужно меня опасаться, ваше сиятельство! Только мы с господином полковником знали об истинной цели срочного отпуска Андрея. О том, что он взял на себя обязанности вашего телохранителя в этой поездке.

– Тогда прошу в автомобиль, господин Медников. Я должен сообщить вам очень печальную весть о Новицком.

Автомобиль, фыркнув сизым дымом, тронулся с места и остановился в двух кварталах от конторы, в безлюдном переулке. Там Витте, не скрывая слез, рассказал о последних минутах подпоручика на борту парохода «Кайзер Вильгельм Великий».

– Вот оно, значит, как, – протянул Медников. – Нету больше Андрейки Новицкого… Да… Адрес его родителей я вам сейчас продиктую, записывайте. Тверская губерния, Торжок. Имение Новицких примерно в четырех-пяти верстах от Торжка…

– Благодарю, господин Медников. И простите меня, ради бога, что не уберег вашего Андрея…

– Ничего, ваше сиятельство. Служба у нас такая… А Лаврову я сам сообщу… Значит, и могилки Андрейки нету?

– Атлантический океан стал его могилой, господин Медников… Прощайте.

На четвертый день своего пребывания в Санкт-Петербурге новоиспеченный граф Витте исчез, прервав череду приемов по случаю своего возвращения из Америки. Сергей Юльевич никому не сообщил ни о причине внезапного отъезда, ни о предполагаемых сроках возвращения в столицу империи.

На шестой день торжокский уездный предводитель дворянства любезно подвез графа Витте в имение Новицких, которое, скорее, напоминало небольшой сельский дом. Услыхав стук колес, старики, ожидающие со дня на день приезда единственного сына, выскочили на отчаянно скрипевшее крыльцо. И с удивлением увидели вместо сына столичного сановника, очень похожего на председателя Комитета министров Витте.

Через пять минут старики уже плакали на запущенной веранде. Вместе с ними плакал и столичный сановник…

Он пробыл в имении три дня, все время отчаянно ломая голову над тем, как убедить стариков принять пожизненный пенсион. Однако Сергей Юльевич Витте не был бы блестящим оратором и дипломатом, если бы не смог решить эту задачу…

Эпилог

Проводив японского разведчика в Токио, Агасфер не знал, чем себя занять в ожидании приезда Настеньки и сына Андрейки – Осама твердо обещал ему в ближайшее время переправить его семью в Шанхай.

Он много гулял по этому своеобразному городу, не обращая нынче внимание на нищих, бродячих торговцев, сапожников – которые все еще несколько дней назад состояли на жалованье у могучей пятерки и доносили ей обо всем, что делается в Шанхае. Забредя как-то к торговцу чаем Соломону, Агасфер был весьма удивлен, когда тот с предосторожностями передал ему записку от камергера Павлова. В записке резидент русской дипломатической разведки просил его заглянуть при возможности в консульство, чтобы получить пришедшую на его имя диппочту.

В консульство Агасфер почти бежал. И, заскочив в кабинет камергера Павлова, был слегка удивлен его чуть виноватым, как ему показалось, лицом.

– Здравствуйте, Александр Иванович. Боже, как это хорошо, оказывается – говорить по-русски без оглядки! Но, признаюсь, скучновато без дела. Я ведь и сам намеревался при случае навестить вас, ваше высокопревосходительство. На службу попроситься, что ли…

– На службу? Но делу скучаете, Михаил? М-да… Вот ведь как мысли у людей сходятся, однако, – покачал головой Павлов. – Я ведь до получения почты на ваше имя тоже шифровку Лаврову, признаться, отправил. Просил разрешения на ваше временное использование во славу русской дипломатии, так сказать… И сегодня ответ как раз получил, да…

Павлов достал из несгораемого шкафа большой желтый плотной бумаги, конверт. – Вот ваша почта, Михаил. Распишетесь потом в получении у секретаря, хорошо? А вот какая шифровка по вашему вопросу получена, – Павлов, пряча глаза, протянул Агасферу небольшой листок бумаги.

7684/23 Шанхай Павлову

На ваш запрос от ____числа___месяца 1905 года сообщаю следующее.

1) Полковник Лавров в учреждении 3843 более не служит.

2) Михаил Берг, означенный вами как агент Агасфер, в списках указанного учреждения не значится. = подполковник Ерандаков

– То есть как это – не значится? – нахмурился Агасфер. – Вот он – я! И не значусь? А что с полковником Лавровым?

– Не могу знать, Михаил! – развел руками Павлов. – Петербург далеко, знаете ли… Очевидно, переведен на новое место службы. Если хотите, могу попытаться выяснить, но… Дипломатическая и военная разведка сотрудничали только в военное время, Михаил. Нынче мир, могут отказ прислать на мой запрос! Да вы не расстраивайтесь, голубчик! Наверняка какая-то путаница произошла. Открывайте лучше ваш пакет – может, там какие-то добрые вести для вас.

Пожав плечами, Агасфер вскрыл пакет. Достал оттуда небольшую тяжелую коробочку и приклеенный к ней листок бумаги. Развернул.

Дорогой Мишель, здравствуй! Нося имя, данное нам при рождении, мы вынужденно принимаем ту незримую связь между этим именем, нашим характером и самой Судьбою. Ты выбрал имя Агасфера сознательно, хотя ничем не заслужил вечного скитания и вечного одиночества. Но, выбрав, мужественно следуешь предначертанию Судьбы.

Счастлив передать тебе Монаршую благодарность за очень важную и своевременную услугу, оказанную тобой Престолу Российскому. Прилагаемый золотой брегет несколько раньше также просил передать тебе Государь, чрезвычайно тронутый твоею судьбою, которой я столь опрометчиво распорядился. Надеюсь, что ты простишь и поймешь меня, Агасфер.

Твой Владимир Л.

– От Лаврова? – деликатно кашлянул Павлов.

– От него, Александр Иванович. Только что-то не пойму – то ли прощается он со мной? То ли намекает на что?

Раскрыв коробочку, Агасфер вытянул оттуда за цепочку тяжелую гирю брегета с царским вензелем.

– Ого! Прямо царский подарок, – оценил Павлов. – Позвольте поближе глянуть?

– Не прямо, а действительно от государя, – машинально поправил Агасфер. – Я, пожалуй, пойду, Александр Иванович, коль скоро не при делах оказался. А часы пусть у вас пока полежат, хорошо? Семью встречу, устроюсь – тогда заберу.

Сноски

1

Исторический факт. – Здесь и далее прим. автора.

2

Имеется в виду почти двадцатилетнее пребывание Агасфера-Берга в монастыре Ясна Гура (Южная Польша), где он был хранителем монастырской библиотеки (см. роман «Старьевщик»).

3

Одна морская миля равна примерно 1853 метра.

4

Сангарский пролив отделяет самый северный остров Хоккайдо от другого крупного острова – Хонсю.

5

Теодолит – измерительный прибор для измерения горизонтальных и вертикальных углов при геодезических работах, топографических, геодезических и маркшейдерских съемках, в строительстве и т. п. Был изобретен еще древнегреческим ученым Героном Александрийским, жившим приблизительно около 1 в. до н. э.

6

Гэйдзин – полупрезрительное именование японцами иностранцев, европейцев. Означает примерно: «чужак», «неяпонец».

7

Цугару – второе название Сангарского пролива, употребляемое чаще местными жителями.

8

Утренний рынок (или Аса-ити) – одна из достопримечательностей Хакодате. Много десятков лет он открывается в 4 часа утра, и к полудню его прилавки уже пустеют. Здесь продают и покупают только что выловленную рыбу и прочие морские деликатесы. А окрестные ресторанчики, облепившие рынок, соревнуются в рецептах супов из морепродуктов.

9

«Черными извозчиками» называли подручных, прикормленных людей, помогавших налетчикам и ворам и с места происшествия быстро скрыться, и «нечаянные» трупы вывезти и «утилизировать».

10

Соверен – английская золотая монета, равная 20 шиллингам и 1 фунту стерлингов (3,375 г чистого золота). Выпуск соверенов был начат в 1817 году и продолжался с некоторыми перерывами до 1917 года. Работу фальшивомонетчиков, штампующих лжесоверены, облегчало то обстоятельство, что настоящие монеты выпускались во многих городах Британского Содружества.

11

Имеется в виду основанный в конце XIX века крестьянином Ефимом Ковалевым из деревни Коняево Владимирской губернии заводик по производству серпов. Его хозяева с большим успехом практиковали также изготовление поддельных золотых монет.

12

Сомнения генералов перед решающим боем могут подорвать дух войск, сэр (англ.).

13

Разведывательная и контрразведывательная служба Императорского штаба Японии была создана в 1878 году при активном участии группы советников во главе с германским генералом Меккелем, руководителем одного из подразделений Прусской разведки кайзера.

14

По некоторым данным, Манасевич-Мануйлов сделал свою карьеру не без помощи своей нетрадиционной половой ориентации. В то время гомосексуалистов презрительно именовали «буграми».

15

Мария Федоровна – вдова царя Александра III – была попечительницей Русского общества Красного Креста (РОКК). В числе прочего ею было инициирована постройка и рейсы санитарных поездов-госпиталей. Один из них был назван ее именем.

16

Граф Илларион Иванович Воронцов-Дашков – русский государственный и военный деятель: министр императорского двора и уделов, с 1904 года – председатель Красного Креста, позже – наместник на Кавказе.

17

Под именем Семена Харитонова, наблюдательного агента 1-го класса, в РО продолжал службу Евстратий Медников, некогда начальник летучего отряда Московского охранного отделения.

18

На блатном жаргоне «блинопеками» называли фальшивомонетчиков и специалистов по подделке документов.

19

В британском паспорте для путешественников до 1915 года фотографии владельца не было – только описание лица, характерных примет, роста, телосложения.

20

«Подмастерье» – специалист по изготовлению фальшивых документов и денежных купюр (уг. жарг.).

21

Куклим – фальшивый документ (блат. жарг.).

22

Сколько тебе лет, клоп негодный? (фр.)

23

Бить будете, господин начальник? Зачем? Я ведь все рассказал… (фр.)

24

Один английский дюйм равен 2,54 см.

25

Старейший депозитарный банк Франции, основанный еще в 1848 году.

26

Сыскная полиция Парижа, некогда тесно связанная с русской «Зарубежной охранкой», делилась в начале XX века на два самостоятельных подразделения – собственно Сыскную (Первую) бригаду и Полицию нравов. Первая подчинялась комиссару полиции и состояла из 5 главных инспекторов, десятка бригадье, нескольких су-бригадье и 215 инспекторов. Манасевич-Мануйлов, покидая Париж после закрытия «Зарубежного отделения», сумел сохранить дружеские отношения с комиссаром, и Первая бригада всегда охотно откликалась на его просьбы, в том числе и весьма щекотливого характера.

27

Этим чудаком (фр.).

28

Неграмотный выходец из костромской деревни, Сытин, благодаря своему предпринимательскому таланту, громадному практическому уму, неистощимой энергии, стал ведущим издателем России. В какие-то десять – двадцать лет из ничтожного торговца лубочными картинками он вырос в издателя-гиганта. Четверть печатной продукции России начала XX века печаталась в его типографиях.

29

«Вертеть углы» – воровать чемоданы у пассажиров на вокзалах и в поездах (угол. сленг).

30

Малява – записка, письмо (угол. сленг).

31

«Дядя сарай» – так профессиональные преступники пренебрежительно именуют случайно попавшего за решетку человека.

32

«Лягавыми», «лягашами» в блатном мире называют сыщиков.

33

Грубое немецкое ругательство.

34

Ср…ть я на них хотел! (нем.)

35

Вот проклятые засранцы! (нем.)

36

Они что, боятся, что их солдаты от ваших консервов могут прохватить понос? (нем.)

37

Желтозадых засранцев (нем.).

38

Да будь они трижды прокляты! Не умеют помнить добра! (нем.)

39

Ты слышал, друг, как я пернул прямо в их желтые рожи? (нем.)

40

Грубое японское ругательство, употребляемое обычно по отношению к младшим чинам. Дословно: идиоты, дебилы, говенные головы.

41

Секретный агент, доверенное лицо.

42

Аю, эби – чтение японских иероглифов, обозначающих форель и креветки.

43

Сена – одна из мелких денежных единиц Японии. 50 сен равно половине иены.

44

Одна английская большая пинта равна примерно 0,568 литра.

45

Это не друзья, а просто стадо глупых свиней. Глупых и в то же время хитрых, Михель! Они предпочли наблюдать, чтобы утром, захлебываясь слюной, смачно рассказывать о подробностях! (нем.)

46

Так до 1956 года назывался островок, на котором был воздвигнут монумент, подарок Франции.

47

Верхний Ист-Сайд – квартал в Манхэттене, между Центральным парком и Ист-Ривер. Его границами являются Пятьдесят девятая и Девяносто шестая улицы, а также Центральный парк и Ист-Ривер. С начала XX века Верхний Ист-Сайд известен как «Район шелковых чулок», потому что считается одним из наиболее дорогих и престижных жилых районов Нью-Йорка. Квартал также славится обилием музеев. Наибольшая концентрация их приходится на отрезок Пятой авеню от Восемьдесят второй до Сто четвертой улицы, известный как «Музейная миля».

48

Французский полицейский.

49

Sûreté Nationale (фр.) – главное управление национальной безопасности. Отделение французской полиции, основанное Франсуа Видоком в 1812 году. Считается одной из первых организаций по борьбе с преступностью в мире, по образу которой были созданы Скотленд-Ярд и ФБР.

50

Bobby (англ.) – прозвище британских полицейских.

51

Хедив, или хедиф – титул вице-султана Египта, существовавший в период зависимости Египта от Турции (1867—1914).

52

– Что… Что это вы себе позволяете?! Берг, или как вас там – что вам угодно? (англ.)

53

Не ваше дело! (англ.)

54

Что вам угодно, сэр? (англ.)

55

Сливочное масло. Я проглотил кусок масла в начале вечеринки – после этого можно много пить и не быть пьяным (англ.).

56

Атмосфера утром 6 января в Петербурге была очень напряженной, ибо во время крещенского водосвятия на Неве, в Петропавловской крепости, во время салюта одна из пушек выстрелила в сторону императора Николая II боевым зарядом. Выстрел картечью пробил знамя Морского корпуса, поразил окна Зимнего дворца и тяжело ранил дежурившего жандармского пристава.

57

В описываемое время А. Лопухин возглавлял Департамент полиции.

58

Контр-адмирал В. Витгефт погиб в июле 1904 г. от попадания снаряда в броненосец «Цесаревич».

59

Адмирал К. Иессен, командующий 1-й эскадрой флота Тихого океана вплоть до ее полной гибели.

60

Ф. К. Авелан, управляющий Морским министерством империи, полный адмирал.

61

Е. И. Алексеев, по некоторым данным – внебрачный сын Александра II, адмирал, генерал-адъютант, наместник Николая II на Дальнем Востоке, главнокомандующий сухопутными и морскими силами на Дальнем Востоке (1904).

62

Имеется в виду голубая отделка шинелей и головных уборов у жандармов в России: шинель с голубыми петлицами и красным кантом и круглая шапка с вырезом впереди и таким же голубым донцем.

63

Этот персонаж – впрочем, как и многие другие – выведен в романе под своим настоящим именем. Использованы данные его подлинного формулярного списка, хранящегося в Архиве внешней политики Российской империи (АВПРИ).

64

По этому договору Россия получила в аренду Ляодунский полуостров с крепостью Порт-Артур и городом Дальним.

65

Придворное звание высокого ранга, жалуемое гражданским чиновникам за особые заслуги. При парадном мундире звание предполагало ношение на фалде золотого ключа.

66

Император Кореи еще в 1885 года обращался к Александру III с просьбой принять его страну под протекторат Петербурга, однако русский царь тогда воздержался. Годом позже корейский монарх без малого год прожил в Русском посольстве, спасаясь вместе со всем правительством от японских агентов, расправившихся с королевой Минь.

67

Имеется в виду история с покупкой лесной концессии на севере Кореи, за которой стояли, помимо прочих, брат царя и сам Николай II.

68

Якорь-«кошка» распространен на маломерных судах. На больших используется для поисков на дне моря.

69

Сяку – японская мера длинны, равная 30,3 см.

70

Внеконституционный орган в Японии до 1940 года. Он состоял из ближайших советников императора, которые также назывались гэнро.

71

Вид преимущественной связи, когда все промежуточные абоненты отключаются.

72

Инструкция, поступившая от царского наместника адмирала Алексеева, гласила: «Не препятствовать высадке японских войск, если бы таковая совершилась до объявления войны… Ни в коем случае не уходить из Чемульпо без приказания».

73

Командующий японской эскадры, в составе которой было 14 кораблей, прикрывавших высадку японского десанта в Корее.

74

Согласно международному своду, такое сочетание флагов означает: «Принимаю бой!»

75

Капитан как в воду глядел: в 1905 году «Варяг» был поднят японцами, отремонтирован и введен в строй 22 августа в качестве крейсера 2-го класса под названием «Соя» (по японскому названию пролива Лаперуза). Более семи лет использовался японцами для учебных целей. А когда во время Первой мировой войны Россия и Япония стали союзниками, крейсер «Соя» был выкуплен Россией. 4 апреля 1916 японский флаг на нем был спущен.

76

Имеется в виду высочайшее повеление Александра II об отправке в восточному и западному побережьям Северо-Американских Соединенных Штатов сразу двух боевых эскадр под командованием контр-адмиралов Лесовского и Попова. Эта акция имела целью не только продемонстрировать угрозу торговым морским путям Англии и Франции, но в первую очередь оказать моральную поддержку Северным штатам, борющимся за свою свободу и независимость.

77

Название французского протектората (1884-1945), территории северной части нынешнего Вьетнама.

78

Одагири Масуносуке – генеральный консул Японии в Шанхае в период Русско-японской войны.

79

Приспособление для придания усам определенной формы. Может использоваться после мытья усов, во время сна или во время приема пищи. Были популярны у франтов в конце XIX – начале XX века.

80

Японский дипломат. Дважды занимал пост министра иностранных дел – в 1901‒06 и 1908‒11 годах.

81

Должность начальника Генерального штаба японской армии последовательно занимали два гэнро: Ояма Ивао и Ямагата Аритомо.

82

Ну, как, мой генерал? Познакомились? (фр.)

83

Друг мой, жениху показалось, что его невеста отмечена перстом Божьим! (фр.)

84

Простите, но я не понял, мой генерал… (фр.)

85

Мне показалось, что невеста слегка сумасшедшая, господин консул! (фр.)

86

Если женщина не буйная, а тихая, это даже лучше во всех отношениях, господин генерал! С сумасшедшими меньше хлопот (фр.).

87

Папильотки – предшественники бигуди, приспособления для завивки волос, напоминающие бумажные бантики. Сам корень слова восходит к слову «бумага».

88

Дословно: чужеземец, неяпонец (яп.).

89

Нынешние о. Тайвань и Филиппины.

90

С 1 января 1905 года указом императора Николая II было учреждено Московское градоначальство, однако до 14 апреля должность была вакантной.

91

В преклонных годах граф Фредерикс был замечен в некоторых странностях мышления и поведения, страдал потерей памяти и периодически наблюдался у психиатров.

92

Беседа состоялась в канун Кровавого воскресенья, 7 января 1905 года.

93

Имеется в виду политическое брожение, подогреваемое революционными партиями и либерально-демократической оппозиции на фоне обидных поражений русской армии в войне с Японией.

94

Осенью 1904 года отдельные радикальные представители русской интеллигенции, озлобленные неудачами Русской армии в военных действиях, доходили до того, что направляли в адрес японского правительства и микадо поздравления и петиции по случаю очередных побед японского оружия.

95

Намек на происхождение Манасевича-Мануйлова.

96

После того как официальный отец Манасевича был сослан в Сибирь за мошенничество, тот был усыновлен сибирским купцом Мануйловым. Унаследовав состояние купца, сирота вернулся в Петербург, принял лютеранство и стал, помимо прочего, работать на охранку. Карьеру и немалое состояние сделал, по слухам, состоял в гомосексуальной связи с престарелым князем Мещерским.

97

Газетная публикация, уже прошедшая процедуру верстки и возвращенная автору для последнего окончательного согласования перед публикацией.

98

Невербальная информация (англ. nonverbal information) – система несловесных форм общения, позволяющих обученному специалисту распознавать психологические и психофизические свойства и состояния говорящего.

99

Конфуций – древний мыслитель и философ Китая. Его учение оказало глубокое влияние на жизнь самого Китая и всей Восточной Азии, став основой философской системы, известной как конфуцианство.

100

Синедрион – верховное судилище у древних евреев в Иудее.

101

Мнемотехника – совокупность специальных приемов и способов, облегчающих запоминание нужной информации и увеличивающих объем памяти путем образования ассоциаций (связей). Замена абстрактных объектов и фактов на понятия и представления, имеющие визуальное, аудиальное или кинестетическое (т. н. мышечное чувство) представление, связывание объектов с уже имеющейся информацией в памяти различных типов для упрощения запоминания.

102

Криптоанализ – наука о методах расшифровки зашифрованной информации без предназначенного для такой расшифровки ключа.

103

Сэппуку, или харакири – ритуальное самоубийство методом вспарывания живота, принятое среди самурайского сословия средневековой Японии.

104

Самовлюбленный, легкомысленный щеголь.

105

Японская мера жидкости, равная примерно 1,8 л.

106

Индульгенция (по-латыни милость) – в католической церкви свидетельство, выдаваемое церковью по случаю отпущения грехов.

107

Хаггис – традиционное национальное шотландское блюдо из бараньих потрохов, сваренных в бараньем желудке.

108

Утренний рынок – одно из самых популярных мест в Хакодате во все времена. Рыбаки, вышедшие на промысел с вечера и ночью, привозят сюда самую свежую рыбу и моллюсков. Рынок окружен множеством харчевен, где можно попробовать блюда из только что выловленных даров моря.

109

Наш дорогой страж покоя! (фр.)

110

Сын мой, твой народ лишь повторяет то, что нашептывают ему злые подстрекатели, твои враги! (фр.)

111

Самым значительным из наставников будущего царя был Чарльз Хит, учитель-англичанин, который прежде преподавал в Александровском лицее. У Чарльза Хита был девиз: «Аристократами рождаются, но джентльменами становятся», и главным образом под его руководством еще в детстве и юности Николай развил в себе способность сохранять спокойствие и самоконтроль, которыми были типичны скорее для английского лорда прежних времен, чем для представителя высшего класса России.

112

Будучи заядлым рыбаком, Александр III терпеть не мог, когда его отвлекали от этого захватывающего занятия. И когда у государя только что начался удачный клев на Карпином пруду в Гатчинской резиденции, он сердито произнес ставшую крылатой фразу: «Пока русский царь удит рыбу, Европа может и подождать!»

113

С согласия российского правительства 5 апреля 1905 года французский представитель предложил японскому посланнику в Париже Мотоно посредничество Франции в мирных переговорах. В то время Франция была озабочена надвигавшимся Марроканским кризисом и возможной войной с Германией – тогда, когда у ее русского союзника связаны руки японскими делами.

114

Одно из самых масштабных сухопутных сражений в период Русско-японской войны. 24 марта 1905 года русская армия потерпела под Мукденом сокрушительное поражение.

115

Высокие гости перед аудиенцией обычно попадали в одну из антикамер (итал. anticamera – приемная, прихожая).

116

Насколько хорошо вы знаете немецкий язык? (нем.)

117

Вполне достаточно, господин Берг! (нем.)

118

Я хотел бы уточнить: вам запрещено смотреть сами фотографии? (нем.)

119

См. роман «Посол: разорванный остров» (Алетейя, СПб, 2013), рассказывающий о молодых годах Агасфера, тогда еще просто Берга…

120

Алло! Здесь Шеффер, немецкая торговая компания. Кто говорит? (нем.)

121

Дитрих? Привет, мой милый! Вам звонит Берг – надеюсь, вы еще не забыли меня? И не удивляйтесь, что я говорю по-итальянски: вы как-то говорили, что знаете этот язык. Понимаете, так надо! (итал.)

122

Берг? Это вы, старина? Слушайте, какого черта вы не говорите на нормальном языке? (нем.)

123

Так надо, милый! Прошу вас, отвечайте мне тоже по-итальянски! Понимаете, так надо, Дитрих! У меня к вам есть дело – надеюсь, что вы не забыли, что за вами маленький должок? (итал.)

124

Мне нужно снотворное, милый! Легкое, которое можно насыпать в кофе. А также препарат посильнее, гарантирующий 5-6 часов крепкого сна. Помните, наш общий друг Вальтер служит в каком-то госпитале? Спросите у него, пожалуйста! (итал.)

125

Кто там, черт возьми? Я же ясно просил не беспокоить! (фр.)

126

Очень важно, господин! Срочный депеша Шанхай, господин! (иск. фр.)

127

В чем дело, сударь? Это частное помещение! Что вам угодно? Да замолчи ты, Анна! (фр.)

128

С засранца (фр.).

129

Не дал и слова вставить в свое оправдание! (фр.)

130

Генерал-лейтенант ошибается. Уже в июне 1905 года он будет уволен с должности военного министра, а в ноябре того же года, будучи послан для прекращения аграрных беспорядков в Саратовскую губернию, будет убит эсеровской террористкой Анастасией Биценко.

131

Т. е. дрессирует.

132

Чинопроизводство в царской армии производилось каждые четыре года.

133

На самом деле прославленный русский полководец М. Д. Скобелев, хорошо зная характер служившего у него под началом А. Н. Куропаткина, чья вдумчивость и обстоятельность порой была более похожа на нерешительность, незадолго до своей смерти не раз говаривал: «Помни, ты хорош на вторые роли. Упаси тебя бог когда-нибудь взять на себя роль главного начальника… тебе не хватает решительности и твердости воли. Какой бы великолепный план ты ни разработал, довести его до конца пороху не хватает».

134

На самом деле чин полковника был присвоен Лаврову несколькими годами позже.

135

После увольнения с должности директора Департамента полиции А. А. Лопухина в его ведомстве началась кадровая чехарда. С марта по июль 1905 года на этот пост был назначен С. Г. Коваленский, однако он не сумел справиться с нараставшей в стране революцией, и уже 29 июня Николай II отстранил Коваленского от должности директора Департамента, назначив на его место тайного советника Н. П. Гарина. Тот, впрочем, продержался в директорском кресле только до конца 1905 года.

136

После отстранения от должности в связи с событиями Кровавого воскресения Святополк-Мирского министром внутренних дел империи был назначен А. Г. Булыгин. Он, впрочем, тоже продержался недолго и был смещен в октябре того же года.

137

Подлинное штатное расписание Разведочного отделения Генштаба Русской армии на 1905 год.

138

Под этим именем в штатном расписании Разведочного отделения значился Михаил Берг, он же Агасфер.

139

Под этой фамилией в списках РО значился правая рука Лаврова, бывший начальник летучего отряда полиции Евстратий Медников.

140

Процедура личного досмотра в японской тюрьме. Заключенный (подследственный) раздевается догола и демонстрирует надсмотрщикам руки, ноги, высовывает язык – все в строгом порядке, согласно инструкции на плакатах. Нарушение последовательности влечет за собой наказание.

141

Японское ругательство, означающее «идиот», дебил». Буквально – голова из говна.

142

Внеконституционный совещательный орган при императоре в Японии. Он состоял из приближенных к императору старейших руководящих политических деятелей страны, которые также назывались гэнро. Гэнро рекомендовал императору премьер-министра и состав кабинета министров, давал рекомендации по всем другим важнейшим политическим вопросам, включая объявление войны и заключение мира.

143

Имеется в виду 2-я Тихоокеанская эскадра под командованием вице-адмирала З. Рожественского.

144

Имеется в виду Теодор Рузвельт.

145

Находясь в Шанхае на полулегальном положении, а также в видах соблюдения должностной субординации, А. И. Павлов практически все свои шифровку в Ставку и Петербург подписывал, по согласованию с официальным консулом России в Шанхае, его именем, ставя лишь в конце шифровки специальную пометку, означающую его авторство.

146

В начале XX века ряд министерств царской России имел свою ведомственную сеть секретных агентов, выполнявших специфические поручения по своему профилю. С военной разведкой такие агенты добытыми сведениями, как правило, не делились.

147

Имеется в виду тяжелая болезнь Николая II, дававшая повод к самому крайнему ее исходу. По закону о престолонаследии императором в случае смерти царя должен быть провозглашен его младший брат, великий князь Михаил. Однако все карты спутала беременность императрицы. Была бы уверенность, что она родит сына – до его рождения она была бы первой претенденткой на русский трон, что Михаила, естественно не устраивало. Кризис тот успешно разрешился: Николай оправился от болезни, а императрица в положенное время родила наследника престола, окончательно похоронив мечтания младшего брата императора.

148

До назначения на пост министра финансов С. Ю. Витте какое-то время руководил министерством путей сообщения и сумел многое сделать для развития сети железных дорог с России. Курировал этот вопрос он и на посту министра финансов.

149

Т. н. безобразовская клика организовалась в начале 1898 для устройства акционерного общества по эксплуатации естественных богатств Кореи и Маньчжурии. В ее состав входили великий князь Александр Михайлович, А. М. Безобразов (статс-секретарь), контр-адмирал А. М. Абаза, предприниматель В. М. Вонлярлярский, князь И. И. Воронцов, граф Ф. Ф. Сумароков-Эльстон, В. К. Плеве и др. Высокопоставленные авантюристы выступали за авантюристический агрессивный курс на Дальнем Востоке, захват Маньчжурии и Кореи, за «небольшую победоносную войну» с Японией для предотвращения назревавшей в России революции. Клика добилась большого влияния на Николая II, и ее главный противник С. Ю. Витте был уволен с поста министра финансов.

150

Черносотенцы вошли в историю России устраиваемыми ими еврейскими погромами.

151

Полное название – «Табель о рангах всех чинов воинских, статских и придворных» – закон о порядке государственной службы в Российской империи (соотношение чинов по старшинству, последовательность чинопроизводства).

152

Император имел в виду послов в Риме и Париже Муравьева Нелидова, а также посланника России в Дании Извольского. Все они в предшествующие принятию решения дни были экстренно вызваны из стран своего пребывания.

153

Сукины дети (яп. транскрибированное ругательство).

154

Канайте отсюда к дьяволу (яп. транскрибированное ругательство).

155

Одна из первых православных церквей в Японии.

156

Чины в военно-морском флоте Японии времен Русско-японской войны соответствовали сухопутным – до полковника включительно.

157

3-е управление Императорского штаба Японии занималось военно-морской разведкой.

158

Пролив, омывающий южную часть остров Хоккайдо и отделяющий его от острова Хонсю.

159

Обычай кровной мести, отражающий принцип равного воздаяния за преступление, который в Ветхом Завете сформулирован как «око за око, зуб за зуб»:

160

Специальные кварталы в Шанхае, сдаваемые в аренду иностранцам, пользующихся экстерриториальностью. Охранялись вооруженными силами соответствующей державы, фактически на них не распространялась юрисдикция Китайского государства. Китайцы не имели права приобретать недвижимую собственность, расположенную на территории сеттльментов, на них распространялась юрисдикция т. н. смешанных судов, где решающую роль играли иностранцы.

161

Французская концессия, или Французский квартал – также самостоятельная территория в границах Шанхая. Главой французской концессии был генеральный консул Франции. Сначала французы принимали участие в работе Муниципального совета Шанхайского международного сеттльмента, но в 1862 году приняли решение о прекращении этой практики, дабы сохранить независимость французской территории.

162

Ваш «предмет» обожания (фр.).

163

Д. Ф. Трепов был близорук, однако очков принципиально не носил.

164

Дружеское прозвище, данное Фредериксу близкими ему людьми, сослуживцами по кавалерии.

165

Правомонархическая (черносотенная) православно-политическая организация, действовавшая в России с 1905 по 1917 годы. Инициатива создания СРН принадлежит доктору Дубровину, поэту Майкову, игумену Арсению. Была печально известна причастностью к еврейскими погромам.

166

Отец Николая II, Александр III, не приобщал наследника к будущим занятиям государственными делами. И, вступив на престол, Николай, по образному выражению одного из современников, оказался в положении неопытного пловца, неожиданно свалившегося в пруд.

167

Имеется в виду министр внутренних дел А. Г. Булыгин, на короткое время заменивший на этом посту П. Д. Святополк-Мирского.

168

Один из высших придворных чинов, следящий за выполнением церемониала и руководящий дворцовыми церемониями.

169

Мой бог! Если этот человек не русский царь, то как же тогда выглядит настоящий государь? (фр.)

170

Успокойтесь, мсье Бале! Вы еще не видели парадных помещений дворца Великой Екатерины! (фр.)

171

Так это и есть наш французский герой? (фр.)

172

Императорский орден Святой Анны – орден, учрежденный как династическая награда и введенный в наградную систему Российской империи для отличия широкого круга государственных чиновников и военных. При награждении 4-й степенью ордена за военные подвиги знак прикреплялся к эфесу холодного оружия с надписью: За храбрость.

173

Орден Св. Анны III степени представлял из себя крест на груди на ленте шириной 2,2 см. К ордену прилагалась звезда, которая в отличие от всех других российских орденов, носилась не на левой, а на правой стороне груди. Награжденный орденом Св. Анны III степени получал также 100 руб. ежегодной пенсии.

174

А как вам понравилась Россия, мсье Бале? Наша столица? (фр.)

175

Я просто в восторге от России и русских людей, ваше величество! Благодарю вас – награда, полученная из ваших рук, для меня вдвойне ценна! (фр.)

176

Газета откровенно черносотенного толка. Одно время выходила под девизом «Витте должен уйти!».

177

Имеется в виду нашумевшее дело о покушении на Витте в январе 1907 года, когда через дымовые трубы его особняка в печи были спущены две бомбы с часовым механизмом и мощным зарядом динамита. Бомбы не взорвались в результате технической ошибки тех, кто их снаряжал. В этом деле были замешаны члены СРН. Автор приносит читателям извинения за небольшую писательскую вольность: он перенес это событие на два года раньше…

178

Николай II был убежден, и небезосновательно, что С. Ю. Витте работает над большим материалом, проливающим свет на негативные последствия финансовых афер людей из ближайшего окружения царя и даже его родственников. Император неоднократно просил Витте (прямо и через министра двора Фредерикса) дать ему эти материалы для ознакомления, однако Витте отрицал их наличие.

179

Город-порт во французском департаменте Ла-Манш, важнейшая военная гавань северной Франции.

180

Ты кто, парень? Ты поляк? Или чех? (польск.)

181

Я поляк, господин (польск.).

182

Я родом из Катовице, господин (польск.).

183

Вот как? Я долго жил в Ченстохове, в монастыре. Это ведь совсем близко, я не ошибся? (польск.)

184

Сокращенное наименование бординг-хауса, т. н. доходного дома. Первоначально «бординги» были приютами моряков, отставших от своих кораблей или ищущих работу в море. Чаще всего квартиры в «бордингах» были разбиты на комнаты или углы, населенные беднотой.

185

В 1905-1909 годах полковник А. В. Герасимов был начальником Петербургского охранного отделения, располагавшегося на Гороховой, в доме № 2. В те годы охранка располагала большим количеством платных агентов-осведомителей. У Герасимова было под рукой немало скомпрометированных революционной деятельностью людей, готовых на все, чтобы искупить свой «грех».

186

«Стипендиатами» охранного отделения полиции называли агентов-провокаторов, получающих вознаграждение за внедрение в революционные кружки и сообщества.

187

Имена покушавшихся на Витте – подлинные.

188

Витте говорит о двоюродном брате директора Департамента полиции А. А. Лопухина.

189

В ноябре 1900 года Николай тяжело заболел брюшным тифом. Причем болезнь протекала настолько тяжело, что в окружении императора начал обсуждаться вопрос о престолонаследии. Особую остроту ситуации придавала беременность императрицы.

190

Анфилада (от французского выражения Enfilade от enfiler – нанизывать на нитку) – ряд последовательно примыкающих друг к другу пространственных элементов: помещений, дворов и т. д.

191

Бонна – воспитательница малолетних детей, среднее между гувернанткой и нянькой.

192

Презрительная кличка, даденная С. Ю. Витте его оппонентами по «безобразовской» авантюре.

193

Царское «жалование» Николая II, согласно законам Российской империи, составляло 200 тысяч рублей ежегодно. Эти суммы на личные расходы монарха переводились из государственной казны в Волжско-Камский банк, а проценты с вкладов возвращались в т. н. шкатулку императора. Согласно бухгалтерским ведомостям, личные, безотчетные расходы императора в 1905 году составили 410 457 рублей. Всего же на конец года Кабинетский капитал последнего императора России в Волжско-Камском банке составил 1 364 198 рублей.

194

Полковник Герасимов имеет в виду самого Николая II, чья бережливость на грани скупости не была при дворе ни для кого секретом.

195

Экстрадиция – выдача одним государством другому лица для привлечения к уголовной ответственности.

196

Стивидорная компания – фирма, владеющая причалом в порту и осуществляющая погрузочно-разгрузочные работы на этом причале.

197

Документ, в котором сведены все коносаментные партии, погруженные на данное судно. Нужен для таможенной «очистки» судна и груза в иностранном порту. В документе содержатся все основные данные по находящимся на борту судна грузам.

198

Физическое или юридическое лицо, обслуживающее владельцев судов по агентскому договору, в котором оговорены условия поручительства, хранения и подряда. Агент обеспечивает защиту интересов судовладельцев перед таможенными органами, администрацией порта, грузовладельцами, сообщает таможенным органам о сроках прибытия судна, организует исполнение портовых формальностей и оформление документов и содействует в обслуживании судна.

199

Мексиканские доллары и английские фунты стерлингов были самыми популярными валютами в Шанхае начала XX века – не считая местной, китайской валюты.

200

Дословно: Разведочный департамент, в который входили 2-й отдел Императорского штаба Японии и 3-й отдел военно-морской разведки.

201

Эксклюзивный спиртной напиток из гаоляна, процесс изготовления которого занимает около четырех лет. Водка проходит восемь дистилляций, чередующихся ферментаций, после чего выдерживается в сосудах не менее трех лет. Всегда стоила очень дорого.

202

Вина к столу в Китае было принято подавать подогретыми. Чайник с вином погружали в широкий сосуд с кипятком и только после этого подавали гостям.

203

Охрану улиц и наблюдение за общественным порядком на территории Британского сеттльмента в Шанхае начала XX века традиционно несли индийцы-сикхи. Американцы предпочитали брать на службу в свою полицию вьетнамцев и выходцев из Батавии, позже – русских эмигрантов.

204

Вы гость господина Павлова? Прошу вас (фр.).

205

Благодарю. Нам далеко ехать? (фр.)

206

Лаомаодзы, лаовай – презрительное обозначение всякого европейца в Китае.

207

Мы приехали, господин. Я буду ожидать вас тут же (фр.).

208

Первоначально: военный поход из низменной местности в более возвышенную, например, с берега моря внутрь страны. В современном смысле – длительный поход воинских частей по недружественной территории.

209

Павлов имеет в виду Табель о рангах – закон о порядке государственной службы в Российской империи (соотношение чинов по старшинству, последовательность чинопроизводства).

210

Тси, ти – транскрибированное японское ругательство, эквивалентное русскому «вот черт!».

211

Кусотаро – голова из говна (транскрибированное японское оскорбление).

212

Русское название верхней мужской одежды, традиционной для обихода кавказских народов. Газыри – отличительная и узнаваемая деталь черкески – перехваченные тесьмой кармашки для пеналов, в которых хранились ружейные боеприпасы.

213

В классных вагонах описываемого времени каждое купе имело собственные наружные двери.

214

Князь Г. Д. Шервашидзе родом из семьи владетельных князей. Участник Русско-турецкой войны, позже вице-губернатор и губернатор Тифлиса. Во время приезда Александра III в Новый Афон обратил на себя внимание императрицы и быстро начал делать карьеру придворного. В описываемое время – обер-гофмейстер Двора императрицы Марии Федоровны, весьма влиятельный придворный.

215

Операция, состоящая в переводе денежных средств с одного счета на другой. До конца XX века обычно фигурировало написание «трансакция».

216

Еда! Еда! (кит.)

217

10 футов – около 3 метров.

218

И. А. Зыбин – легендарный русский криптолог (специалист по дешифровке). Имея за плечами лишь курс Петербургской классической гимназии, Зыбин пришел в Департамент полиции в качестве рядового чиновника-переписчика. Однако исключительный талант и способности в дешифровке скоро сделали его ведущим специалистом своего дела. Простые шифры он «раскалывал» с одного взгляда. Если же попадался сложный, с несколькими ключами, Иван Александрович не мог есть и спать, пока не добивался результата. Маниакальная приверженность Зыбина к криптологии послужила основанием для его клички Маньяк.

219

Система привода тормозов в железнодорожном транспорте с использованием для работы сжатый воздух.

220

От латинского creatura – создание, творение. Ставленник влиятельного лица, послушный исполнитель воли своего покровителя.

221

Ост-Индская компания производила опиум на двух фабриках, расположенных в городах Патна и Газипур (недалеко от Варанаси, или Бенареса). По названиям этих фабрик получили свои имена и два основных бренда опиума, завозившегося в Восточную Азию, – «патна» и «бенарес». Наркотик поставлялся в стандартных ящиках из мангового дерева, вмещавших 40 шаров высушенного до нужной кондиции продукта общим весом около 54 кг.

222

Более 40 километров.

223

Судно, предназначенное для закупорки неприятельских баз путем их затопления на входных фарватерах.

224

Традиционная стратегическая настольная игра, возникшая в древнем Китае между 2000 и 200 годами до н. э. До XIX века культивировалась исключительно в Восточной Азии…

225

Установка для крепления пулеметов или малокалиберных автоматических пушек, обеспечивающая с помощью специальных систем и силовых приводов их наводку в горизонтальной и вертикальной плоскостях, а также круговой обстрел.

226

Бакаяро – дурак, ублюдок (яп. жарг).

227

Соответствует русскому «Пошел на …» (яп. жарг.)

228

Глава внешнеполитического ведомства России при Александре II, последний Канцлер империи.

229

Здесь и далее в диалоге Витте и Новицкого автор использовал выдержки из дневников С. Ю. Витте.

230

Послы России в Италии, Франции и Дании.

231

Затруднительный выбор между двумя взаимоисключающими решениями, вариантами.

232

Записка для вас, мой господин. Просили передать…(нем.)

233

Стой! Прохода нет! Идут ремонтные работы (нем.).

234

Фетишистом называют человека, который обычно испытывает сильное стремление к обладанию тем предметом, к которому испытывает влечение.

235

Транскрибированное японское ругательство, соответствующее русскому «тварь, ублюдок».

236

30 морских миль – примерно 55,6 км.

237

Название группы японских государственных деятелей, которые служили в качестве неофициальных советников императора.

238

Форт Елизаветы – бывшая русская крепость на острове Кауаи (штат Гавайи, США), построенная под руководством сотрудника Российско-американской компании Георга Шеффера. Строительство крепости являлось частью плана Шеффера по созданию на острове колонии и присоединению Гаваев к Российской империи, однако уже летом 1817 года Кауаи были оставлены русскими под давлением гавайцев и американцев.

239

Его императорское величество.

Content

Вячеслав Каликинский
Агасфер. В полном отрыве

Часть первая

Пролог

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Часть вторая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Глава шестнадцатая

Глава семнадцатая

Глава восемнадцатая

Глава девятнадцатая

Глава двадцатая

Глава двадцать первая

Глава двадцать вторая

Часть третья

Глава двадцать третья

Глава двадцать четвертая

Глава двадцать пятая

Глава двадцать шестая

Глава двадцать седьмая

Глава двадцать восьмая

Глава двадцать девятая

Глава тридцатая

Глава тридцать первая

Глава тридцать вторая

Эпилог

Сноски