Вячеслав Каликинский

Агасфер. Чужое лицо

От автора

Начало ХХ века. Россия наводнена агентами иностранных разведок – британскими, германскими, австро-венгерскими, японскими и румынскими шпионами. Им слабо противостоят разрозненные разведчики и контрразведчики из различных ведомств – военные и морские атташе при российских посольствах в различных странах, чиновники МИДа, зарубежная агентура Департамента полиции. Причем последняя самым естественным образом охотится не столько за иностранными шпионами, сколько за политическими эмигрантами, укрывшимися от произвола самодержавия в Европе.

Группа высших офицеров русской армии хорошо понимает необходимость создания в стране единого органа разведки и контрразведки, однако император Александр III, получивший прозвище Миротворца и подаривший России полтора десятилетия мирной жизни без войн и даже сколько-нибудь крупных конфликтов, и слышать не хочет о «таком приготовлении России к войне». В этой политике его поддерживает целый ряд приближенных к трону сановников, многие из которых сами торгуют и Россией, и ее военными секретами.

Тем не менее небольшая группа единомышленников-патриотов – рискуя чинами, положением в обществе и даже своим будущим – втайне продолжает готовить создание в России серьезной организации, способной противостоять разбазариванию военных и экономических секретов страны. Идейный руководитель единомышленников-патриотов – полковник Андрей Архипов, вынужденный из-за происков своих противников выйти в отставку. Именно в двери его дома в Санкт-Петербурге однажды постучал Агасфер – бывший гвардейский офицер-сапер, лишенный чинов, наград, прав, состояния и даже семьи, долгое время вынужденный скрываться от незаслуженного гнева императора Александра II.

Агасфер – инвалид: кисть его левой руки отсечена в поединке с помощником японского дипломата, пытавшимся сорвать русско-японские переговоры по острову Сахалин. Однако отсутствие руки вполне компенсирует изумительная память русского патриота с немецкими корнями – Михаила Берга.

Агасфер без колебаний примыкает к «заговорщикам», вместе с ними и самостоятельно проводит несколько смелых операций в России и за ее пределами и даже вербует на русскую службу советника Германского посольства, возглавляющего всю разведывательную сеть немецких агентов.

Когда Александр III умирает и русский трон занимает его наследник, Николай II, военный министр Куропаткин подает новому самодержцу обоснованную докладную записку о необходимости создания специального органа разведки и контрразведки. Николай II пишет на записке одно-единственное слово: «Согласен. Николай».

Казалось бы, вопрос решен: при Главном штабе появляется новая структура – Разведывательное отделение, которое возглавляет талантливый разведчик-самоучка ротмистр Владимир Лавров. Штат РО невелик, и поначалу насчитывал всего семь человек. Невелик и бюджет Разведывательного отделения, он не сравним с огромными суммами, отпускаемыми иностранными разведками для добывания российских военных и экономических секретов. Тем не менее Лавров со своей командой вполне успешно ведет разведывательную и контрразведывательную деятельность. Но…

Неизбежные при смене русского самодержца пертурбации и перемены в русском правительстве начинают тормозить деятельность Разведывательного отделения. Меняется министр внутренних дел, на смену директору Департамента полиции Зволянскому приходит тщеславный и мстительный Лопухин. Его не радуют успехи Разведывательного отделения в борьбе со шпионажем, он создает при Департаменте полиции свое собственное секретное Отделение по борьбе с международным шпионством, которое возглавляет известный авантюрист Манасевич-Мануйлов.

Над Агасфером снова нависла угроза Суда Особого присутствия – по делу более чем 20-летней давности. Не желая терять ценного разведчика и хорошего товарища, Лавров втайне от своих кураторов отправляет его под чужим именем в Иркутск. А незадолго перед неминуемой войной с Японией Агасфер получает приказ перебраться на Сахалин. Если война все же начнется, Агасфер должен любыми путями перебраться в Японию и организовать там резидентуру Разведывательного отделения…

⁂

Очень многие герои моего второго романа «Чужое лицо» из серии «Агасфер» – реальные исторические персонажи, жившие на рубеже XIX–XX веков. Лишь Михаил Берг, ставший Агасфером – образ собирательный. В первой книге серии «Агасфер» – «Старьевщике» – он помог автору собрать команду патриотов России, пытающихся препятствовать разгулу разведчиков Германии, Австро-Венгрии, Японии.

В «Чужом лице» Агасфер не только вынужден скрываться от нажитых им серьезных врагов на далеком острове Сахалин, но и вступает в борьбу с истинной хозяйкой острова – Сонькой Золотой Ручкой. Каторга сделала из некогда изящной аферистки безжалостного убийцу…

Автор позволил себе несколько «погрешить» с историей и в некоторых местах слегка сдвинуть хронологию тех лет и дней.

Для тех, кто не читал «Старьевщика»

(вместо Предисловия)

…Гудок паровой машины словно переключил время с тяжкого ожидания на непостижимую воображением быстроту. С первым его аккордом Асикага молниеносно вырвал свой меч из ножен и без замаха нанес Бергу слева рубящий удар в горизонтальной плоскости. Катана ударила по основанию сабли, которую Берг держал обеими руками, со страшной силой, едва не выбив оружие. Удар был настолько мощным, что острие меча коснулось шеи офицера.

Не успев сообразить, ранен он или нет, Берг уже видел, как тяжелый клинок противника, словно вопреки физическим законам, остановился у его лица и тут же стал возноситься вверх, для завершающего удара. Какой-то первобытный инстинкт бросил молодого офицера не назад, не вбок – а под ноги противника, в то самое мгновение, когда сердито жужжащий меч распорол воздух за его спиной.

Перекатившись вперед и вбок, Берг спешно поднимался на ноги, с отчаянием констатируя, что противник намного быстрее его. Что он просто не успеет отразить третий удар. Асикага, по-кошачьи извернувшись, уже почти нанес этот удар. Клинок летел к левому боку поднимающегося на ноги противника…

Берг попытался защититься от удара саблей – с таким же успехом он мог подставить под тяжелый меч легкую тросточку. Катана легко отбросила сабельный клинок и ударила по левой руке Берга – и одновременно сам Асикага получил страшный и неожиданный для него удар крылом семафора, мимо которого в тот момент промчался поезд.

На глазах Берга тело японца с наполовину оторванной головой с сучащими ногами было отброшено на самый край крыши вагона, перекатилось пару раз по инерции и свалилось вниз. Все было кончено. А поезд продолжал мчаться вперед…

⁂

Вцепившись в добытую шкатулку, Берг снова потерял сознание. И уже не слышал, как случившийся среди пассажиров доктор из Варшавы сердито распекал железнодорожный персонал за медлительность. Бегло осмотрев раненого, он потребовал немедленной доставки его в больничный стационар. Властный тон доктора оказал на старшего кондуктора магическое действие: он распорядился перенести носилки с раненым в угольный тендер локомотива. Туда же забрался со своим саквояжем и доктор, а кондуктор, приказав машинисту отцепить вагоны, поместился с зажженным красным фонарем на крохотной площадке над передней решеткой паровоза.

Опоясавшись тучей пара, локомотив тронулся с места и, набирая скорость, ринулся вперед. Кондуктор знал, что они на «зеленой улице», однако из предосторожности все время размахивал красным фонарем и поминутно, перегнувшись, грозил машинисту кулаком: сигнал, сигнал подавай! Вот локомотив и ревел почти беспрерывно, на предельной скорости мчась к Варшаве.

⁂

На крыльце стоял господин в черной визитке и при аккуратной бородке. Посетитель прикоснулся двумя пальцами к венскому котелку и шаркнул ногой:

– Позвольте рекомендоваться: доктор Шлейзер из Варшавы! Предупреждая ненужные вопросы, я сразу и категорически заявляю вам, сударь, что не ищу практики или пациентов.

– Тогда что вам угодно?

– Говорит ли вам что-либо имя Михаила фон Берга, сударь?

– Мишеля? – Хозяин особняка невольно поглядел по сторонам, шагнул к посетителю. – Да, разумеется – это жених моей дочери… Прошу вас, проходите, доктор.

– Благодарю… Слушайте меня внимательно, сударь! Господин фон Берг, которого вы уже завтра, возможно, откажетесь признавать женихом вашей дочери, попал в большие неприятности. Спасибо Иисусу – при монастыре, куда я его отвез еле живого, был приют для престарелых и убогих! А там – вполне компетентный персонал сестер милосердия и даже два доктора, ушедшие от мира. Там я произвел единственно возможное, на мой взгляд, медицинское действие – ампутировал молодому человеку и без того почти что отрубленную руку…

Пролог

– Объявился наш Агасфер! – улыбаясь, сообщил Манасевич-Мануйлов[1] входя в кабинет директора Департамента полиции Лопухина. – В Иркутске он! Но есть сведения, что в ближайшее время, месяца этак через два, он оттуда съедет…

– Откуда сведения? – не поднимая головы от бумаг, поинтересовался директор.

– Ну вы же знаете, свои источники я не выдаю, уважаемый Алексей Александрович! Вы же знаете, ваше высокопревосходительство, есть у меня в Разведывательном отделении человечишко…

Мануйлов вольготно развалился в кресле, однако тут же, поймав взгляд Лопухина, поджался и сел скромнее. Директор же, с нескрываемой злобой глядя на него, еле удержался от того, чтобы не закричать в голос, не вскочить, не затопать ногами. Как он ненавидел этого выскочку! Ненавидел – но поделать с ним ничего не мог: слишком был ловок голубой Сапфир[2].

Его отец раввин Тодрес Манасевич был организатором подпольной фирмы по изготовлению и распространению фальшивых знаков почтовой оплаты. Нажив миллионы, он в конце концов угодил на каторгу в Сибирь, где вскоре скончался, оставив своего единственного сына Изю круглым сиротой. Как бы сложилась судьба юного Манасевича, не свались на него нежданное богатство сибирского купца Федора Мануйлова? Он усыновил и воспитал малолетку. После внезапной смерти Мануйлова Изя Манасевич наследовал 200-тысячное состояние. Впрочем, купец оказался чудаком, оговорившим в завещании, что унаследованное состояние передается наследнику только по достижении им тридцатипятилетнего возраста.

За этим гомосексуалистом, шпионом и начальником Заграничной политической агентуры следовал шлейф скандалов в пределах всей Европы! За ним числились темные денежные махинации, обсчет агентов и присвоение больших денежных сумм за устаревшие, а то и заведомо ложные сведения. Негодяй – но членство в «Голубом клубе» Северной столицы и близкое знакомство с «буграми»-гомосексуалистами, приближенными ко двору его императорского величества, делало его неприкасаемым!

– Ваше высокопревосходительство, – начал было Манасевич-Мануйлов.

– Куда Агасфер может выехать из Иркутска? – перебил его директор.

Мануйлов пожал плечами:

– Сие пока неизвестно. Насколько я разбираюсь в географии, из Иркутска можно отправиться либо в Центральную Россию, либо на Дальний Восток. Ну, как вариант – в Китай…

– Узнайте уж, будьте так добры, Иван Федорович! А уж потом милости прошу, – Лопухин снова, не обращая более внимания на посетителя, углубился в бумаги.

– Гм… Может, в Вену дозволите съездить, господин директор? Шепнуть бы там кое-кому про Агасфера – глядишь, и дела веселее пойдут!

– В Вене у российской полиции не может быть друзей, господин Манасевич-Мануйлов! И в казне нет лишних денег – ваши аппетиты слишком велики! Да-да, и не смейте возражать! Впрочем, за свой счет – делайте что хотите… Свободны!

⁂

– Разрешите, герр оберст?

– Прошу, Гедеке! – сделав над собой усилие, полковник Рунге постарался придать своему лицу нейтральное выражение.

Рунге терпеть не мог обер-лейтенанта и догадывался, что тот платит ему той же монетой. Впрочем, а как иначе мог относиться к начальству вчерашний капитан, у которого это начальство лично содрало по звездочке с каждой стороны стоячего воротника и сделало из гауптмана обер-лейтенанта? Да еще и посадило за канцелярскую работу почти на полгода…

К тому же полковник Рунге хорошо помнил, как, свалив вину за провал вербовки русского разведчика Агасфера на гауптмана Гедеке, он и сам едва сохранил за собой чин и должность. Подсунутый Агасферу в качестве приманки секретный меморандум с перечнем кличек и подлинных имен разведчиков, работавших на русских военных объектах и в штабах, стал поистине бумерангом и обошелся Австро-Венгрии почти в две сотни разоблаченных и арестованных агентов[3].

Могло дойти и до военно-полевого суда, но в последний момент Рунге сообразил, что, сделав Гедеке козлом отпущения, он и сам сядет рядом с ним на скамью подсудимых. В конечном итоге провал операции удалось свалить на фельдфебеля, который оставил под носом Агасфера портфель с секретными документами и не озаботился их заменой фальшивыми.

По правде говоря, получив приказ завершить операцию с Агасфером, полковник Рунге мог бы легко найти другого исполнителя, но у Гедеке был ряд преимуществ: он хорошо знал и русский язык, и проклятого русского разведчика. Ну и конечно, у него была заинтересованность в личном исправлении допущенной когда-то ошибки.

– Не надоело перебирать за столом бумажки, Гедеке? – поинтересовался полковник, сверкнув на подчиненного стеклышком монокля.

Дружеские нотки в голосе не обманули Гедеке: он слишком хорошо знал, как может в любую секунду смениться настроение полковника. Поэтому он, по-прежнему глядя чуть выше головы начальства, осторожно ответил:

– В разведке важна любая работа, герр оберст!

– Хм… Ладно, Гедеке, не буду ходить вокруг да около: у вас появился шанс вернуть себе третью звездочку на воротник, а заодно рассчитаться с истинным виновником ваших неудач. Не исключена и награда – мне намекнули на орден Франца-Иосифа! Разумеется, если порученное вам задание будет выполнено быстро и четко. Вы не догадываетесь, Гедеке, что я имею в виду?

– Неужели Агасфер, герр оберст? Но, позволю заметить, из отчетов наших агентов, с которыми я гм… много работаю в последнее время, можно сделать вывод, что он исчез еще прошлой осенью!

– Кстати, его ищем не только мы и наши немецкие коллеги – но и сами русские. Именно от них я получил информацию о точном местопребывании Агасфера.

– Хм… Немного подозрительно, герр оберст… Ну, мы и разведка рейха – это понятно. Но почему он находится в розыске у своих?

– Следствие межведомственной вражды, Гедеке! Он сильно прищемил хвост кому-то из сильных мира сего в Петербурге. Вам придется выехать в Россию, Гедеке! Точнее – в Сибирь, в район озера Байкал. И побыстрее: исходя из полученной информации, Агасфер задержится в Иркутске только до весны, вернее, до вскрытия сибирских рек ото льда.

– Я поеду один, герр оберст?

– Нет, с вами поедет Терентьев. У него свои счеты к нахальному калеке. К тому же этот кокаинист изрядно намозолил тут всем глаза, рассказывая о своих заслугах…

– Сслушаюсь, герр оберст! Мое задание?

– Отыщете Агасфера и ликвидируете его. Надо показать русскому Разведывательному отделению, что австрийская разведка кое-чего стоит! Агасфер нанес нам огромный кадровый урон, и его ликвидация хоть в малой степени позволит восстановить справедливость. В Иркутске вы найдете Серафиму Бергстрем – помните такую, Гедеке?

– Так точно, герр оберст! Это подруга нашего агента Гримма, сосланная в Сибирь. Ей, если не ошибаюсь, тоже есть что предъявить господину Агасферу…

– Тут вы не ошибаетесь, и я рад этому, Гедеке! Документы, деньги и последние данные по Агасферу – в канцелярии. Удачи вам, Гедеке!

– Простите, герр оберст, а что мне делать после выполнения этого задания с Терентьевым и мадам Серафимой?

– Гедеке, я начинаю сомневаться в верности своего выбора, – устало покрутил головой Рунге. – Постарайтесь на сей раз не быть ослом. Подумайте сами: ну за каким дьяволом тащить эти человеческие отбросы в Европу? Оставьте их там, в Сибири, рядом с покойным.

– Я все понял, герр оберст! – Гедек кинул два пальца к козырьку фески с двуглавым орлом, поразительно похожим на русский герб, лихо развернулся и вышел из кабинета полковника.

⁂

Внешне Разведывательное отделение, размещенное на Таврической, 17 в Петербурге, походило на обычную контору, коих в начале века в Северной столице расплодилось великое множество. И скромная табличка у входа оповещала прохожих, что здесь имеет место быть перестраховочное товарищество на паях «Злобин и К°». Внутреннее помещение тоже было самым обычным: барьер, за которым трещали модные арифмометры «Odnner» и негромко перекликалась одетые в белые сорочки с черными сатиновыми нарукавниками клерки. У окна под развесистой пальмой в пузатой кадке клевал носом служащий в фуражке с надписью «курьер» – словом, контора как контора. Лишь очень внимательный посетитель мог обратить внимание на то, что все сотрудники от 30 до 40 лет, а у курьера китель под мышками подозрительно оттопыривается с двух сторон (чему виной, несомненно, были револьверы, крепко сбитыми мужчинами в наплечных кобурах).

На второй этаж конторы, в святая святых, можно было проникнуть через тайные ходы из соседней конторы, через неработающий ватерклозет товарищества и с соседней улицы. Здесь обитал начальник РО ротмистр Лавров и его ближайшие помощники. А за содержимое металлических шкафов в этом кабинете знающие люди из европейских разведок, не задумываясь, отдали бы годовой бюджет своей страны.

Лавров задвинул замаскированную заслонку, через которую он мог незаметно наблюдать за тем, что делается на первом этаже, и в глубокой задумчивости вернулся за свой рабочий стол.

Через несколько минут замигала одна из лампочек, оповещающая о том, что на подходе посетитель из своих. Лавров поднял глаза и за толстым зеркальным стеклом увидел знакомую фигуру бывшего сыщика и начальника летучего отряда Евстратия Медникова, ставшего по новым правилам игры наблюдательным агентом 1-го класса Александром Харитоновым.

Щелкнул механизм дистанционного замка, которым начальник РО, не вставая с места, мог открывать дверь. Вторая кнопка, тревожная, могла мгновенно опустить перед застекленной входной дверью бронированный стальной лист толщиной без малого в дюйм, и тогда незваным гостям пришлось бы изрядно потрудиться, чтобы попасть сюда.

Лавров кивнул, приветствуя вошедшего. Медников, расстегнув пиджак американского покроя, тяжело опустился в кресло. В кабинете повисла тяжелая пауза.

– Ну что, Степаныч, нарыл чего-нибудь интересного? – наконец без особой надежды поинтересовался начальник. Только за собой он оставил право называть сыщика по-старому.

– Ничего хорошего, господин ротмистр, – мрачно покачал головой агент. – «Крыша течет» все-таки у нас, язви ее в душу! Два десятка людей всего в нашей конторе, только семеро – оперативный состав. Уж проверенный-перепроверенный народ, кажется – и все равно подсадной завелся! Не знаю, на кого и думать!

– А может, перестраховываемся, Евстратий? Товарищество-то у нас по вывеске как раз перестраховочное! – невесело усмехнулся ротмистр. – Ладно, шутки в сторону! Давай-ка еще раз прогоним ситуацию. И вот что у нас получается: Агасфер, как мы и обговаривали, на связь выходит только через переписку супруги с ее подругой. Коды шифровок разовые, и, как меня сорок раз заверяли господа криптологи, в принципе нераскалываемые. Да и не было в них ничего про время отъезда Агасфера. Теперь лед с Ангары, судя по сообщениям газет, сошел – стало быть, наступило время отправляться Агасферу в дальнейший путь.

– Нынче в первой декаде мая лед там пошел, – вставил Медников.

– Ага… А в середине апреля у мадам Бергстрем, за которой мы присматриваем – в одном городе с Агасфером, стерва, на поселении живет все-таки, – появляются вдруг сразу два гостя. Одного из них твои ребята из охранки Петербурга срисовали еще здесь. И тебе по старой дружбе шепнули.

– Так точно, Терентьев объявился. Только он уже не Терентьев, с другими документами приехал, и личность изменил. Я тогда вам, если помните, сразу доложил…

– А я трогать запретил до поры до времени, помню. Очень хотелось второго вычислить. А вычислить удалось совсем недавно. Знаешь, Медников, кто вторым «путешественником» оказался?

Выдержав эффектную паузу, Лавров выдал:

– Никто иной, как разжалованный из гауптманов в обер-лейтенанты господин Гедеке! Тот самый, который у полковника Рунге в австрийской разведке работает и который в свое время так нашего Агасфера в Варшаве прижал, что тот еле оттуда ноги унес!

– Дела-а-а, – протянул ошеломленный Медников.

– Да, дела! Хорошо хоть, что мы Терентьева из виду не упускали. Так что теперь знаем, что за «путешественники» у мадам Бергстрем появились.

– Так брать обоих надо, Владимир Николаевич! – Медников вскочил с кресла. – Они же по душу нашего Агасфера в Иркутск поехали!

– Брать, говоришь? – Лавров тоже встал, прошелся по кабинету и остановился напротив старого сыщика. – Боюсь, что поздно, Евстратий! Я третьего дня своим людям в Иркутск шифровку отправил: задержать обоих под любым предлогом! Поздно! Гляди!

Вернувшись к столу, Лавров вынул из верхней папки синеватый бланк шифротелеграммы и протянул Медникову.

034286/03 СПб., Лаврову. Строго конфиденциально!

Выполнить ваше указание о немедленном задержании немецких путешественников фон Фишера и Лунге возможным не представляется по причине их срочного отъезда в район строительства Кр-Байкальской ветки ж/д. Вместе с ними, по словам квартирной хозяйки, выехала из Иркутска Серафима Бергстрем.

П-к Сережкин Шифровальщик к-н Забродный

– И что ж теперь делать? – Медников выглядел потрясенным. – У него же еще и Настька беременная – вот нашли тоже время… Что делать-то?

– Ждать, Евстратий! Только ждать. Агасфер, как ты знаешь, далеко не мальчик. И постоять за себя умеет! – Лавров помолчал, достал из шкафа графинчик, рюмку. – Жалко, что ты, старообрядец чертов, не пьешь! Самое бы время выпить за удачу нашего Агасфера.

– Доставай вторую рюмку, – глухо отозвался Медников. – Простит мне Всевышний, полагаю, сие прегрешение. А тебя, начальник, об одном прошу: найдем ежели гниду у себя – мне его отдай, а? Отдашь? Я с ним без следствия и суда разбираться стану…

Глава первая

(май 1903 года, Иркутск)

Весна нынче в Иркутске была похожа на норовистую непостоянную девицу: яркие дни с греющим лица и души солнышком сменялись тусклой ветреной непогодью. А то и вовсе казалось, что зима останется тут навечно – с трескучими морозами, нежданными вьюгами – это в апреле-то, прости господи! Вот и нынче: на дворе май, а метет, как в феврале! И с ужасом думаешь, что скоро надо надевать шинель, и, не слишком поспешая, чтобы не потерять начальственного достоинства, спуститься на десяток ступеней и нырнуть в экипаж.

Генерал-губернатор и командующий войсками Иркутского округа, генерал от инфантерии Горемыкин отошел от окна и тряхнул колокольчиком. Из присутственной комнаты в кабинет мгновенно всунулся адъютант Сорокин, всем своим видом изображая кипучую энергию и желание употребить ее во благо любимого начальника.

– Слушаю, Александр Дмитриевич! – по-свойски, но с должной почтительностью адъютант приготовил деловую тетрадь и карандаш.

– Оставьте эту вашу писанину, штабс-капитан! – поморщился Горемыкин. – Что там у нас нынче? Нету больше посетителей?

– Никак нет, сидит один статский, ваше высокопревосходительство!

– Черт их носит в такую погоду! – изумился губернатор. – Впрочем, просите! Я не думаю, что это надолго. А сам, голубчик, не сочтите за труд, скажите мерзавцу Матвею, чтобы в экипаже печурку затопил! Он, небось, у швейцара, в тепле задницу греет, а я как подумаю, что в стылом экипаже полчаса ехать – брр!

– Слушаюсь, Александр Дмитриевич! Стало быть, штафирка статская пусть заходит?

– Да-да, пусть. Не купец, надеюсь? – запоздало спохватился генерал.

– Не похож-с, – покачал головой уже в дверях адъютант. – Хотя я эту рожу где-то видел. Определенно видел!

– Ну, просите, просите… Только предупредите сразу: губернатор, мол, много времени уделить не сможет – крайне занят!

Сорокин понимающе кивнул и исчез. Не прошло и минуты, как дверь снова распахнулась, и на пороге появился господин средних лет в черной паре и с модной столичной тросточкой в левой руке. Это был не кто иной, как Агасфер. Поклонившись, он негромко представился:

– Титулярный советник Бергман. Инспектор Главного тюремного управления Министерства юстиции. Имею честь представиться по причине своего отбытия из вверенного вашему высокопревосходительству округа…

– По Министерству юстиции служите, господин Бергман? – не совсем вежливо перебил Горемыкин. – А почему без мундира, милостивый государь? Или в Министерстве юстиции сие при визите к первому лицу, осуществляющему распорядительные функции в округе, считается необязательным? И почему, собственно, по отбытию, а не по прибытию в мой округ?!

– Потому что я, ваше высокопревосходительство, на самом деле не по Министерству юстиции служу, – улыбнулся посетитель, доставая из кармана конверт и подавая Горемыкину извлеченную из него карточку с золотым обрезом:

Предъявитель сего является личным секретным порученцем военного министра генерал-адъютанта Куропаткина, со всеми вытекающими из сего полномочиями. Имеет право входа в Главный штаб в любое время суток. Содействие предъявителя сего всеми офицерами и генералами РА выполняется по его первому требованию, об отказе в содействии докладывается лично военному министру.

(подпись) Куропаткин

Машинально взяв в руку карточку, Горемыкин бросил на нее взгляд и невольно подтянулся. Вернувшись к своему рабочему столу, надел очки и внимательно изучил подпись военного министра. Он практически еженедельно получал из Петербурга циркуляры, приказы и распоряжения с этой размашистой подписью, поэтому ему не было нужды сравнивать ее с оригиналом.

– Прошу садиться! – кашлянув, произнес Горемыкин. – И извольте объясниться, господин титулярный советник Бергман. Насколько я понимаю, вы изволите быть тайным ревизором военного министерства? Полковник Сапрыкин, начальник контрразведывательного отделения округа, знает о вашей миссии?

– Никак нет, ваше высокопревосходительство, не знает.

– А почему, позвольте осведомиться?

– Я действую согласно полученным мной указаниям военного министра Куропаткина, ваше высокопревосходительство.

– То есть шпионите за своим же братом, офицером? – криво усмехнулся генерал. – Ну и как у вас получается, господин Бергман?

– Боюсь, что неправильно понят вашим высокопревосходительством.

– Что ж тут может быть непонятного? – снова усмехнулся генерал-губернатор. – Совершенно очевидно, что и среди офицеров есть люди, которым доставляет удовольствие узнавать гадости про своих товарищей и фискальничать. Вот вы, к примеру: надели на себя, с позволения сказать, чужую личину, вошли в доверие к офицерам моего округа, что-то выпытывали, подслушивали, надо полагать… А перед отъездом пришли ко мне и будете теперь открывать мне глаза на моих подчиненных и боевых товарищей. Если, конечно, парочку доносов в Санкт-Петербург уже не отправили… Чего ж сразу-то по приезду не явились? Чтобы все по-честному было? Кстати, вы давно в Иркутске?

– Почти полгода… Так вы позволите изложить цель моего визита, ваше высокопревосходительство?

– Излагайте. Раз уж явились, господин как вас там… Бергман? Только умоляю: покороче!

– Должен для начала признаться, ваше высокопревосходительство, что Бергман – не более чем мой рабочий псевдоним. Во-вторых, Иркутский военный округ – не главная моя цель. Скорее, промежуточная. Вынужденная, можно сказать. Я гвардейский офицер и служу в Разведывательном отделении Главного штаба. Надеюсь, вы, ваше высокопревосходительство, слышали об этой новой структуре? И о внимании, которое уделяется нашей деятельности командованием и лично… Гм…

– Только в самых общих чертах. Тема «рыцарей плаща и кинжала» более, по моему разумению, подходит для развлечения скучающих дамочек и всякого рода романтических личностей. А у меня работа, сударь! Огромный массив более прозаической работы…

– Не сомневаюсь, ваше высокопревосходительство. Уверен, что в Петербурге высоко ценят неутомимую службу…

– Перестаньте, милостивый государь! Я не нуждаюсь в комплиментах подобного рода, да еще и от… от…

– …шпиона, – невозмутимо закончил Агасфер. – Тем не менее я, с вашего позволения, или без оного, продолжу. В Иркутск я прибыл с документами инспектора Главного тюремного управления, потому получил приказ освоить совершенно новое для меня дело. Затем мне предстоит выполнить главное задание моего начальства. Попутно меня настоятельно просили осмотреться, так сказать, и в Иркутске.

– В каком смысле, простите, – осмотреться? – В последнее слово генерал вложил весь сарказм, на какой был способен.

– Иркутск – одна из ключевых точек на Транссибирской железной дороге. И единственная ниточка, связывающая центр России с Дальним Востоком. Главный штаб, вам должно быть это известно, рассматривает Японию как одного из наиболее вероятных военных противников. Причем в ближайшее время. И весьма обеспокоен ее активностью…

– Ах, оставьте, милостивый государь, эту многозначительность, основанную, как мне чудится, на досужих сплетнях бездельников! Я читаю, представьте себе, отчеты и донесения наших военных атташе, в том числе из Японии, в которых черным по белому писано, что эта страна и ее армия будет представлять сколько-нибудь реальную опасность не ранее как лет этак через 15–20.

– Я тоже читал эти отчеты, ваше высокопревосходительство, – улыбнулся Агасфер. – Ну а что вы скажете на это?

Сделав небольшое усилие, он отцепил от левой руки трость, достал из портфеля, висевшего на длинном ремне через плечо, коричневую папку и со всей возможной почтительностью положил ее перед Горемыкиным. Тот брезгливо подцепил карандашом крышку папки и начал читать. Не дочитав, однако, и до половины, Горемыкин встал, опершись обеими руками о раскрытую папку и, задыхаясь от негодования, вопросил:

– А позвольте у вас осведомиться, милостивый государь, каким образом к вам в руки попали эти секретные документы?! Большая их часть находится у меня в надежных сейфах, и если покидает их, то сие происходит под строжайшим контролем!

Агасфер хмыкнул:

– Все документы из этой папки имеются в распоряжении японских шпионов, которых в Иркутске едва ли не больше, чем в Петербурге, ваше высокопревосходительство! Не будучи сильно обременен своей инспекторской деятельностью на ниве Главного тюремного управления, я уже пять месяцев беру уроки японского языка у местных японцев. Вернее сказать, у двух резидентов японской разведки. Одного из них вы, ваше высокоблагородие, несомненно, знаете. Это господин Косаидзи, открывший в Иркутске фотоателье примерно два года назад. Я видел у него, кстати, ваш портрет с семейством на парадном месте в студии.

Горемыкин смутился:

– Ну и что с того, что у него висит моя фотография? Он делает отличные снимки, и весь город это знает…

– А вот чего вы, ваше высокопревосходительство, не знаете, так это того, что фотограф Косаидзи является резидентом японского общества «Гэнъёся» и выпускником «Школы русского языка» в японском городе Саппоро. Учеником самого Макано Дзиро[4], проехавшим всю Россию с разведывательной миссией в 1897 году. Должен вам заметить, ваше высокопревосходительство, что с дозволения своего начальства и для пользы дела я позволил себя завербовать и получаю неплохие подачки за то, что хожу в офицерский клуб Иркутского военного округа и подыскиваю кандидатуры для господина Косаидзи. Правда, до сих пор рекомендованные мной офицеры его разочаровывали: они либо не знают военных тайн, либо категорически отказываются от сотрудничества с японцами. Так что Косаидзи даже грозит снять меня с довольствия как неумеху, – рассмеялся Агасфер.

– Невероятно! – прошептал Горемыкин, еще раз проглядывая папку с документами. – Вы хотите уверить меня, что знаете предателей в штабе, которые позволили умыкнуть у меня из-под носа секретнейшие документы и передать их этому, как его – Косаидзи?!

– Не всех, к сожалению, – признался Агасфер. – Господин Косаидзи – очень осторожный человек. Но пять-шесть человек я мог бы вам назвать, ваше высокопревосходительство. Остальных, полагаю, можно вычислить по характеру представленных здесь документов. Сделанные мной пометки на каждом из них означают время, когда они поступили в распоряжение японского резидента. Сопоставьте это время с временем работы над этими документами офицеров своего штаба – и все, надеюсь, будет понятно.

– Невероятно! – повторил Горемыкин. – Однако позвольте, господин Бергман: вы сами упомянули, что японские шпионы весьма осторожны. Как же вам удалось снять копии?

– Бог наградил меня необычайной памятью и способностями к запоминанию, которые мне удалось развить, ваше высокопревосходительство. Извольте убедиться сами: дайте мне на несколько минут любой документ с вашего стола или книгу – и я запомню и повторю прочитанное слово в слово…

Недоверчиво ворча, Горемыкин вручил посетителю подробный план прошлогодних маневров войск округа. Он продолжал недоверчиво улыбаться, видя, как тот быстро перелистывает страницы. Перелистав документ, Агасфер пожал плечами и вернул его генералу:

– С какой страницы прикажете цитировать, ваше высокопревосходительство?

Генерал наугад раскрыл топографическую часть отчета:

– С шестьдесят пятой страницы извольте…

– С шестьдесят пятой, – Агасфер нахмурился, полузакрыл глаза и начал монотонно воспроизводить только что просмотренный документ. Следивший за текстом Горемыкин скоро захлопнул папку и с восхищением уставился на посетителя:

– А таблицы, графики, тексты на иностранных языках – тоже умеете?

– Таблицы и графики занимают чуть больше времени, – признался Агасфер. – То же касается и любого незнакомого мне языка…

Горемыкин встал:

– Надеюсь, милостивый государь, вы простите мой скепсис и несколько резких выражений, допущенных мной в начале нашей беседы. Однако вы должны меня понять – не каждый день, знаете ли, приходится встречаться с подобным. Чем могу быть вам полезен, э… Вот черт, знаю, что вы офицер, причем весьма необычный – а вынужден называть вас сударем или милостивым государем! Вы действительно не имеете право представиться по чину – даже мне, генералу от инфантерии?

– Счел бы честью. Но увы, ваше высокопревосходительство! – покачал головой Агасфер. – Просьб и пожеланий также не имею. А вот кое-что рекомендовать вам рискну. Или попросить – как вам будет угодно. Первое – предатели. Избавляться от них, безусловно, необходимо, но, умоляю, без лишнего шума и трибуналов. Найдите возможность перевести их на должности, где они будут лишены доступа к секретным материалам. Очень аккуратно, по одному – чтобы не спугнуть японских резидентов. Капитана Захарчука можно и арестовать со всеми вытекающими из этого последствиями – произведя у него на квартире негласный осмотр. Я уверен, что он хранит копии секретных документов дома.

– Будет сделано, – заверил Горемыкин. – Что еще?

– Кругобайкальская ветка железной дороги, предмет вашего личного кураторства, ваше высокопревосходительство. Для ее строительства нанимаются в основном рабочие-японцы. Наши инженеры довольны их дисциплинированностью, отсутствием пьянства и аккуратностью. Однако есть основания полагать, что все эти «рабочие» – военнослужащие-резервисты, а их десятники – унтер-офицеры. Не хочу пугать ваше высокопревосходительство, но хорошо бы усилить контроль за их работой. Не исключаю возможность вредительства и даже диверсии в случае войны с Японией. Что-то вроде бомб замедленного действия. Необходимо также тщательно следить за отселением из полосы отчуждения[5] всех лиц монголоидной расы – и не только их.

– Эх, батенька, это все гораздо легче запланировать, чем сделать, – посетовал Горемыкин. – Система полицейского надзора в моем округе довольно сложна. Помимо общей и жандармской полиции, в губернии действует ряд специализированных и вспомогательных охранительных формирований. В 1900 году вместо казачьей полиции, содержащейся за счет золотопромышленников, на золотых приисках была учреждена горно-полицейская стража. Реформирование горной полиции преследовало своей целью вывести ее из материальной зависимости от золотопромышленников. Комплектование горно-полицейских команд велось добровольцами, отслужившими действительную военную службу. В целом они удовлетворительно справлялись со своими обязанностями, главной из которых являлась борьба с хищением и другими незаконными способами приобретения золота. А что касается полиции сыскной, то тут дело плохо! Сыскарей в Иркутске, насколько я знаю, меньше десятка, причем половина – городовые, умеющие только «праздничную» мзду собирать. А тут еще политическая полиция… Кому железную дорогу-то охранять?

– Обещаю, что в первой же докладной записке поставлю свое начальство в известность о сложившейся ситуации. Думаю, дело сдвинется. – Агасфер встал, взялся за трость. – Ну а засим – честь имею, ваше высокопревосходительство!

– Спасибо, батенька! Куда дальше-то двинете, ежели не секрет?

– Всех планов и задумок моего начальства я просто не знаю, – уклонился от прямого ответа Агасфер. Однако, не желая обижать недоверием генерала, решился сказать часть правды: – скажем так: далее на восток, ваше высокопревосходительство. Здесь я ожидал вскрытия рек и прохода по ним основных льдов. Ну, теперь, слава богу, вроде препятствий нет. За пару недель доберусь на почтовых до Сретенска, а там уже по воде, пароходиками. Знающие люди говорили, что от Сретенска до Благовещенска 1200 морских миль, а до Хабаровки[6] около двух тысяч. За месяц доберемся, ежели Бог даст. Надеюсь, вы понимаете, что мой маршрут является государственной тайной. А ежели кто будет особо интересоваться – можно сказать, что, по вашим сведениям, мы направляемся в Китай.

– Так вы не один?

– С супругой, ваше высокопревосходительство, – улыбнулся Агасфер.

Горемыкин покачал головой:

– Места тут дикие, необжитые. Особенно в Забайкалье. Не страшно за супругу?

– Она у меня храбрая, хоть и смолянка![7]

– Погодите-ка! – Горемыкин выбрался из-за стола, быстро достал из шкафа многозарядный маузер[8] и винчестер[9], протянул оружие гостю. – Надеюсь, от такого подарка не откажетесь, господин офицер?

– Не откажусь, – кивнул Агасфер. – Покорнейше благодарю, ваше высокопревосходительство.

Горемыкин смущенно кашлянул:

– Я гляжу, у вас левая рука не того… Освоитесь с винчестером-то?

– Не сомневайтесь.

– Так, может, нынче вас подвезти до дома? С этаким-то грузом?

– Благодарю, не стоит афишировать мое близкое знакомство с генералом от инфантерии! Вот если бы вы были столь любезны распорядиться доставить свои поистине бесценные подарки ко мне на квартиру – был бы премного обязан! И, если это возможно, взял бы на себя дерзость попросить для переправы через Ангару ваш личный катер. Дело в том, что моя супруга э… в интересном положении, и рисковать лишний раз не хотелось бы.

– О чем речь, батенька! Берите, ради бога. Когда понадобится, тогда и берите! Протелефонируете моему адъютанту, Сорокину – я распоряжусь!

Агасфер написал на поданном генералом листе бумаги свой адрес и, поклонившись, вышел.

– Долго же вы, Александр Дмитриевич, этого штафирку своим обществом баловали, – немедленно просунулся в кабинет штабс-капитан Сорокин. – Матвей готов, я лично проследил, чтобы две печурки с древесным углем в экипаж поставил! Домой-с изволите отправляться?

– Домой, домой! – ворчливо отозвался Горемыкин. – Возьми-ка вот этот адресок, отправь по нему с нарочным мои подарки! Кстати, я обещал дать ему для переправы катер. Когда он протелефонирует в штаб – лично проводишь.

– Слушаюсь, ваше высокопревосходительство! Ого! – Сорокин завистливо поглядел на маузер и винчестер. – Чем же вас этот субъект прельстил, позволю спросить?

– Это, брат, не статская штафирка, а офицер. Побольше бы таких у меня в округе, а не свистоплясов вроде тебя!

Сорокин поджал тонкие губы. Подавая генерал-губернатору шинель, он нарочито-равнодушно поинтересовался:

– Чем же он лучше-то, Александр Дмитриевич? Уж на что я стараюсь, так стараюсь каждое ваше, даже невысказанное желание выполнить…

– Обиделся? Ничего, это полезно, брат! А человек, которого ты «штафиркой» называешь – настоящий боевой офицер! Выполняет секретное задание Генштаба, поэтому и под чужим именем живет. И своей жизнью, полагаю, часто рискует!

И Горемыкин в порыве откровенности по дороге к экипажу рассказал адъютанту кое-что из того, что услыхал от своего посетителя. Сорокин слушал очень внимательно, и уже у самых парадных дверей позволил себе чуть придержать генерала за рукав:

– А я бы все же шифровочку насчет нашего героя отправил в Генштаб! Мало ли! Так и так, мол: располагает ли такой-то объявленными полномочиями?

– Отправляй! – разрешил генерал. – Можешь моим именем подписать!

⁂

– Ваше высокопревосходительство, шифровка из Иркутска, от генерал-губернатора Горемыкина. Сейчас принести или в папочку со входящими на завтрашнее утро положить?

Куропаткин поднял на порученца усталые, в красных прожилках, глаза. Несколько мгновений военному министру понадобилось для того, чтобы сопоставить географическое понятие и полузабытое имя. Сморгнув, он кивнул:

– Немедленно!

Прочитав расшифрованный текст, он распорядился:

– Шифровальщика ко мне!

Когда через несколько минут бледный от недосыпания офицер в круглых очках и с шифровальным блокнотом в руке скользнул в кабинет военного министра, тот уже сформулировал в уме короткий и точный ответ.

– Пишите: «ИВО, Горемыкину. Офицер, представившийся вам Бергманом, является моим особо доверенным лицом. Особая примета: отсутствие кисти левой руки. Приказываю оказывать Бергману все требуемое ему содействие. Конечный маршрут его следования сохранять в строжайшей тайне. Куропаткин». Отправьте немедленно!

⁂

Усадив генерал-губернатора в экипаж и погрозив кучеру Матвею кулаком: смотри, мол, у меня! – штабс-капитан Сорокин, насвистывая мелодию из модной оперетки, вернулся в резиденцию. Составил шифровку в Петербург насчет полномочий последнего посетителя Горемыкина, отдал ее офицеру-шифровальщику с наказом отправить незамедлительно. Привел свой рабочий стол в порядок: убрал секретные документы в сейф, а бумаги попроще разложил по папкам и сложил их стопочкой. Завтра они лягут на стол генерал-губернатора.

Покончив с делами казенными, штаб-капитан потер ладоши и счел себя вправе заняться делами личными. Отперев особый ящик в своем столе, он достал оттуда стопку надушенных конвертов и визитных карточек от известных иркутских дам-сердцеедок, выпятив нижнюю губу, перебрал их, выбирая на сегодня ту, которая поможет скрасить ему длинный вечер. А может, и не только вечер – Сорокин был убежденным холостяком и не считал короткие романы и интрижки с местными дамами чем-то из ряда вон выходящим.

Он перетасовал визитные карточки еще раз, опытным взглядом выбирая наиболее перспективных в «ночном отношении» партнерш на сегодня – таких оказалось совсем немного, ежели не считать замужних дам, чьи супруги в настоящее время находились в длительных отлучках и деловых столичных поездках. Интрижки с замужними дамами, конечно, прибавляли в жизни перчику, но были делом рискованным. Причем опасность таилась не столько в неожиданном возвращении грозных и ревнивых супругов, сколько в болтливых язычках самих дам.

Определившись с «ночным» вопросом, Сорокин стал раскладывать из оставшихся карточек последний «пасьянс», который он для себя именовал культурно-финансовым. Приятный вечер с продолжением предполагал для начала какую-то культурно-развлекательную программу, и вот здесь надо было крепко подумать.

Две дамы из последнего «пасьянса», мадам Василькова и совсем молодая вдова коммерсанта Леннера, были наиболее перспективны в смысле «продолжения». Однако их придется вести в модные магазины и неизбежно покупать подарки. Одним из самых крупных магазинов в Иркутске того времени был «Пассаж» на Пестеревской улице. Здесь кавалеры приобретали в подарок дамам часы, золотые и серебряные безделушки. Одежду, ткани, большой выбор мужского и дамского белья, галстуки, батистовые платки, шубы, обувь и большой выбор различных мануфактур предлагал магазин Кальмера.

Некоторые просвещенные дамы, считающие, что лучший знак памяти – книга, вели кавалеров в «Книжную торговлю Синицина». Но, увы, таковых в «коллекции» штабс-капитана Сорокина не было. Не было в этой «коллекции» и любительниц посещения зоологического сада Сутормина с панорамой и фонографом. В этом жалком зверинце было всего-навсего несколько видов попугаев, обезьян, аллигатор, два дикобраза и какой-то странного вида медведь, которого хозяин именовал хоботовым.

Не стоило сбрасывать со счетов и непременную прелюдию к продолжению вечера – посещение одного из модных ресторанов города. Иные дамы, словно проверяя кавалеров на щедрость, норовили затащить их в дорогие заведения, а из меню неизменно выбирали самые дорогие блюда и вина. К сожалению, две дамы из последнего «пасьянса» были именно такого типа.

А с наличностью нынче у Сорокина было негусто, так что он со вздохом положил визитки мадам Васильковой и вдовицы Леннер в общую стопку. И тут же вспомнил про еще одну даму, чьей визитки в его коллекции, к сожалению, не было – мадам Серафима Бергстрем!

Дамочка была, правда, из ссыльных, но, спасибо хоть, не по политической линии! Сорокина представили ей на одном из новогодних благотворительных базаров. Потом было несколько прогулок по городу – пешком и на выпрошенном у генерал-губернатора моторе. В ресторациях мадам вела себя, не в пример прочим, скромно, кавалера на размер кошелька не проверяла. А у Сорокина, как нарочно, нынче имелся пригласительный билет на сегодняшний знаменитый прием иркутского миллионщика Сиверса, чей особняк располагался на Тихвинской площади. На балах у миллионщика присутствовало только избранное общество: богатые золотопромышленники, штабные офицеры в полной униформе, железнодорожные инженеры из столицы, нарядные дамы. Иногда туда заглядывал и генерал-губернатор. На балконе зала для танцев располагался полковой оркестр, а у фонтана в большом зимнем саду, освещенном гигантскими китайскими фонарями, весь вечер играл струнный оркестр.

Итак, решено: мадам Бергстрем и бал у Сиверса!

Сорокин ножничками поправил перед зеркалом усы, надушил их специальной помадой. Проверил перед зеркалом четкость пробора и протелефонировал в штабную конюшню, вызывая разгонный экипаж. По дороге к даме он собирался выполнить поручение генерал-губернатора и отвезти его подарок этому странному однорукому калеке.

Мероприятие с мадам Бергстрем, правда, чуть не сорвалось: у нее гостили приезжие путешественники из Германии. Однако у них хватило такта не напрашиваться за компанию к Сиверсу. Невнятно пробормотав свои имена, они сослались на усталость с дороги и поспешили укрыться в одной из дальних комнат дома, снимаемого мадам у купеческой вдовы.

Мадам весьма обрадовалась приглашению к Сиверсу. Она была весела, оживлена и потратила на сборы и переодевание не более получаса. Зато наличие гостей в доме испортило настроение штабс-капитану: проклятые путешественники, похоже, поставили крест на продолжении столь многообещающего вечера.

Хмурость Сорокина не укрылась от мадам Бергстрем. Еще в экипаже она просунула руку под его локоть и почти пропела:

– Ах, мой бедный Николя! Хотите, я угадаю причину вашей внезапной озабоченности?

Тот попытался уверить очаровательную Серафиму, что вовсе ничем не озабочен. Но мадам лишь тихо рассмеялась:

– Пригласив меня на бал, вы, Николя, наверняка рассчитывали закончить вечер в моей уютной спаленке. Молчите, несносный! – перебила она смущенного прозорливостью штабс-капитана, попытавшегося возразить. – Но вы плохо знаете женщин, особенно таких, как я! Если ваш Сиверс с его балом мне понравится – считайте себя приглашенным на другой бал! Бал Любви!

– Но как же ваши гости? – пролепетал Сорокин, шалея от страсти и покрывая холодные руки мадам поцелуями.

– А какое нам до них дело? – засмеялась Серафима. – И что им до нас?

Сиверс, как говорится, не подвел: музыканты старались вовсю, в парадном зале и даже в зимнем саду кружились пары. Мадам Бергстрем была в полном восторге и не замечала косых взглядов и презрительных улыбок местных дам, для которых статус ссыльной красавицы не был тайной.

– Я непременно добуду такое же приглашение на ближайший бал-маскарад! – пообещал Сорокин. – Говорят, что маскарады здесь превосходят столичные! Кстати, о маскарадах: не далее как сегодня я имел сомнительное удовольствие познакомиться с человеком, для которого вся жизнь – маскарад. Представляете, Серафима, он явился нынче к моему шефу в статском, хотя служит по линии Министерства внутренних дел. Не успел мой старикан выговорить визитеру за нарушение регламента, как выяснилось, что этот калека – вовсе не тюремщик, а боевой офицер! Предъявил мандат от самого Куропаткина, представляете?!

– Калека – и боевой офицер? – удивилась Серафима.

– Представьте себе! У него вместо левой кисти – протез! Мой шеф был так растроган, что подарил ему прекрасное оружие, которое ваш покорный раб завез к нему на квартиру.

Мадам Бергстрем едва не сбилась с такта, но вовремя взяла себя в руки и лишь переспросила:

– Вы сказали, Николя, у этого калеки нет левой руки? Ему лет сорок, и на щеке у него длинный шрам? Его имя – Берг?

– Немного длиннее – Бергман, по-моему. А вот шрама я что-то не приметил, – покачал головой Сорокин. – А вы что – знакомы?

– Петербург – это, в сущности, тоже большая деревня, где все друг друга знают, – заявила мадам. – Разумеется, мы давние знакомые и даже друзья! Но… Неужели вы ревнуете, Николя?

– Может, и приревновал бы, если бы этот субъект не покидал Иркутск в самое ближайшее время. Он, насколько я понял, ожидал здесь лишь вскрытия Ангары. Мне, кстати, поручено лично обеспечить его переправу на катере генерал-губернатора!

Усмехнувшись про себя, Серафима Бергстрем подумала: какой шок произвело бы на этого усатого индюка известие о том, что своей ссылкой она по большому счету обязана именно этому калеке. И еще она подумала о том, что ее немецкие гости прибыли в Иркутск очень вовремя!

– А вот я никогда не каталась по Ангаре, да еще на катере его высокопревосходительства, – вздохнула Серафима.

– О чем речь, моя прелесть?! Когда надо будет переправлять вашего друга, я пришлю к вам нарочного с запиской. Думаю, ваш друг не будет возражать против такой очаровательной спутницы!

⁂

Удаляясь от резиденции генерал-губернатора Горемыкина, Агасфер поднял воротник пальто и поглубже надвинул на лоб шляпу: пронизывающий ветер с Ангары поставил крест на запланированной было прощальной прогулке по городу и вынудил его свистнуть извозчика. Жительство он имел на казенной квартире, в «тюремной слободке», неподалеку от знаменитого на всю Россию Александровского централа. Вместе с супругой Настенькой, без сожаления оставившей Петербург, «инспектор Бергман» занимал небольшой домик о трех комнатах, стоявший в ряду таких же, похожих, ровно близнецы, казенных квартир, в которых проживали тюремные чиновники.

Сам Александровский централ располагался в ложбине между двух высоких гор. В центре – двухэтажное здание из темно-красного кирпича, фасад которого выходил на тракт.

Под крышей над главным входом – большая полуовальная вывеска с позолоченным двуглавым орлом. Над ним – надпись: «Александровская центральная каторжная тюрьма».

Централ был знаменит, без преувеличения, на весь мир. Заключенные попадали сюда из петербургских Крестов, московской Бутырки, варшавской Цитадели, Метехского замка в Тифлисе и других казематов. Одни надолго застревали в здешних камерах, для других централ был лишь этапом на тернистом пути каторжан. Тюрьма пережила смену множества методов воспитания, политических режимов, да и самих хозяев зданий.

Совершив первый свой инспекторский обход централа, Агасфер немало подивился его устройству и порядкам. Эта тюрьма не отличалась строгостью режима, и арестанты чувствовали себя здесь вольготно. Каторжане могли отлучаться из тюрьмы даже в Иркутск, для уголовников был смягченный режим, хотя по их спинам и погуливали розги, практиковался карцер, а руки и ноги порой сковывали кандалы…

Своеобразная революция тюремного перевоспитания преступников в централе, как рассказали «инспектору», произошла в 1880-е годы, когда начальником централа здесь стал некто Сипягин. Чуть позже его произвели в должность иркутского тюремного инспектора, а на его место пришел Лясотович, продолживший и развивший политику своего предшественника. С появлением в Александровской тюрьме этих двух либералов ее каторжный режим коренным образом изменился: вместо системы, основанной на наказании преступников, появилась тенденция к их исправлению гуманным путем.

Розги, кандалы и даже карцеры исчезли. Начальство сделало все возможное, чтобы организовать работы, в которых арестанты были бы заинтересованы. Возник целый ряд мастерских, прибыль с которых шла на улучшение положения арестантов, а третья часть заработка копилась, записывалась на их счет и выдавалась сидельцам по отбытии наказания. В санитарном и гигиеническом отношении тюрьма превратилась в образцовое учреждение.

Агасфер поплотнее закутал голову в башлык: продувало даже в крытом экипаже. С «коллегами» и тюремной администрацией «инспектор» поддерживал подчеркнуто-официальные отношения. Иркутяне, не особо скрывая, отчаянно завидовали заезжему из столицы светилу, над которым не было вездесущего начальства. Бергман приходил на службу в выделенный ему кабинет к восьми часам утра, обкладывался вытребованными с вечера бумагами и до обеда занимался ими. Как именно занимался, никто не знал. Строились различные предположения, из уст в уста передавались самые невероятные сплетни.

К полудню «инспектор» уходил, оставив тюремному делопроизводителю список потребных ему на следующий день справок и дел. Обычно он направлялся прямо домой, обедал, отдыхал, а остальное время до позднего вечера посвящал изучению японского языка, для чего шел к одному из обосновавшихся в Иркутске фотографов или владельцев прачечных.

Изредка «инспектора» видели в местном театре, купеческом или офицерском клубе. Везде он держался сдержанно, в споры не вступал, в друзья ни к кому не набивался.

Его супруга выходила в свет и того реже. Она приветливо принимала у себя соседских дам, делилась столичными рецептами стряпни, однако визиты вежливости отдавала через один. Не сплетничала, больше слушала и молча улыбалась.

В конце концов, на «инспектора» Бергмана и его супругу перестали обращать внимание и принимали такими, какие они есть.

…Агасфер выскочил из экипажа, кинул вознице полтинник и принялся вытирать калоши о железную решетку, прибитую, как и у всех соседей, к нижней ступеньке крыльца.

Супруга, Настенька Стеклова, потащила «Мишеньку Топтыгина» в столовую, по пути стаскивая с него башлык, шинель, калоши и сапоги, и торжественно усадила за стол, на котором красовался очередной ее кулинарный шедевр, приготовленный, как правило, под руководством прислуги, повара-арестанта. Осужденных женщин в Александровском централе было крайне мало, и в прислуги-кулинары охотно шли по разнарядке вчерашние мошенники, грабители и даже убийцы. Бергманам, например, прислуживал молодой карточный шулер Константин, в свободное время развлекавший их карточными фокусами и прочими «пассами и вольтами».

…На обед был сибирский борщ и куриные котлетки. А на «десерт» возле тарелки Агасфера лежало письмо из далекого, казавшегося отсюда призрачным, Петербурга.

Письма Настеньке приходили примерно раз в месяц, и всегда отправитель был один и тот же – Софья Быстрицкая, закадычная подруга еще со времен их совместного пребывания в Смольном. Эти письма Настенька каждый раз отдавала мужу с грустинкой в глазах, ведь на самом деле писала не подруга, и не ей. Автором сих посланий, переписанных аккуратным женским почерком, был начальник Разведывательного отделения Генштаба ротмистр Лавров.

Нынче Агасфер пораньше отпустил Константина, взял письмо, однако в спальню, где обычно расшифровывал корреспонденцию, направился не сразу. Усадив Настеньку на колени, он осторожно погладил ее округлившийся живот и пытливо заглянул в глаза, словно спрашивая: ну, скоро ли?

Жена обняла его за шею, догадливо спросила:

– Что, скоро нам дальше отправляться?

Агасфер молча кивнул:

– Я попросил у Горемыкина для переправы через Ангару его личный катер. Все-таки надежней, льды еще не все прошли…

Несмотря на то что газеты того времени взахлеб писали о европейском облике Иркутска, этот город на далекой восточной окраине России оставался еще во многом далеким от мировой цивилизации.

«Город, благодаря своему удачному местоположению и железной дороге, в торговом отношении занимает одно из видных мест среди городов Сибири, с каждым годом его население увеличивается, ежегодно появляется масса новых построек, – писали досужие репортеры. – Грязь на улицах, прежде достигавшая легендарных размеров, ныне отодвигается все дальше и дальше к окраинам. Главные улицы почти все замощены булыжником. На Большой улице местами имеется даже торцовая мостовая. Тротуары имеются на всех без исключения улицах, на главных – большею частью каменные или асфальтовые. Улицы прямы и широки. Освещение окраин – керосиновое, при помощи фонарей Галкина и других систем, центр же освещается электричеством».

Не менее серьезным оставался и вопрос строительства постоянного моста через Ангару. Два раза в год осеннее и весеннее половодья отрезали город от прочего мира. Остро нуждающиеся вынуждены были переправляться через и без того опасную реку среди огромных льдин.

– И потом, милая, мы отправляемся в путь только через неделю. За это время почти все ледяные поля пройдут!

– А там эти ужасные почтовые тарантасы! – вздохнула Настя. – Впрочем, я слышала, что беременным женщинам такая тряска только на пользу. Укрепляются мышцы!

Поцеловав жену, Агасфер с письмом отправился в спальню.

После расшифровки письмо и вспомогательные коды отправлялись в пылающий камин – Агасфер запоминал содержание сообщений дословно и прятал где-то на дальней полочке своего мозга.

Дела в Петербурге оставляли желать лучшего. Для контрразведки Главного штаба ситуация осложнялась тем, что в острую конкуренцию с ней вступило новосозданное секретное подразделение Департамента полиции министерства внутренних дел – Отделение дипломатической агентуры. Не обходилось и без вездесущего Манасевича-Мануйлова.

Лавров, в частности, писал: «Опираясь на исключительные права Департамента полиции и располагая средствами, во много раз превосходящими средства Разведывательного отделения, упомянутая выше организация стала брать под надзор наблюдаемых нами лиц, перекупать наших или просто запрещать им служить нам, пытаться всячески препятствовать нашей работе, а затем начала вторгаться и в Главное управление Генерального штаба: перлюстрировать корреспонденцию офицеров и учреждать за ними наружное наблюдение. Разведывательное отделение, в конце концов, оказалось сжатым со всех сторон, вся наша работа перешла в режим самоохранения и лишь отчасти на выполнение отдельных поручений, специальная же деятельность свелась почти к одному формализму».

Агасфер знал, что Лавров боролся как только мог. Дело доходило до прямого противостояния директора Департамента полиции Лопухина и военного министра Куропаткина. Последний пытался апеллировать даже к молодому царю, давшему жизнь новому подразделению, однако Николай II, ссылаясь на свою некомпетентность в разведке и контрразведке, постоянно уходил от решения вопроса в чью бы то ни было пользу.

В секретные дела супруга Настенька не лезла – довольствовалась тем, что была рядом с любимым.

Пока Агасфер возился с шифрами и кодами, прибыл посланец генерал-губернатора с огромным свертком. И когда Агасфер вышел наконец из спальни, Настенька с любопытством вертела в руках маузер.

– Осторожно, милая, он может быть заряжен! – Агасфер мягко забрал у жены оружие, взвесил его в руке. – Хочешь, я научу тебя стрелять? Это весьма полезно для нашего путешествия!

Ретроспектива 1

(август 1886 г., Новгород – Одесса)

…Над тюремным корпусом Новгородского острога, двухэтажным зданием с четырьмя круглыми башнями по углам, суетливо чертили небо крикливые вороны. Больше всего птиц было у центральной части корпуса – над встроенной церквушкой, увенчанной небольшой звонницей. На первом и втором этажах левого и правого крыла острога были размещены общие камеры, в башнях – одиночные. В подвальном помещении, непосредственно под церковью, архитектор предусмотрел карцеры. Тюремный дворик был примечателен изрядным количеством хозяйственных построек: сараюшек, амбаров, караульни, кузницы. Здесь же размещался больничный барак и конюшня. На внешнем дворе чернели сырые деревянные бараки для политических заключенных и пересыльных арестантов.

Двухэтажный арестантский корпус вполне соответствовал требованиям закона о размещении заключенных по роду преступления. В нем имелись отдельные камеры для мужчин, женщин и несовершеннолетних. Официальные лица, инспектировавшие тюрьму, отмечали, что в тюремных помещениях острога от сырости воздух «крайне изнурительный и вредный для здоровья».

Помимо центральной, были еще четыре лестницы, расположенные в башнях. Они позволяли, минуя главный вход, попасть из любой части корпуса в специальные огороженные дворики, предназначенные для прогулок заключенных. Все это должно было препятствовать общению различных групп арестантов.

В административном корпусе, рядом с въездом на тюремный двор, находились кордегардии (караульные помещения), комнаты для вновь поступающих арестантов и квартира тюремного смотрителя. Основные хозяйственные постройки (баня с прачечной, конюшня, погреб-ледник) примыкали непосредственно к ограде, в двух углах которой, с внутренней стороны, находились каменные будки-караульни.

В здешних камерах, рассчитанных на 12–15 человек, во время пересылки «утрамбовывалось» до 300 душ – мужчин, женщин, подростков. Люди спали буквально друг на друге. Для отправления естественных потребностей арестантов выпускали во внутренний дворик один раз в сутки, на полчаса. Надо ли говорить, что скверная пища чаще всего не позволяла людям дожидаться этих несчастных 30 минут, и под ругань и пинки сокамерников вынужденные естественные отправления совершались здесь же, в страшной тесноте и ужасной атмосфере.

Начальник острога, узнав, что среди поступивших под его опеку новичков есть знаменитая на всю Европу Сонька Золотая Ручка, решил «развлечься» и распорядился поселить ее в 16-ю камеру, где в атмосфере относительного комфорта обретались шестеро «иванов» – страшных убийц и садистов, которых боялся весь уголовный мир.

Когда тяжелая дверь камеры захлопнулась за Сонькой, арестанты побросали карты и ошарашенно уставились на нежданное видение. Переглянувшись, начали вставать.

– Робя, глянь, какой подарочек нам начальник подкинул!

Двое проворно соскочили с нар, снимая на ходу штаны и готовясь «принять подарочек». Сонька не двигалась с места, лишь пепелила присутствующих презрительными взглядами.

– Ты хто такая будешь? – для порядка поинтересовался старшой камеры, глядя, как товарищи деловито сдирают с Соньки юбку и примериваются к соитию.

– Я – Сонька Золотая Ручка. А ты – хам! А вы – ну-ка, спрячьте поскорее в штаны свои «сокровища», пока не простудились!

– А ну, стой, робя! – рявкнул со своего места старшой. – Не трогте бабу! Ты что, и вправду Сонька?

– А то не видишь! – огрызнулась та, еле живая от страха.

Через пару минут обстановка в камере разительно изменилась. Соньке освободили лучшее место, накрыли армяками угол с собственными экскрементами и отгородили тряпками угол для нужд Соньки. Достали и порезали суровой ниткой соленое сало, выудили откуда-то свежую сайку и несколько вареных яиц.

Начальник острога, ожидавший увидеть через глазок совершенно другое, выругался и возжелал было немедленно «восстановить статус-кво» – переселить Соньку в одну из общих камер. Однако его заместитель отсоветовал:

– Нешто бунта хотите, господин начальник? Ежели Соньку эти варнаки признали, то любое наше покушение на ее личность будет расценено ими… очень плохо! Бунт непременно начнется – а оно нам надо?

Бунта начальник, естественно, не желал. А потому только плюнул и постарался запрятать досаду поглубже. А Сонька так и осталась в 16-й камере, пользуясь неуклюжим вниманием и почтением свирепых «иванов» и изредка развлекая их скудными рассказами о своих прежних похождениях. Так и скоротали время до весны. А в мае следующего года Главное тюремное управление спустило приказ об отправке значительной части арестантов в Одессу, для отправки на каторгу морем.

⁂

Софью Блювштейн (в девичестве Шейндля-Сура Лейбова Соломониак) привезли в солнечную Одессу в специальном тюремном литерном поезде № 2-бис. Вместе с ней из пересыльных камер Нижегородского острога[10] прибыло два десятка женщин-арестанток. Женщин вывели из вагона, около часа подержали на ногах в тупике, пока не подошло еще два литерных тюремных поезда. Тогда всех арестанток согнали в один вагон, возле которого наспех была сооружена будочка для отправления естественных надобностей, и опять велели ждать. Всего арестанток женского пола оказалось 170.

Разнесли традиционные арестантские деревянные ящички с кусками вареной говядины и полуфунтовым ломтем хлеба. Арестантки с жадностью накинулись на еду: еще сутки-двое назад такая пайка показалась бы им сказкой!

– Теперь скорее бы на пароход! – то и дело слышалось вокруг. Но погрузка на пароход задерживалась…

⁂

Для 170 женщин-каторжанок один из нижних тюремных трюмов парохода «Ярославль» пришлось переделывать.

Собственно, трюм для перевозки арестантов Марсельская судостроительная компания соорудила прямо над палубой машинного отделения. Вмещал он 800 «пассажиров». Однако когда «Ярославль» пришвартовался к Карантинному молу в Одессе, первая же комиссия Общества Добровольного флота, в состав которой входили представители Главного тюремного управления, легкомыслие французов забраковала.

– Помилуйте, господа! Это что же получается? Все восемьсот душ в одном помещении будут находиться?! Никак невозможно-с! А посты для караульных где, позвольте спросить? Случись, не приведи господи, бунт – этакая прорва арестантов, собранная воедино, будет совершенно неуправляемой!

Тюремщиков неожиданно поддержали опытные моряки-капитаны:

– А знаете ли вы, господа, что эти восемьсот душ, перебегая по команде сведущего в морском деле человека с правого на левый борт и обратно, буквально за несколько минут способны раскачать судно до его полного оверкиля[11], то бишь опрокидывания?

Представители Марселя попытались возражать, с гордостью указывая на опоясывающие тюремный трюм вертикальные трубы с множеством отверстий по всей высоте.

– Messieurs, veuillez noter prévues des mesures contre une éventuelle émeute! Capitaine de navire il suffit de donner а l’équipe, et la vapeur de la chaudière de la machine а haute température (plus de 600 degrés Celsius instantanément de prison décourage pas niers désir de se rebeller! Ils seront soudés comme des cafards![12]

– Что-с?! Вы предлагаете русским морякам роль палачей? – рявкнул, выступив вперед контр-адмирал из Комитета по устройству Общества Добровольного флота. Его побагровевшая физиономия была столь страшна, что французы предпочли поспешно укрыться за чужими спинами. – Сами сколько крови людской пролили во время своих революций, и нам предлагаете?!

Едва не вспыхнувший международный скандал общими усилиями погасили, контр-адмирала успокоили. Французы признали свою техническую ошибку и предложили за счет компании разделить тюремный трюм по всей его длине решетчатым коридором для пребывания в оном караульных матросов.

И вот – новая проблема! Капитан «Ярославля» Сергей Фаддеич Винокуров, получив разнарядку для перевозки на Сахалин 630 арестантов, в числе коих числилось 170 особ женского пола, немедленно отправился в Одесское агентство Комитета Общества Добровольного флота с мотивированным протестом.

– Как хотите, господа, а везти в двух трюмах вперемежку мужчин и женщин я категорически отказываюсь! Для арестанток женского полу нужно изолированное помещение!

– Ну и что вы волнуетесь? – успокаивал капитана петербургский чиновник, киснущий в Одессе второй месяц и считающий дни до окончания своей служебной командировки. – У вас же на «Ярославле» два раздельных трюма? Вот и разделите арестантов! Мужики потеснятся в одном – не баре, чай! Доплывут, небось…

Винокуров упрямо стоял на своем:

– Ваше превосходительство! Это же чистая математика! Будь мужиков-арестантов хотя бы на полторы сотни меньше – дьявол бы с ними! Можно было бы уравновесить разницу неравномерным размещением палубного груза – но в данном случае весь груз придется размещать вдоль одного борта! Это резко нарушит остойчивость судна даже в условиях плавания в спокойных водах. Однако маршрут «Ярославля» предполагает плавание в известных непогодой и частыми штормами морях!

– Да вы поймите, господин капитан! Литерные поезда с арестантами уже на пути в Одессу. Прикажете разворачивать их и везти арестантов обратно, в пересылки? Или оставить полторы-две сотни душ в Одесской тюрьме, и без того, по моим сведениям, переполненной?

– Пока арестанты не прибыли сюда, надо разделить один из трюмов на две неравные части, пропорционально числу лиц женского и мужского полу, – не унимался капитан.

– А за чей счет, позвольте спросить? Вы же не хуже меня понимаете, что переписка между Главным тюремным управлением и Обществом Добровольного флота займет не один месяц – никто не захочет брать на себя дополнительные расходы! А кормить арестантов нужно каждый день! Голубчик, да поставьте там какую-нибудь переборку из подручных материалов – и пусть плывут! Вам-то, простите, какое дело – чем арестанты будут на своей палубе заниматься? Лишь бы не бунтовали, да верхних пассажиров не пугали.

– Ваше превосходительство, вам самому-то не смешно? Деревянную переборку изголодавшиеся по бабам арестанты зубами перегрызут уже к концу первого дня пути! Начнут баб делить. Как? Известное дело, кулаками! А для капитана неприятности! Тем паче – с горе-караульными, про которых мне почему-то позабыли упомянуть! Не далее как вчера, ваше превосходительство, я случайно узнал, что Главное тюремное управление в видах экономии отказывается комплектовать «Ярославль» опытными караульщиками. И охранять мой «живой груз» будут два десятка обычных военных матросиков, которых перебрасывают по долгу службы во Владивосток! Они мне тут, полагаю, наохраняют! Что же мне – со старшим помощником вместо них караульную службу всю дорогу нести? Так и я этой службы не знаю… Не знаю, и знать, ваше превосходительство, не желаю!

Его превосходительство подавил зевок. Взятый Обществом курс на комплектование командного состава исключительно лучшими военными капитанами имел и свою оборотную сторону. Многие из назначенных капитанов плавали с известными во всем мире флотоводцами, были лично знакомы с членами императорской фамилии. На такого не рявкнешь, к порядку чинопочитания не призовешь. Нажалуется своему покровителю – и прости-прощай теплое местечко!

Пришлось обещать принять самые срочные меры.

Хотя единственной срочной мерой в данном случае оставались деньги. Куда ни кинь, а надобно немедленно кидаться в ножки местным богатеям, просить, умолять, взывать к патриотизму…

Настроение у его превосходительства было напрочь испорчено.

Потом была медленная погрузка на пароход, предваряемая медицинским осмотром, сверкой «статейных списков» с их фигурантами, тщательным обыском отправляемых через два океана арестантов.

⁂

Личность Соньки Золотой Ручки привлекла на Карантинный мол Одесского порта не только зевак, но и десятки газетчиков, в том числе московских и петербургских. Да и приличная одесская публика пропустить такое зрелище, естественно, не могла. Имела место, разумеется, и описанная затем в сотнях публикаций дерзкая выходка мадам Блювштейн – та лихо срезала у подозвавшего легендарную мошенницу градоначальника Зеленого золотые часы. Которые, впрочем, тут же преподнесла их сконфуженному градоначальнику в подарок.

Выругавшись как грузчик с Привоза, но, сохраняя лицо, Зеленой криво улыбнулся аферистке, и под смешки и аплодисменты толпы похвалил ее за ловкость рук.

Соньку в числе остальных женщин определили в носовую часть левого трюма – позже капитан рвал на себе волосы за свою «галантность» – решение оборудовать женский арестантский отсек трюма именно в носовой части, куда входило парусиновое жерло вентиляционной шахты диаметром около сажени. Такое же жерло вентилировало правый трюм. Оба, разумеется, были разделены крепкими решетками – но какая решетка удержит изголодавшихся без женского полу и арестантов, и матросов!

Глава вторая

(май 1903 г., Иркутск – Забайкалье)

Выпроводив штабс-капитана Сорокина еще на рассвете, Серафима решила было еще поспать, однако ее чуткое ухо уловило тихий разговор «немецких путешественников», и сон как рукой сняло. Серафима накинула пеньюар и босиком по ледяным доскам пола направилась на голоса.

У двери комнаты, занятой гостями, она остановилась, прислушалась и удивленно подняла брови: немцы говорили по-русски! Стукнув в дверь костяшками пальцев, она тут же толкнула ее и вошла в комнату, освещенную двумя свечами.

Гости, лежавшие каждый на своей кровати, при неожиданном появлении хозяйки сели с напряженными лицами. У одного рука была засунута под подушку, второй успел достать своей револьвер. Узнав хозяйку, он нехотя спрятал оружие.

Одного из своих гостей мадам Бергстрем вспомнила, как только увидела. Немец или австриец, некогда он был связным ее любовника, Анатолия Гримма. Гауптман Гедеке, довольно хамоватый тип с прозрачными, словно у гадюки, глазами. Второго она не знала, однако, судя по офицерской выправке, он тоже был из военных. Имен, которыми гости представились при первом появлении, Серафима не запомнила.

Она зевнула, присела к столу, достала из кармашка пеньюара изящный портсигар с египетскими папиросками и вопросительно вскинула брови, ожидая, что кто-нибудь из мужчин галантно предложит даме спичку.

– Вообще-то, насколько я слышала, в Европе не отменены правила вежливости, согласно которым мужчины, а тем паче офицеры, должны при появлении дамы вставать, – небрежно заметила Серафима. – И Россия здесь исключением не является, господа немецкие путешественники. Кроме того, разве вы не видите, что дама желает закурить?

Гедеке насмешливо покосился на Серафиму, не пошевелив и пальцем. Зато его спутник подскочил, накинул халат, выхватил из кармана спички, зажег одну и поднес мадам чуть подрагивающими пальцами.

– Вы более похожи на джентльмена, – пыхнув дымом, одобрительно отметила хозяйка и тут же перешла на немецкий язык. – In Ihrem Dorf haben Sie bestimmt war, ein gewissenhafter Lehrer, Herr Offizier! Ich mich nicht Irre?[13]

Неуверенно улыбнувшись, второй покосился на Гедеке, явно не поняв обращенной к нему фразы. Гедеке зевнул и закинул руки за голову.

– Терентьев, сядьте! Барышня проверяет ваше знание немецкого, не более. А вы успокойтесь, фрау Серафима. Устраивать нам экзамен вас никто не уполномочивал! Да, мой коллега – русский офицер, и это все, что вам положено знать.

– Не хамите, Гедеке! – начала злиться Бергстрем. – В конце концов, вы у меня в доме! И этот дом, между прочим, иногда посещает полиция – в порядке надзора над ссыльной. Я же здесь до сих пор в ссылке, если вы не знали! Как вы полагаете, Гедеке, что скажет полиция, застав у меня дома «немецкого путешественника», не знающего родного языка? Зачем вы приехали? Уж это я, наверное, имею право знать?!

– Успокойтесь, фрау. Мы завтра же – вернее, уже сегодня – съедем с вашей квартиры. Мне тоже не по душе жить в притоне, посещаемом русскими штабными офицерами. А наша истинная цель – не ваше дело!

– Не мое? Ха-ха! Подумаешь – секрет Полишенеля! Гедеке, вам нужен Берг!

– Откуда вы узнали, черт вас побери? – вскочил на ноги Гедеке. – Подслушиваете наши разговоры? Ваши ушки можно и укоротить, Schmutzige Hure!

– Ты называешь меня грязной шлюхой?! – мадам Бергстрем, не вставая со стула, ловко запустила в Гедеке кувшином, от которого тот едва увернулся.

Вскочив, она направилась к дверям. Однако Гедеке уже понял, что явно перегнул палку. В два прыжка он догнал хозяйку, обхватил за талию и принялся извиняться, не обращая внимания на пощечины, оплеухи и плевки разъяренной женщины.

– Терентьев, да не стойте вы как столб! Дайте ей воды! – простонал Гедеке, едва успевая уворачиваться. – Иначе она никогда не успокоится! Дорогая Серафима, ну простите вы, наконец, расшатанные нервы старого солдата!

Наконец мадам Бергстрем, все еще тяжело дыша, снова села за стол, сунула в рот папироску. На сей раз Гедеке сам услужливо поднес ей спичку.

Сделав несколько глубоких затяжек, Серафима с иронией поглядела на топчущихся неподалеку мужчин:

– Господа офицеры, вы бы хоть оделись, что ли… Щеголяете в исподнем перед дамой! А я пока, так и быть, приготовлю кофе…

Вернувшись с подносом и кофейными принадлежностями, она застала гостей одетыми и даже улыбающимися. Гедеке принял у хозяйки поднос, разлил по чашечкам кофе.

– Совсем даже неплохо! – оценил он. – Вот уж не подумал бы, что в глубокой российской провинции можно получить отличный кофе!

– Иркутск – это не провинция, а, скорее, перекресток торговых путей из центра России на ее окраины и в Китай, – заметила хозяйка. – Кроме того, область буквально набита золотом, а в самом Иркутске коммерсантов-миллионщиков больше, чем в Петербурге или Берлине. Здешние золотопромышленники привыкли получать самое лучшее – именно поэтому полки здешних магазинов более напоминают столичные, нежели провинциальные. Но не будем отвлекаться, господа! Я полагаю, вы прибыли сюда, имея вполне конкретную цель. И эта цель – калека Берг!

– Вы правы, госпожа Бергстрем. Начнем сначала: откуда вы знаете про наш интерес к Бергу? Я беру назад свое предположение о подслушивании, ибо мы с коллегой называли его в своих разговорах несколько иначе. Итак?

– Извольте! Я получила пять лет каторги за покушение на Берга и его петербургского хозяина, полковника Архипова. К сожалению, я только ранила обоих. А о вас, Гедеке, мне рассказывал еще и мой друг, Анатолий Гримм. Ему, кстати, повезло меньше, нежели мне: он попал на настоящую каторгу.

– А вы, мадам, отделались ссылкой?

– У русских есть поговорка, Гедеке: не имей сто рублей, а имей сто друзей…

– Понятно… Значит, прожив в Иркутске почти полгода, вы присматривали за появившимся здесь же Бергом?

– Вы не поверите, Гедеке, но о том, что этот проклятый калека тоже здесь, я узнала случайно, и только нынче вечером. Знаете, иногда штабные офицеры, пытаясь подчеркнуть свою значимость и пустить даме пыль в глаза, выбалтывают лишнее. Вчера, пригласив меня на прием к здешнему миллионщику Сиверсу, мой знакомый, адъютант генерал-губернатора, заговорил о балах-маскарадах. И тут же проболтался о том, что знает здесь одного человека, для которого вся жизнь стала таким маскарадом. Несколько наводящих вопросов – и я узнала про Берга. Жаль, что он должен вот-вот уехать отсюда. Узнай я про него раньше – могла бы найти случай рассчитаться с ним за все!

– Не беспокойтесь, мадам: вам наверняка представится такая возможность. Недаром же мы с коллегой спешили в Иркутск изо всех сил. И если вы поможете нам…

– А почему, собственно, я должна помогать вам, Гедеке? – пуская дым колечками, спокойно поинтересовалась Серафима.

– То есть как это почему? – возмутился молчавший до сих пор Терентьев. – Ведь именно он, по вашему же собственному признанию, сломал вам всю жизнь!

– Это моя личная месть Бергу! Мое с ним личное дело! А у вас, насколько я понимаю, задание. Приказ. Если вам нужна моя помощь – заинтересуйте меня, господа!

– Если вам нужны деньги, то это, думаю, вполне решаемо, – Гедеке оценивающе поглядел на хозяйку. – Сколько вы хотите за свою помощь, мадам?

– Речь не о деньгах, Гедеке! Мне нужны чистые документы и возможность уехать в Европу.

– Неужели вы полагаете, что у меня с коллегой полные карманы бланков паспортов на все случаи жизни, мадам? – возмутился Гедеке. – И потом, вы правы, мы действуем не сами по себе. Чтобы увезти вас с собой в Европу, мне нужна санкция начальства. А связаться с ним я могу, лишь вернувшись в Петербург.

– Значит, мы не договорились, Гедеке, – невозмутимо пожала плечами Бергстем. – В таком случае действуйте сами. И для начала покиньте мой дом, господа! Как я уже упоминала, сюда регулярно наведывается полиция. И вы можете ее заинтересовать – в конце концов, я даже не знаю степени надежности бумаг, которые позволили вам пересечь границу империи и свободно передвигаться по России. Если вас разоблачат и арестуют, то и я вполне могу сменить этот уютный дом на тюремную камеру либо каторгу!

– Дайте подумать, мадам! – Гедеке забарабанил пальцами по столу.

Приказ полковника Рунге был однозначен: необходимо выполнить задание и вернуться в Австрию. Кокаинист Терентьев и эта самодовольная шлюха – «расходный материал», не более того! В Европе им делать нечего! Кроме того, тащить через границу наверняка находящегося в розыске Терентьева и ссыльную бабу – безумный риск! А если удастся расправиться с Агасфером, за которым стоит столь серьезная структура, как Разведывательное отделение, то риск возрастает в разы! Хвала создателю, что Терентьев не понимает этого, его интересует только вовремя полученная доза кокаина. А вот проклятая баба умна, но она и пальцем не пошевелит, пока не получит серьезных гарантий насчет своего будущего. А какие он, Гедеке, может дать ей гарантии?

– Относительно наших бумаг вам не следует беспокоиться, госпожа Бергстрем, – наконец заговорил он. – Они вполне надежны: и личные документы, и всевозможные разрешения, и согласования русских министерств. Что касается вас, то мое руководство рассматривало вопрос о заявленной вами нынче цене за свою помощь. Хотите верьте, хотите нет – но в сейфе нашего посольства в Петербурге лежат и ваши новые документы, которые помогут вам покинуть Россию. Мне не разрешили везти их с собой из соображений безопасности. Если вы поможете нам – документы ваши! Не пожелаете помочь – что ж, распрощаемся, и живите как хотите!

– Врете, Гедеке! – Серафима нервно раздавила в пепельнице докуренную папиросу и тут же закурила новую. – Чтобы дать такой ответ, вовсе не обязательно было так долго думать.

– Но я имел в виду, извините, собственную безопасность, мадам! – нашелся Гедеке. – Точного плана устранения Берга пока нет. Не исключено, что акция устранения получит большой резонанс. Согласитесь, что в таком случае одному выскользнуть из России гораздо легче, чем целой группой.

– Что ж, это похоже на правду. Хорошо, я согласна. Можете на меня рассчитывать, Гедеке! Но учтите: если после выполнения задания вы бросите меня и попытаетесь скрыться, я подниму шум! Не успеете вы добраться до границы, как вас будет искать вся полиция России!

– У меня и в мыслях такого не было, – слукавил разведчик. – Значит, по рукам?

Целуя руку мадам, Гедеке подумал, что баба есть баба: Серафима своей угрозой окончательно подписала себе приговор.

⁂

После завтрака Гедеке отправился за картой местности в «Книжную торговлю Синицына» и на поиски нового жилья, а Терентьеву был поручен закуп продовольствия и походного снаряжения. Перед тем как уйти из дома, Терентьев нашел повод переговорить с Серафимой тет-а-тет.

Несколько смущаясь, он поинтересовался у мадам – нет ли у нее здесь знакомого надежного аптекаря, у которого можно было бы приобрести немного кокаина без рецепта врача? Мадам пообещала подумать и, возможно, решить эту маленькую проблему. Про себя же она подумала, что запас потребного Терентьеву зелья хранится, скорее всего, у Гедеке, благодаря чему тот и держит напарника на коротком поводке. Что ж, второй «поводок» не будет лишним – во всяком случае, для нее!

Встретилась группа, как и договаривались, в кафе-кондитерской при «Магазине игрушек Кальмера» на Пестеревской улице. По наблюдениям Серафимы Бергстрем, в будние дни посетители сюда захаживали редко, а бонны с подопечной малышней были слишком заняты приглядом за шалунами, чтобы обращать внимание на посторонних.

Атлас карт Иркутской области, купленный Терентьевым, вполне удовлетворил Гедеке. Сибирский почтовый тракт начинался в черте Иркутска, у переправы через Ангару, у придела Троицкой церкви. Далее наезженная дорога пролегала вдоль реки Иркут через большие деревни Смоленское, Веденское и Мотское. Далее, судя по карте, тракт шел тайгой через прибайкальские сопки до села Култушное, откуда поворачивал на юг, в Монголию.

Место засады было определено сразу – за селением Мотским, где к тракту вплотную подступала тайга. Привлекало это место и тем, что отсюда после «акции» можно было быстро вернуться в Иркутск и по действующей железнодорожной линии отбыть в Петербург.

Чтобы не возбуждать подозрений полиции, от подготовки к «экспедиции» мадам освободили. Ее помощь на этом этапе, как галантно выразился Терентьев, была чисто консультативной. Она подсказала, где и у кого можно по сходной цене купить лошадей и объемный тарантас. Легкую коляску для быстрого возвращения решили купить у другого торговца – во избежание досужих сплетен и неудобных вопросов. На этой же коляске должна была прибыть к месту засады и сама мадам – убедившись, что тарантас Берга «взял старт» после переправы через Ангару и обогнав его.

Терентьев купил в оружейном магазине два охотничьих карабина и винчестер с запасом патронов, пару биноклей, а в «Приисковой торговле Ложкин и сыновья» 10 фунтов динамита в шашках, капсюли с гремучей ртутью и пару фунтов черного пороха – для подрыва основного снаряда.

Скривившись от буйной фантазии Терентьева, Гедеке повернулся к Серафиме:

– Надеюсь, вы сможете разыскать до начала операции для себя что-нибудь более подходящее для тайги, нежели длинную юбку и модную шляпку, мадам? Возможно, нам придется возвращаться обратно кружным путем.

– Полагаете, что, пригнав коляску и предупредив о том, что Берг выехал, я не заработаю обратный билет в Европу? Не беспокойтесь, Гедеке! – усмехнулась Бергстрем. – У меня есть мужская одежда специально для таежных странствий!

Помолчав, она добавила:

– Не забывайте, что у меня к Бергу свой счет! Я просто мечтаю самолично всадить в него пару пуль и ни за что не упущу возможность сделать это!

⁂

По удивительному совпадению, в тот же день, только ближе к вечеру, над таким же атласом оценивали свой маршрут и Берг с Настенькой.

– Первую перемену лошадей сделаем в Веденском, – рассуждал вслух Агасфер. – Это около двадцати пять верст от Иркутска. Поглядим, как наш малыш перенесет этот первый участок пути. Если он будет бунтовать, а его мамочка почувствует себя неважно – заночуем там. Если все будет нормально – рискнем еще на один перегон, до Мотской. Там заночуем непременно, а с утра пораньше – дальше двинем: до Култушного дорога трудная, через тайгу, с подъемами…

Настенька только вздыхала, подперев щеку кулачком, а второй рукой слегка похлопывала и поглаживала круглеющий живот – словно уговаривала своего еще не родившегося малыша: ты уж потерпи, милый! Не подведи завтра…

⁂

План устройства засады пришлось несколько раз менять: затянувшаяся весна внесла свои коррективы. Если в Иркутске последние почерневшие остатки снега можно было увидеть только в общественном парке и скверах, то за городом снежный покров вплотную подступал к тракту. Добравшись к концу первого дня пути до селения Мотское и переночевав на почтовой станции, Гедеке и Терентьев с утра двинулись дальше, мрачно поглядывая по сторонам и выбирая место засады. Отъехав от села версты три, Гедеке приказал возничему остановиться, выпрыгнул из тарантаса и поманил спутника.

– Ну и как вы представляете себе закладку динамитного заряда, Терентьев? – закуривая, поинтересовался он, показывая глазами на дорогу.

Тракт отнюдь не был пустынным. В обе стороны катились колымаги, тарантасы и целые обозы. Накануне же Терентьев клялся и божился, что, по его сведениям, тракт в это время года безлюден. Он предложил заложить в одну из ямок динамит, выведя на обочину капсюль с гремучей ртутью, соединенный с основным зарядом коротким запальным шнуром. Исполнитель должен был залечь в кустах, в нескольких саженях от тракта, и в нужный момент подорвать заряд – либо под лошадьми, либо под самой повозкой. Этого можно было достичь выстрелом по капсюлю, что на близком расстоянии казалось вполне осуществимым. Ошеломленного взрывом Агасфера предполагалось добить из двух стволов, труп спрятать где-нибудь неподалеку в тайге, а самим на легкой коляске, которую должна была пригнать Серафима, тут же вернуться в Иркутск. А там – в спальный вагон поезда Иркутск – Петербург, и – прощай, Азия!

Слушая накануне этот бред, Гедеке не высказал никаких возражений: лично он собирался после выполнения задания возвращаться в Вену один, оставив на тракте рядом с трупом Агасфера заодно бездыханные тела никчемного кокаиниста и вздорной бабы Бергстрем.

Однако вопросы возникали один за другим. Где, например, спрятать до поры до времени свой тарантас и коляску, на которой приедет Серафима? На дороге их не оставишь: встречные и попутные колымаги, заметив стоящий у обочины тарантас, обязательно остановятся, поинтересуются причиной остановки, а то и помощь предложат. В тайге тоже не спрячешься: сугробы по обеим сторонам дороги исключают возможность добраться до зарослей даже пешком. А уж с коляской и тарантасом – и думать было нечего!

Оставалось одно: возвращаться в Мотское и ждать мадам Серафиму там. Как только она сообщит о приближении тарантаса с Агасфером, выдвинуться пешком по тропинке вдоль тракта, залечь где-нибудь в зарослях, дождаться противника и беглым огнем из двух карабинов и винчестера расправиться и с ямщиком, и с Агасфером. А заодно и с ненужным балластом, хмыкнул про себя Гедеке.

⁂

Переправа через бурную реку прошла удачно. Капитан катера ловко маневрировал между последними крупными льдинами, несущимися по устью Ангары, и даже успел показать путешественникам виднеющуюся в клубах тумана скалу Шаман.

– Существует красивая легенда про эту скалу. Хотите расскажу? – предложил капитан, и, не дожидаясь согласия путешественников, начал рассказывать.

…Старый седой Байкал раньше был добр, и больше всего на свете любил свою дочь, красавицу Ангару. Байкал мечтал выдать ее замуж за Иркута, но своенравная красавица и могучий Енисей полюбили друг друга, и однажды Ангара сбежала к своему любимому. Разгневался Байкал, поднял великую бурю. В страхе разбежались звери, разлетелись птицы, а отец кинул вслед дочери огромную скалу, которая упала на ее горло. Задыхаясь, Ангара просила у Байкала прощения, умоляла дать ей хоть немного воды, чтобы не погибнуть от жажды. Но он так и не простил своенравную дочь. И сказал ей: я могу дать тебе только свои слезы…

– И вот, господа, уже тысячи лет красавица Ангара несет в Енисей только отцовские слезы. А буряты каждый год приносят на скале Шаман жертвы грозному старику: боятся, что однажды простит он свою дочь, сорвет скалу, и тогда вода из его глубин затопит всю землю! Поучительная история, не правда ли, господа путешественники?

Настя, прижавшись к мужу и со страхом глядя на шумные волны, только кивнула. Равнодушным к легенде остался и штабс-капитан Сорокин, сопровождавший Агасфера с супругой по приказанию генерал-губернатора. Искоса поглядывая на офицера, Агасфер про себя только посмеивался: еще до отправки катера штабс-капитан признался ему, что хотел прокатить на катере заодно и даму сердца. А та возьми да и не приди…

Расстроенный женским коварством, Сорокин сколько мог задержал отправку, мерил причал крупными шагами, однако в конце концов махнул рукой, поднялся на борт и скомандовал: «Отчаливай!»

Впрочем, во время переправы он немного успокоился, повеселел и даже помог уложить в приготовленный тарантас немалый багаж путешественников. А на прощанье эффектно вручил Агасферу подарок Горемыкина: его личную «подорожную», согласно которой на территории Иркутской области путешественники имели преимущественное право на первоочередность проезда и на лучших лошадей.

– Впрочем, сегодня вы и так поедете по тракту первыми! – Сорокин небрежно кинул к козырьку два затянутых в белоснежную перчатку пальца и направился обратно к причалу.

– Осмелюсь поправить – не первыми, – усмехнулся в густые усы начальник почтовой конторы. – С час назад дамочка какая-то рванула раньше вас, господа проезжающие. И почему-то на легкой коляске – ну, казенных лошадей она у вас вряд ли перехватит: видимо, недалеко собралась! Так что доброго вам пути!

Приметив, что Берг расчехлил винчестер, усатый начальник покачал головой:

– От лихих людей бережетесь, сударь? Зряшное дело! До станции Култукской можете ехать спокойно. Это на юге, где тракт к Монголии поворачивает, «чаерезы» попадаются. Да и вам-то они не помеха!

– «Чаерезы»? – переспросил Агасфер.

– Ну да, «чаерезы». С юга купцы чай везут, так эти черти к последней повозке пристраиваются и норовят срезать на ходу пару тюков с чаем, – пояснил усач.

Окинув оценивающим взглядом округлившуюся фигурку Насти, он лично принес две лишние охапки сена – чтобы не так колдобины чувствовались. Заботливо застегнул матерчатые, с кожаными вставками, боковины тарантаса.

– Это пока ветерком с Байкала прохватывает, – напутствовал он. – А как за ту сопку заедете, так она вас от ветра прикроет. Тогда уж сами регулируйте – когда открыть верх, когда прикрыть. Ну, пошел!

Лошади легко сдвинули с места тарантас на длинных дрогах и шустро покатили его по тракту. Настенька перекрестилась. Дальний путь начался…

⁂

Вернувшись на почтовую станцию в Мотском, Гедеке объяснил тамошнему смотрителю причину возвращения плохим самочувствием, и вместе с Терентьевым занял одну из комнат для господ проезжающих. Однако отдыхать он не собирался и немного погодя, захватив спутника, отправился прогуляться по деревне.

Село оказалось большим, дома добротными. Нашелся здесь и трактир, куда «немецкие путешественники» сразу же заглянули. И уже через полчаса свели дружбу с несколькими местными обитателями, которые охотно рассказали про тракт то, что нельзя было вычитать ни в одном путеводителе.

Самым интересным для Гедеке оказалось наличие вдоль основного тракта параллельной дороги, хотя не такой широкой и ухоженной, как основная. Скорее, по отзывам местных, это была широкая тропа. И именно по ней предпочитали ходить крестьяне окрестных сел. Почему? Да потому, что основной тракт использовался, помимо своего основного предназначения, еще и как каторжанская дорога. Раз в неделю, а то и чаще, по нему шли на восток колонны арестантов.

– А арестант, он арестант и есть, – дыша водкой, словоохотливо объясняли собеседники. – Кому охота в острог-то маршировать? Арестанты то и дело от конвойных сбегают: кто на ночевке кандалы подпилит, кто разогнет их с помощью товарищей. Офицер, старший команды, утром партию пересчитает – глядь: одного-двух арестантов в этапе не хватает! Сбегли! Облавы устраивать, партию задерживать невыгодно, да и бесполезно. А на следующую ночевку надо каторжан поголовно сдать, чтобы счет сошелся – иначе офицеру неприятности могут выйти. Вот и придумали ушлые люди, в случае нехватки арестантов, ловить встречных крестьян, да и в строй их! И никому потом ничего не докажешь, пока не доведут до острога. Там, конечно, могут и разобраться – ежели не поленятся запросы писать в те деревни, на которые тот «приблудный» арестант укажет. Но дело это долгое, муторное – в общем, крестьянское население, чтобы не рисковать понапрасну, по тракту не ходит. Для того тропку и набили параллельную!

– Понятно, Терентьев? – выходя из трактира, покрутил головой Гедеке. – Вот вам и самый простой план! Лишь бы по той дороге коляска прошла. Да и пешком пару-тройку верст в крайнем случае можно пройти, а там напрямик, через тайгу к тракту. Шлепнем проклятого калеку – и обратно! А пока давайте поищем эту параллельную дорогу, и на всякий случай найдем резервное жилье. Нам только и не хватало на почтовой станции нос к носу столкнуться с Агасфером, который непременно будет здесь, в Мотском, ночевать!

Тропинку нашли быстро. Пройдя по ней с полверсты, Гедеке прикинул, что она вполне проходима для легкой коляски.

– Ну, что вы молчите, будто язык проглотили? – накинулся он на обратном пути в село на Терентьева. – Хотя, кажется, я вас понимаю. Потерпите: сейчас вернемся, найдем место для ночевки, и получите свою порцию порошка!

– Господин Гедеке, а зачем нам ликвидировать мадам Бергстрем? – неожиданно спросил Терентьев.

– Боже, неужели вы успели влюбиться в эту стерву? – удивился Гедеке. – Или вы вообще имеете жалостливое сердце? Подумайте: зачем она нам? Удирать через пол-России со ссыльной без документов – себе дороже! Как это говорят? «Мавр сделал свое дело – мавр может уходить!»

– Все равно как-то… подловато, – стоял на своем Терентьев. – Можно после акции оставить ее в Иркутске и уехать потихоньку!

– Неужели вы не помните ее угроз, Терентьев? Она ясно заявила, что поднимет шум, если мы ее бросим. Нам до Петербурга добираться по железной дороге больше недели – а она возьмет и заявит в полицию про подозрительных «немецких путешественников». Телеграф в России работает исправно, и нас там встретят! У нас надежные документы, но вас могут опознать, друг мой! По-моему, вы достаточно наследили перед тем, как бежать из России в первый раз – разве не так? Так что отбросьте эту славянскую мягкотелость: ликвидация мадам – вынужденная мера!

– Рассуждая так, и я для вас лишняя обуза, господин Гедеке.

Тот чертыхнулся про себя: надо срочно усыплять подозрительность этого кокаиниста!

– Не берите в голову лишнего, мой друг! – Гедеке похлопал спутника по плечу. – Мы вернемся в Европу вместе. Вы мне нужны, в конце концов!

⁂

Вопреки опасениям Агасфера, начало путешествия на тарантасе не вымотало супругу. После ночевки в съезжем доме в Мотском Настя встала бодрая и даже успела до завтрака пройтись по селению и купить настоящей сибирской сметаны. Узнав о ее беременности, жена начальника почтовой станции, поохав, предложила в дополнение к сену еще и перину, и теперь изнутри корзина тарантаса представляла из себя уютное «царское ложе».

Одно было плохо: ехать приходилось в полулежачем положении: ни посидеть, ни переменить позу было невозможно. Поэтому Агасфер не удивился, когда уже через полторы-две версты Настенька выразила желание немного пройтись пешком – чтобы размять затекшие ноги.

Вознице каприз пассажиров не слишком понравился, однако он возражать не стал, лишь предложил:

– Вы, господа хорошие, пешком чапайте, а я, чтобы не киснуть, вперед потихоньку поеду. Чего на месте-то стоять? Устанете – свистните, я вас дождусь.

Агасфер и его спутница пошли вслед за уехавшим немного вперед тарантасом. Тракт в эти утренние часы был пустынным, а таежную тишину лишь подчеркивал пересвист каких-то невидимых с дороги птиц.

– Ой, Мишенька, гляди: подснежник! – Настя от радости даже захлопала в ладоши, заметив у обочины, под навесом потемневшего сугроба бледно-голубой цветок с мохнатыми узорчатыми листьями.

Подбежав к находке, она не торопилась срывать цветок, – сняв перчатки, осторожно гладила кончиками пальцев нежные лепестки.

– Да ты оглянись, Настенька, их тут много! – усмехнулся Агасфер. – Вон еще один, и вон…

Звонкую тишину вдруг нарушили хлопки выстрелов. Агасфер удивленно поднял голову и сразу все понял. Кто-то стрелял по тарантасу, остановившемуся саженях в пятидесяти впереди.

Стреляли явно из нескольких стволов, причем вспышки выстрелов, насколько успел заметить Агасфер, сверкали совсем близко от тракта, из зарослей кустарника, отделенного от дороги длинным сугробом.

Подскочив к жене, присевшей на корточки рядом с подснежником, Агасфер прижал ее к себе, громко шепнул на ухо:

– Не вставать! Ложись, Настена!

– Что там такое, Миша?

– Пока не знаю. Ложись, тебе сказано!

– Но тут грязь, я перепачкаюсь! – попробовала от растерянности протестовать жена: ее супруг еще никогда не говорил с ней таким голосом со стальными интонациями.

Стрельба впереди продолжалась, от повозки летели щепки. Возничий, осознав неожиданную опасность, при первых выстрелах скатился с козел и распластался на дороге, закрыв голову руками.

Ругая себя за беспечность, Берг силой уложил Настю на дорогу, склонился над ней:

– Настенька, я тебя прошу: ни в коем случае не вставай, что бы ни случилось! Наше оружие в повозке, я должен непременно добраться до него!

– Я тебя не пущу! – Настя вцепилась в рукав мужа. – Ты попадешь под пули! Тебя убьют!

– Нас всех убьют, если мы ничего не будем делать, милая! Я буду очень осторожен, клянусь! В конце концов, я солдат и знаю, как надо вести себя под обстрелом! – Агасфер говорил очень быстро, успокаивающе поглаживая Настю по голове. – Видишь, на другой стороне дороги довольно глубокая отводная канава. Я перекачусь в нее и доползу до тарантаса…

– Тебя убьют! – заплакала жена. – Не пущу!

– Тихо! Плакать будем потом! Слышишь – выстрелы стихают! Они, по-видимому, изрешетили тарантас и сейчас подойдут ближе, чтобы убедиться в том, что расправились с пассажирами! Подойдут, увидят, что в повозке никого нет, и начнут нас искать! Милая, лежи! Лежи, что бы ни случилось! Когда я подползу к повозке, мне, возможно, придется громко стонать или кричать, изображая раненого. Не обращай на это внимания! Главное – не вставай! Они стреляют из-за пригорка – чтобы добраться до тарантаса, им придется как-то перебраться через высокий сугроб. А это не так просто – снег очень глубокий! Я должен успеть!

Последнюю фразу Агасфер произнес уже из отводной канавы. Оценив рельеф местности, он сообразил, что от засады этот участок дороги прикрыт сугробами и кустарником. И поэтому не пополз, а, согнувшись вдвое, побежал вперед.

Тем временем выстрелы смолкли. Настя, едва сдерживая желание встать, через сугробы всматривалась в пригорок, откуда стреляли. Вот оттуда появились темные фигуры – одна, вторая, немного погодя – третья… Фигуры – тоже ползком – выбрались из кустарника и добрались до снежной гряды, отделяющей их от дороги. Здесь ползти было уже невозможно.

Помедлив и, видимо, посовещавшись, фигуры встали на ноги и, держа тарантас под прицелом, стали перебираться через снежную гряду. Как и предсказывал муж, снег был глубоким и рыхлым, и оттого разбойники, проваливаясь по пояс и выше, двигались медленно.

Приподнявшись на руках, Настя стала искать глазами мужа. Он полз через дорогу так, что от разбойников его прикрывал тарантас. Настя закусила зубами ладошку, чтобы не закричать: а что, если лошади сейчас пойдут? Удивительно, что они во время перестрелки стояли смирно. Сейчас они рванутся, и ее Мишенька окажется на виду у разбойников!

Вот Берг, добравшись до повозки, поднял руку – очевидно, начал расстегивать матерчатую боковину повозки. Встал на колени, пытаясь добраться до оружия, – и проклятый тарантас заскрипел, слегка качнулся. Разбойники заметили это, на мгновение замерли. Потом передний, выкрикнув какую-то команду, бешено рванулся вперед. Двое других опять начали стрелять.

До Насти донесся крик боли, она узнала голос мужа. Забыв про все, о чем он ее предупреждал, она вскочила на ноги, рванулась было вперед – и замерла, увидев, что он уже стоит за задним колесом повозки с маузером в руке. Вот он поднял длинный ствол – но почему-то направил его не в сторону разбойников, а вперед.

Грянул одиночный выстрел, и тут лошади рванули с места, оставив Агасфера один на один с застрявшими в снегу разбойниками.

Маузер снова несколько раз полыхнул огнем, и двое нападавших, уронив ружья, уткнулись в снег. Третий, видимо, невредимый, рванулся назад, по проделанной им в снегу глубокой борозде. Вот он выбрался из сугроба и побежал к кустам – в этот момент маузер еще два раза полыхнул длинными языками огня. Разбойник, застонав, упал.

Не опуская пистолета, Агасфер подошел к вознице, продолжавшему неподвижно лежать на дороге, потрогал его сначала носком сапога, потом похлопал протезом по спине, что-то сказал. Возница с опаской поднял голову, осторожно встал сначала на четвереньки, потом распрямился, выбил об колено шапку и неуверенной рысью кинулся догонять лошадей.

Тут уж Настенька не выдержала. Всхлипывая, она побежала к мужу, обхватила его руками, прижалась лицом к грязной дорожной бекеше.

– Ну-ну, Настенька, успокойся! Все уже кончилось, видишь? Никто не стреляет, наш противник разгромлен…

– Кто они, Мишенька? Господи, как я боялась за тебя!

– Бояться уже нечего, – улыбнулся Агасфер. – А кто они – сейчас узнаем! Возница приведет лошадей, достанем жерди, чтобы способнее было по снегу пробираться – и поглядим. Только ты уже, душа моя, глядеть будешь из тарантаса, поняла?

– Ты их?..

– Одного точно, наповал. Второй вроде шевелится. А третьего я специально обезножил для допроса – слышишь, как воет?

Выдернув из подкатившей повозки несколько длинных жердей-дрог, соединяющих переднюю и заднюю часть тарантаса, Агасфер, не выпуская из руки маузера, с помощью возницы бросил их на снег. Как по мостику, добрался сначала до неподвижных фигур в сугробе, подобрал карабины и швырнул их на дорогу. Перевернул обоих лицами вверх. Зажав маузер подбородком, пощупал жилки на шеях разбойников. Разогнулся, и в этот момент снова загремели выстрелы, на сей раз явно револьверные: стрелял третий разбойник. Агасфер подхватил маузер, и, почти не целясь, выстрелил. Темная фигура выронила револьвер, раскинула руки и замерла.

Агасфер подошел к фигуре, подобрал валявшийся револьвер и в глубокой задумчивости вернулся к повозке.

– Миш… Кто это был? – стараясь не глядеть на убитых, спросила Настя.

– Ты не поверишь, Настенька: меня пыталось догнать мое прошлое. Двое мужчин и одна женщина. Кстати, это она стреляла в меня в Берлине и по возвращении оттуда ранила полковника Архипова. – Агасфер повернулся к топтавшемуся рядом с повозкой вознице: – Есть в Култуке телеграфная контора, борода?

Тот снял шапку, по-солдатски вытянулся:

– Так точно, ваш-бродь, имеется!

– Ты чего тянешься? Я не офицер, – поднял брови Агасфер. – А вот ты, судя по всему, воевал. Правильно?

– В артиллерии, ваш-бродь! Вторая восточная кампания!

– По-солдатски действовал, молодец! – похвалил Агасфер. – А скажи, почему лошади не рванули сразу, как стрельба учинилась?

– Дык я, ваш-бродь, прежде чем на дорогу сигануть, вожжи успел на оглоблю намотать, – возница широко улыбнулся щербатым ртом. – А вы, ваш-бродь, чтобы стронуть екипаж, ухо одной лошадке прострелили!

– Настенька, у нас в аптечке, кажется, что-то кровоостанавливающее было? Дай, пожалуйста, нашему ямщику, пусть лошадку полечит… И надо ехать. Мы, кажется, уже изрядно выбились из графика, не так ли? О происшествии по телеграфу сообщим иркутским властям – пусть разбираются! И встречным господам проезжающим об инциденте сообщим. Если порожняком едут – может, кто-нибудь согласится захватить тела для опознания иркутской полиции.

Ретроспектива 2

(август – сентябрь 1886 г., Индийский океан)

Решетки, перегораживающие вентиляционные рукава, продержались до Порт-Саида, когда немыслимая жара, усиленная накаленной палубой, вынудила арестантов сбрасывать одну одежку за другой.

Еще до входа в Суэцкий канал капитан, согласно традиции плавучих тюрем Добровольного флота, отдал приказ расковать арестантов. Двое матросов, пыхтя, спустили в разделяющий трюм коридор пару походных наковален, и корабельный кузнец за полдня освободил мужчин-арестантов от их оков.

Расковка арестантов не была ни наградой за хорошее поведение, ни проявлением гуманности. Опыт прежних сплавов показал, что жара и высокая влажность способствуют появлению на коже застойной сыпи, которая быстро превращается в кровоточащие гнойные язвы. А тяжелые железные оковы только способствовали размножению этих язв.

Кроме того, тюремная администрация не желала давать лишних поводов к озлоблению запертых в раскаленные клетки невольников. К слову сказать, партии кандальников, отправляемые пешим ходом через Сибирь, тоже расковывались. И не по случаю жары – просто опытные партионные офицеры знали, что арестанты и сами могли довольно легко освободиться от кандалов, хорошенько намылив лодыжки и кисти рук. И тогда снятые кандалы в случае бунта становились страшным оружием в руках каторжников.

Между тем жара усиливалась с каждым днем. Первыми до костюма Адама разоблачились арестанты-мужчины. Женщины в кофтах с длинными рукавами и юбках до лодыжек продержались на день дольше – а потом одна за другой начали сбрасывать одежду. Сначала телеса из приличия обматывались неким подобием индийских сари[14], а потом слабый пол, плюнув на стыдливость, тоже стал расхаживать по своей плавучей тюрьме в чем мать родила. На крайний случай – прикрывшись чем-то вроде набедренных повязок. Напрасно старший помощник капитана Промыслов взывал к совести узниц, или хотя бы к естественной женской скромности – многие, назло начальству либо из женского упрямства, поскидывали с себя последние лоскутки.

В отчаянии Промыслов написал капитану докладную, в коей снимал с себя всякую ответственность за нравственную обстановку в тюремных трюмах. На «военный совет» был приглашен и пароходный доктор Паламарчук, из малороссов.

– А шо я могу поделать с этими бесстыдницами? – развел он руками. – Прикажете забинтовать их? Так шо толку-то? От этакой жары да сырости у арестантов неминуемо возникают гноящиеся язвы. И нагота, что ни говори, лучший способ для их профилактики… Нехай голышом ходют – варнакам до ихних прелестей все одно через решетки не добраться.

Однако если от вида обнаженных женских тел, в большинстве своем молодых, мужчины-арестанты из соседнего трюма испытывали только моральные страдания, военные морячки из караульной команды, пользуясь своим свободным состоянием, весьма скоро нашли для себя практический выход из положения.

Не трогая перегораживающую из парусиновых рукавов решетку, они ножами прорезали в ней лаз, горловина которого, благодаря продетой в сделанные по краям разреза дырочки, моментально стягивалась и маскировалась на случай тревоги. И вот как-то вечером, когда «Ярославль» встал на ночную стоянку у одной из станций в Суэцком канале, в женском отделении появились первые «пластуны»-разведчики из числа экипажа.

Для порядка повизжав (впрочем, не слишком громко), женщины-арестантки тут же доказали, что у женщин более практический склад ума, нежели у мужчин.

– Чаво приперлись, служивые? А подарочки принесли? – встретил моряков разноголосый хор.

Старухи же, выскочив вперед и заслонив собой более аппетитных товарок, начали ставить условия:

– Никак молодого тела захотелось, господа матросики? Извольте-позвольте! Только нынче у нас молодухи в полтинник идут! Да нам, старым, за «сватовство» по гривеннику! Без торговли! А иначе шум до начальства вашего подымем!

Матросы переглянулись: такого оборота они не ожидали.

– Да на что вам деньги, бабочки? – попробовали они пойти на хитрость. – Все одно завтра старпом обыск в арестантском трюме устроит и все поотбирает!

Но старухи были непреклонны.

– Бабочки, да ведь это грех вам! – попробовали зайти с другого «борта» пластуны. – Кто со служивых деньги-то за енто дело берет? А мы так, по любви…

– По любви, так и мотайте отседа побыстрее! Нет полтинничков – нет молодух!

Пошептавшись, караульные матросы решили не сдаваться. Посыпались обещания «важнеющих» подарков – не сейчас, конечно, а чуть погодя, после стоянки на острове Цейлон, где матросов непременно отпустят в увольнительную на берег.

– Такие платочки вам принесем, бабочки, – все на Сахалине вашем обзавидуются! Ну, хорош бегать-то от нас, словно от чумовых! Чё, убудет от вас?

Но арестантки стояли, как говорится, насмерть:

– На Цейлоне вашем вас то ли пустют на берег, то ли нет – про то нам неведомо! Опять-таки: мужчины – известные обманщики! Вам лишь бы попользоваться нашей доверчивостью… А денюжки нынче требуются! Так что другого разговора не будет!

Матросы опять пошептались, потом один из них, кряхтя, уполз через лаз со строгим наказом товарищей – кровь с носу добыть плату за «любовь». Караульный, несший охранную вахту в коридоре между отделениями и отчаянно завидовавший смельчакам, начал строжиться:

– Давайте там быстрее, робяты! Разводящий нагрянет – всем на орехи достанется!

– Да хоть ты не зуди, судорога! – шипели на него смельчаки. – Сам же, сволочь, в наш лаз после вахты лезть собрался!

Пока переругивались, вернулись посланцы, принесли две новенькие николаевские полтины и горсточку мелочи для старух. Те, хихикая, пропустили матросов, распялили какие-то тряпки, из-за которых вскоре донеслись мучительные охи и вздохи…

– Как зовут-то тебя? – Спохватился после «сеанса любви» один матросов, торопясь попасть ногами в штаны форменки.

– Тебе кака разница? – хихикнула новоиспеченная жрица любви. – Думаешь, тебя единого дожидаться тута буду? Нету больше полтинничка? Ну и вали по холодку отсель!

Удовлетворенные «первоходки» выползли через лаз, на ходу обмениваясь впечатлениями. А через несколько минут, пыхтя, через «тоннель любви» полезла следующая тройка матросов, держа в крепких зубах приготовленные монеты.

Так продолжалось до самого рассвета, под завистливое улюлюканье мужиков-арестантов. Утром же, во время традиционного обхода старпома арестантских трюмов, кто-то из каторжников, видимо, не удержался – донес о нарушении Промыслову.

Тот немедленно побежал к капитану. Караульных, свободных от вахты, выстроили на юте и долго пугали трибуналом во Владивостоке. Старшине же, хранившему скудное жалованье своих подопечных, было сказано прямо: еще один выданный караульщикам аванс – и трибунал ему обеспечен точно!

Тем не менее простая и бесхитростная жизнь в женском арестантском отделении продолжала бить ключом и в следующую, и в последующие ночи. Не помогли и устраиваемые капитаном и его помощниками засады. Вскоре к караульщикам-«лазутчикам» практически открыто присоединились многие из членов экипажа «Ярославля» – у тех с наличностью было получше. Жрицы любви подняли тарифы до 70 копеек за визит – но это мало кого останавливало!

Видя явные нарушения режима со стороны экипажа, осмелели и арестанты, сидевшие в одном отсеке с арестантками, но отделенные от них поспешно воздвигнутой перед самым выходом в море решеткой. Они, разумеется, полтинников за «акт любви» и не думали давать – у многих просто-напросто не было денег. Однако женщины твердо стояли на своем: или плата за удовольствие, или никак! Зажиточные арестанты покряхтели, поматерились и полезли за нычками[15], зашитыми в одежду или ловко укрытыми в подметках котов[16].

Получив гонорар – бумажные рублевики, скрученный в тугие трубочки, – предприимчивые корабельные путаны становились у решетки на коленки, задирали юбки и прижимали круглые зады к прутьям.

Выглядело все это, конечно, по-скотски: парочки прижимались, каждый со своей стороны, к решетке, и судорожно дергались, стараясь поскорее закончить «свидание».

Капитану вскоре надоело нести ночные вахты одному – по каким-то необъяснимым причинам всякий раз его непреодолимо клонило в сон. Сию «необъяснимость» мог бы, если б захотел, разъяснить кок, подсыпавший по просьбе команды в вечерний чай капитана кое-какое снадобье. В общем, капитан вынужденно махнул рукой на непотребства – тем более что пароход вскоре вышел в Красное море, и удушающая жара сменилась прохладными ветрами, заставившими арестантов вспомнить о своей одежде. Стало чаще штормить, и «Ярославль», тяжело переваливаясь с одной огромной волны на другую, стал все чаще черпать бортами серую морскую воду. Непотребства все это, разумеется, не прекратило – но значительно снизило их количество.

Арестанты из правого трюма, отделенные от левобортников широким коридором, могли только с завистью наблюдать за любовными развлечениями матросов и своих товарищей и заниматься онанизмом. Направленная капитану «петиция» о несправедливости с требованиями поменяться трюмами с товарищами успеха не имела: здесь уж капитан твердо стоял на своем.

⁂

Сонька в этих оргиях участия не принимала. Не то чтобы никто не обращал внимания на довольно миловидную женщину, которой едва минуло 35 лет. Скорее уж наоборот: европейская знаменитость привлекала и самых молоденьких матросов – всякому было бы лестно при случае небрежно упомянуть о том, что нынче вот «оприходовал» ту самую Соньку Золотую Ручку. К ней неоднократно подступались с недвусмысленными предложениями – она же только недобро ухмылялась. А на слишком настойчивых в упор глядела своими глазами цвета стали так, что матросики мгновенно тушевались и отступали, ища женщин посговорчивее. Заняв самое прохладное, обдуваемое место в трюме, Сонька с той же недоброй улыбкой обмахивалась веером, сделанным из тряпочек и щепочек, и о чем-то напряженно размышляла. О чем? О чем могла думать мадам Блювштейн, кроме как о побеге?

Попробовать обольстить одного из караульных? Такие прецеденты в ее жизни бывали – взять тот же побег, организованный для нее молодым надзирателем смоленского тюремного замка Василием. Влюбившись в знаменитую аферистку с чарующим голосом, он сумел вывести Соньку из тюрьмы. Убежали они недалеко – до поля с одиноким стогом сена, в котором стареющая аферистка подарила Василию единственное, что может дать мужчине спасенная женщина. Она и сама наслаждалась тогда в минуты короткой свободы молодым и сильным телом, словно предчувствуя, что это последняя в ее жизни настоящая любовь. Пусть короткая, на часок, но любовь. Ей было искренне жаль Васю-Василька – она-то знала, что он сейчас заснет, а она потихоньку исчезнет, оставив ему одно-единственное будущее – уже мчащуюся по следам беглецов погоню, каторгу и кандалы…

Там, в стогу, Сонька нашептывала Василию ласковые слова, однако насчет своего собственного будущего не слишком обольщалась. Европейская известность, многочисленные портреты и сам стиль ее работы сделали аферистку легко узнаваемой в любом обществе. Два-три дня, максимум неделька на воле – вот и все… В России ее загнали, как обессилевшую лань. И за границу уже не проскочить – в каждой казарме пограничной стражи развешаны ее портреты.

А жаль, вздохнула Сонька. Последние года три-четыре она часто задумывалась о старости, о дочерях и их будущем. Там, в Европе, она благоразумно сделала несколько тайников, в которых хранила наиболее ценные ювелирные изделия и драгоценные камни. Ни одному следователю, ни на одном суде она так и не призналась, что где-то хранится на черный день часть ее добычи. Дерзко отшучивалась, ссылалась на свое мотовство, на слабую женскую память.

Часть драгоценностей она даже сумела превратить в звонкую наличность – но ее было немного. Чтобы дорого продать легко узнаваемую ювелирку, нужно время, нужен доверенный мастер, способный не только сделать колье, диадемы и ожерелья неузнаваемыми, но и сохранить их для заказчицы. А ей с этим никак не везло! Мастера или бездарные попадались, или совсем бессовестные: когда она после очередной неприятности с арестом или короткой отсидки являлась за своим добром, ее нахально не узнавали, грозили полицией, приказывали убираться прочь.

И все равно припрятанной добычи могло хватить до конца ее дней – нужно было только время, неспешный поиск хороших мастеров-ювелиров и страна, где она не успела наследить. В общем, время, время и время – которого у нее уже, считай, не было…

И с товарками по тюремному пароходу отношения не складывались. Она открыто презирала этих недалеких бабенок, в основном мужеубийц или поджигательниц, охотно раздвигающими ноги перед матросней за жалкие полтинники. Да еще и с шуточками, прибауточками, скабрезностями в адрес «лентяев» или «неумех». Она не осуждала их вслух – но ведь женщины очень чутки на отношения! И товарки платили ей той же монетой – презрением.

Когда шальная волна – вот удивительно, даже порой во время полного штиля – неожиданно захлестывала распахнутые по случаю жары иллюминаторы и начинала плескаться чуть ли не под коленями, эти плебейки заставляли вычерпывать воду и ее, Соньку. Когда это произошло впервые, мадам Блювштейн лишь отвернулась, грубо, по-мужски выругав «мокрощелок». Однако тут же получила увесистый удар черпаком по голове.

– А ну-ка, еще раз скажи, что не будешь убираться вместе со всеми! – яростно подступила к ней здоровенная бабища.

Сонька умела быстро ориентироваться. И мгновенно сообразила, что одной против сотни разъяренных женщин ей не устоять. Забьют, изуродуют, а матросики только посмеются над гордой аристократкой. Не говоря ни слова, она встала, взяла черпак и принялась вместе со всеми вычерпывать воду.

Однажды ее грубо растолкали ночью. Сонька соскочила со своей шконки с черпаком в руках и услышала презрительный смех.

– Смотрите, бабоньки, фря-то наша совсем умом тронулась: и спит с черпаком! Иди, аристократка, человек тебя сурьезный к решетке кличет!

– Неужели этому сурьезному человеку вас, б…ей подзаборных, мало? Не пойду! – и Сонька решительно полезла на свою шконку.

– Гляди, не проторгуйся, девонька! – опять захохотали бабы. – Нужна ты ему больно со своими обвислыми цыцками! Дело у Семы Блохи к тебе какое-то!

«Ивана» Сему по кличке Блоха Сонька знала. И слышала о нем много: такой, коли захочет, любую молодку мигом и безо всяких полтинников на карачки поставит. Коли зовет такой, надо идти…

Сонька, хоть и спала голой, как все, накинула халат, и, обходя сопящие парочки, направилась к решетке, разделяющей левый отсек трюма надвое.

Сему Блоху она заметила не сразу: раскачивающиеся под коридорным потолком фонари рассыпали повсюду причудливые тени. А Блоха сидел в уголке, только прищуренные глаза посверкивали в полутьме.

– Ну, здравствуй, Софья! Садись-ка рядом, разговор сурьезный к тебе имею!

Помолчав, Сема Блоха удивленно покрутил головой:

– Скажи мне кто лет этак пять назад, что с бабой по самому что ни на есть мужскому делу советоваться стану – плевка бы пожалел на того человека!

– Ну и не советуйся, – фыркнула Сонька. – Я тебя не заставляю…

– Не дерзи! Такое ценить надо! Ты, говорят, женщина головастая, пятерым мужикам в сообразительности фору дашь. И «масть» у тебя недаром в нашем деле наивысшая. Я вот, например, простой вор. А ты на высшей ступени – аферистка! Образованная, несколько языков знаешь, в любом обществе своей выглядишь…

– Сема, ты меня ведь не за комплиментами ночью поднял, а? Наши «мокрощелки» и так своими воплями спать не дают. Позвал советоваться – советуйся, а не тушуйся!

– Ладно… Ну, предупреждать тебя насчет язычка короткого даже не буду – само собой! Должна знать, как каторга с такими поступает. А дело у меня вот какое: подумали-помыслили мы с товарищами и решили захватить кораблик наш, «Ярославль». Что скажешь, Софья?

Глава третья

(июнь 1903 г., Владивосток)

Агасфер осторожно тронул супругу за плечо, накрытое медвежьей шкурой. Настя застонала, высунула из-под шкуры голову.

– Ну, что там, Миша?

– Почти приехали, радость моя! – Агасфер улыбнулся, в который раз казня себя за то, что подверг беременную жену столь тяжкому испытанию. – Озеро Ханка! Мы стоим у устья, грузим на пароходик дрова и ждем попутного ветра!

– Силы небесные… А что потом?

– Нам надо доплыть на баркасе до селения Каменный Рубанов. Там мы в последний раз – клянусь! – сядем на лошадей и уже к вечеру прибудем в селение Встречное. Дальше, моя радость, только водный путь! На баркасе доплывем до Речного, там, согласно депеше, нас ждет военный катер «Абрек». На нем мы и доберемся до Владивостока! Всего каких-то два-три часа!

– Силы небесные! – голова Насти исчезла под мохнатой шкурой.

Агасфер немного покривил душой. До «Абрека» еще предстояло почти 55 верст пройти по реке Суйфун до Речного. А там – последняя ночевка, и уже только потом встреча с военным катером. Какая великая все же страна – Россия!

Но какой бы великой она ни была, через 30 часов «инспектор Бергман» с супругой сошли на берег на каменный причал порта Владивосток.

Над серыми волнами бухты Золотой Рог с криками метались чайки. Командир катера «Абрек», получивший еще на причале какую-то срочную депешу от вестового, наспех козырнул только что высадившимся пассажирам и отдал команду отдавать швартовы.

Причал был абсолютно пуст, если не считать двух грязных собачонок, рывшихся в куче мусора. Настя обессиленно присела на дорожный сундук:

– Вот он какой, оказывается, краешек русской земли… Мишенька, а тут хоть гостиницы есть?

Не успел Агасфер ответить утвердительно, как издали послышался стук копыт. Извозчик? Оказалось, это был казачий патруль. Казаки, заметив путешественников, подъехали прямо к ним.

– Здравствуйте, господа! – поздоровался сотник. – А то мы слышим, что «Абрек» вроде к причалу подходил. Подъезжаем – а катера нет, одни пассажиры. Позвольте осведомиться – издалека ли будете, господа хорошие?

– Нынче из Иркутска, а вообще-то из Петербурга, – Агасфер пожалел, что перед высадкой не надел мундир, и представился: – Титулярный советник Бергман. А это моя супруга, Анастасия Васильевна.

Сотник спрыгнул с коня, взял его в повод.

– Гос-с-споди И-исусе, нешто вы, ваше благородие, вдвоем с супругою этакую страсть вытерпели? С самого Иркутска пешим ходом?

Он недоверчиво и даже с некоторым испугом поглядывал на Настю, так и не вставшую со своего сундука.

– Ну почему же пешим? – поправила она сотника. – Примерно половина пути пришлась на реки и всякие попутные водные артерии. Господин казак, а гостиницы у вас во Владивостоке есть?

– Помилуйте! Ну конечно! Вы же устали! Мартынов, аллюр три креста: за извозчиком! – распорядился сотник, однако тут же, оглядев кучу багажа на причале, поправился. – Двух извозчиков сыщи, Мартынов! Духом!

Через полтора часа, блаженно развалившись на перинах лучшего номера гостиницы «Европа», Настя все же пожаловалась спутнику, что-то писавшему за столом гостиничного номера:

– Миша, мне до сих пор кажется, что подо мной все качается и плывет! Так пла-а-авно и медленно… У тебя нет такого ощущения?

– Это бывает, Настенька. Подобное ощущение будет преследовать тебя несколько дней, потом… потом пройдет – если мы не успеем погрузиться на пароход для последнего рывка на Сахалин!

Заслышав стон с кровати, Агасфер засмеялся:

– Это будет большой пароход, и плавание займет всего два-три дня! Вот только когда он придет – никто не знает. Так что отдыхай, милая.

– А ты?

– Я человек служивый. Пойду здешнему начальству представляться – визиты делать. Доктора-акушера для тебя поищу. Есть ли тут такой вообще? Да и город хочу поглядеть – когда-то еще попадешь во Владивосток!

⁂

Агасфер знал о некотором своеобразии в управлении огромной областью, городом и его портом. Дело в том, что во Владивостоке начала нового века находились три совершенно независимых руководящих лица – военный губернатор области, комендант крепости Владивосток и командир порта. Нечего и говорить, что в этой ситуации от военного губернатора требовался немалый такт и великосветское чутье, чтобы постоянно избегать межличностных конфликтов.

Вице-губернатор, исполняющий должность своего начальника во время его пребывания в Японии на водах, охотно принял приезжего из центра России – тем более что, судя по красовавшейся на столе зарядной машинке для набивки папирос, иных дел на ближайшие часы у него не предвиделось. Он с изумлением оглядел визитера, одетого в мундир Главного тюремного управления, просмотрел предъявленные бумаги и с видимой неохотой отложил в сторону коробку с табаком, готовыми папиросами, отставил и саму машинку.

– Господин Бергман? Милости просим, милости просим! Ну, рассказывайте, рассказывайте – как там Расеюшка?

Узнав, что посетитель и сам давненько не бывал в российских столицах, а прибыл в Приморье по почтовому тракту из Иркутска, да еще и с женой в интересном положении, вице-губернатор всплеснул ладошами, заахал – не сводя при этом внимательного взгляда с трех массивных перстней с крупными камнями, украшавшими правую руку гостя.

Подивившись отчаянности титулярного советника и его супруги, вице-губернатор, наконец, перешел к делам:

– Итак, вы имеете предписание попасть на Сахалин. При всей кажущейся близости этого острова от наших пенатов… – Вице-губернатор неопределенно ткнул большим пальцем в огромную карту Восточной Сибири, висевшую на стене за его спиной. – Так вот, при всей кажущейся близости острова попасть туда не так просто, господин Бергман! А уж выбраться оттуда, – хихикнул хозяин кабинета, – а уж выбраться обратно еще сложнее, уверяю вас!

Как выяснилось, никакого регулярного сообщения с Сахалином нет – ежели не считать кораблей Общества Добровольного флота, дважды в год отвозящих на остров партии каторжан из самой Одессы. Да, эти «добровольцы» делают попутную остановку и во Владивостокском порту. Один из них, кстати говоря, должен подойти недельки через три согласно телеграфной депеше из Коломбо. Но корабли сии – грузо-пассажирские, и, кроме арестантов, везут на Дальний Восток в основном груз.

– Если не ошибаюсь, на «Ярославле», прибытия которого мы ожидаем, имеется всего одна или две каюты первого класса, сделал задумчивое лицо вице-губернатор. – И эти каюты вполне могут быть заняты чиновниками островной администрации, возвращающимися, скажем, из отпусков. На «Ярославле» наверняка есть свободные места на так называемой пассажирской палубе. Но помилуйте, господин Бергман, удобно ли вам, да еще с беременной женой, с неделю, а то и больше, дней десять, мучиться в этаких условиях?

– А почему неделю? – ловко вставил вопрос Агасфер. – Я слышал, что большой корабль идет отсюда до Сахалина не более двух суток!

Вице-губернатор снисходительно улыбнулся, встал и поманил гостя поближе к карте.

– На Сахалине есть лишь два обжитых людьми поселения. Одно из них пост Корсаковский, вот здесь. – Он ткнул в точку на карте незажженной папиросой. – Тут всего два-три острога, десяток домишек для персонала и телеграфная контора. Больнички – и той нет, насколько я осведомлен. А здесь, на западном побережье, – папироса поползла по карте выше, – располагается главная тюремная столица под поэтическим названием пост Дуэ. Там резиденция губернатора острова, основное скопище тюрем, угольные копи и вечно разбитый причал, к которому рискует причаливать лишь личный паровой катер островного начальства. Вот туда-то, милостивый государь, вам и следует направляться!

– Так почему неделя-то? – стоял на своем Агасфер.

– Потому что в Корсаковском посту пароход из Одессы будет выгружать часть груза, высаживать часть арестантов и забирать на борт тех, кто нуждается в серьезной медицинской помощи. А поскольку персонал в Корсаковском, как бы это помягче сказать… В общем, редкие пьяницы и бездельники, чего уж там! Ну и сами понимаете, сударь мой, спешить им совершенно некуда!

Некоторое время Агасфер осмысливал услышанное, потом, вычленив наиболее важное, поинтересовался:

– А вот вы упоминали вечно разбитый причал в каторжанской столице, как ее – Дуэ?

– Да-да, Дуэ. И что же?

– А как же тогда производится выгрузка грузов, высадка и посадка пассажиров?

– На баржах, милостивый государь! Капитан большого судна ложится в дрейф напротив Дуэ, как можно скорее грузит баржи товарами, людьми и отправляет их на берег. Вообще должен заметить, господин титулярный советник, что моряки страшно не любят Татарский пролив! Во-первых, там очень быстро и безо всяких угрожающих признаков возникают сильнейшие штормы. А во-вторых, дно Татарского пролива представляет собой практически монолитную каменную плиту, за которую не зацепишься никаким якорем! Так что на время шторма – пока он не кончится, корабли уходят под материковский берег и там маневрируют двигателями и парусами, чтобы не разбиться о скалы…

– М-да-а, – Агасферу даже не надо было изображать потрясение: подобные новости способны испортить настроение кому угодно.

– Однако, милостивый государь… – Вице-губернатор вытянул из-под кителя цепочку с часами. – Однако прошу меня простить, но у меня время обеда-с! Желудок барахлит, доктора требуют строгости в соблюдении режима питания!

Поскольку у Агасфера осталась масса вопросов, а местный чиновник и не думал приглашать его составить компанию за обедом, то он решил пригласить вице-губернатора сам.

– Рад бы, да не могу! – прижал руки к груди вице-губернатор. – Откровенно говоря, это мне следовало бы пригласить вас к себе – обедаю я дома, но супруга, знаете ли, страшно нервничает при появлении в доме посторонних людей. Так что простите великодушно, но в следующий раз – непременно!

Чиновник принялся торопливо рассовывать по ящикам стола курительные принадлежности, и разочарованному Агасферу ничего не оставалось, как заметить, что, судя по количеству заготовленных папирос, курит господин вице-губернатор изрядно, а ведь это вредно для здоровья.

– Ну что вы, сударь, я и вовсе не курю! – рассмеялся чиновник. – Это так, баловство, можно сказать! Заготовлю пару-тройку сотен, да и сдам во флотскую лавочку! Мелочь, конечно, пустячок-с, зато по субботам, когда пулечку расписать компания собирается, не надо у супруги денег на игру просить… А что касается пообедать со вкусом, то могу рекомендовать вам ресторацию Бронштейна, «Морской клуб», либо клуб купеческий, основанный самыми крупными здешними предпринимателями. Видели, небось, вывески повсюду – торговый дом «Кунст и Альберс»? Он же «Немецкий клуб». Так вот, это они и есть! Ну а за сим вынужден откланяться, милостивый государь! Возникнут вопросы – заходите в любое время!

Еще раз попрощавшись уже на крыльце присутствия, вице-губернатор засеменил куда-то вдоль домов, составляющих, надо полагать одну из улиц Владивостока. Агасфер решил, что ему тоже пора возвращаться в гостиницу, к жене. Кликнув извозчика, он приказал везти его в какую-нибудь приличную ресторацию, где подают обеды на вынос, и тут же был подвезен к заведению Бронштейна.

Заведение, как и весь город, пустовало. Появление посетителя, приехавшего к тому же на извозчике, вызвало у обслуги тихий ажиотаж. У Агасфера поинтересовались – что господину угодно?

Агасфер объяснил, что поселился в гостинице «Европа» с супругой, которая пока слишком слаба после перенесенного пути, чтобы выходить на улицу. И пообещал, что если доставленный обед понравится, то он заключит с хозяином договор на поставку в гостиницу также завтраков и ужинов.

Пока Агасфер знакомился с меню, кто-то из обслуги послал за хозяином заведения. Господин Бронштейн с крошками в окладистой бороде вручил Агасферу свою визитную карточку и обещал доставить новым клиентам истинное удовольствие.

К удивлению Агасфера, меню ресторации было весьма обильным и разнообразным. Преобладали в нем блюда из дичи. Договорившись о том, что обед доставят в гостиницу через час, Агасфер на прощанье поинтересовался наличием во Владивостоке докторов акушерского направления.

Весь персонал ресторации всполошился: как?! Господину требуется медицинская помощь, а он отвлекается на пустяки?! Агасферу едва удалось успокоить людей, пояснив, что его жена находится в положении, и до прибытия парохода он бы желал организовать за ней профессиональный присмотр и уход.

В общем, доктора обещали прислать в гостиницу вместе с обедом, а может быть, и раньше: один из официантов помчался куда-то по улице, даже не сняв передника. Агасфер, в свою очередь, поспешил в гостиницу.

Приезжие пообедали доставленными кушаньями, приняв на «десерт» визит доктора, смиренно дожидавшегося окончания обеда в гостиничном коридоре.

Несмотря на скромность, доктор Якобзон оказался весьма знающим специалистом, не опустившимся в глубокой провинции. Как выяснилось, он выписывал массу специальных журналов, в том числе и на немецком языке. И был, таким образом, в курсе если не последних новинок медицины, то предпоследних – наверняка.

Он же предложил Агасферу совершить вместе с ним прогулку по вечернему Владивостоку, пообещав познакомить со всеми местными достопримечательностями, а также показать самую главную – «Немецкий клуб».

Агасфер имел особые виды на эту торговую фирму, и, разумеется, согласился, поинтересовавшись для приличия, не повредит ли это практике доктора? Тот печально улыбнулся: нет, не повредит…

Настенька охотно отпустила супруга: было видно, что месячное путешествие ее сильно вымотало.

Не спеша прогуливаясь по полупустым улочкам, Агасфер за какой-то час узнал о Владивостоке много нового.

Залив Петра Великого, на побережье которого расположен Владивосток, стал известен в Европе только в 1852 году благодаря членам экипажа французского китобойного судна, случайно совершивших зимовку в бухте Посьет. По некоторым сведениям, эти же китобои в 1851 году посетили и бухту Золотой Рог.

В 1856 году английское судно «Винчестер» из состава англо-французской эскадры, искавшей российскую эскадру во время Крымской войны, посетило бухту Золотой Рог. Англичане назвали ее Порт-Мей.

В 1859 году генерал-губернатор Восточной Сибири Муравьев-Амурский, обходя на корабле берега залива Петра Великого, обратил внимание на хорошо укрытую бухту. Она напоминала бухту Золотой Рог в Константинополе, и генерал-губернатор предложил назвать ее так же, а на берегах приказал учредить военный пост, который он же поименовал Владивостоком. 20 июня 1860 года военный транспорт «Маньчжур» основал военный пост, который теперь уже официально получил название Владивосток. Солдаты и матросы приступили к постройке поста. Этот день официально считается днем основания города. В 1862 году военный пост переименовали в порт, а для увеличения объемов внешней торговли ему присвоили статус порто-франко – свободного порта.

Торговый дом «Кунст и Альберс», ставший впоследствии широкой коммерческой сетью на Дальнем Востоке, был основан в 1864 году.

Немало интересного узнал Агасфер и об улицах восточного форпоста российской цивилизации. Самые первые улицы Владивостока были выстроены вдоль северного побережья бухты Золотой Рог. Располагались они весьма произвольно, поэтому, по свидетельству очевидцев, город с моря был практически незаметен – сплошная зелень! Позже в густых зарослях прорубили параллельно бухте широкую просеку, ставшую Американской улицей – в честь корвета «Америка», исследовавшего залив Петра Великого. Понадобилось пятнадцать лет, чтобы городские власти сочли название Светланская более подходящим – на фрегате под таким названием эти края посетил великий князь Алексей Александрович.

– Ну, вот и «Немецкий клуб», – остановившись на углу Светланской, доктор показал глазами на фешенебельное здание в два этажа. – Приличных людей швейцар пропускает без членских карточек, так что не волнуйтесь! Если ваша милость сумеет понравиться господину Даттану[17] – попадете на Сахалин очень быстро. Он, кстати, бывает здесь ежевечерне.

Чтобы отблагодарить человека, потратившего значительную часть на медицинский осмотр супруги (гонорар за визит Якобзон брать пока категорически отказался) и экскурсию по городу, Агасфер предложил ему зайти в клуб и выпить по стаканчику хереса. Однако доктор отказался, и, развернувшись, торопливо направился в обратную сторону.

Как он и предсказывал, швейцар не стал чинить препятствий новому во Владивостоке человеку. Поклонившись и сняв фуражку, он лишь попросил записаться в журнале посетителей.

Устроившись в укромном уголке обеденной залы, Агасфер заказал большую кружку темного пива и стал с любопытством осматриваться. Народу в клубе пока было, как и предсказывал доктор, немного: немцы – народ пунктуальный и трудолюбивый, до пяти часов пополудни их от амбарных книг и арифмометров не оторвать. Русской речи в зале почти не слышалось – говорили вокруг по-немецки, на голландском и английском языках. Подивился Агасфер и крайней малочисленности здесь японцев: в том же Иркутске людей монголоидной расы было не в пример больше.

– Позволите составить вам компанию? – вопрос был задан явно для проформы, ибо толстяк-бородач в светлой паре и с обширной лысиной уже угнездился за столиком Агасфера. И тут же представился: – Генрих Шнитке, оптовая торговля. Впрочем, как и почти все прочие присутствующие.

Агасфер привстал, отрекомендовался: Михаил Берг, инспектор Главного тюремного управления.

– Вот это меня и заинтересовало, сударь мой! – густо захохотал толстяк. – В гостинице человек записался Бергманом, здесь в журнале – Бергом. Как же на самом деле?

Агасфер улыбнулся:

– Знаете, герр Шнитке, это можно назвать данью уважения обоим родителям: матушка моя в девичестве имя Бергмана носила. Так что стараюсь вот, пополам почтение оказывать… Однако и вы мне любопытны, сударь: я первый день во Владивостоке, а моей скромной персоной уже интересуются…

– А-а-а, ерунда! Сие – болезнь маленьких провинциальных городишек, – пренебрежительно махнул рукой толстяк. – К тому же ваше появление в нашем форпосте цивилизации можно назвать несколько шокирующим: петербургский чиновник сходит не с борта корабля, а является из окрестных «джунглей», да еще с красавицей-женой… Что вы пьете? Пиво? Напрасно, сударь мой, напрасно! С пивом вы очень скоро перестанете нравиться женщинам!

И Шнитке опять захохотал, гулко похлопав себя по обширному чреву.

– Вот стаканчик мадеры – в самый раз, – продолжил толстяк и уже по-серьезному, вприщур поглядел на собеседника: – А в самом деле, Берг, что вы позабыли в нашем Богом забытом уголке?

– Разве об этом не говорит мой мундир? – подивился Агасфер.

– Бросьте, Берг! Вы интеллигентный человек, за версту видно! Когда здесь появляются эти тюремные грызуны, они первым делом топают в свое управление и хлещут втихаря «очищенную»!

– Ну, во-первых, я для местных «грызунов», как вы изволили выразиться, великое столичное начальство, которому не подобает напиваться с подчиненными. Во-вторых, я просто не люблю водки. И в третьих, на тюрьмы я еще успею наглядеться, уверяю! В-четвертых, мундир Главного тюремного управления – не каинова печать на всю оставшуюся жизнь. Так что почему бы не провести вечерок в компании приятных людей? И в-пятых, меня серьезно беспокоит проблема переправки собственной персоны на Сахалин. Неужели здесь, как сообщил мне вице-губернатор, нет каботажного сообщения, и мне придется три недели ждать большого корабля из Одессы?

– Каботажка есть, как не быть! – махнул рукой толстяк. – Но нынешняя навигация только открылась, в Татарском проливе еще полно льдов. Да и не любит наш брат, коммерсант, афишировать свои козыри на новый сезон. Ну да откуда вам наши секреты знать, людишкам без коммерческой жилки… Или все-таки с коммерческой слегка?

Агасфер поймал на себе острый оценивающий взгляд собеседника. Черт возьми, за кого они его тут принимают?!

А Шнитке тем временем продолжал болтать о пустяках, время от времени перемежая пустопорожние расспросы каверзными вопросами. Когда Агасферу это надоело, он положил на ладонь немца тяжелый протез левой руки и слегка придавил – до сей поры одинаковые перчатки Берга скрывали от собеседника его изъян.

Шнитке, успевший хлебнуть стаканчиков пять мадеры, вытаращился на «железную руку» нового знакомого, почувствовал холод и твердость металла. Он поднял водянистые глаза на ставшее каменным лицо Агасфера.

– Милейший, а вы меня ни с кем не путаете? – задушевно спросил Агасфер, не снимая протеза с руки немца. – Я ведь не из Министерства внутренних дел, не из Минфина и даже не из Госсовета![18]

– У вас, сударь, рука из железа никак? – ни к селу ни к городу спросил Шнитке.

– Я весь из железа! – вполголоса рявкнул Агасфер. – Извольте объясниться, сударь, к чему все эти странные вопросы?

Шнитке открыл было рот, но тут к столику быстро подошел довольно полный человек, прямо-таки излучавший из себя власть и волю.

– Позвольте представиться, господин Берг, – по-немецки начал он. – Адольф Васильевич Даттан, главный прокурист фирмы «Кунст и Альберс». Вы ведь говорите по-немецки, не правда ли? Ну вот и славно! Отпустите, пожалуйста, руку нашего друга, я вам все сейчас объясню! Вы позволите присесть? Спасибо! Бутылку содовой! – бросил он подбежавшему официанту.

– У нас здесь действительно небольшое сообщество, – доверительно обратился Даттан к Агасферу. – И вы не должны удивляться тому, что это общество было несколько… возбуждено вашим прибытием. Я имею в виду и сам способ прибытия, и то, что из официальных лиц вы нанесли визит одному вице-губернатору. Торговые люди, да еще торгующие на краю света – весьма подозрительны по своей натуре. Должны быть таковыми, во всяком случае! Итак, я предлагаю вам раскрыть карты! Кто вы такой, господин Берг?

– Бокал арманьяка! – потребовал Агасфер. – Надеюсь, господин Даттан и господин Шнитке составят мне компанию? Три арманьяка!

Подскочивший метрдотель тревожно поглядел на Даттана:

– Я не уверен, сударь, что в наших погребах… Это достаточно редкий и малоспрашиваемый напиток, к тому же весьма дорогой… Я должен самолично убедиться…

– Принеси! – бесцеремонно прервал его Даттан.

Поклонившись, метрдотель поспешил выполнить заказ и вскоре вернулся с покрытой пылью бутылкой на подносе. Распечатав ее, он плеснул немного на дно бокала, и, повинуясь тяжелому взгляду прокуриста, дал снять пробу Агасферу. Соблюдая традицию, тот отпил немного и, покатав на языке солнечный напиток, кивнул, одобряя.

Метрдотель торжественно наполнил три бокала и отступил. Агасфер поднялся, полюбовался на медово-янтарный арманьяк при свете окна:

– Выпьем, господа! – провозгласил он. – Выпьем за то, чтобы люди больше доверяли друг другу!

Выпив свой бокал, Агасфер сунул в кармашек метрдотелю крупную купюру, поклонился сотрапезникам и… удалился, посмеиваясь про себя.

До вечера он успел побывать еще и в Морском клубе – там никто не стал допытываться у него, кто он таков и зачем сюда приехал. Затем он прогулялся по Светланской и окончательно убедился, что в городе Владивостоке решительно все имеет отношение если не к морю, то к морскому ведомству.

В западной части города располагались фанзы азиатов – корейцев, китайцев, маньчжуров и японцев. Восточная часть города была густо застроена казармами и домами, в которых жили военные моряки. Образовательные заведения Владивостока состояли из мужской классической прогимназии и женского училища – опять-таки принадлежащих морскому ведомству, мужского трехклассного и двух начальных училищ, ремесленного училища в порту и Александровских морских классов. В общем и целом Владивосток носил на себе ясный военно-морской отпечаток.

Свое «профильное», тюремное ведомство Агасфер решил оставить на один из последующих дней, смутно подозревая, что после посещения оного делать ему во Владивостоке станет решительно нечего. Однако, справившись, где размещается Владивостокский окружной суд, он невольно рассмеялся: суд тоже гнездился в здании штаба главного командира морских портов Восточного океана!

Сожалея о том, что военно-морское ведомство имеет свое собственное командование и посему «меморандум» Куропаткина вряд ли будет принят здесь во внимание, Агасфер решил все же попробовать зайти к командиру всех портов Восточного океана.

Однако попасть к нему оказалось не так просто: сначала дорогу Агасферу преградил вахтенный часовой, потребовавший пропуск. Где берут эти самые пропуска, часовой либо сам не знал, либо это было страшной военно-морской тайной.

– Отойди! – рыкал матрос, поминая при этом регламент службы и то, что с посторонними часовому разговаривать запрещается. Положение спас офицер, вышедший из штаба. Он подвел Агасфера к окошку в нескольких саженях от крыльца с надписью «Бюро пропусков», козырнул и исчез.

Матрос в окошке, коловший орехи, мигом сбросил шелуху на пол, сделал строгое лицо, потребовал бумаги и спросил, по служебному ли делу следует в штаб посетитель с буквами «ГТУ» на околыше фуражки. После чего пропуск был мгновенно выдан, предъявлен стражу у входа, и Агасфер попал в штаб.

Побродив по извилистым коридорам, он наконец добрался до высоченной двери с бронзовой, свеженадраенной табличкой. Здесь порученец в форме морского офицера охотно объяснил ему, что график отправки военных судов на Сахалин представляет собой строгую служебную тайну. Но даже если бы это и не было тайной, то посторонних на военные суда брать все равно не положено.

С тем Агасфер и вернулся в гостиницу, где его ожидали отлично выспавшаяся и посвежевшая Настенька и посыльный из ресторана, желающий знать, когда господам будет угодно получить свой ужин. Получив указание, он немедленно умчался.

Агасфер во всех подробностях рассказал супруге о своих дневных странствиях. Больше всего Настеньку расстроила неопределенность с большим пароходом. Мало того что его нужно ждать три недели, так еще и неизвестно, будет ли там свободная каюта…

– Ну, эта проблема, допустим, имеет достаточно простое решение, – высказался Агафер. – Пароход прошел Коломбо и следующую остановку делает в Сингапуре. Достаточно дать запрос в Сингапур на имя капитана или старшего помощника, и мы будем знать ответ. Честно говоря, мне больше не нравятся недомолвки местных торгашей. Ну собираешь ты груз на Сахалин – возьми да и скажи. Я же не спрашиваю – что именно ты повезешь, и свинью не подложу. Нам только и надо что маленькую каютку до «столицы каторжной империи». За кого они меня приняли – черт их разберет!

– Слушай, Миша, а давай я завтра с тобой в этот клуб пойду! – подала идею Настенька. – Женщин, насколько я понимаю, здесь не очень много. Пококетничаю, построю глазки – глядишь, и вызнаю что-то полезное!

На том и порешили.

Ретроспектива 3

(июнь 1886 г., Индийский океан)

Соньке до сей минуты ужасно хотелось спать. Но при словах Блохи сон как корова языком слизнула. Не выдержав, она прыснула, спохватилась, зажала рукой рот.

– Вот баба все-таки и есть баба всегда! – застрожился Семен. – Тебе о сурьезных вещах, а ты регогочешь, будто щекочут тебя!

– И что ты с кораблем делать станешь, Сема? Поднимешь «черного Роджера» и пойдешь на штурм каторги, куда нас везут?

– Эх, Софья, Софья! Я к тебе, можно сказать, с полным уважением. По-мущински! А ты одне смешки разводишь, образованностью своей кичишься…

– Погоди, Сема! Прости! – опомнилась Сонька. – Сам посуди: ну что тут ответишь сразу, когда ночью разбудят и такое скажут, а? Да и что отвечать, если ты ничего мне и не сказал? Где, когда, как?

– А может, тебе и время точно назвать, и заводил главных? – усмехнулся Блоха.

– А вот этого мне не надо! И слышать не желаю! У вас что сорвется или прознают морячки о бунте – где виноватых мужики искать станут? Ясно дело: бабу виноватой сделаете! Мыслями желаешь обменяться по своей задумке? Изволь! Давай с арифметики начнем, Сема! Считать-то, поди, способен? Вот и давай посчитаем: арестантов на «Ярославле» более шести сотен, включая сотню с небольшим баб, которые, по мущинскому разумению, только языками трепать умеют, да вас, героев, «подмахивать»! Значит, сотню долой! А у них, Сема, 40 вооруженных караульных, да 110 человек экипажа, у которых на корабле вроде нашего тоже наверняка оружие должно быть. Я вот когда свободная была, и по подписке от имени графини Стоцкой деньги на Добровольный флот сдавала, то слышала рассуждения: мол, эти «добровольцы» – резерв военного флота. Понимаешь? Коммерческие корабли, которые в любую минуту можно в легкие крейсера превратить. Палубы на носу и на корме усилены под установку легких пушек. Ну, пушки могут и в портах приписки храниться, а вот пулеметы у них точно есть!

– И я про пулеметы слыхал, – пробормотал Блоха. – Говорили, что, когда к Сингапуру подходить станем, те пулеметы на палубу вытащат на случай пиратского нападения. Пираты, Софья, в тех узких проливах до сих пор пошаливают! Ладно, до них еще базар дойдет! Ты с арифметикой своей покончила?

– Почти, Сема. Ну, пассажиров можно не считать: пять человек в каютах едут, да человек 30 – палубные паломники, либо богомольцы-индусы. Посчитал? Пятьсот безоружных против 150 стволов.

– Это я уже давно без тебя посчитал, Софья! – отмахнулся Блоха. – Расклад для боевой сшибки – не в нашу пользу, это верно. А ежели иначе дело провернуть?

– Ну, скажи тогда, чего я не знаю.

– Знаешь! Не можешь не знать, Софья! Порядку на нашем корабле нету! Как бабье поселили на «Ярославль», так и кончился порядок! Взять караульную команду – да какой же это караул?! Сам слышал, жалуются: мы-де классные специалисты, гальванщики, мотористы – а нас экономии ради господа из Главного тюремного управления арестантов охранять заставили! Ни устава караульного не знают, ни сноровки караульной! В состав екипажа они не входят – временно прикреплены, на время плавания. Капитан грозится их по прибытии во Владивосток за баб под суд отдать, а оне хохочут. Попробуй, грят, отдай! У нас – свое начальство. Оно нас не затем два года учило, чтобы всякий тюремный капитан трибуналом грозил! И не отдадут ведь! Караульный в трюме – видела? – табурет себе притащил сверху, чтобы отдыхать, сидючи… И смешки строит, июда: куда вы, варнаки, с корабля, грит? Скоро шконку себе поставит…

Помолчав, Сема Блоха оглянулся, прислушался и продолжил:

– Скоро, бают, к острову Цейлону подойдем – так весь караул сговаривается на берег сойти, погулять как следывает! Капитану то ли донесли, то ли официальную петицию объявили, а тот опять в крик: «Под трибунал!» А они ему опять: пусть твои матросики жуликов покараулят, от них не убудет! Вольница! Глядя на такую вольницу, и екипаж нахальничать начинает. Дерзит капитану! А чего не дерзить? «Фонарь» стеклянный у лазарета по случаю жары все время поднят, все слышно! Вот наши и подслушали, когда их в лазарет водили. И капитан дохтуру жаловался – спьяну, видать: мол, не знаю, что и делать! Полтора года до полной выслуги осталось служить. Ну, напишу, мол, рапорт про нездоровую обстановку на судне – меня ж и обвинят: стар стал, екипажем управлять не могешь! Кыш, скажут, прыщ старый, в отставку, без полного пенсиона!

Снова помолчали, искоса поглядывая друг на друга.

– Ну, что скажешь, Софья?

– А что тут сказать? – вздохнула та. – Захватить корабль, может, и не сложно. Про то говорить не будем. Как – не мое, не женское дело. Одно ясно: начинать надо сразу после стоянки в каком-то порту.

– А почему после, а не при подходе? Или не на отстое, когда половина матросни гулять на берегу будут? – перебил ее Блоха.

– Чтобы иметь полный запас угля и воды на тот случай, если за нами погоня учредится!

Сема, помолчав, крякнул:

– Умная ты, зараза! И вправду умная, Софья! – похвалил он. – Не сказки про твои вольные похождения на пересылках и централах рассказывают! Я б тебя в «иваны» кликнул, да ведь наши дураки под бабу не пойдут!

– А ты сначала бы у меня спросил – я в ваши «иваны» пойду ли? Я б тебе то же самое ответила. О другом я, Сема: ну, захватили вы корабль. Матросиков с караулом и пассажиров – за борт, ясное дело: свидетели вам не нужны. А что потом-то?

– Как – что потом? – не понял Блоха. – Свободка потом, Софья! Нешто тебе в каторгу или в тюремный замок хочется? А ведь туда и попадем, ежели не предпримем ничего!

Блоха вытянулся вдоль решетки, подложив под голову кулаки. Сонька прилегла рядом, со своей стороны решетки, грустно улыбнулась в темноту, протянула руку, ласково потрепала собеседника за колючие, начавшие отрастать волосы на обритой голове.

– Ты чего? – не понял Блоха. – Приласкаться желаешь, что ли?

– И почему вы, мужики, до седых волос мальчишками остаетесь? Почему если и думаете наперед, так не больше чем на день, много два?

– Ты о чем? – опять не понял Блоха.

– Да все о том же, Наполеошка ты мой глупенький! Сколько портов до Владивостока? – не давая времени обидеться на Наполеошку, жестко спросила Сонька.

– Три або четыре. Цейлон, Сингапур, Нагасаки. Иногда, матросы говорили, перед Нагасаки в Гонконг заходы бывали – если угля или воды в Сингапуре мало на борт принималось. А что?

– А ты сам-то не понимаешь? Вот представь себе: заходим в Сингапур. Грузимся там углем, водой, еще там чем – и выходим из порта. А через два-три дня, как с матросней и пассажирами управимся, возвращаемся обратно. Здрассьте, мол, господа англичане! Приютите беглых русских арестантов, которым в каторгу неохота! Экипаж свой и конвоиров мы, извините, перетопили, чтобы не путались под ногами. Принимайте нас! И по берегу в своей рванине, свободой наслаждаться… Так, что ли?

Блоха с тоской выматерился, харкнул в темноту.

– Денег нет, одежды нет, из документов – только «статейные списки», – меж тем ровным голосом, без издевки, скорее печально продолжила Сонька. – И что, по-твоему, Семушка, сделают с нами англичане? А вот что: до тюрьмы не доведут! По морским законам вооруженный захват корабля, сиречь пиратство, имеет одно наказание: петля на шею! Зачем им русские страдальцы-арестанты – своих хватает! Так и перевешают на пальмах.

– Можно на пустынный берег, подальше высадиться, – забормотал не ожидавший такого поворота Сема Блоха. – В Австралию можно уплыть, али еще куда. В Японию податься… А то и в Сингапуре местных пиратов поискать, – оживился он. – А что? Те точно примут! Свои, можно сказать!

– А ты полагаешь, что сингапурские англичане этих пиратов не ищут? Давно ищут, да найти не могут! Эх, Сема, Сема! Но это все во-вторых! А во-первых – сходняк общий провести надо! Выяснить – все ли согласны? Попомни мое слово: не все! Мужика, допустим, «от сохи на время взятого»[19], на полтора года в каторгу везут – а ты ему вместо 18 месяцев виселицу верную навязываешь!

Блоха поглядел на Соньку уже с ненавистью: у этой умной стервы на все был готов ответ.

– Нельзя сходняк по таким вопросам проводить! – сквозь зубы пробормотал он. – Тогда точно гнида найдется, упредит капитана и экипаж… Подготовимся по-тихому, упредим только кого надо. Остальных, когда начнется, кровью повяжем, чтобы не могли уже отступить!

Сонька села, запахнула на ногах серый арестантский халат.

– В той половине о твоих планах знают?

– Откуда? Через караульного передавать? – зло спросил Блоха. – Вот думаю – как попасть туда?

– А вот это я тебе подскажу! – почти весело протянула Сонька. – Есть старый каторжанский способ сменить камеру! Когда «мастакам»[20] в камере обыгрывать некого становится, устраивают драку. В больничке слезно каются перед тюремным начальством: да, мол, картежники! И бьют нас смертным боем за картежные «вольты». Если вернете в старую камеру – до смерти убьют! А какому начальнику охота за убитого под его присмотром бумаги писать? Проще перевести! А можно письмо при проверке начальству подбросить: так, мол, и так: готовится бунт в отделении! И подписаться непременно! Чтобы знало начальство, кого о бунте расспрашивать. Вызовут стукачей – те опять в картежных пристрастиях признаются. Подписку дадут, что готовы стать стукачами – только пусть их переведут в другую половину!

– Ловко придумано! – оценил Сема Блоха. – Стерва ты все-таки, Софья! Умная! Дело-то вроде в твоем вкусе, а участия принимать самолично не желаешь. Не при делах остаться хочешь, только советы даешь?

⁂

Драки между арестантами в тюремном трюме «Ярославля» были явлением нечастым. Если кого-то и били, то старались, чтобы до корабельного начальства дело не дошло: старший помощник капитана Промыслов в первый же день передал арестантам распоряжение командира: нарушения будут наказываться.

– Разбираться не будем – кто, кого, за что, – зычно вещал Промыслов в проходе между клетками сразу после погрузки, еще до выхода «Ярославля» в море. – Случится драка – на следующий день вся арестантская команда остается без верхней палубы! Без прогулки то есть. Ни помыться, ни бельишко постирать – понятно, да? А когда в южных широтах доктор красное вино распорядится давать для здоровьишка – то и без вина! Ежели у драки будут последствия – смертоубийства там, переломы, сильные ушибы – то наказание может быть увеличено до 2–7 дней. Все понятно, господа варнаки?

«Господа варнаки» тогда особого значения предупреждению старшего помощника не придали: мало их начальство в пересылках да в острогах пугало! Однако не успел «Ярославль» дойти до Порт-Саида, а невольники уже в полной мере оценили ежедневное удовольствие купания под сильными струями воды из брандспойтов. В Суэцком канале в правом трюме случилась небольшая драка, без особых последствий – и капитан сдержал слово: на следующий день, показавшийся арестантам адовым пеклом, на купание был наложен запрет.

А когда после выхода в Красное море невольным пассажирам стали выдавать к ужину по большой кружке красного терпкого анатолийского вина – «иваны» пустили среди глотов и особенно игроков[21] свое указание: кто оставит братву без купания и вина, тех будем наказывать сами, своим «следствием»[22].

И в трюме почти на две недели воцарились тишина и спокойствие. Нет, без оплеух и подзатыльников, отвешиваемых тупой и забитой шпанке[23], конечно, не обходилось – так это разве в счет?

Расставшись с Сонькой, Сема Блоха проскользнул к единомышленникам-«иванам», бывшим в курсе дерзкой задумки. Наскоро пересказал Сонькины идеи. Кое-что показалось дельным, хотя сама мысль действовать под диктовку бабы, пусть и аферистки высшего разбору, была противна. Кинули, посмеиваясь, жребий – кому первому по сопатке получать – все должно быть натуральным, с кровью и стонами.

Заранее морщась, Сема предупредил другана, чтобы тот своими кулачищами шибко не зверствовал: смотри, мол, потом ведь моя очередь придет! Опосля решили колотить набитый тряпьем армяк[24], и шумно, и не больно.

Загородившись на всякий случай от дремлющего караульного тряпками, Семе Блохе накрыли голову халатом и дали первую плюху. Дали, видимо, от души, потому как тот, подскочив от боли, зашипел:

– Я ж тебя просил, падла… Ну, держись, когда мой черед придет!

– Терпи, казак, атаманом будешь! – гыгыкнул второй заговорщик, отвешивая второй удар, едва не разбудивший караульного.

Сему удержали от немедленной «оборотки», сняли с физиономии халат, придирчиво осмотрели повреждения.

– Сойдет, Сема! – больше всех успокаивал кореша второй. – Кровишши поболее по харе размажем – и сойдет!

Оп-па! Не дожидаясь, пока кореша накроют, Сема дважды ударил его от души, сбил на пол. Закатившись под шконку, дал сигнал остальным: давай, мол, робяты!

Те тут же принялись пинать армяк и лупасить его, сопровождая «избиение» дикими воплями.

Первыми тревогу забили женщины-арестантки из смежной клетки:

– Эй, мужики! А ну кончай морды друг дружке «гладить»! – негромко заголосила одна, опасливо поглядывая на продолжающего храпеть караульного. – Без помывки ведь ироды завтра оставит!

Видя, что драка в полутьме и неверном свете качающихся фонарей продолжается, женщины накинулись на своих «кавалеров», успевших проникнуть к ним.

– Колян, Федька! Да разбудите вы своего товарища! Без воды, без стирки ведь останемся завтра!

– А нам-то чево? – вяло посмеивались кавалеры. – Не наша вахта!

Однако шум внизу уже привлек внимание караульного с верхней палубы. Заглянув с фонарем вниз, он увидел катающуюся по полу в мужском отсеке кучу-малу, мелькающие ноги и кулаки. Перевел фонарь на спящего караульного в нижнем проходе, заорал:

– Эй, вахтенный, мать твою так и этак! У тебя там драка по левому борту! Эй, варнаки, а ну прекращай шум! Расходись по шконкам!

И пронзительно засвистел в оловянный свисток, созывая дежурную ночную вахту.

Через полчаса старший вахтенный докладывал старпому Промыслову:

– Так что опять драка в левобортном отсеке, ваш-бродь! Дрались человек восемь, пока мы спустились, все разбежались, как водится. Осмотрели отсек – в крови только эти двое, ваш-бродь. И карты по шконке раскиданы… Прикажете разбудить капитана, ваш-бродь?

– А зачем? – зевнул Промыслов. – Зачем будить-то? Сказано было, и не один раз: кто, кого, за что – нас не интересует! Факт драки зафиксирован? Значит, и моего рапорта капитану хватит: завтра все арестанты остаются без помывки и без вина!

– Господин начальник, ваше высокоблагородие! – заблажил Блоха, подтирая кулаком кровавые сопли под носом. – Прикажите нас с Мишаней в правый отсек перевесть! Убьют ведь, варнаки! Тихо-мирно с Мишаней в штос кидались – а эти ироды накинулись, всю морду попортили!

– Несчастные какие! – покачал головой Промыслов. – На пару, значит, играли?

– Так точно, ваш-бродь! А оне…

– Кто – оне? – вкрадчиво поинтересовался Промыслов. – Скажешь – рапорт писать не стану!

– Ваш-бродь, нешто вы порядков наших, каторжанских, не знаете? Не видели мы никого, темно ведь…

– Понятно, – равнодушно кивнул Промыслов. И повернулся к судовому доктору: – Евгений Сидорович, осмотрите этих потерпевших, будьте добры! Есть ли у них ранения, представляющие опасность для жизни и здоровья?

Паламарчук опасливо обошел связанных кусками линька «картежников», покачал головой:

– Та вроде немае ничого страшного. Мордуленции разбиты, так это им не привыкать, я так полагаю…

– В госпитализации они нуждаются, доктор? Эй, варнаки, руки-ноги целы? Ребра вам не успели потоптать?

– Никак нет, ваш-бродь!

– Вахтенный! Запри голубчиков до утра в «фонарь»[25], а перед завтраком переведи их в другой отсек. Мастаки, видать. Им к себе возвращаться нельзя – убьют! А нам отвечать – что мер не приняли!

– Вот спасибочки, ваш-бродь! Тока в «фонари»-то за что? Мы же с Мишаней как есть пострадамшие, и нас же в «фонарь»!

– За память плохую! – усмехнулся Промыслов. – Марш отсель!

⁂

Как ни старались Сема Блоха и его агитаторы соблюсти конспирацию, понятие свободы для каждого арестанта является совершенно особым. Одни ждут ее для того, чтобы попытаться что-то изменить в своей жизни, – таких всегда было меньше прочих. Для других свобода означала пьянящее чувство хоть временного избавления от тюремных норм и правил, от придирок начальства, от гнета самой каторги…

Отсидев в «фонарях» до утра и попав в правобортное отделение, Блоха и его друган Мишаня скоро познакомились с тамошними «иванами», для которых правый отсек хоть и был временной, но все же своей территорией, где они были хозяевами. Ближе к вечеру пришлые стали сначала намеками, а потом и откровенно говорить здешней арестантской «головке» про свои истинные цели попадания в «чужую хату».

Вся прочая арестанская братия – глоты, храпы, игроки, бродяги поначалу не увидели в смене «хаты» ничего, кроме обычной каторжанской хитрости. Способ смены камер был, как уже упоминалось, не нов. Подтянулись только местные игроки и мастаки, заподозрившие Блоху и Мишаню в покушении на их «экстерриториальность» и, соответственно, заработки.

Идея захватить корабль и получить таким образом свободу была воспринята с большим энтузиазмом. Каторга, как правило, живет одним днем: «Седни гуляем, а завтра – что будет, то и будет. Доживем – увидим!» Именно поэтому мало кто из арестантов задал себе и товарищам вопросы, с которых начала сутками раньше Сонька Золотая Ручка. Суть этих вопросов сводилась к следующему: ну захватим. А корабль как вести? А что дальше – без приличной одежды, без денег и документов, в чужой стране, не зная языков? Вопросы трудные. А раз трудные – стало быть, и головку свою ломать над ними незачем!

Следующей ночью, на малом сходняке, «иваны» окончательно решили: берем корабль! Но детали по первости обсуждались не практического свойства, а больше мечтательного.

– Первым делом старпома, паскуду, жизни лишить!

– Верно говоришь: он тут самый вредный!

– Робя, я согласный насчет старпома – тока не сразу. Чтоб помучался! Как нас, ирод, мучал! День-два в «фонаре» подержать, на солнышке!

– Ты чего несешь? «День-два»! – усмехался оппонент. – Известно, на солнышке в «фонаре» больше двух часов человек не высидит!

– Не дурней тебя. Час подержать, выташшить, водой облить – да снова в «фонарь»!

– Ну, это совсем другое дело. Тогда я согласный!

В другом углу – другие разговоры и шепот:

– Караульных – за борт, первым делом. Из екипажа машинистов тока оставить – нешто самим уголек ворочать?! Наворочались!

– Но капитана, братцы, не трожьте, Богом прошу! Пока до нужного нам места корабль не доведет – трогать капитана нельзя. Потом – конечно, кровя пустить: свидетель! Оставлять живым нельзя никак!

– Робяты, а вот мне сказывали, что у капитана казна есть. Сундучок такой. Не большой, да и не маленький. И держит там капитан деньжищи – уголь в портах покупать, провиянт!

– Ага… И пассажиров пошерстить непременно, прежде чем за борт кидать. Многие, слышь, вместо лопатников книжки банковские с собой возют. Для удобства, чтобы «саргой»[26] карманы не оттягивать.

– Возют-то возют, а ведь там что-то по-грамотному писать надоть, чтобы бумажки энти на «саргу» в банке променяли! Вот ты, Петрован, грамотный – а что в книжечке той писать надо – знаешь?

– Откуда?! Тогда так, братцы: пассажиров с ихними книжечками пока в расход не списываем! Прибудем в порт какой – заставим сначала в банк сходить, «саргу» получить. А ты с ними, Петрован, гы-гы! Заместо слуги либо, скажем, капельдинера. Двери ему открывать будешь, да ботинки чистить…

– А чего до банка и дверь не открыть? – нехорошо улыбается Петрован. – А как «саргу» получит, так энтой же дверью, как кошку, и придавить, паскуду!

– Погоди, робя! – вспомнил кто-то. – А поваров-то корабельных забыли! С ними как поступать будем? Кормят ведь от пуза!

– Точно! Я в детстве у мамки таких борщей не едал, как на «Ярославле»!

С этим не поспоришь. «Иваны» задумались: вопрос кажется им серьезным – убивать тех, кто хорошо их всю дорогу кормит, или нет? Постановили: поглядим по обстановке! «Жуликом»[27] по горлу – никогда не поздно, хе-хе…

Моряки – люди наблюдательные. Такими их делает профессия и само море, готовое в любую минуту взорваться штормом, в серых волнах которого таятся невидимые и коварные острые рифы. Множество признаков, за которые мореплаватели в течение сотен лет плавания заплатили своими жизнями, научили их серьезно относиться к каждому из таких признаков, оценивать их в совокупности с другими, принимать меры предосторожности.

Нет, наверное, ничего удивительного в том, что первыми заметили признаки надвигающегося бунта на корабле именно матросы.

И пока на тюремной палубе «Ярославля» арестантская «головка», почуявшая возможность обрести свободу, с полной серьезностью решала: кого отправить за борт в первую очередь, а кого подержать перед смертью за горло ввиду нужности, в матросских кубриках, отданных на время рейса «Ярославля» на Сахалин караульной команде, чуяли признаки приближающейся бури.

Через день после удачно проведенной двумя «иванами» операции по переселению в правобортный трюм матрос-караульщик Степанов, отстояв вахту, лежал у себя на шконке, рассматривая лопнувший шов на своем ботинке. Заниматься ремонтом в жару было край как неохота, о чем он, лениво матюгнувшись, и довел до сведения своих товарищей по кубрику.

– Та тут еще и кожа така, что хоть пулей прошибай! – поддержал товарища сосед с верхней шконки. – Усе ручечки попортишь, доколь три стежка сделашь!

– Слышь, земеля, а ты архаровца какого из трюма попроси! – посоветовал третий. – Они за колоду карт тебе не тока починят – новые пошьют!

Но карт ни у кого из кубрика не было – а может, и была у кого припрятана колода, так для своих надобностей берег.

– А вот у меня один настоящую карту нашего маршрута спрашивал, – вдруг вспомнил Степанов. – Говорю: а на что тебе? Боишься, мол, что мимо каторги проплывем? Гы-гы…

– Они со вчерашнего дня вообще какие-то другие стали, варнаки наши! Раньше замечание сделаешь – подскочат к решетке, глаза злые, как у чертей, так бы, кажись, и разорвали! Вывалит целую кучу словесного поноса, все дотянуться пытается. А теперя – не успеешь замечание сделать – бегом бегут, как кадеты-новобранцы!

– И к чему бы такое послушание, братцы?

– Ох, не к добру! Может, затевают чего?

– Что ж с ботинком-то делать? Дратвы кусочка ни у кого нету, братцы?

– Слышь, Степанов, а ты в кают-компанию просочись как-нибудь, – посоветовали ему. – Там книжек цельный шкаф. И видел я там здоровенный «Мировой атлас». Днем господа офицеры в кают-компанию не ходют, так ты бритвочкой карту Южного полушария вжик – и, как на нижнюю вахту пойдешь, сразу спрашивай сапожника! Карта как карта – авось возьмет за починку!

– А ежели поймают? За порчу своих книг господа офицеры взыскивают! Разве что вообще спереть тот атлас, братцы, а?

Посмеиваясь, незадачливому Степанову решили помочь. Стащили атлас, вырезали пару нужных страниц, даже маршрут «Ярославля» карандашом обозначили.

А на следующий день после помывки на верхней палубе очередной партии арестантов кто-то из них вместе с шайкой вернул вахтенному матросу из экипажа подметное письмо, многозначительно при этом подмигнув. Письмо передали боцману, тот – старпому Промыслову. Разобрав полуразмытые каракули, тот решил, что письмо стоит показать капитану.

– Ну и что вы думаете по этому поводу, Юрий Петрович? Опять какая-то арестантская хитрость?

– Даже и не знаю, что сказать, Сергей Фаддеич, – пожал тот плечами. – Думаю, нервы наши проверяют, не иначе! Бунт на корабле – штука серьезная, это все знают. Была бы хитрость – подписал бы аноним свое письмо. Чтобы вызвали его, скажем, в другой отсек перевели…

– Юрий Петрович, я в твои дела не лезу, – помолчав, капитан вложил клочок бумаги в судовой журнал. – Но ведь у тебя, кажется, осведомители внизу есть? Может, их порасспрашивать? Мы часов через сорок к Цейлону подходим, сам понимаешь…

– Понимаю. Но чтобы моих людишек не выдать, надо бы общий медосмотр, что ли, организовать. С выводом арестантов в санчасть. Паламарчук, правда, скулить начнет – наш доктор-то только спать горазд!

– Объявляй медосмотр, – решил капитан. – А с хохлом нашим я сам поговорю. Начнет скулить – спишу на берег прямо в Цейлоне! И обыск помещений проведем!

Промыслов встал, потоптался у выхода, тихо спросил:

– Так вы полагаете, господин капитан, что варнаки что-то серьезное затевают?

– Это я у вас должен, милостивый государь, спрашивать про серьезность! Кто у нас за арестантов отвечает? Идите к доктору, Юрий Петрович!

Предупредив доктора о необходимости внеочередного проведения медосмотра, Промыслов вызвал матроса, которому передали подметное письмо. Как минимум, старпом хотел выяснить – из какой клетки был тот помывщик-«писарь». Как максимум – была слабая надежда, что матрос его узнает.

Но матрос, хоть и показался старпому сообразительным, надежд не оправдал. Он смог назвать только точное время передачи записки, а посему удалось установить, что мылись арестанты из правого трюма.

– А арештантов энтих, ваш-бродь, сам черт друг от друга не отличит – прощения просим на грубом слове! Тем более – голышом. Волосатый, кривоногий, вроде прихрамывает… Но чтобы узнать его – не знаю, ваш-бродь. Зря обещаться не люблю…

Под усиленным караулом первую партию арестантов в 50 душ вывели для медосмотра на верхнюю палубу. Остальных из правого отделения перегнали в левое. Жалобы на неудобства и тесноту во внимание не принимались.

Для обыска освободившегося отделения по правому борту капитан назначил боцмана Скибу – дотошного и въедливого старослужащего, плававшего по морям второй десяток лет.

– Мирон, ты моряк опытный. Если арестанты что-то спрятали в трюме – ты найдешь, я в тебя верю! Возьми себе в помощники столько людей, сколько считаешь нужным – и чтобы дело как можно быстрее сделать, и толкотни лишней не было. На карты наплюй – в конце концов, чем им еще тут заниматься, как не картами? Искать надо в первую очередь то, что может помочь в побеге и захвате корабля. Следы приготовления оружия и путей для побега.

– Коли есть така бяда – сыщем, ваше благородие! – уверил боцман.

Доктору тоже были даны указания: заглядывать под все тряпки, которыми за неимением бинтов арестанты имели обыкновение заматывать язвы и раны, а также проверить, сколько можно, естественные отверстия человеческого тела.

Отдельную поисковую группу матросов назначили тщательно обыскивать одежду, личные вещи невольников и их мешки. Усиленная группа караульных, встав шеренгой вдоль решетки, отделяющей разделенное на женское и мужское отделение от коридора, внимательно наблюдала за всеми перемещениями групп арестантов, следила за тем, чтобы те не передавали ничего друг дружке и даже не разговаривали. Последнее, разумеется, удавалось меньше всего: арестанты – кто громко, кто шепотом – выражали свое возмущение нарушенным порядком, издевательством над людями, пытали караульных о причине такого вселенского шмона.

Укрывшись в самом дальнем углу, Сема Блоха и еще с десяток «иванов» тихо обсуждали неожиданный медосмотр и обыск.

– Кто-то стуканул, Сема! – уверенно шептал один из «иванов». – Как пить дать – стуканул! Говорили мы тебе: не надо раньше времени народишко булгачить, о планах захвата говорить!

Блоха и сам теперь понимал, что именно к этому совету Соньки он не прислушался напрасно. И что напрасно, соответственно, дал санкцию на пущенный по тюремному трюму слушок. С другой стороны, целый ряд приготовлений, необходимых для захвата корабля, осуществить втихомолку от всех было просто невозможно. Взять те же заточки: вооружить требовалось как можно больше народа, да и на изготовление каждого ножа, при отсутствии в трюме точильных камней, времени уходило порядочно.

Что могут сдать – знал и он, и все «иваны». Догадывались главные заговорщики и о том, что корабельное начальство имеет внизу свою агентуру. Полагали, что кто-нибудь из шпанки, прознав о назначенном захвате, мог до смерти перепугаться затеянной попытки бузы и гибели где-то на чужбине. А то и виселицы, как верного следствия бунта на корабле.

– Что сделано, то сделано, и нечего об этом трепать! – зло отозвался Блоха. – Нам чичас другое важнее: сберечь то, что успели приготовить! А как именно начальство в известность поставили, кто поставил – дело второе! Найдем паскуду, разберемся с ним по-нашенски – протчие желающие потрепаться по гроб жизни языки в зады себе засунут поглубже!

«Иваны» закивали: все так, все верно!

– И все ж давай думать, братцы: как мог паскудник весточку на верхнюю палубу бросить? Через караульного записочку передать?

«Иваны» подумали, мысль Блохи отвергли:

– Чтобы караульный близко к решетке подошел, надо, чтобы он не боялся того, кто зовет. А оне все боятся…

– На пол в проход кинуть письмецо, чтобы тот подобрал?

– Никак невозможно, Сема! На караульщике все время сотня глаз. Смотреть-то тута более некуда! Было бы письмо – кто-то да заметил бы, слушок пошел бы…

– Не об том мыслим, робяты! – подал голос один из «иванов». – Какая, к свиньям, разница – как именно паскудник письмецо передал! Он его писал – вот от чего танцевать надо! У многих ли нашенских здесь, на корабле, бумага да карандаш имеется? По пальцам таких счесть можно!

– Точно! – подхватил Сема Блоха. – Да и писать великих мастеров нетути! По большей части каторга безграмотна. А ежели кто и способен, так семь потов прольет, пока несколько слов напишет! Глотов по следу пустить надо! Оне день и ночь шныряют, слухают – не зазвенит ли у кого в нычке копеечка? Василь, Петрован, а ну-ка, пошукайте тут глотов побойчее, да соберите сюда.

– Не поздно ли Сема? – усомнился кто-то.

– Может, и поздно, – стоял на своем Блоха. – А может, и нет! Если сыщем писаку, то он ведь и покаяться корабельному начальству может – сглупил, мол! Либо по скудоумию написал! Может, и шмон отменят… Я более всего за заточки наши болею, – признался он.

Уже через час контрразведывательные меры Блохи принесли свои плоды. Один из глотов приволок к «иванам» до смерти перепуганного мужичонку из «поднарников»[28]. Мужичонку как могли успокоили, посулили на будущее защиту и даже малость «сарги» – если его сведения окажутся верными. Приободрившись, «поднарник» рассказал, что вчера утром своими глазами видел, как четверо мужичков-первоходков, земляков из какого-то уездного города, накрывши шконку халатами, писали что-то. И были весьма испуганы, когда по нечаянности один из халатов упал как раз в тот момент, когда «поднарник» был совсем рядом. Мужичонке пригрозили за длинный язык, повесили халат на место и продолжили свое дело.

– Имена знаешь? – прищурился Блоха. – Ну тогда укажешь! Немедля иди!

⁂

Находки были сделаны к тому времени и в лазарете, и во временно освобожденном от арестантов отсеке по правому борту «Ярославля». Морщась от омерзения, доктор Паламарчук пальцами достал из задних проходов шестерых арестантов обернутые тряпицами заточки в разной степени готовности – без рукояток, естественно.

– От бисова дитына! – искренне недоумевал доктор, тряся перед носом очередного «дитыны» вонючей находкой и от волнения переходя на малороссийский язык. – Совсим с глузда зьехав, колы яку железину в проход себе забил?! Прямая кишка чоловика имае множество кровеносных сосудов! Да и вообще: повредишь проход – до конца жизни гнить станешь! Не розумиешь?

Несколько заточек было найдено в котах, под подметками, в хитро замаскированных тайниках.

Внесла свой вклад в розыскные мероприятия и боцманская команда. Острый глаз Мирона Скибы, например, споткнулся на свежих царапинах возле винтов, крепящих к бортовой обшивке рамы иллюминаторов. Боцман не поленился поработать отверткой и в открывшейся узкой щели нашел целый склад полезных для арестантов вещиц. В числе прочих находок был с десяток давно исчезнувших из хозяйства Скибы отверток и даже пара универсальных ключей, позволяющих скручивать гайки и болты с большинства облицовочных панелей.

Под другим иллюминатором обнаружилась схема эвакуации пассажиров и экипажа «Ярославля» на случай пожара либо крушения. Ценность схемы заключалась в том, что на ней были показаны все внутренние помещения парохода – от гальюнов до замаскированных оружейных помещений. Схема должна была висеть на видном месте, и за ее отсутствие капитаном с боцмана было в свое время строго взыскано.

Нескольких самых мощных отверток и стамеску боцман все же в трюме не заметил – хотя они были у него буквально под носом. Отвертки были упрятаны в месте крепления к потолку корабельных фонарей, горящих в арестантском трюме днем и ночью…

Глава четвертая

(июль 1903 г., Владивосток)

Утро во Владивостоке выдалось на редкость теплым и солнечным. Чтобы убить время до вечера, на который был намечен визит в «Немецкий клуб», Настенька и Агасфер принялись перепаковывать багаж. Он достал подарки командующего Горемыкина, с удовольствием пощелкал курком маузера, прикинул к своей искусственной левой руке винчестер. С тоской вспоминая мастера-виртуоза Тимофея, оставшегося в далеком Петербурге, подумал, что надо бы поискать в здешних доках и мастерских слесаря с головой – чтобы переделать запасный протез кисти для удобного захвата ложа винтовки.

Настенька впервые проявила интерес к оружию, подошла к столу, где Агасфер разбирал и чистил маузер, и неожиданно попросила:

– А поучил бы ты меня, Мишаня, стрелять, а? Едем в дикие края – мало ли что…

Учиться так учиться. Умолчав о том, что и сам-то вряд ли может считаться чемпионом по стрельбе, Агасфер тем не менее согласился. Узнав у разносчика из ресторана о наиболее удобном месте для тренировки, он уговорился с ним доставить нынешний обед на лоно природы. Погрузились на извозчика и отправились в район Семеновского ковша, населенного в то время в большинстве своем азиатами.

Нашли подходящее местечко в небольшой ложбине, подальше от китайских фанз. Извозчик, нанятый на весь день, выпряг лошадь, пустил ее пастись, а сам, замотав голову тулупом, чтобы выстрелы не мешали, забрался спать в кусты неподалеку.

Длинноствольный маузер оказался для Настеньки тяжеловат, и решено было осваивать его постепенно: закрепив к нему приклад, в который превращалась деревянная коробка пистолета, Настенька начала со стрельбы с упора.

Агасфер предполагал, что грохот выстрелов и отдача быстро надоест супруге, однако, к его удивлению, Настенька стрельбой увлеклась и не успокоилась до тех пор, пока не закончилась захваченная с собой сотня патронов.

На звуки «канонады» явился разносчик из ресторации. Перекусив, супруги растолкали извозчика и отправились обратно в город: Настенька отдыхать, а Агасфер – продолжать делать визиты. Нынче он решил пойти по своему профилю – посетить тюремные заведения Владивостока и их администрацию.

Как оказалось, слух об инспекторе Главного тюремного управления уже достиг местных чиновников, инспектора ждали, удивлялись его отсутствию и делали из этого факта выводы для себя один страшнее другого.

Даже с учетом того, что Агасфер был дилетантом в тюремном деле, отличие местных тюремных «замков» от Александровского, основательно обследованного им в Иркутске, было поразительным. Здесь под тюрьму несколько лет назад был переоборудован частный купеческий дом вместимостью максимум 50 человек. А когда дом оказался наполненным (вернее, переполненным до предела), начальство из Петербурга, не особо заморачиваясь проблемами финансирования, отдало распоряжение об аренде… второго частного дома. Ни мастерских для занятий трудом арестованных, ни больницы, ни бани, ни даже помещения для отправления религиозных обрядов тут и в помине не было.

Каждый новый вопрос инспектора лишь пригибал и без того, казалось, низко опущенные плечи местного тюремного начальства. В качестве оправдания Агасферу показали целую кипу копий прошений, докладных и челобитных, направленных местной администрацией в ГТУ, и не менее объемистую пачку отказов по всем пунктам финансирования.

Робкий огонек надежды засветился в глазах начальника местных тюрем лишь при упоминании о том, что инспектор, собственно говоря, тут проездом, а конечный пункт следования – остров Сахалин.

– Ну, господин инспектор, там-то вы увидите картины почище нашенских, – заявили Агасферу.

– Неужели это возможно? – холодно осведомился тот, походя и легко отодрав от угла тюремного «замка» изрядный кусок прогнившей трухлявой древесины.

– Сами убедитесь! – окончательно развеселился начальник, бережно поднимая оторванный кусок и для чего-то пытаясь приладить его к стене обратно. – У нас еще, слава богу, суды не успевают всех дел рассматривать, а то впору третий купеческий особняк арендовать!

Распрощавшись с тюремным начальником, Агасфер сделал для себя зарубочку: будет время – непременно посетить председателя окружного суда Владивостока. И тут же поморщился: чтобы посетить его, надо снова идти в штаб главного командира портов Восточного океана, добывать пропуск и т. д.

Вот куда Агасферу хотелось непременно сходить, так это к местным контрразведчикам. Однако ротмистр Лавров[29] в шифрованных директивах категорически его от этого предостерегал. Причина не называлась, но она была понятной и без разжевывания: миссии Агасфера придавалось слишком большое значение, а дальневосточные воинские штабы наверняка не были свободными от японских шпионов. Достаточно одного подозрения в работе на русскую контрразведку – и многолетняя многоходовая комбинация с внедрением Агасфера в Японию в качестве мирного русско-немецкого коммерсанта пойдет, как говорится, псу под хвост.

Вздохнув, Агасфер направил стопы к гостинице: пора было собираться в «Немецкий клуб». Сделать карьеру коммерсанта в этих краях без помощи и покровительства представителей крупнейшего торгового дома «Кунст и Албертс» было весьма проблематично.

Об этой фирме Агасфер знал не так много, но достаточно для общей ориентации. Уже к началу 1850-х товарооборот немецких компаний на Дальнем Востоке в три раза превосходил французские и догонял американские и британские.

Немецкие компании получали субсидии от своего правительства, банковские кредиты, поддержку страховых обществ. Специальные судоходные линии и были нацелены в основном на импорт. Однако до 80 процентов торговли в Уссурийском крае контролировали китайцы. Русское купечество оказалось неконкурентоспособным и правительство вынуждено было открыть в 1856 году во Владивостоке «порто-франко»[30].

Кунст и Албертс повстречались в Шанхае и, убедившись, что там с французами и англичанами конкурировать в торговом деле трудно, отправились во Владивосток, который представлял собой военное поселение с сотней жителей. В 1864 году они стали компаньонами и основали во Владивостоке крупный торговый дом.

Для большинства немцев, прибывших на российский Дальний Восток из Германии, была характерна замкнутость и корпоративность. Они старались сохранить свою национальную среду и общались между собой на родном языке. При этом большие суммы тратились на благотворительность. Для приобретения земельных участков они принимали русское подданство, а заодно и православие.

Для доставки товаров из Китая во Владивосток фирма фрахтовала небольшие суда, на которых вывозила отсюда морскую капусту и трепанга.

Деятельность фирмы набирала обороты, а регулярные рейсы судов Добровольческого флота во Владивосток, начавшиеся в начале 80-х годов XIX века, открыли торговым компаниям новые возможности. Этому способствовал рост населения Владивостока к середине 70-х годов до восьми тысяч. В 1886 году в бизнес вошел немец Адольф Васильевич Даттан, работавший до этого в нем прокуристом (бухгалтером).

В начале 1890-х годов цены на местном рынке были в два-три раза выше, чем в европейской России. Согласно утверждению управляющего Контрольной палатой, «потребитель на Амуре пока беден, а бедные потребители всегда переплачивают. Торговля всегда берет большой процент там, где можно, и это очень естественно, потому что капитал – не благодетель».

Даттан оправдывал положение дел тем, что торговые издержки на Дальнем Востоке были слишком велики по сравнению со сбытом, большую часть наценки съедали накладные расходы. Кроме того, финансовый риск здесь был выше, чем в европейской России, но выше была и прибыль, иначе никто не стал бы заниматься столь трудоемким и долговременным бизнесом.

В 1893 году в Николаевске-на-Амуре фирмой был открыт первый универсальный магазин, в 1894 году – в Александровске на Сахалине, в 1895 году – в Благовещенске и Хабаровске, в 1900 году – в Харбине и наконец, в 1913 году – в Облучье. Причем открытие новых торговых точек даже в небольших поселках всегда было продиктовано торгово-экономическими перспективами.

Товарищество «Кунст и Албертс» ориентировалось на обслуживание образованной и обеспеченной элиты из офицерства и администрации и строило свои универмаги в самых престижных местах, позиционируя их как зоны престижного потребления.

Настеньку Агасфер застал в гостинице почти готовой – вместе с местной портнихой она пыталась привести свой весьма скудный гардероб хоть в какое-то соответствие нынешней моде, фасоны которой были почерпнуты из нескольких потрепанных журналов годичной и более давности.

Зная цену женской «готовности к выходу», особенно если речь идет нарядах, Агасфер вздохнул, прошел в спальню и уселся в кресло, блаженно вытянув усталые ноги: ходить по Владивостоку в те времена приходилось не по улицам и тротуарам, а практически по лесным тропам и оврагам – то вверх, то вниз. Город еще только строился, улицы были совсем короткими и обрывались в самых неожиданных местах. Совсем не редкостью были особняки на отшибе, похожие на загородные виллы.

Незаметно для себя Агасфер задремал, и пробудился оттого, что его усиленно тормошила Настенька:

– Соня-засоня! В клуб собрался – и храпит здесь! Ну, как я выгляжу? – Она крутнулась на каблуках.

– Как всегда – прелестна! – Агасфер глянул на часы. – Ого! Одна моя знакомая полтора часа назад говорила, что почти готова!

– Мишаня, ну я не виновата, что портниха попалась такая нерасторопная и непонятливая! Пошли скорее! Мне не терпится поглядеть на этот твой «Немецкий клуб». Насчет извозчика я уже распорядилась!

Однако поездка едва не оказалась испорченной. Перед входом в клуб дорогу Агасферу преградил внушительного вида швейцар:

– Прощения просим, господа хорошие: только сие заведение – сугубо мужское! С дамами по уставу клуба никак нельзя-с!

Агасфер нахмурился: он вспомнил свое вчерашнее посещение клуба. И хотя все его внимание было отвлечено на Шнитке, а позднее и на Даттана, он хорошо помнил женский смех и голоса где-то в другом зале. Ему и в голову не могло прийти, что здесь могут быть такие ограничения…

Между тем Настенька вспыхнула до корней волос, прикусила нижнюю губу и, круто повернувшись, начала спускаться по лестнице, окликая не успевшего отъехать извозчика.

– Прощения просим! – виновато повторил швейцар. – Без дам сколько угодно-с! А с ими никак!

– Предупреждать надо, любезный! – только и нашелся что сказать Агасфер, поворачиваясь вслед за Настенькой. – Хоть бы табличку какую повесили, провинция чертова!

– Провинция? – послышался сзади знакомый голос. – О нет, вы ошибаетесь, господин Берг! Мы здесь живем на краю света, но провинциалами себя никак не считаем!

Обернувшись через плечо, Агасфер увидел появившегося рядом со швейцаром вчерашнего знакомого, Даттана с сигарой в руке.

– Здравствуйте, господин Берг! – как ни в чем не бывало сделал приветственный жест Даттан. – А это ваша супруга? Должен сказать, что это вы сделали ошибку, не предупредив нас о том, что намереваетесь прийти вместе с супругой!

Он сбежал по лестнице, поклонился уже забравшейся в экипаж Настеньке.

– Ну, представьте же поскорее меня вашей очаровательной супруге, господин Берг! Я не настолько провинциален, чтобы делать такие вещи самостоятельно!

Услышав легкую насмешку в голосе немца, Агасфер решил не обращать на это внимания. Спустившись с высокого крыльца, он представил супруге своего вчерашнего знакомого:

– Это Адольф Васильевич Даттан, дорогая. Крупный коммерсант и один из столпов местного общества, если не ошибаюсь. Позвольте представить вам мою супругу, Анастасию Васильевну фон Берг!

– Очень, очень приятно! – Даттан приложился к нехотя поданной Настей ручке. – Недоразумение будем считать исчерпанным, господа! У нас действительно существует ограничение насчет женского пола, но оно касается главным образом местных дам определенного сорта. Видите ли, у нас только в головном предприятии работает не менее сотни молодых приказчиков и специалистов, выписанных из Германии и Прибалтики. И все они безумно скучают по дамскому обществу – настолько, что одно время начали приглашать в клуб местных красоток, в том числе и ссыльных с Сахалина.

Непрерывно болтая, Даттан открыл дверцу экипажа и подал руку госпоже Берг.

– Вы обиделись? О-о, не стоит обижаться на туповатого швейцара, слишком буквально понимающего распоряжения начальства! Пшел прочь, дурень! – прикрикнул он на швейцара. – И больше не попадайся на глаза этой даме – во всяком случае, сегодня! Анастасия Васильевна, я вас умоляю, окажите нам честь!

Настенька, все еще хмуря брови, незаметно поглядела на Агасфера, и тот столь же незаметно кивнул: прости, мол! Пожав плечами, она подала руку Даттану и, почти не прикоснувшись к ней, легко спрыгнула на землю.

Минут через сорок, благодаря дружелюбной болтовне Даттана и восхищенным взглядам мужчин, заполнивших обеденные залы клуба, обстановка полностью разрядилась, и Агасфер начал понемногу ориентироваться в ней.

Несмотря на то что истинными хозяевами «Немецкого клуба» были партнеры крупнейшей местной фирмы Кунст и Албертс, двери сего заведения были широко раскрыты для всех желающих. Берга представили пяти или шести коммерсантам-иностранцам и отечественным купчинам, трем сухопарым датчанам, владельцам кабельной телеграфной линии, уходящей в районе Владивостока под воду и соединяющей Европу с японскими городами Кобе и Нагасаки. Среди его новых знакомых оказались несколько чиновников из городской думы, моряки (в чинах не ниже капитана 2-го ранга) и даже председатель окружного суда титулярный советник Черепанов, к которому Агасфер собирался идти на следующий день. Черепанов, ввиду чрезвычайной занятости, в клубе не задержался: выпил рюмку водки, закусил осетринкой и был таков.

Поймав задумчивый взгляд Агасфера, устремленный вслед председателю окружного суда, Даттан словно прочел его мысли:

– Если хотите нанести Николаю Петровичу визит, то настоятельно рекомендую сделать это не позднее семи часов. Да-да, господин барон, я не ошибся, – рассмеялся собеседник. – Не позднее семи часов утра! Целыми днями он занят в заседаниях суда, а заканчивает свой рабочий день настолько поздно, что вряд ли будет способен адекватно реагировать на то, что вы имеете ему сообщить или спросить…

Агасфер поинтересовался относительно старших партнеров фирмы: будет ли он иметь удовольствие видеть их здесь?

– Вряд ли, – покачал головой собеседник. – Мои партнеры тоже чрезвычайно занятые люди, чтобы тратить время на светские развлечения. Если у вас, господин фон Берг, есть дело к кому-либо из них, я без затруднений договорюсь с любым из Густавов – да-да, оба мои партнеры носят одно имя – об аудиенции для вас!

– А вы, Адольф Васильевич, стало быть, не столь занятой человек, и достаточно легкомысленны для того, чтобы ходить по клубам? – не замедлила поддеть нового знакомого Настенька.

Даттан рассмеялся:

– А язычок-то у вас словно бритва, Анастасия Васильевна! Уели, насмерть уели! Хотя, если признаться, иной раз мне жаль времени, потраченного здесь. Однако ничего не поделаешь: в серьезной фирме должны быть не только мозги, но также глаза и уши!

– Стало быть, вы – «глаза и уши» фирмы? – с невинным видом спросила Настенька.

– Мозги, глаза и уши, – серьезно поправил ее Даттан.

– А что больше насторожило вас вчера при моем появлении, господин Даттан? Глаза, уши или мозги? – спросил Агасфер.

Даттан внимательно поглядел на собеседника, на мгновение отвлекся, отдавая распоряжение метрдотелю, и откинулся на спинку кресла.

– Глаза и мозги, – без обиняков заявил он.

– И какой же вы сделали вывод? – с усмешкой, но внутренне напрягшись, поинтересовался Агасфер.

– Честно? Вы не похожи на чиновника тюремного ведомства! – заявил Даттан. – Сегодня еще, слава богу, локоны со лба убрали, а вчера, я так полагаю, явились сюда прямо от местного цирюльника?

– Не без этого, – согласился Агасфер. – Но вы ошибаетесь, господин Даттан, представляя себе тюремных чиновников в виде крокодилов или волосатых безмозглых павианов! Мы разные бываем, уверяю вас!

– Значит, меня пора гнать из «глаз и ушей», – стоял на своем Даттан. – Либо у вас есть какая-то жутко интересная тайна, которая заставляет вас маскироваться!

– Вам столь интересны чужие тайны? – Агасфер поиграл вилками на белоснежной скатерти, выстроил из них квадрат. – Что ж, извольте! Но предупреждаю, моя тайна может оказаться не столь интересной, как вам представляется, господин Даттан!

– Все что угодно за чужие тайны! – шутливо-патетически прижал руки к груди немец.

– В далеком прошлом я офицер, господин Даттан. Гвардейский офицер. И в том же далеком прошлом, в молодости, совершил одно… одно безумство, вполне объяснимое тогда, но которое не всем будет понятно сегодня. В общем, из гвардии меня – фьють! – Агасфер изобразил здоровой рукой улетающую птицу. – Естественно, я был обижен, не понят и покинул Петербург, где передо мной закрылись двери многих домов, еще вчера гостеприимно распахнутые перед гвардейским офицером. Свою обиду я переживал в поместье своих родителей, которые, надо признаться, совсем не были рады моему возвращению. Особенно отец, оскорбленный моей «позорной отставкой» – он вовсе перестал говорить и общаться со мной. К тому же я не мог рассказать родителям всей правды о случившемся, будучи связан словом чести…

Агасфер был хорошо подготовлен к таким вопросам, ответ на которые, по уверению ротмистра Лаврова, являлся не враньем, а его оперативной «легендой». Переложив вилки треугольником, он продолжил:

– Одно безумство повлекло за собой второе. Я попытался искать утешение на дне бутылки, вызвал на поединок гвардейского капитана, позволившего себе оскорбительное замечание. В результате остался без кисти левой руки…

– А ваш противник? – быстро поинтересовался Даттан.

– К несчастью, его рана оказалась смертельной. Было возбуждено следствие. И хотя секунданты и немногочисленные оставшиеся друзья свидетельствовали в мою пользу, у погибшего капитана была слишком влиятельная родня. Чтобы не попасть за решетку, я уехал за границу, где пробыл с десяток лет, и был прощен только по случаю восшествия на престол Николая II. Матушка и отец к этому времени уже умерли, и отец, будучи человеком злопамятным, не забыл меня и в своем завещании.

– Отписал все на благотворительность?

– Ну, до этого дело не дошло, – усмехнулся Агасфер. – Единственному наследнику, то бишь мне, выделялась небольшая пожизненная рента. А основное состояние переходило в мое полное распоряжение при определенном условии. Я должен был поступить на государственную службу и приносить пользу отечеству в течение пяти лет. Чтобы не утомлять вас, добавлю лишь, что духовная моего батюшки была весьма сложной в исполнении и снабжена массой всевозможных ограничительных условий. Например, женитьба на богатой как раз и делала наследство достоянием и объектом благотворительности.

– М-да, – только что и нашелся ответить Даттан.

– Вы можете себе представить, каково это – впервые найти себе место на государственной службе в 36 лет, господин Даттан! По сути, батюшка зловредно предполагал, что я вынужден буду начать ее с какого-нибудь письмоводителя. Так бы, наверное, и произошло, если бы не счастливая встреча с Анастасией Васильевной…

– О-о, могу вас только поздравить! Значит, Анастасия Васильевна оказалась не только очаровательной спутницей жизни, но и…

Та звонко расхохоталась:

– Нет, женитьба на мне не лишила Мишу наследства, если вы это имеете в виду! Просто мой дядюшка много лет состоит в каком-то Попечительском о тюрьмах комитете при дворе великого князя. И это он устроил нам должность инспектора в Главном тюремном управлении с одновременным присвоением чина титулярного советника. А через полгода кончается определенный батюшкой Миши его испытательный срок.

– Так это же прекрасно! Вступите в права, устроите себе развеселую жизнь, компенсируете все свои лишения…

– Не все так просто, господин Даттан. Не все так просто! – задумчиво покачал головой Агасфер. – За год до окончания моего испытательного срока начальство неожиданно направило меня на службу в Иркутск. Ну, это еще так-сяк: там одна из лучших в России тюрем и лучший, пожалуй, начальник, искренне пекущийся о возврате осужденных к жизни в нормальном обществе. Далековато от столицы – но ничего страшного. Мы с Настенькой уже и о наследнике, так сказать, озаботились – да не красней, не красней, дорогая! Беременная женщина – это чудо! И родиться наследник должен был уже в Петербурге, но – увы!

Помолчав, Агасфер продолжил:

– Знаете, Адольф Васильевич, порой мне кажется, что батюшка, в силу своей зловредности, даже сейчас, упокоившись, не оставляет меня своими «заботами». Полтора месяца назад я получил из Петербурга предписание: с окончанием ледохода на Ангаре и прочих сибирских реках немедленно следовать на остров Сахалин для исполнения должности смотрителя поселений. Никакие мои телеграфные возражения об отсутствии опыта в новом назначении и даже о беременности супруги действия не возымели. Вопрос был поставлен именно так: или Сахалин, или немедленная отставка по отрицательным мотивам! Ну не свинство ли, господин Даттан?

Немец сочувственно покачал головой.

– И вот вчера, желая составить себе представление о состоянии местных пенитенциарных учреждений, я заглянул в местные тюремные замки. То, что я увидел, ничуть не похоже на Александровский централ в Иркутске! А на Сахалине, про который ходят легенды одна страшнее другой, положение, уверяют, еще хуже!

Даттан кивнул:

– Не хочу вас пугать, господин барон, но сахалинская действительность хуже всяких ваших предположений! Знаете, как называют этот остров в обиходе? Островом неудачников! Имея при этом в виду не только арестантов, но и тех, кто надзирает там за ними. Мы тут с ужасом ждем весеннего и осеннего сплавов, с которыми сахалинские чиновники уезжают в отпуска либо возвращаются обратно после таковых. Тупой и совершенно неинтеллигентный народ, господин фон Берг! Сплошь пьяницы и казнокрады! Бытует мнение, что чиновников тюремного ведомства, как и арестантов, посылают на Сахалин в наказание и полнейшую неспособность к нормальной карьере в нормальном обществе.

Агасфер и Настенька не хуже Даттана были в свое время ознакомлены со множеством «сахалинских прелестей», однако, вынужденные до конца играть свои роли, с ужасом переглянулись.

– Как хотите, господин фон Берг, а вашей супруге ехать на этот проклятый остров решительно нельзя! Тем более – в ее положении! Сомневаюсь, что на Сахалине есть доктора-акушеры – за исключением вечно пьяных лекарей-коновалов, лечащих как попало арестантов. Новорожденные же – я сам отец, и знаю это не понаслышке – подвержены в первые месяцы жизни множеству хворей и опасностей. Что вы будете делать, случись что – не дай бог, конечно, – с вашим малышом? Простите за нескромность, но когда вы ожидаете появление на свет наследника, госпожа Берг?

– В конце октября или начале ноября, – покраснела Настя.

Даттан неслышно, одними губами выругался.

– Это же как раз начало сезона осенних штормов в Татарском проливе! Навигация кончается здесь в сентябре, отдельные суденышки-каботажники рискуют выполнять сахалинские рейсы еще месяц, но все обычно кончается тем, что капитаны-рискачи исчезают в морской пучине. Так что, господин барон, шанс увидеть своего наследника или наследницу у вас появится не раньше декабря-января. И то при условии, что вы выдержите условия собачьей почты через пролив до Николаевска, а оттуда – все удовольствия почтовых лошадей до Хабаровки[31] и Владивостока!

За столом воцарилось гробовое молчание.

– Здесь есть дамская комната? – со слегка натянутой улыбкой прервала молчание Настенька. – Мне необходимо носик попудрить…

– Разумеется! – вскочил Даттан. – Егор, проводи даму! А мы с вами пока покурим, господин барон!

В мужской комнате Даттан начал разговор с места в карьер:

– Теперь я и сам вижу необходимость вашей аудиенции со старшим партнером нашей фирмы, господин барон! Смею вас заверить, господин Кунст пользуется большим авторитетом у генерал-губернатора, генерала от инфантерии Гродекова[32]. Николай Иванович, в свою очередь, насколько я знаю, пользуется полным доверием государя и его приязнью. Я просто уверен, что господин Кунст, проникнувшись сложностью вашего положения, согласится обратиться к генерал-губернатору с личной просьбой, которая, конечно же, будет удовлетворена. Вы получите какую-нибудь должность при генерал-губернаторе и выполните, таким образом, все условия вашего покойного батюшки!

Агасфер с искренней благодарностью пожал руку Даттану. Не будь его собственное жизнеописание оперативной «легендой», подобное участие человека, еще позавчера совершенно не знакомого, могло бы тронуть любое сердце. Однако Агасферу нужен был именно Сахалин – именно там он должен был дождаться неизбежной войны с Японией и под видом немецкого коммерсанта попытаться быть интернированным в Японию. Так что единственный совет Даттана, которым он мог воспользоваться, – это оставить Настеньку до родов во Владивостоке. Не подвергать ее и будущего малыша лишнему риску. Ну а потом… Если война не разразится до лета следующего, 1904 года, Настеньке с ребенком все же предстояло приехать на Сахалин… И ждать начала войны вместе с мужем… Сколько? Сегодня этого предсказать не мог никто! Никто – кроме самих японцев…

– Благодарю вас, Адольф Васильевич, за участие в нашей судьбе. – Агасфер с удовольствием затянулся превосходной «манилой». – Но, как я уже говорил, не все так просто!

– Погодите! Помолчите минуту, пожалуйста! – встревожился Даттан. – Неужели вы настолько горды, что намерены отказаться от моего предложения?!

– Кроме одного: пожалуй, будет благоразумнее оставить мою Настеньку до рождения ребенка здесь. Тут, по крайней мере, есть доктора. Есть дамское общество, с которым моя супруга, будучи человеком весьма общительным, уверен, сойдется. А я должен ехать, Адольф Васильевич. Спасибо, но – увы!

– Но почему, почему, ради Бога?

– Во-первых, душеприказчики моего покойного батюшки – такие же зловредные старики, как и он сам, земля ему пухом! Я не сомневаюсь в том, что они непременно расценят незавершенное пятилетие моей службы в Главном тюремном управлении как нарушение условий завещания. И не поглядят при этом ни на ходатайство вашего Гродекова, ни самого государя! Что же мне, через суд оспаривать исполнение воли покойного родителя? Или служить под началом Приамурского генерал-губернатора еще пять лет?! Нет уж, увольте-с! Дослужу-с! Дождусь замены, которую мне обещали не позднее чем к лету следующего года, и тогда душеприказчикам не к чему будет придраться!

Даттан только покачал в изумлении головой. Агасфер встал, прицелился и ловко забросил окурок сигары через всю комнату, прямо в узкое горлышко урны.

– Пойдемте, Адольф Васильевич. Боюсь, что Настенька заждалась меня. Но с вами у меня разговор не закончен, Адольф Васильевич. Дело в том, что у меня появились кое-какие мысли относительно Сахалина, и, видя ваше расположение ко мне, я рассчитываю, что вы мне поможете кое в чем другом. Поможете?

– Втемную не играю, – буркнул Даттан, разочарованный отказом нового знакомого от своего предложения. – Впрочем, почему бы и не помочь? Судя по всему, несбыточного вы не попросите!

Ретроспектива 4

(июль 1886 г., Индийский океан)

Блоху легонько тронули за плечо, и он обернулся столь резко, что стоящий позади глот-гонец в испуге попятился.

– Ты чего, Сема? Ты чего? Я хотел сказать: «писак» нашли…

– Всех четверых?

– Не-а. Троих. Четвертого на палубе шмонают как раз, с первой партией. Их Поляк стережет, в углу, чтоб не разбеглись…

– Пошли. И Петрована покличь, чтобы мигом там был!

Сема Блоха, предводительствуемый глотом, ввинтился в толпу – впрочем, не слишком быстро, чтобы не вызвать окриков шеренги матросов, выстроившихся в проходе. Через минуту-другую глот подвел его к трем мужичкам, которые сидели на корточках в самом темном углу отделения. Мужичков окружала плотная толпа арестантов с каменными равнодушными лицами.

Блоха присел напротив «писак», задушевно улыбнулся:

– Стало быть, это вы, падлы, начальство уведомили? Зачем?

Мужички, по виду действительно первоходки, испуганно закрестились, замотали кудлатыми необритыми головами. Но глаза у них бегали, глаза выдавали…

Блоха вздохнул, поднялся, негромко распорядился:

– Чурбачок тут где-то был для сапожных работ. Сломайте, робяты, им всем хребты. Да морды прежде не забудьте покрепче замотать, чтобы вопежа не было слыхать.

– Блоха, может, до конца шмона погодить? – встревожился Петрован. – А то с одного шмона на вторую «правилку» попадем! Когда спать-то?

– Сейчас ломайте, – подтвердил распоряжение Блоха и пошел обратно к разделительной решетке.

Не успев дойти, он услышал три глухих вскрика.

⁂

Капитан спустился с мостика в судовой лазарет, когда первых пятьдесят голых арестантов отправили в обысканный боцманом правобортный отсек. С интересом осмотрел добытый улов – с десяток отмытых санитарами заточек, выложенные рядком на подносе для хирургических инструментов. Здесь же, в углу лазарета, была сложена и принесенная командой боцмана Скибы добыча из трюма.

Поискав глазами подходящий инструмент, капитан пинцетом поднял одну из заточек, повертел перед глазами. Сунув лезвие в щель, без труда согнул, констатировал:

– Дрянь металл. Но убить этой штукой, безусловно, можно. Из чего понаделали?

Боцман Скиба поставил перед капитаном черпак, коим арестанты вычерпывали из трюма воду:

– Видите, ваш-бродь, по краю след круговой? Сам-то черпак деревянный, стандартный. И ручка к каждому полагалась – из полосового металла. Вот они ручки-то и поснимали. Мой недогляд, конечно…

– Угу… Сколько черпаков было в арестантских трюмах? По дюжине на каждое отделение? А нашли пока десяток, из них полдюжины вы извлекли из арестантских э… организмов. Доктор, а вы хорошо смотрели?

Паламарчук сердито фыркнул:

– Исходя из человеческой анатомии и особенностей прямой кишки, больше чем по одной железяке, в задницу не засунешь. Так что не хвилюйтеся[33], господин капитан! Полста задниц только осмотрено! Разрешите следующую партию выводить на осмотр?

– Разрешаю. Боцман, что вы можете сказать о своих находках?

– Ничего хорошего, ваш-бродь! За пропажу схемы вы с меня взыскали, ваш-бродь, – а надо было взыскать за то, что я ее не снял перед погрузкой арестантов в Одессе. Отвертки и ключи жулики на палубе подобрать не могли – не валяются у меня инструменты где попало, голову на отсечение даю. Значит, арестантам передал их кто-то из команды! Либо из экипажа, либо караульщики.

– Хочешь сказать, Мирон, что у бунтовщиков есть свои люди среди матросов? Нет, в это я не могу поверить. По глупости передать – могли. Скажем, та же караульная команда, которая к бабам-арестанткам через рукав вентиляции лазит. Бабы же за свои дамские услуги полтинники да рубли требуют. Караульщики все деньги, что у них были, им отдали – а те тогда, по наущению бунтовщиков, стали потребные тем инструменты за услуги просить.

– С десяток отверток я днями не досчитался. Ключи не пересчитывал, врать не стану. Сей момент по ведомости погляжу и вам доложу.

– Давай, подбивай свою наличность, Мирон! А мы, как закончим обыск, с их старшиной по-серьезному поговорим… Мы на то, что караульная команда к бабам лазила, можно сказать, глаза закрывали, безобидным зовом природы считали, а оно вот как оборачивается… Теперь вот еще вопросец, господин боцман! – перешел на официальный тон капитан Винокуров. – Куда можно было выбраться из тюремного трюма, располагая имевшимся у арестантов инструментом и этой схемой эвакуации? Подумай, Мирон, хорошенько! Возьми схему, сядь где-нибудь в тихом уголке и подумай! Сие очень важно! А по пути покличь мне старпома – что-то я его давно не видел!

– Ну что, Юрий Петрович? Удалось поговорить с кем-нибудь из твоей агентуры? – С порога спросил капитан явившегося на вызов старпома Промыслова.

Тот покачал головой:

– В первой партии арестантов, выведенных сюда для осмотра, моих «соловушек» не было. Учитывая большой риск выявления агентов арестантами и дальнейшей неминуемой расправы с ними, специально я никого не вызывал. Сейчас приведут вторую партию – погляжу, может, среди них окажется и мой человечек!

⁂

– Ваш-бродь, а ваш-бродь! – деликатно затормошил за рукав капитана подвахтенный матрос. – Старпом просят спуститься в лекарскую…

Передав вахту по кораблю дежурному помощнику, мичману Стельге, капитан поспешил в лазарет. Царапнув сердитым взглядом выстроившихся под матросским караулом понурых арестантов, прошел в лазарет, где доктор осматривал очередного пациента. Паламарчук на мгновение поднял голову, и, поймав взгляд капитана, еле заметно кивнул на дверь изолятора. Не останавливаясь, капитан прошел туда. Шагнув через комингс[34], плотно прикрыл за собой дверь.

Арестант, голышом стоящий спиной к двери и прикрывающий сложенными ладонями причинное место, вздрогнул и даже чуть отпрыгнул в сторону, дико обернулся на хлопок дверной защелки. Старший помощник капитана Промыслов, сидящий напротив верхом на стуле, при виде капитана встал, одновременно успокаивая арестанта.

– Не бойся, это капитан, не арестанты! Расскажи-ка его благородию еще раз – что мне тут рассказывал!

Однако арестант молчал и только судорожно сглатывал слюну, не поднимая глаз от начищенной капитанской обуви. Поняв, что сейчас из стукача и гвоздодером слова не вытянуть, Промыслов пересказал новость:

– В левом трюме, где мы сейчас весь народ собрали, трех человек «иваны» убили. Жестоко расправились, будто нам напоказ!

– За что?

– Как будто за то, что письмецо, вам известное, написали и во время «баньки» на палубе матросу передали. По информации от этого моего человечка, придумали написать письмо четверо мужичков-первоходков. Не хотели бунтовать и пароход захватывать, вот нас и упредили.

– Почему тогда троих убили?

– А четвертый в первой партии с осмотром прошел. Так что наверняка будет еще один труп! Как только «иваны» в правый отсек попадут… Чтобы неповадно, значит, было…

– Ага… Все понятно, – капитан тяжело сел на койку, промокнул платком лоб, поднял на арестанта усталый взгляд: – Ты четвертого знаешь?

Тот быстро затряс головой:

– Христом Богом, господин начальник!

– Если даже и знает, теперь не скажет, Сергей Фаддеич, – Промыслов тряхнул своего агента за плечи. – Подскажи-ка, Тихон, как того четвертого спасти можно? Может, сюда его, в санчасть, до конца рейса определить?

– Тады только до конца рейса живой будет, – помолчав, хрипло вынес вердикт арестант. – А каторга все одно жизни лишит…

Винокуров выругался:

– Вот народец, прости господи! Сами жизнь страшную для себя выбрали, из которой обратного хода нет! Назвали бы лиходея, я бы своей властью на рее вздернул бы – глядишь, остальные «иваны» присмирели бы! Юрий Петрович, может, и вправду определить бедолагу в изолятор до Владивостока, а там местным тюремным властям сдать? Как больного, скажем! Ну хотя бы в порядке благодарности за то, что предупредил, а?

– Не знаю, Сергей Фаддеич! – угрюмо отозвался старпом. – Во-первых, нашего «благодетеля» еще вычислить требуется! Вы же не полагаете, надеюсь, что он сам к нам за помощью обратится? Слышь, Тихон, а ты сам-то четвертого в лицо знаешь? Я не имя спрашиваю, заметь!

После паузы арестант еле заметно кивнул.

– Та-ак! – обрадовался капитан. – А скажи-ка еще мне, мил человек, в вашей партии, что сейчас на осмотр вывели, «иваны» есть? Нету? Тогда давай, Юрий Петрович, так сделаем: не всю партию сразу в трюм отправлять будем, а, скажем, десятками. И нашего Тихона в первую десятку определим! А ты, мил человек, как в трюм попадешь – шепни этому четвертому про смерть его товарищей. И передай: пусть больным скажется сразу, к доктору попросится. Сделаешь? Христианский поступок будет! Ну?

После очередной томительной паузы арестант нехотя кивнул и попросил:

– Велите тогда мне обмылочек дать поменьше. Я тому бедолаге передам, он пену изо рта пустит, припадочного изобразит… Не вызывали бы вы меня больше, ваше благородие! Счас «иваны» озвереют, за одно подозрение душить будут! Христом Богом!

– Ладно, ступай! – похлопал по спине агента-стукача Промыслов, вручая ему кусочек мыла с умывальника. – У самого-то в заднице ничего не припрятано? Точно нет? Ну, ступай, доктор все равно заглянет!

Когда арестант, кланяясь, задом выбрался из изолятора, капитан бросил на старпома вопросительный взгляд:

– Как по-вашему – предупредит? Не побоится?

– Ручаться не стал бы, Сергей Фаддеич. Но нижнему караульному строго-настрого приказать надо насчет «больного». Чтобы не мешкал, сразу санитаров звал. После окончания обыска и досмотра трюмов беседу с арестантами проводить будем?

– Самым строжайшим образом! Помывки на верхней палубе и вина на недельку лишим. Пригрозим, что с Цейлона тюремному начальству в Петербург депешу пошлем – мол, за ненахождением истинных виновников подготовки бунта на корабле капитан просит разрешения повесить для острастки по «ивану» с каждого трюма! По жребию. Не поверят, знаю – но наверняка призадумаются! Аналогичную беседу проведем с караульными матросами: объявлю, что пошлю депешу во Владивосток, в главный штаб капитана всех портов Восточного океана, в чье распоряжение они направляются. Сообщу об их нарушениях устава, потребую санкций на серьезное наказание – эти-то поверят! И поставить наших матросиков на пост возле парусинового рукава вентиляции!

– Попробовать можно! Убиенных троих, полагаю, не сразу обнаруживать надо. Партии две еще пропустим, чтобы нашего стукача не вычислили! И еще одна мыслишка появилась, Сергей Фаддеич! На баб-арестанток нажать надо! В женском отделении профессиональных преступниц, кроме Соньки Золотой Ручки, нету! Потребуем, чтобы сказали – для кого из смежного отделения отвертки и ключи вместо платы за свои услуги требовали! Если две-три на одного человека покажут – тот и захват корабля планировал! Тут вам, как капитану, и карты в руки!

⁂

Глубокой ночью, после окончания обыска и досмотра арестантских отсеков, Сонька серой тенью пробралась к решетке, отделяющей женскую половину от мужской. Шепотом окликнула лежащего на ближайшей шконке арестанта, велела позвать Сему Блоху – она видела, что тот сумел после осмотра вернуться из правобортного отсека обратно. Поворчав для порядка, арестант пошел за Блохой, вернулся с ним.

Сонька схватила руки Семы своими горячими ладонями, притянула поближе, зашептала в самое ухо:

– Что, стратег хренов, обломился захват?

– А ты, стерва, позвала, чтобы надсмешки тут строить? Смотри, девка, заточки-то не все у нас отобрали. Красоту твою попортить найдется чем.

– Не собачься, Сема! Не до этого нынче.

– Неужто испугалась капитановых угроз, что по жребию вешать будет людей? – хмыкнул Блоха. – Нету таких законов, девонька!

– Зато другие есть, Сема. Ты как думаешь, почему женское отделение последним обыскивали и осматривали? Или полагаешь, что старпом совсем лошак, слаще моркови ничего в жизни не пробовал?!

– Что случилось-то, Софья?

– То и случилось, что повинились наши дуры, назвали тех, кто заставлял матросиков отвертками да ключами какими-то расплачиваться! И кому передали эти железки.

– Кого назвали? – теперь уже Блоха вцепился в руку Соньки так, что та ойкнула.

– Петрована назвали, Михея… Хорошо хоть, что у тебя ума хватило в стороне от этого дела остаться!

Блоха шепотом выругался.

– Это еще не все, Семушка! Дырку, через которую караульная команда в наш отсек лазила, теперь охраняют матросики из экипажа. Так что караульные тоже хвосты поджали: капитан пригрозил, что ихнему начальству депешу отправит с Цейлона!

– Только мне и делов до караульной команды!

– А как ты полагаешь, Сема, чем сейчас капитан со старпомом занимаются? Одна наша бабонька слышала, как рассыльный жаловался матросу на карауле, что ноги сбил, кофе им кают-компанию таская! И что господа офицеры готовят там документы для капитанского суда. Утром суд будет!

– Нету таких правов у ихних благородий! – неуверенно предположил Блоха.

– Капитан в море – и царь, и бог, и судья, Сема! Так что гляди, чтобы твои Петрован с Михеем, когда им пеньковую петлю на шею наденут, не сдали тебя как главного заводилу!

Помолчали. Сема Блоха хрипло дышал.

– Все точно говоришь, Софья? – наконец нарушил он молчание.

– Все, как есть, сказала! Эх, Сема, Сема… Не спешил бы ты так, не загорелся бы захватом корабля – глядишь, мы бы с тобой что-нибудь и придумали. Вдвоем бы сбежали, не торопясь и наверняка!

– Чего теперь об этом, Софья… До Петрована не добраться – он в правом трюме. Михей молчать будет. Ну а ты, девонька, не печалься! Я ж говорю: не все нашли заточки, отвертки с ключами. Дай Бог завтра живому остаться – мы с тобой, может, еще и погуляем на воле!

Блоха отлепился от решетки и исчез в полутьме.

⁂

Утром, после завтрака, который вахтенные матросы спустили в арестантские трюмы без обычных шуточек-прибауточек, было объявлено о капитанском суде, который состоится на верхней палубе. Желающим присутствовать – не более чем по 10 человек из каждого отделения – прилично одеться и ожидать возле люка.

– Кого судить-то будут?

– Откель здесь, на корабле, судьи возьмутся?

Матросы отмалчивались. Вскоре «Ярославль» заметно сбавил ход, а вниз спустилась почти вся караульная команда. Выпустили по 10 арестантов из отделений, увели наверх.

Потом в трюм спустился хмурый и явно не выспавшийся старпом Промыслов, выкликнул:

– Осужденные Петровских, кличка Петрован и Михеев по кличке Михей – на выход! Всем остальным – соблюдать молчание и спокойствие!

Выкрикнутые арестанты выходить не торопились. Толпа глухо роптала.

Промыслов пожал плечами, оглянулся на цепь караульных, скомандовал:

– Кар-раул, к плечу! Заряжай, напра-ву целься! – И в сопровождении двух матросов шагнул в правый отсек. – Все по шконкам! При попытке нападения, сопротивления – караул открывает огонь без предупреждения! Петровских, Михеев, лучше добром выходите!

Нашли Петрована, вывели в коридор. Тот через силу улыбался, пробовал шутить, но вскоре примолк. Старпом, не найдя Михея, вышел из отделения, велел отпереть левобортовое, малое. Цепь караульных с винтовками развернулась в нужную сторону.

Обойдя отсек и вглядываясь в лица, старпом, наконец, остановился возле шконки, на которой лежала накрытая с головой халатом фигура.

– Осужденный Михеев, встать! Встать, кому приказано?! – старпом сдернул халат, замер на мгновение, потом снова накрыл фигуру с головой: у того было от уха до уха перерезано горло. – Вот вы, значит, как со своим же товарищем…

Грохоча ботинками по железным листам обшивки пола, Промыслов вышел из отделения, жестом велел запереть дверь. Через плечо распорядился:

– Старшой по отделению есть? Пока суд да дело, труп Михеева поднести к проходу. Кровь замыть. Суд закончится – пришлю санитаров…

Тем временем на палубе арестантов заковали попарно в кандалы – на время суда, как им объяснили. Петровских сковали по рукам и ногам, усадили на специально принесенный из кают-компании диванчик с гнутыми ножками – пародия на скамью подсудимых. Рядом с ним разместился старпом, исполняющий нынче функции присяжного поверенного, с другой стороны – корабельный поп, отчаянно потеющий в своей черной рясе. Позади диванчика встали трое караульных с винтовками наизготовку.

Капитан Винокуров, несмотря на жару, тоже был одет в парадный мундир. Его речь не была долгой.

– Согласно морскому уставу, капитан на корабле несет полную ответственность за жизнь и здравие всего вверенного ему экипажа, пассажиров и прочих перевозимых людей, а также целость и сохранность генерального груза. Бунт на корабле, согласно тому же уставу и его статьям… – Капитан скороговоркой перечислил с десяток положений морского устава. – Так вот, бунт на корабле, равно как и подготовка к нему, а также явная подготовка к захвату корабля являются тягчайшими преступлениями. В этом случае мне, как капитану Общества Добровольного флота парохода «Ярославль», делегировано право принять исчерпывающие меры к предотвращению бунта, его подавлению всеми доступными средствами. Учитывая нынешнюю удаленность нашего корабля от России, а также крайнюю опасность, которую представляют действия подстрекателей к бунту, равно как и то, что имеющимися в распоряжении капитана средствами выявить всех причастных к преступным намерениям лиц не представляется возможным, мною принято следующее решение…

Сделав небольшую паузу, капитан продолжил:

– Приняв во внимание письменное предупреждение о готовящемся бунте арестантов и захвате корабля, мной был отдан приказ об усиленном досмотре арестантских помещений и самих арестантов. В результате этого досмотра было найдено 19 колюще-режущих самодельных предметов, именуемых в быту заточками. Кроме того, из тайников, устроенных неустановленными лицами из числа арестантов, были извлечены шесть отверток и два универсальных ключа, а также полная схема помещений парохода «Ярославль». Все вышеперечисленное, по моему глубокому убеждению, подтверждает сведения о готовящемся незаконном захвате корабля.

– А че я-то тут делаю? – заорал со своего места Петрован. – У меня, что ли, заточки и ключи какие-то нашли?!

– Молчать, подсудимый! – рявкнул капитан. – В свое время вам будет предоставлена возможность опровергнуть мои слова. Кроме этого, у вас есть защитник-старпом господин Промыслов. Ему также будет предоставлено слово для защиты ваших интересов!

– Ну, а че я тогда один-то здеся делаю? – опять загнусавил Петрован. – Сажайте тогда всех, кто готовился! Я чё, один отдуваться за всех должен?!

– Еще один выкрик без разрешения суда – и я прикажу удалить вас с палубы! – прервал его капитан. – В этом случае суд, закончив свою работу, вынесет приговор в ваше отсутствие!

…Накануне ночью, жарко обсуждая со старпомом все возможные перипетии грядущего суда, капитан высказал предположение, что подсудимые, почуяв серьезность момента, могут назвать многих участников заговора.

– И что же мне тогда, батенька, половину арестантов расстреливать? Бабенки назвали двоих, вот и судить будем двоих. И так, боюсь, с полгода за это отписываться придется!

Перед самой судебной процедурой, когда Промыслов заскочил к капитану доложить об убийстве одного подсудимого, тот сначала перекрестился, потом выругался:

– Одного своего сами порешили – это хорошо! Мне на душу греха меньше брать. И из сего убийства можно сделать по меньшей мере два вывода. Остались в трюме сообщники Михеева, вот и убили его, чтобы не сболтнул лишнего! А еще – «течет» наш кораблик, старпом! Откуда убийцы узнали, что Михеева судить будем? И почему тогда и Петровских за компанию не зарезали?

– Потому что тот, кто может отдать такой приказ, заперт у нас в левобортовом трюме. Очевидно, Сергей Фаддеич, не смог он до второго добраться – ну ничего! Со временем мы сами его сыщем!..

…добившись тишины, капитан потряс в воздухе стопкой бумаг:

– Суд располагает 16 письменными показаниями свидетелей, которые, будучи допрошены в ходе следствия поодиночке, в присутствии понятых, своей подписью подтвердили подготовку к бунту и захвату корабля. Фамилии свидетелей занесены в протокол суда, однако из опасения за их жизнь оглашены не будут! Не буду я терять время и на зачитывание этих показаний, они практически одинаковы. Их суть такова: Петровских и его сообщник Михеев, зарезанный сегодня неустановленным лицом на своей шконке, угрозами и запугиванием вынуждали свидетелей требовать в качестве оплаты за свои услуги определенного свойства у матросов определенные инструменты. А именно: отвертки и универсальные гаечно-разводные ключи. Скажу сразу: дело этих матросов, которых мы, несомненно, установим, будет выделено в отдельное производство и передано на рассмотрение военно-морского трибунала по прибытии во Владивосток. Что же касается подсудимого Петровских, то его вину я считаю доказанной. Господин защитник, есть у вас смягчающие вину подсудимого обстоятельства? Если есть – доведите их до сведения суда!

Промыслов встал, пригладил волосы:

– Ваша честь, господин капитан! Из «статейных списков» Петровских, имеющего кличку Петрован, следует, что за совершение ряда преступлений он осужден Петербургским окружным судом к 15 годам каторжных работ на рудниках острова Сахалин. Это является достаточно тяжелым наказанием. К тому же мы можем передать тюремной администрации сахалинской каторги сведения о преступлении, совершенном им во время перехода из Одессы на Сахалин. И это наверняка станет поводом для ужесточения его наказания. У меня все, ваша честь!

– Можете сесть. Суд не считает ваши доводы заслуживающими внимания. В каторгу Петровских осужден за одни преступления, а здесь, на борту «Ярославля», им с сообщниками готовилось новое преступление, угрожающее жизни и здоровью пассажиров и экипажа. Кроме того, на корабле нет ни карцера, ни прочих подобных помещений для изоляции Петровских от прочих арестантов. Убийство второго подсудимого свидетельствует о том, что на корабле остались сообщники Петровских. И стало быть, жизни свидетелей, давших показания, угрожает реальная опасность. Как капитан, я не могу допустить этого, и я этого не допущу!

Несмотря на ранее утро, солнце в этих широтах стояло уже достаточно высоко. От палубы и каждого предмета на ней исходил нестерпимый жар. Капитан откашлялся:

– Подсудимый Петровских, у вас есть что сказать в свое оправдание? Встаньте!

Гремя кандалами, тот встал. Лицо его подергивали гримасы – он верил и не верил в реальность происходящего.

– Ваш-бродь, а почему токо меня-то судют? – хрипло спросил он. – А другие зачинщики? Схватили первого попавшегося, а оне пусть гуляют и дальше?

– Вы поняли вопрос, Петровских? Я спрашивал: у вас есть доводы в ваше оправдание? Я не просил вас оценивать компетенцию и намерения суда!

Петрован снова начал говорить о несправедливости, о других бунтовщиках, которых он мог бы и назвать, между прочим! Капитан прихлопнул ладонью по столу и открыл было рот, однако в это мгновение из публики раздался звонкий женский голос:

– Петрован, ты что – закон каторги забыл? Назовешь подельщиков – только до трюма и доживешь!

Капитан обернулся к публике, ища глазами говорившую. А она и не пряталась – это была Сонька Золотая Ручка. Пользуясь возникшим замешательством, она закончила:

– Ты совсем дурак, Петрован, если не понимаешь, что перед тобой комедь играют! Нет таких законов, чтобы на корабле судить и приговоры выносить! У караула-то и ружья холостыми патронами заряжены! Попугают, чтобы ты товарищей назвал – а в трюме первый же встречный арестант тебе перо в бок вставит! Дурак!

– Арестанты, молчать! Иначе я прикажу очистить палубу!

Сонька спокойно села на свое место.

Помолчав, капитан закончил:

– Подсудимый Петровских, за подготовку бунта на корабле суд приговаривает вас к смертной казни через расстрел! Отец Викентий, исповедуйте осужденного и приготовьте его к переходу в мир иной! Боцман, доску!

Вдохновленный Сонькиным напутствием, Петрован отмахнулся от священника:

– Где ты раньше-то был, долгогривый?

Боцман с матросом вынесли на палубу широкую длинную доску. Выдвинули ее на треть за борт судна. Закрепив второй конец доски на палубе, боцман молча отступил в сторону.

– Караул! Привести приговор в исполнение! – скомандовал капитан.

Четверо матросов передернули затворы винтовок с примкнутыми штыками. Разводящий взял Петрована за локоть и подтолкнул к доске.

– Шпектаклю, значит, играете? – захихикал Петрован, ища глазами в кучке арестантов Соньку. – Ну, валяйте, играйте!

Чтобы не свалиться с доски, он добрался до ее конца на четвереньках. И только там осторожно выпрямился, балансируя скованными руками, и повернулся лицом к расстрельной команде.

– Пли! – скомандовал разводящий.

Треск четырех выстрелов слился в один. Петрован все еще улыбался, удивленно глядя на свою грудь, на которой быстро расплывалось алое пятно. И только потом, дико заорав, взмахнул звякнувшими кандалами и исчез за бортом.

Двое матросов, бросив винтовки, тоже кинулись к борту: их рвало. Вторая пара матросов удивленно рассматривали затворы, словно бы не ожидали они от своего оружия такого вероломства: в голосе Соньки звучала такая убежденность в комедийности ситуации, что и они поверили в то, что патроны им выданы холостые…

Боцман свистком вызвал на палубу кузнецов с подручными – расковывать «зрителей». Нескольких арестантов так трясло, что кузнецы не решились на расковку, опасаясь размозжить тяжелыми молотами голени дрожащих ног.

Капитан, собрав со стола бумаги, направился к себе в каюту, мимоходом кивнув старпому. Там он швырнул бумаги на письменный стол, достал бутылку ямайского рома. Вынул было из шкафчика стопки, и тут же заменил их чайными стаканами. Выпили сразу по половинке. Винокуров, отдышавшись от непривычной дозы, высыпал прямо на стол пригоршню орехов на закуску – обычно орехами он угощал старого попугая, доставшегося ему в наследство вместе с кораблем. Птица протестующе заорала, захлопала крыльями.

Капитан, не обращая на попугая внимания, сразу налил по второму, но пить не стал, тяжело сел на кровать, кивнул старпому на кресло:

– Ну-с, Юрий Петрович? Что скажете о содеянном нами? Жалеете, поди, что согласились участвовать?

Промыслов неопределенно пожал плечами:

– Что сделано, то сделано…

– А то можете рапорт написать – мне мичман Соловьев свой рапорт до суда принес. Можете полюбопытствовать – на столе лежит! Так что образец – перед вами, если что…

Промыслов шагнул к столу, нашел бумагу, прочел и бросил обратно.

– Мальчишка! – буркнул он. – Второй год в море, а туда же: «совесть не позволяет мне, к сожалению, продолжать морскую службу под началом капитана, запятнавшего честь мундира русского морского офицера убийством беззащитного человека». Ну и спишите его на берег, Сергей Фаддеич, этого мичмана с совестью институтки! Сам-то, небось, от этих «беззащитных» людей шарахается, как черт от ладана! Хотел бы я посмотреть на мичмана Соловьева, если бы озверевшие арестанты вырвались из трюма и стали потрошить экипаж!

– А ведь вы, батенька, не первый рейс в должности старпома совершаете, – вдруг вспомнил Винокуров. – Стало быть, и с арестантами не первый год знакомы. Скажите-ка мне по совести, Юрий Петрович… Только честно: насколько реальна была опасность бунта и попытка захвата корабля? Может, просто похорохорились друг перед другом эти ваши «иваны»? Помечтали, так сказать, а как до дела дошло бы – хвосты бы поджали, а? А я, старый мерин, панику сыграл, приказал расстрелять человека – даже не главного зачинщика, как я понимаю. А?

– Предположения строить – дело неблагодарное, – невесело хмыкнул Промыслов. – Мальчишкою помню, в имении с родителями жил еще – поймали деревенские мужики где-то в лесу медвежонка. Крохотный такой, умилительный – чуть поболее кошки! Ну и преподнесли хозяйским детям, как водится. Сколько наше семейство возилось с медвежонком, из соски первое время выкармливали. В постель на ночь брали. Подрос маленько – штукам всяким выучили: кувыркаться, на деревья за куклами лазить по команде. Как собачонка – бегал за всеми, ботинок старый приносил – поиграть с ним, значит, просил. Вырос потом, конечно. Мы, мальчишки, бороться стали его учить – как в цирке показывали. Говорили нам умные люди: зверь опасен, отдайте от греха в зоосад! А мы всей семьей возмущаемся: ну как можно отдать такого Мишуню, которого из соски выкармливали? Должен же он, дескать, добро людское помнить…

Промыслов отхлебнул из своего стакана, потряс головой:

– Вы как желаете, Сергей Фаддеич, а я бы пивка лучше: жарко слишком! Развезет, боюсь!

– Я распоряжусь сейчас. – Капитан нажал кнопку вызова вахтенного стюарда. – У нас на льду с Порт-Саида, кажется, остался запасец. Так с медведем-то? Чувствую, плохо кончилось?

– Плохо, Сергей Фаддеич! Так плохо, что и вспоминать неохота: сестренку заел медведь. Когтищами кожу с лица сдернул, язык съел, глаза, щеки… Ну а к чему я вам про медведя начал рассказывать – понимаете, надеюсь. Всякое у меня с арестантами за прежние рейсы случалось, конечно. И попытки бунта бывали, и с заточками на экипаж кидались. На «Нижнем Новгороде», помню, авария в машинном отделении случилась. Пароход ход потерял – и как назло – потерял его в полосе мертвого штиля. В Красном море такое не редкость. Пыльное облако на море спустилось – день в ночь превратился. Жарища несусветная, темень, вентиляция не работает из-за аварии – чистый ад! Арестанты стали всем гамбузом решетку раскачивать, вот-вот сломают! Караульный то ли растерялся, то ли перепугался – в общем, сам отпер двери одного отделения. Второе отпереть не успел – убили его, затоптали, когда три сотни душ наверх полезли! А наверху – аврал! Команда ручными насосами воду в машинное отделение качает – чтобы машину немного остудить и ремонт быстрее начать. Арестанты меж ними бегают, как дьяволы голые, мокрые. За грудки хватают, бьют, виновника аварии им выдать требуют. Мы с капитаном на мостике укрылись, стрелять начали, прямо в толпу! А что делать прикажете? Ну а тут ветер, прямо на счастье, поднялся – и пыль в сторону отнес, и дышать легче стало…

Замолчав, Промыслов все же допил ром, поставил стакан прямо на рапорт мичмана Соловьева.

– Впервые о таком слышу! – признался Винокуров. – Хотя, по идее, подобная информация под грифом «секретно» должна доводиться до старшего офицерского состава флота. Чем дальше-то было?

– У нас с капитаном патроны в револьверах кончаются, арестанты озверелые вот-вот двери сломают, ворвутся на мостик, и на клочки порвут. Слава богу, старший караульной команды своих матросиков, кого смог, на юте собрал и открыл пачечный огонь по толпе. Арестанты в панике снова в трюм и бросились. На трапе своих же более десяти душ затоптали насмерть…

– Да-с, дела…

– Машину часа через четыре починили, вентиляция сразу заработала, корабль ход обрел. А вниз спускаться, трюм запирать и караульного выставлять – боязно! Арестанты, опомнившись, сами парламентеров прислали: простите – с испугу, мол, бучу подняли, не со зла! – вздохнул Промыслов. – А вы удивляетесь, Сергей Фаддеич, что не доводят такую информацию до старших офицеров! Кто ж каторжников перевозить согласится после таких ужасов? Экипаж моментально расформировали по флотам, всех офицеров на берег списали, подписки о неразглашении взяли с упоминанием трибунала. Более 20 душ тогда в море схоронили – и растерзанных, и застреленных, и затоптанных…

Вспомнив о попугае, капитан горстью собрал рассыпанные по столу орехи, щедро высыпал в клетку. Покашлял:

– Мы с вами сильно отвлеклись, Юрий Петрович. Хотя, признаться, и не без пользы. Но я вам иные вопросы задавал, про нас.

– А кто вам сказал, что оно кончилось? – не очень вежливо перебил капитана старпом. – Это, извините, еще бабушка надвое сказала – «кончилось»! С матросами из караульной команды не разобрались до конца – кто конкретно инструменты бабам передавал? Не дурачки ведь несмышленые – должны были понимать, что отвертки арестантам не для чесания спин потребовались! Менее чем через сутки – Цейлон. Помните, что караульщики грозились всей командой с постов в увольнение пойти? Я, конечно, искренне надеюсь, что вынужденная жесткость действий командования «Ярославля» отрезвила не только арестантов, но и наших нарушителей и охотников до женского полу. Но кто знает… Главари бунта невыясненными остались, факт!

– Полагаете, именно главари?

– А кого Сонька знаменитая спасла, по сути дела? Помните? Она успокоила Петровских, внушила ему, что никто расстреливать его на самом деле не станет. Он ведь уже готов был назвать сообщников, помните? Полагаю, что один из них, по крайней мере, сидит в смежном с женским отсеке! Насовсем он затаился или будет ждать, когда мы успокоимся, уши развесим?

– Что конкретно предлагаете, Юрий Петрович?

– Подготовить караульную команду из числа членов экипажа – раз! Наш боцман, к счастью, дисциплину в экипаже на уровне держит. Поговорит с кем нужно – сорок человек-караульщиков, думаю, из 110 матросов сыщется! Наградные за переработку пообещать следует охотникам – это два! А когда охотники сыщутся – разоружить караульную команду и изолировать матросиков-специалистов до Владивостока!

– Хм! – Капитан схватился за подбородок. – Хм! Дельно, но… Вы же понимаете, Юрий Петрович, что машинное отделение с кочегарами трогать нельзя. А это, считай, половина экипажа – ну, чуть меньше. Остальные матросики у меня тоже не бездельничают. «Ярославль» наш – корабль с двойной тягой, как вы знаете. Есть ветерок попутный – идем на парусах и двигателях. Нет ветра, либо в шторм – вся надежа только на машинное отделение! По утрам такелажники на помпах по три-четыре склянки[35] стоят, забортную воду из трюмов откачивают, потом со снастями, с такелажем работают. Что же получится? Восемь склянок отстоял – и на другую вахту, караульную? Там, допустим, полегче, чем у марсовых[36], но все равно внимание и бдительность требуются! С наградными опять проблема – рундучок с капитанской казной у меня, конечно, имеется – уголь, воду и припасы в иностранных портах покупаем. Так ведь спросят с меня за те наградные, Юрий Петрович! Мало того что арестанта расстрелял – так еще и растратчиком сделают на старости лет. А караульных спецов куда изолировать прикажете? В угольные ямы посадить?

– Ну, во-первых, у нас есть пустующие места для палубных пассажиров, Сергей Фаддеич! А во-вторых, главное для нас – согласием охотников из экипажа заручиться. Как только караульная команда увидит, что мы и без нее вполне способны обходиться – сразу на попятную пойдут! Они ведь следуют на Восточный океан, в распоряжение тамошнего начальства. И прекрасно понимают, что начальство не порадуется их отстранению от службы. Мигом матросики все сообразят и в себя придут! Враз дисциплинированными станут! А вот от баб-арестанток их все-таки отстранить следует. Сколько лазили к ним, «чуйства», может, появились – нет, этот пост на вентиляционном «рукаве» нашим передать надобно!

– А ну как наши, экипажные, женскими прелестями соблазнятся?

Промыслов хмыкнул:

– Понаблюдаем за вентиляционным рукавом силами офицерского состава. А я «статейными списками» займусь: после обыска и досмотра часть арестантов в трюмах перетасованной оказалась. А наша главная головная боль – «иваны»! Если кто и способен замутить арестантов, так это только они! Составлю новые списки с указанием точного места пребывания по отсекам. «Иванов» буду по одному выдергивать, прощупывать настроение. Чую я, Сергей Фаддеич, не все заточки и отвертки мы сыскали! Ладно бы, если они просто спрятанными где-то пребывают. А если нет?

– Ну, вы у нас по арестантам лучший специалист – вам и карты в руки, господин старший помощник!

Глава пятая

(июль 1903 г., Владивосток)

Дни пребывания на краешке земли, во Владивостоке, летели незаметно и были похожи один на другой. Был получен ответ на телеграфную депешу, направленную в Сингапур – относительно возможности заказа каюты первого класса от Владивостока до поста Дуэ, Сахалин. За подписью пассажирского помощника капитана «Ярославля» из Сингапура сообщили, что каюта свободна и записана с сегодняшнего дня за инспектором Главного тюремного управления титулярным советником г-ном Бергом.

Депешу из Сингапура принес в гостиницу Даттан, приглашенный Агасфером на завтрак.

– В принципе, большой пароход лучше, чем вся эта каботажная мелкота, – рассуждал он. – Конечно, придется три недельки подождать – но будь я проклят, если бы спешил попасть на Сахалин! Позавчера туда ушла «Хабаровка» с грузом снарядов для береговых батарей поста Корсаковский. Пассажиров на такой транспорт все равно не взяли бы – не позволяет характер груза. А вот обратно «Хабаровка» должна привезти первых отпускников, так что через недельку будете иметь счастье познакомиться с будущими коллегами.

– Я сейчас выйду! – крикнула из спальни Настенька. – Здравствуйте, Адольф Васильевич! Мишенька, дружок, подай мне коробку со шпильками, пожалуйста!

Агасфер отнес в спальню требуемое, а тем временем Даттан с любопытством взял в руки небольшой чугунный утюг из разряда дорожных, облегченных – «всего-то» фунта в три.

– Все-таки женская красота требует ужасных жертв, – с усмешкой заметил он. – Таскать с собой в путешествие этакую тяжесть!

Агасфер, в свою очередь, рассмеялся, покачал головой:

– Вы не поверите, Адольф Васильевич, но это наше местное приобретение! Своего рода гимнастический снаряд, предназначенный для укрепления ручных мышц моей супруги!

– Ручных мышц? За каким дьяволом дражайшей Анастасии Васильевне укреплять ручные мышцы? – подивился гость.

Вместо ответа Агасфер вынул из ящика тумбочки маузер, подал его Даттану с пояснением, что Настенька учится стрелять из пистолета, который оказался для нее тяжеловатым. Вот супруга и тренируется несколько раз в день – держит утюг в вытянутой руке.

– Что ж, я гляжу, вы продумали кое-какие аспекты безопасности вашей супруги, пока вы будете дослуживать свое пятилетие на Сахалине, – одобрительно кивнул Даттан. – Кое-какие – но не все! Не собирается же очаровательная Анастасия Васильевна промышлять в ваше отсутствие охотой, господин барон? Я распоряжусь показать вам новейшие оружейные разработки, которые гораздо больше подойдут вашей супруге! Вплоть до возможности ношения в сумочке! А-а-а, вот, видимо, и наш обещанный завтрак!

В дверь номера постучали, и посыльный из ресторана принялся распаковывать внушительную корзину и сервировать стол.

Начатая оружейная тема дала Агасферу повод поинтересоваться перспективами военного столкновения с Японией. До сих пор он старательно избегал затрагивать в разговорах политические темы.

– Война с Японией? – удивился Даттан. – Помилуйте, это даже как-то несерьезно! За последние три года я пять или шесть раз побывал в «стране самураев» и, уверяю вас, не заметил каких-либо признаков подготовки войны с большим и сильным соседом.

– А усиленные закупки вооружений в Европе? А военные корабли, которые британцы и немцы усиленно лепят по японским заказам на своих верфях?

– Я рассказал вам все, что знаю! – пожал плечами Даттан. – Если желаете услышать мнение военных, то могу познакомить вас в клубе со штабными офицерами, которые профессионально отслеживают ситуацию.

Даттан вынул из-за воротника салфетку, аккуратно промокнул ею усы. Время завтрака за разговорами пролетело быстро.

– Ну а как насчет обещанного «десерта»? – поинтересовался коммерсант, кивая на маузер. – Анастасия Васильевна, если не ошибаюсь, нынче собирались продемонстрировать нам свои стрелковые успехи?

– Только если вы пообещаете не смеяться, как Миша, над моими промахами!

– Слово чести! – торжественно поклялся Даттан.

Перед тем как сесть в экипаж, он, извинившись, вернулся в гостиницу к портье, и, набросав короткую записку, попросил посыльного срочно доставить ее в контору «Кунста и Албертса».

– Никак отпрашивались у старших партнеров фирмы? – поддела его Настенька.

– Что-то вроде того, – согласился коммерсант, забираясь в экипаж на место рядом с извозчиком.

Не спрашивая, куда ехать, извозчик, шлепнув вожжами по боку кобылы, повернул к привычному «стрельбищу», а там, не менее привычно отправился в кусты коротать время, пока господа натешатся. Мальчишка-помощник из слободки расставил на толстом поваленном дереве банки-мишени и ушел с линии огня.

– Господа, вы обещали не насмехаться! – напомнила Настенька, вставила в маузер заполненную обойму, потрясла кистями рук и открыла по мишеням беглый, но не слишком результативный огонь.

Агасфер и Даттан, захватив с собой складные парусиновые стульчики и корзинку с бутылочным пивом, пересыпанным льдом, устроились в нескольких саженях позади линии огня.

– Да, господин Берг! – вспомнил Даттан. – Как-то днями вы начали разговор о возможной помощи, в которой нуждаетесь – и замолчали. Ваш вопрос решен или вы передумали обращаться ко мне?

– Скорее, пытаюсь узнать вас получше, чтобы не ошибиться, – рассмеялся Агасфер, разглядывая на свет высокий стакан с темным японским пивом.

– А может, просто развлекаетесь, возбуждая в человеке естественное любопытство? Давайте, выкладывайте, Берг!

– Ладно, уговорили! Но прежде скажите мне, что вы знаете о консервах вообще и как к ним относитесь?

– Мне доводилось пробовать американских консервированных омаров, а также продукцию камчатских предпринимателей – консервированного лосося. И то и другое в своем натуральном виде, доложу вам, намного вкуснее! К тому же камчатскую банку без зубила и молотка не откроешь; можно помереть с голоду, если под рукой нет этих приспособлений. Это, так сказать, потребительская часть ответа на ваш вопрос, барон. Ну а что касается консервного производства, то это не мой профиль. Смутно предполагаю, что сие производство должно иметь достаточно большую сырьевую базу – в зависимости от предмета консервирования, мясо, рыбу или фрукты-овощи. Вот, пожалуй, и все!

– Ну, тогда наберитесь терпения, Адольф Васильевич: история не слишком коротка и имеет несколько глав, как толстая книга. Глава первая: мое семейство было весьма состоятельным, а отца можно смело назвать любителем всяческих авантюр. Уйдя на покой и поселившись в имении, он выписал уйму различных журналов и всякой литературы с одной-единственной целью: найти надежное вложение своим капиталам. Разбирая после смерти батюшки его весьма обширный архив, я обнаружил массу акций и ценных бумаг каких-то обществ и товариществ, которые либо давно лопнули, либо изначально были лишь приманкой для простаков. Однако среди всего этого бумажного хлама обнаружилась и пара «жемчужных зерен». Одним из них был контракт с некой норвежской фирмой. Контракт был из рода отсроченных. То есть батюшка вступил в это норвежское товарищество и внес в него солидный денежный пай. А норвежцы, в свою очередь, взяли на себя обязательство по первому требованию пайщика поставить ему рыбоконсервное оборудование и оказать техническое содействие в строительстве и запуске консервной фабрики. Ну, там была еще масса оговорок насчет упомянутой вами сырьевой базы, банковских гарантий, разрешительных бумаг от правительства и прочей зубодробительной чепухи…

– Не такая, доложу я вам, это и чепуха, – буркнул Даттан, открывая новую бутылку пива. – При грамотном оформлении контракта там должны быть оговорены сроки и условия использования пая вашего батюшки.

– Да, это там есть: я отдавал бумаги на банковскую экспертизу и написал, в свою очередь, письмо в правление этих норвежских заводчиков. Все подтвердилось! И я, как наследник, могу в любой момент представить норвежцам стадо коров, яблоневые сады или купчую на рыбопромысловые участки – и получить новейшее оборудование для консервного производства и техническую помощь. Это – конец главы первой, Адольф Васильевич. Но погодите: к нам спешит Настенька. Что такое, родная?

– Нет, вы видели? Вы видели, господа? – раскрасневшаяся Настенька, размахивая маузером, указала на бревно с расставленными банками. – Три удачных попадания подряд! Три мишени долой! Но вы, кроме своего пива и деловых разговоров, ничего вокруг не замечаете!

– Настенька, дружок, нельзя так размахивать оружием! – укорил ее Агасфер. – И потом: пиво и разговоры не мешают нам наблюдать за твоими успехами. Дай-ка мне пистолет!

Проверив обойму, Агасфер, почти не целясь, тремя выстрелами сбил с бревна три банки-мишени.

– Это ведь было примерно так? – невинно осведомился он. – Продолжай, Настенька, ты просто молодец!

Раздосадованная Настенька схватила маузер и, круто повернувшись, пошла на свою огневую позицию.

– Ну зачем вы так? – пробормотал Даттан.

– Ничего-ничего! Злость только придаст ей азарта и желания доказать, что и она чего-то стоит. Итак, глава вторая, Адольф Васильевич! Она же – самая короткая. Убедившись в том, что контракт не является никчемным хламом и, что самое приятное, как-то выпал из сферы внимания душеприказчиков моего батюшки, я с грустью отложил его подальше. Ни тучных стад, ни садов, ни средств для их приобретения у меня, увы, не было – по крайней мере, до выполнения главного условия покойного батюшки, о котором не хочется лишний раз и говорить-то! Я имею в виду службу.

– Кажется, я вас понял, барон, – протянул коммерсант. – Понял и готов озвучить третью главу вашей скорбной повести сам. Попав на Сахалин, вы полагаете, что очутились в рыбном раю. И что там можно понастроить этих консервных заводов по всему побережью. Но поспешу вас огорчить, господин барон. Во-первых, находясь на государевой службе, вы не имеете права, кроме как по специальному высочайшему соизволению, заниматься коммерцией. А во-вторых, вряд ли мои компаньоны и старшие партнеры господа Кунст и Албертс согласятся заниматься несвойственным им доселе рыбоконсервным делом.

– Но почему, Адольф Васильевич? Я полагал, что отсутствие конкуренции сделает мое предложение чрезвычайно соблазнительным.

– Вы забыли о рынках сбыта, – мягко напомнил Даттан. – Кому вы предложите свои рыбные консервы? Америке, чей рынок и без того насыщен ими до предела? Японцам и корейцам, которые традиционно веками ели только соленую рыбу и не будут брать ваши банки даже даром? Повезете их в Центральную Россию? На чем? Двумя пароходами в год?

Даттан допил свое пиво и приставил ладонь ко лбу козырьком, рассматривая приближающегося к ним человека, размахивающего плоским чемоданчиком и с опаской поглядывающего на стреляющую Настеньку.

– Ага, вот и мой посыльный! – пробормотал Даттан и, привстав, поманил его руками. – Сюда, Вальтер! Долго же пришлось вас ждать! Неужто вы способны заблудиться в трех соснах при звуках этакой канонады?

Посыльный что-то пробормотал в свое оправдание и протянул Даттану чемоданчик. Тот раскрыл его и продемонстрировал Агасферу несколько пистолетов необычного вида, утопленных в мягкую внутреннюю обивку чемоданчика.

– Пистолеты получены нашей фирмой осенью прошлого года от европейских партнеров «Кунста и Албертса». Это оружие системы Браунинга[37], на мой взгляд, больше придется по вкусу вашей очаровательной супруге! Хотя бы потому, что пистолет почти в два раза легче маузера. Анастасия Васильевна! – крикнул Даттан, дождавшись паузы между выстрелами. – Пожалуйте к нам, я покажу вам нечто любопытное!

Настенька, разминая натруженные тяжелым маузером руки, подошла к мужчинам и упала в парусиновые объятия стула. Даттан, порывшись в корзинке со льдом, выудил оттуда бутылку местного лимонада и галантно предложил чуть запыхавшейся амазонке стаканчик.

Взяв в руки браунинг, Настенька не удержалась от удивленного: «Ой, какой легкий! Как игрушечный!»

– Попробуйте его в деле! – предложил Даттан – Эта «игрушка» практически не уступает вашей! А если ваш муж не пожалеет пяти рублей для резчиков из китайской слободки, они легко выточат боковые пластины из перламутра и заменят вот эти, деревянные! Тогда вы, Анастасия Васильевна, станете не только владельцем единственного во Владивостоке пистолета системы Браунинга, но и самым элегантным стрелком! О меткости я уже не говорю!

– Опять насмешничаете? – сделала вид, что рассердилась, Настенька и тут же попросила: – А можно пострелять из него?

– Ха! А для чего ж я, по-вашему, гонял сюда Вальтера? Пробуйте! Если он вам понравится, по цене мы с бароном как-нибудь сговоримся!

Расстреляв три обоймы, Настенька признала пистолет очень миленьким и умоляюще поглядела на мужа.

– Адресуйте этот взгляд мне, очаровательная Анастасия Васильевна! Ваш супруг здесь ни при чем: я дарю его вам!

– Мишенька! Можно мне поцеловать Адольфа Васильевича? – не дожидаясь разрешения, Настя звонко чмокнула коммерсанта в пухлую щеку. – А патроны?

– За такую же цену я готов опустошить весь арсенал нашей компании! – рассмеялся Даттан. – С полсотни патронов вы найдете под обивкой чемоданчика. Вальтер покажет вам, как их надо защелкивать в обойму. А мы с вашим супругом пока закончим наш деловой разговор!

Агасфер удивленно покосился на собеседника:

– А разве он не закончен? По-моему, вы сказали «нет», разве не так? Или мне следует, подобно моей супруге, расцеловать вас, Адольф Васильевич, в обе щеки, и вы согласитесь?

– Обойдемся без этих нежностей, я полагаю. Итак, мы с вами остановились, господин барон, на том, что «Кунст и Албертс» вряд ли возьмутся за несвойственное им консервное дело. Однако я знаю во Владивостоке человека, который будет весьма заинтригован вашим предложением! Вы еще не знакомы с Яковом Лазаревичем Семеновым?[38] Нет? Ну, мы в самое ближайшее время исправим это досадное упущение, и я представлю вас ему! По сути дела, это первый гражданский обитатель порта Владивосток и первый же местный городской староста, добросовестно исполнявший свои обязанности не то пять, не то шесть лет около полувека назад. Но самое важное для вас вот что: он давно, по моим данным, присматривается к рыбоконсервному делу и, живя здесь, даже имеет основную факторию на Сахалине, в селении Маука[39].

Подобрав веточку, Даттан схематически изобразил остров-рыбу, поставив жирные точки в трех местах.

– Географически это западное побережье Сахалина, расположенное ближе к Корсаковскому посту, нежели к каторжной столице, Дуэ, – продолжил он. – Любопытно, что, имея «каторжную прописку», семеновская фактория – очень уединенное место. Да и каторжников на его промысле вы, если попадете туда, не увидите: Яков Лазаревич предпочитает привозить сезонных рабочих из Японии, да еще использовать труд местных айнов, из-за чего постоянно конфликтует с сахалинским губернатором и островным начальством. Впрочем, не буду забегать вперед: господин Семенов сам расскажет вам все, что посчитает нужным. Кстати, а упомянутые вами бумаги по норвежскому контракту вашего батюшки у вас при себе, барон? Отлично! Однако по изложенной выше причине я не рекомендовал бы вам являться к Семенову в мундире тюремного ведомства! Оденьтесь в цивильное, и вас примут гораздо любезнее, господин барон!

Даттан вынул часы с дарственной гравировкой старших партнеров и показал циферблат Агасферу:

– Однако время-то почти обеденное! И еще у меня, признаться, в ушах звенит от непрерывной пальбы! Может, мы уговорим Анастасию Васильевну прервать на сегодня свои стрелковые упражнения и направимся куда-нибудь в более тихое место? А вечером, как водится, встретимся под сенью «Немецкого клуба»!

Насколько Агасфер успел изучить за несколько дней Адольфа Васильевича Даттана, более тихое место означало для него склады и конторские помещения компании. Было очевидно, что, получив благословение старших партнеров на обхаживание гостей, освобождения от исполнения своих прямых должностных обязанностей главный прокурист не имел. Поэтому, водя Агасфера и Настю как бы с экскурсионными целями по обширному хозяйству «Кунста и Албертса», он то и дело отвлекался: то просматривал расчеты подчиненных, то выспрашивал их о сделанном. От всего этого Агасфер чувствовал себя не слишком удобно – помогая Настеньке собрать ее стрелковое снаряжение и расплатиться со слободским мальчишкой-помощником, он нашел возможность шепнуть супруге:

– Откажись. Сошлись на усталость, милая…

Та еле заметно кивнула. Даттан, услыхав от Настеньки жалобу на разболевшуюся голову, тут же порекомендовал ей отправляться в гостиницу и немного отдохнуть в тишине. При этом он – уже украдкой – снова глянул на часы.

– Адольф Васильевич, вы можете воспользоваться нашим экипажем, – немедленно отреагировал Агасфер. – Анастасия Васильевна в последнее время мало двигается, и ей полезно прогуляться пешком! Только оружейную корзинку захватите, будьте добры, – извозчик привезет ее нам после того, как доставит вас к партнерам!

– Если хотите, можете сделать небольшой круг и сразу заглянуть в китайскую слободку, – предложил Даттан. – Это почти по дороге в гостиницу. Спросите там у любого мальчишки мастера Сена-Маленького – он сделает «щечки» для рукояти пистолета быстро и возьмет недорого!

– Ну что ж, мы так, видимо, и поступим, – улыбнулся Агасфер. – Настенька, что бы мы делали тут без Адольфа Васильевича?

– Ерунда! Не стоит благодарности! Только не оставляйте им браунинг, – предупредил на прощание Даттан. – Иначе вы можете его больше никогда не увидеть! В слободке обитает немало хунгузов[40] и людей, связанных с ними. Хунгузы, знаете ли, просто охотятся за оружием! Вполне достаточно будет оставить мастеру Сену накладки для образца! Ну, до встречи!

Агасфер и Настенька под раскрытым зонтиком не спеша зашагали в сторону китайской слободки. Настенька, позабыв о недавней «головной боли», была оживлена и болтала о пустяках, шутливо упрекала супруга в невнимании к ее успехам в стрельбе.

Опять-такигвоздем в голове сидел Адольф Даттан! При всем его подчеркнутом внимании и заботе о Настеньке он прямо-таки настаивал на немедленном визите Бергов в китайскую слободу, пользующуюся во Владивостоке дурной славой. Пробыв здесь с неделю, Агасфер успел наслушаться ужасов – и в гостинице, и в клубе. По словам рассказчиков, гнездовьями криминала тут были сахалинская и китайская слободки, облепившие Владивосток с севера и востока. И если первая представляла собой скопление более или менее приличных хибар, чьи обитатели, переселенцы с Сахалина, были опасны преимущественно в ночное время, то с китайской слободкой, которую правильнее было бы называть корейско-китайской, дело обстояло иначе.

Выходцы из Китая и Кореи, выселенные городскими властями из центра, где они поначалу жестко контролировали местный рынок, не стали утруждаться строительством приличного жилья. Составленные из старых ящиков, из собранных по побережью залива обломков кораблекрушений и вообще всего того, что добрые люди обычно выбрасывают на помойку, здешние лачуги были опасны прежде всего как рассадник всяческих болезней. Соответствовала санитарно-гигиеническому безобразию и населяющая эти трущобы публика – как уверяли, наполовину хунгузы.

Жители Владивостока – из тех, кому доводилось бывать в Китае и Корее, не уставали поражаться разнице между жильем и бытом азиатов у себя на родине и тут, на Сахалине. Там – аккуратные домики, чистые улицы и поражающие своим великолепием малые и большие сады. Здесь же…

Вот и не давала покоя Агасферу мысль: как же мог человек, называющий себя другом, проявляющий заботу об их будущем ребенке, прямо-такинастаивать, чтобы Настя отправилась в гнездовье хунгузов?

И еще один вопрос: сначала Даттан, получив от Берга недвусмысленное предложение организовать совместное рыбоконсервное дело, сулившее немалые дивиденды, и слышать о нем не захотел. И вдруг сам тут же завел разговор о консервной фабрике и даже порекомендовал делового партнера. Он что, не знал о Семенове и его возможностях и амбициях раньше?!

Оперативная легенда Агасфера со всем тщанием была разработана в Разведывательном отделении Генштаба. Она включала в себя не только реальные подробности из прошлого Агасфера. Ему предстояло дождаться нападения Японии, и перейти на сторону врага. Причем перейти не в качестве чиновника Главного тюремного управления – в этом качестве японцам он был просто неинтересен.

Совсем другое дело – совладелец консервного производства, помогающий заполнить полки интендантских складов для обеспечения нужд японской армии! Над тем, как обеспечить полезность Берга для японской армии, в Разведывательном отделении ломали голову особенно долго. Ломали – пока при обыске в архиве настоящего предателя не наткнулись на аналогичный контракт с норвежскими промышленниками. Вот тут-то у ротмистра и родилась идея насчет «злодея» – батюшки Берга, который не только подверг сына суровому испытанию госслужбой, но и вознаградил наследника многообещающим делом и финансами для его реализации.

Кое-что в документах пришлось, разумеется, подправить с помощью многоопытных экспертов-графологов. Дотошный Лавров посчитал необходимым даже состряпать необходимое завещание, прочие наследственные документы и даже обзавестись респектабельными душеприказчиками и нотариусом – все они на самом деле были многоопытными полицейскими чиновниками-отставниками, согласившимися в случае проверки японцами тряхнуть стариной и подтвердить все что угодно. Учитывая насыщенность Петербурга японскими шпионами, Лавров вполне допускал возможность всесторонней проверки «нового друга Страны восходящего солнца».

Многого из всего этого Агасфер просто не знал: легенда дописывалась уже после его спешного отъезда из Петербурга в Иркутск. Шифровками он постепенно вводился в курс дела, о многом догадывался, лишь поражаясь фантазии своего шефа. Но вот чего он так и не смог понять до самого конца своей сахалинско-японской миссии, так это финансовой стороны дела. Зная о скудости бюджета Разведывательного отделения и враждебном отношении к этой структуре со стороны всесильного Министерства финансов и лично его главы, Сергея Юльевича Витте, Агасфер совершенно не представлял, каким образом Лавров раздобыл столь внушительную сумму причитающегося барону фон Бергу «наследства».

Женитьбу Агасфера на Настеньке Стекловой накануне спешной эвакуации из Петербурга, подальше от зловредного директора Департамента полиции Лопухина циничный ротмистр посчитал весьма удачным ходом в игре.

– В конце концов, это маловразумительное требование устава Главного тюремного управления можно без особых усилий обойти, – рассуждал ротмистр в одной из напутственных бесед с Агасфером. – Однако согласитесь, Берг, что женатый человек – это серьезно. И само по себе снимает целый ряд вопросов. Я вполне допускаю, что вас в обличье холостяка могут расшифровать, вы можете просто проколоться на какой-либо мелочи. Но если вас заподозрят в принадлежности к нашей службе, то Анастасия Васильевна, хрупкая девица-«смолянка», не даст никому укрепиться в подозрениях. Поэтому цените и берегите свою Настеньку.

– Как будто я не ценил и не берег бы ее и в том случае, если бы не работал на РО, – хмыкнул тогда Агасфер.

– Боюсь, что вы меня не совсем поняли, барон. В идеале, вашей супруге вообще бы лучше не знать о вашей принадлежности к разведке. Но не мыслите, даже со временем, сделать из нее помощницу! Женевская конвенция и понятие комбатантства[41], поверьте, не имеют к нашим шпионским играм никакого отношения! В случае разоблачения, барон, вас ждут пытки. Такие же пытки ждут и Настеньку – если противник будет уверен в том, что она причастна к РО. Другое дело – просто жена, которая варила суп, гладила сорочки и понятия не имела о том, кем на самом деле является ее супруг! Тогда у нее есть шанс умереть без мучений!

Агасфер накрепко запомнил эти слова Лаврова. И позднее, в Иркутске, много раз ласково, но достаточно твердо пресекал все попытки Настеньки предложить свою помощь.

…Дойдя до места, где тропинка раздваивалась и куда уже доносились стойкие запахи из китайской слободки, Агасфер взял супругу под руку и повлек ее в сторону виднеющейся гостиницы.

– Милая, ты же не хочешь навсегда потерять чувствительность носа и всю оставшуюся жизнь только и делать, что искать различные ароматизаторы? Если уж из этой слободки воняет, пардон, за двести сажен, то что творится на ее улицах? Давай-ка, дружок, хотя бы ради нашего наследника, пойдем в гостиницу. Ты останешься там, а я оденусь во что-нибудь поплоше, что потом не жалко будет сжечь, и схожу туда сам!

Настенька покрутила носиком, нашла предложение супруга весьма резонным и без сопротивления дала отвести себя в гостиницу.

⁂

Через четверть часа, переодевшись в охотничий костюм и заблаговременно открутив боковые накладки у браунинга, Агасфер быстрым шагом направился к китайской слободке. У ее периферии путник был встречен оравой ребятни самого разного возраста – от ползающих на четвереньках младенцев до крепеньких подростков с внушительными тесаками, заткнутыми за пояса. Агасфера дергали за рукава и все доступные части тела, протягивали грязные ладошки. Вытащив двугривенный, Агасфер громко произнес:

– Мастер Сен! Мне нужен мастер Сен-Маленький!

Прикрикнув на конкурентов, один из подростков сделал приглашающий жест и скользнул в лабиринт, который трудно было назвать даже переулками: в узких проходах-ущельях, заваленных мусором и нечистотами, могла пройти разве что не слишком широкая тачка.

К счастью, идти оказалось недалеко. После пятого или шестого поворота подросток-провожатый остановился и широко распахнул перед Агасфером то ли дверь, то ли садовую калитку, поклонился и протянул руку за вознаграждением. Получив двугривенный, он так быстро исчез, что Агасфер готов был поверить в возможность дематерилизации. Помедлив, он, пригнувшись, вошел в темную комнату с единственным окном, под которым за низким столиком трудился хозяин.

– Господин Сен? – на всякий случай поинтересовался Агасфер.

– Да, это тот самый Сен-Маленький, которого вы разыскиваете, господин Бергман! Боюсь только, что к слову «господин» он непривычен! Присаживайтесь, господин Бергман! Рад с вами познакомиться!

Резко обернувшись при звуке низкого и не лишенного приятности голоса, Агасфер различил в комнате еще один столик, за которым сидел внушительного вида азиат с выбритым лбом и длинной косицей. Однако, несмотря на китайскую внешность, Агасфер по произношению незнакомца сразу определил, что тот был японцем[42].

Постепенно глаза Агасфера привыкли к полумраку. Он уже успел убедиться, что европейской мебели в комнате нет, а садиться на низенькую скамеечку или подушки он не желал. Во-первых, это было некомфортно. А самое главное, его старый знакомец по Иркутску, Косаидзи, как-то в порыве откровенности посоветовал ему в незнакомом японском доме не садиться слишком низко: в случае неожиданной стычки европейцу требуется больше времени для того, чтобы занять оборонительную позицию.

– Добрый день, – наконец, ответил Агасфер. – Распорядитесь, пожалуйста, чтобы мне подали обычный стул или европейский табурет!

Японец наклонил голову и негромко произнес несколько слов. Тотчас откуда-то из темного проема соседнего помещения вышел еще один азиат со стулом в руках и с револьвером, заткнутым за пояс халата. М-да, похоже, это гнездо хунгузов…

Агасфер бросил быстрый взгляд на мастера под окном. Если швырнуть в него стул, можно, пожалуй, попытаться выпрыгнуть в окно…

Словно подслушав его мысли, японец рассмеялся:

– Вам не стоит беспокоиться за свою жизнь! – Он снова поклонился, не вставая с подушек. – Вас пригласили просто поговорить. Пока поговорить…

– Понятно. Значит, господин Даттан работает на вас? Кстати, вы не назвали своего имени, дружище! Я не так давно изучаю японский язык и традиции, но все же успел узнать, что не назвать свое имя в аналогичных обстоятельствах считается у японцев невежливым.

– Мое имя Танака. Коити Танака, с вашего позволения, – привстал японец. – Что же касается господина Даттана, то он, к сожалению, не относится к числу моих друзей. Он просто давно живет во Владивостоке. Намерен жить здесь и дальше – для этого не стоит ссориться, тем более ради пустячной просьбы старого знакомого! К тому же господин Даттан получил необходимые заверения в том, что нынче с вами не случится ничего дурного. Желаете выпить чашечку хорошего чая, господин Бергман?

– Желаю, – подумав, согласился Агасфер. – Господин Танака, вы только что обмолвились, что мне пока ничего не угрожает.

– Я искренне надеюсь, что ваш скорый и неожиданный отъезд из Иркутска имеет под собой серьезные основания. Будем откровенны, господин Бергман, в конце концов, вы давали господину Косаидзи некое письменное обязательство о сотрудничестве…

– Там не было пункта о том, что я буду ставить японскую сторону в известность о всех своих перемещениях, господин Танака! Я получил приказ от своего начальства немедленно выезжать, и я выехал.

Две молоденькие девчушки-китаянки внесли в комнату подносы с чайными принадлежностями и опустились на коленях рядом с мужчинами.

– А долг вежливости, господин Бергман? – живо возразил японец. – И уж, если говорить откровенно, просто долг? У господина Косаидзи сохранилось несколько ваших расписок в получении некоторых сумм…

– У русских есть поговорка: попрекнуть благодеянием – значит оскорбить, господин Танака! – резко бросил Агасфер. – Господина Косаидзи интересовали некоторые офицеры в штабе командующего – и он получил от меня информацию о них. О каком долге вы говорите, любезный?

– Насколько я знаю, ни один из этих рекомендованных вами офицеров не согласился работать на великую Японию, – возразил Танака. – Более того: кое-кто из них получил после вашего отъезда новые назначения и обязанности, совершенно нам не интересные! А один из офицеров и вовсе арестован военными властями.

– А при чем тут я? Возможно, ваши вербовщики проявили какую-то бестактность… И про арест офицера мне ничего неизвестно.

– Хорошо! – Танака поднял вверх обе руки. – Хорошо! Не будем ссориться, господин Бергман. Возможно, все это действительно ошибка. Самое главное – мы снова вместе, не так ли?

Агасфер пожал плечами: ну, значит, вместе.

Он залпом выпил миниатюрную чашечку чая, оказавшегося действительно очень ароматным, одобрительно кивнул и покосился на девчушку-прислужницу. Та немедленно вновь наполнила его чашечку.

– Вам понравился этот сорт чая? – немедленно отреагировал Танака. – Это настоящий китайский чай из определенной гористой местности. Насколько я знаю, чай этого сорта растет только на восточных склонах. И собирают его всего по несколько листочков с куста, причем до момента сбора непременно должна стоять солнечная погода не менее пяти-шести дней. Иначе вкус уже будет не тот. Я пришлю вам в гостиницу с полфунта этого чаю, с вашего позволения.

– Благодарю!

– У вас не слишком много времени: ваша супруга будет беспокоиться. Поговорим о деле, господин Бергман. Как вы понимаете, я в курсе всех ваших планов. Я имею в виду отъезд на Карафуто…[43] О-о, простите, на Сахалин. Кроме того, в самое ближайшее время я ожидаю реакции своего начальства на ваш план относительно фабрики по производству консервов. Мне кажется, он получит одобрение и, возможно, поддержку. При необходимости, разумеется!

– Вот как? – удивился Агасфер, мысленно проклиная болтливого Даттана. – Однако, насколько я слышал, консервированная рыба не относится к числу японских деликатесов. Вы же предпочитаете соленую рыбу.

– В хорошие времена человек предпочитает привычную ему пищу, – медленно, словно подбирая слова, проговорил Танака. – Однако когда наступают трудные времена либо чрезвычайные обстоятельства, мы рады любой пище. Соленая она или консервированная…

– Хм! Это тоже японская поговорка или… намек на что-то?

– Каждая поговорка, господин Бергман, – это кусочек жизни, – неопределенно отозвался Танака. – Но не будем отвлекаться! Кстати, вы продолжаете занятия японским языком? Лично я настоятельно рекомендую вам не бросать своих занятий.

– Где же я возьму учителя на Сахалине?

– Вы возьмете его отсюда. Хотите – в качестве слуги. Завтра или послезавтра я пришлю к вам в гостиницу учителя. Поглядите, познакомьтесь. Не понравится – найдем другого…

– Скажите честно, господин Танака: вы просто хотите, чтобы на Сахалине рядом со мной был ваш соглядатай?

– Он будет помогать вам по хозяйству, выполнять обязанности камердинера, телохранителя – уверяю вас, для каторги это не лишнее! И конечно, будет учить вас нашему языку. Вы знаете пять или шесть европейских – добавьте к ним японский. Вот представьте: приезжаете вы в Японию – и понимаете все, о чем говорят в гостях, на улице. Разве это плохо?

– А я приеду в Японию? – удивился Агасфер.

– А почему бы нет? Это чудесная страна! К нам приезжает много европейцев, и все они в восторге от впечатлений и обилия возможностей, неизвестных в другой части света.

– Ну, допустим… Но Сахалинская каторга – место особое. Местные власти могут не разрешить въезд гражданина чужой страны.

– Ерунда, господин Бергман! Согласно положению Петербургского трактата 1875 года, японцы сохраняют дарованную им Александром II милость заниматься на острове промыслами, они освобождены от налоговых и таможенных сборов. Разрешат, я уверен!

– Ну, что ж… Если у вас все, господин Танака, я хотел бы побеседовать с мастером Сен…

Танака рассмеялся и негромко приказал что-то мастеру. Тот, как на пружинах, соскочил с места и с поклоном подал собеседнику шелковую тряпицу, в которую что-то было завернуто. Развернув шелк, Агасфер увидел великолепные боковые накладки на рукоятку браунинга, вырезанные из кусков перламутра и отшлифованные. Даже отверстия для винтов, крепящих накладки к рукоятке, были уже просверлены.

– Вам нравится? Хотите, Сен сам закрепит эти накладки на браунинге вашей супруги? Ах да: вы, опасаясь здешних обитателей, не взяли пистолет с собой… Ну, что же, будем пока прощаться, господин Бергман. Скорее всего, мы с вами еще увидимся до вашего отъезда. Правда, этого на мне не будет. – Танака небрежно тряхнул косой, провел руками по китайскому халату. – Ну а теперь Сен вас проводит. Прощайте, господин Бергман! Не забудьте: чай и учитель. То и другое вам непременно понравится.

Ретроспектива 5

(июль 1886 г., Индийский океан)

После скоротечного военно-морского суда на «Ярославле» прочно поселился страх. Он глядел из каждой щели, шевелился под надежно принайтовленными огромными тюками и кипами мешков на верхней палубе, таился под каждой ступенью трапов. Страх прописался в матросских кубриках и в капитанской каюте, на мостике, в арестантских трюмах, на корабельных камбузах и даже в ледниках «Ярославля», среди заиндевелых синевато-багровых коровьих туш и коробов со скоропортящейся продукцией.

Не проходило чувство неуютности у капитана, велевшего расстрелять причастного к бунту Петрована, серьезно призадумались над возможным трибуналом во Владивостоке матросы-специалисты караульной команды. Отводил глаза от офицеров мичман Соловьев, поторопившийся написать дерзкий рапорт на имя капитана с осуждением «фарса» с военно-морским судом. А его товарищи, собравшись по двое-трое, шепотом рассуждали о том, превысил или не превысил капитан свои полномочия. А самое главное – как отнесется к этому чрезвычайному происшествию береговое военно-морское начальство. Кое-кто всерьез подумывал, не написать ли рапорт о происшедшем… Подстраховаться от возможных неприятностей в видах дальнейшего прохождения службы…

Экипаж стал больше побаиваться арестантов, а те крестились всякий раз, когда на трапе гремели тяжелые ботинки смены караула или легко шлепали офицерские туфли старшего помощника Промыслова. Между тем старпом стал появляться в арестантских трюмах гораздо чаще прежнего. И не требовалось особого ума догадаться, что в первую очередь его интересуют «иваны».

Кое-кого из них старпом по несколько, бывало, раз за день выдергивал для разговора наверх. А кого-то словно и не замечал, хотя представить себе незнание арестантским начальником своего контингента было немыслимо. Такая политика Промыслова тоже вызывала немалое беспокойство – и у тех, кого выдергивали ежедневно, а то еще и не по одному разу, и у незамечаемых. «Иваны» стали смотреть друг на друга подозрительно. Перестали кучковаться, как это было принято от века. Кое-кто на всякий случай придумал сменить «окрас»: упрятал подальше плисовые штаны, лаковые картузы с короткими козырьками и хромачи со скрипом, переменил вышитые по вороту рубашки на грубое нательное белье, которое носила вся забитая арестантская шпанка.

Ну, сей «машкерад» был и вовсе глупой затеей. «Наглую рожу-то не поменяешь, не спрячешь», – перешептывалась арестантская масса.

Разумеется, тех, кого выдергивали (особенно тех, кого часто), осторожно расспрашивали, вызнавали – зачем да почему? А те и сами толком ничего не могли сказать – так, задавал главный вертухай[44] какие-то вопросы, чаще всего вовсе не в тему. Имен не спрашивал, заводилами бунта и вовсе не интересовался…

Такие ответы порождали еще большее подозрение в том, что дело тут нечисто. Глоты, осмелев, почти в открытую обвиняли часто вызываемых в том, что те начали «держать руку начальства»[45].

Со страхом и недоверием поглядывали друг на друга арестанты, которых короткая команда «Пли!» и последующий треск выстрелов на палубе еще больше разделили на тех, кому суждено доплыть до Сахалина, и тех, кто может и не доплыть.

Между тем «Ярославль» упорно утюжил волны. Без происшествий обошлась бункеровка углем и питьевой водой в порту Коломбо, на Цейлоне. Как и предписывалось инструкцией по перевозке арестантов, корабль причалил в самом глухом, отдаленном углу причала. Караульная команда, включая даже подвахтенных, без возражений заняла посты по боевому расписанию: шесть шлюпок с вооруженными матросами встали вокруг «Ярославля», отгоняя от его борта лодки с местными торговцами. Четыре пеших караула, тоже вооруженные, заблокировали часть причала, не подпуская к судну посторонних. Исключение сделали только для местных грузчиков, неутомимо таскавших по одним сходням кули с углем, а по другим вкатывая сорокаведерные бочки с водой.

Бункеровка тюремного корабля была закончена на два часа раньше запланированного, и капитан, посоветовавшись со старпомом, разрешил караульной команде и свободным от вахты членам экипажа короткое увольнение на берег. Увольняемые были строго-настрого предупреждены: корабль отойдет от пирса в назначенное время, опоздавших никто ждать не будет. За полчаса до отхода с борта «Ярославля» будут даны две красные ракеты.

Больше всех обрадовались увольнению матросов, как ни странно, женщины-арестантки. Уж как они прослышали об этом, так сразу облепили все решетки и завопили. У конвойного внизу требовали позвать и Василия, и Трофима, и просто «молоденького такого, с усами-подковкой». Пытались арестантки кричать и в вентиляционный рукав – каждая звала своего кавалера.

– Какого Трофима с усами? – конвойный на всякий случай отошел подальше по коридору. – Бабочки, вы с ума там никак посходили?

– Это кто ж с ума-то сошел?

– Кады под юбку лазил – все шептал: мол, с Цейлона платок шелковый непременно принесу, из увольнения!

– Я, например, завсегда знала: все мужики омманщики проклятые!

– Ага, им токо свое получить…

Посмеиваясь, Промыслов явился к капитану, который в своей каюте как раз рассчитывался с местным агентом за уголь, воду и грузчиков-кули. Пронзительные крики арестанток долетали и сюда, и агент, шевеля огромными, словно у моржа, усищами, то и дело вздрагивал, оглядывался на распахнутый по случаю жары иллюминатор и все никак не мог перевести швейцарские франки в британские фунты стерлингов. Наконец, разобравшись с валютой, агент упрятал деньги в холщовую сумку и по-английски поинтересовался:

– Captain, sir, excuse me, of course – but what is your general cargo vessel? These women’s screams… Like a traveling circus![46]

– You are almost correct, sir! – мрачно отшутился Промыслов. – In one of the holds we ship two hundred crazy criminal women wishing to stay in any of the British colony. I think, you have just is not enough![47]

Агент не нашелся, что сказать, пошевелил усищами и поспешил распрощаться с этими ненормальными русскими. Дождавшись его ухода, Винокуров повернулся к помощнику:

– Что там, на самом деле, за вопли? Бабы взбунтовались?

Промыслов вкратце рассказал о новой проблеме.

– Увольняемые еще на борту? – перебил его капитан. – Отлично! Велите боцману передать этим женолюбам, чтобы те без гостинцев для арестанток не возвращались! Умели соблазнить – пусть рассчитываются! Нам только бабьего бунта на «Ярославле» и не хватает!

– Тут есть одна проблема, Сергей Фаддеич! – усмехнулся старпом. – Наши донжуаны уже успели потратить все свои карманные деньги на этих бабенок! Не на что им шелковые платки покупать…

– По-вашему, я должен еще и финансировать чьи-то услады? – Винокуров поспешно захлопнул рундучок с судовой кассой и возмущенно поглядел на старпома.

– Раз мы допустили проникновение «женолюбов» в изолированное помещение для арестанток, было бы справедливо, на мой взгляд, и финансировать дальнейшее спокойствие на судне! При этом, насколько я знаю, все это шелковое барахло на Цейлоне весьма дешево! В конце концов, у нас же есть какие-то мелкие суммы на непредвиденные расходы…

– Если бы я знал вас меньше, то, ей-богу, подумал бы, что вы собираетесь замаливать собственные грехи, – проворчал капитан. Он отпер рундучок с кассой, достал оттуда три пятифунтовые банкноты и нехотя вручил помощнику. – Надеюсь, этого хватит! Отправляйтесь на берег сам, милейший, и произведите необходимые закупки! Оптом – так оно всегда дешевле выходит! Передадите гостинцы арестанткам – всем, включая старух! – после возвращения матросов и от их имени!

⁂

Звериным своим чутьем Сонька Золотая Ручка ощущала усилившийся за ней после казни Петрована пригляд. Стоило ей покинуть свой излюбленный угол в отсеке, как караульный в нижнем коридоре настораживался и старался вроде бы невзначай подобраться поближе. Сонька догадывалась о причине: корабельной администрации очень хотелось узнать, кого это она спасла, успокоив Петрована, готового сдать подельщиков, и, по сути, заткнув ему рот насмешливым утверждением о комедийной сути расстрела. Поэтому она почти неделю не подходила к решетке, отгораживающей мужское отделение.

А хотелось. Ох как хотелось поглядеть в глаза Семе Блохе, чтобы понять: оценил он ее рискованный шаг или нет? Вряд ли это можно было назвать влюбленностью – далеко не юную девочку везли на Сахалинскую каторгу, а зрелую, много повидавшую женщину, без малого тридцатилетнюю. Мужчин она не любила, и не испытывала к кому-либо из сильной половины человечества пылких и нежных чувств.

Господи, да и о какой сильной половине вообще можно было говорить? Одно название – сильная. А на деле, если разобраться, женщине на этом свете доставалось гораздо больше возможностей проявить и силу характера, и упорство, и настойчивость. Сила – она была у мужиков разве что в кулаках. Ну, и еще кое-где – но это уже далеко не у всех.

Нет, нельзя сказать, что Софья Блювштейн, урожденная Штендель, никогда и ни в кого не влюблялась. Влюблялась – но не до беспамятства, не до сладко-обморочного безумия, когда женщина готова отдать мужчине все-все. Был у Соньки тормоз в голове, всегда могла остановиться – особенно если чувствовала, что возлюбленный потерял к ней интерес. Или начинает терять…

А Сема Блоха… Уж он-то и подавно был для нее далеко не лучшим представителем мужского пола. «Иван»? Так что с того? Этого положения на каторге добиваются многие – и даже не физической силой, а кошачьим коварством, готовностью в любую минуту сунуть в бок вчерашнему закадычному дружку заточку. Да и на вид Сема был не из тех, на кого не хочешь, да обернешься: одного роста с ней, кривоногий, с изрытой оспинами физиономией. А походка! Недаром его Блохой прозвали – шагать умел очень быстро, однако «нырял» при этом и слегка подпрыгивал.

Однако на этом проклятом корабле, увозившем Соньку в далекие каторжные дали, помочь ей еще разок сделать ноги способен был только Сема. С Сахалина, сколько она слыхала про этот остров, не сбежишь… А вот с корабля – можно попробовать, особенно если Сема Блоха проложит ей тропинку для побега. Кровавой будет та тропинка, чувствовала это Сонька. И мерзко ей было от этого ощущения – ну не любила она крови! Даже в тех случаях, если воровская фортуна настоятельно требовала долгой обездвижки клиента, Сонька в прежние свои веселые времена предпочитала не яд, а аптекарское сонное снадобье, от которого жертва способна очнуться.

И еще в глазах Семы светились – не всегда, правда – искорки ума. Умел Сема ломать так, чтобы только согнуть… Справится ли он со сложным планом побега? Который к тому же наверняка надо будет менять на ходу, делать этому плану точную «подстройку», как любил повторять давний Сонькин знакомый по Одессе часовщик Буланчик. Не сорвется ли, не запаникует? Этого Сонька не знала. Все это ей предстояло проверить и на его, и на своей шкуре.

«Ярославль» давно уже покинул порт острова Цейлон. Бабы-товарки по трюму были осчастливлены обещанными гостинцами – шелковыми платочками со слонами и сложным орнаментом. И матросы к ним больше не лазили через прореху в парусиновом рукаве – та прореха была накрепко зашита толстой проволокой, да и на сей необозначенный штатным расписанием пост морячки догадались поставить не слюнявых и ходких до баб вахлаков из караульной команды, а экипажных матросов с руками, шершавыми от снастей и канатов словно выдержанное дерево. И такими же тусклыми, шершавыми глазами.

После военно-морского суда Сема ни разу не пытался потолковать с Сонькой, не подзывал ее к решетке. Сонька чувствовала – не из-за того, что не понял, какую услугу она ему оказала, – тоже осторожничал, выжидал.

И вот случай для разговора, наконец, представился: пост в коридоре между тюремными отсеками занял новый караульный. Не из команды, а экипажный.

Для арестантов всякая новинка в скуке буден интересна. Вот и новое лицо караульного для них стало событием. Немного погодя к решетке подошел один арестант, другой, пятый. Новичка расспрашивали вежливо, с почтением. Именовали господином караульным.

Вопросы начались с самых безобидных – с погоды там, наверху. Караульному, конечно, по уставу службы в разговоры вступать не положено. Так и тюрьма необычная, плавучая. На многое и само начальство глаза закрывает, а уж рядовому матросику и сам бог, как говорится, велел. Начал отвечать.

С погоды перешли на другое – кто да откуда. Земляк у матроса нашелся – подтолкнули того товарищи ближе к решетке. Выяснилось, что родной для матроса южный городок земляк-арестант покинул совсем недавно. Батюшку в местной церкви знал, городского голову с точностью описал – не врет, стало быть!

Поинтересовались у караульного и насчет прежнего матросика, который вроде должен был на вахту заступить – арестантам объяснили, что приболел штатный караульный: обсыпало его с пяток до макушки язвочками гнойными – не иначе, на острове Цейлоне заразу какую-то местную подхватил. Вот его доктор в изолятор на всякий случай и определил.

Сонька к решетке не подходила, участия в разговорах не принимала – довольствовалась тем, что разносили меж собой в трепотне арестантки-товарки. И сделала для себя главный вывод: новый караульный случаен, никто его не успел предупредить насчет особого за ней пригляда и не воспользоваться этой оказией грех. Сонька, прогуливаясь по своему отсеку, стала выискивать глазами Сему Блоху. Не найдя, подошла поближе к разделяющей решетке, попросила явного первоходка подозвать Блоху.

Мужичок совсем собрался было задружиться с видной бабенкой, которая вроде напрашивается на любезности, однако, услыхав про Блоху, мужской интерес к ней мгновенно потерял и отправился на поиски.

Сема Блоха, переменивший «ивановский прикид» на старенький халат и расхлябанные «коты», возник из полумрака мгновенно – словно дожидался, когда его покличут. Улыбнулся, положил ладони поверх Сонькиных рук, обхвативших прутья решетки.

– Ну, здравствуй, Софья. Давненько не виделись – а сегодня «кадет»[48] какой-то на пост вступил – так и знал, что покличешь.

– «Так и знал», – передразнила Сонька, брови насупила, руки из-под ладоней собеседника выдернула. – Ишь ты, гордый какой! А если бы не покликала?

– Не сердись, Софья, маненько ты меня только и опередила. Право слово! Сам давно хотел повидаться, побалакать, слово благодарное сказать…

– Неужто помнишь? – она презрительно скривила губы, все еще сердясь.

– Сема Блоха не из забывчивых, сама знаешь, Софья. Не шибко много в жизни добра видал, чтобы не помнить его…

– Ладно, Сема, верю. Давай так: налюбезничаться мы с тобой еще успеем, полагаю – давай-ка о деле потолкуем, пока возможность имеется…

– О каком деле-то? – зевнул, как показалось Соньке нарочито, Блоха. – Было дело, да кончилось… С Петрованом потонуло дело-то.

– Сема, дурака-то не валяй. Ты же понимаешь, о чем я говорю. То дело не выгорело потому, что ты всех запрячь в него хотел. А я о нас с тобой сейчас говорю. Или тебе каторга на Сахалине слаще свободы?

Блоха обернулся, поглядел – нет ли поблизости любопытствующих. Хмыкнул:

– Никак ноги делать отсель решила, девонька? А одной скушновато – компаньона ищешь?

– Моя голова – твои руки, Сема. Вдвоем у нас все получится! У меня план имеется, у тебя с дружками, знаю, железяки всякие остались…

Сема Блоха опять зевнул во весь рот, одновременно почесывая голую грудь, покрытую какой-то сыпью: подобная сыпь была широко распространена у арестантов в тропических широтах. Такое явное пренебрежение взбесило Соньку:

– Чего ты, идиот, варежку разеваешь и чешешься, как макака в зоосаду? Дурой меня выставляешь?! Ну и пошел ты, знаешь куда?!

– Мужику любому я за такие слова зубы вбил бы до самого нутра! – нешуточно обозлился Блоха. – Твое счастье: баб не бью!

– Осчастливил! Короткая память у тебя на добро все-таки, Сема!

Помолчали.

– Прости, Софья! – мирно попросил Блоха. – Прости, не сдержался. Сам об этом все время думаю. Об ошибках думаю, о том, что упущено навсегда было… А тут ты еще подначиваешь!

– Не подначиваю я! И ничего еще не упущено – тем более навсегда! – зашептала Сонька. – Мне вот офицерик один, за разрешение сфотографироваться с самой Сонькой Золотой Ручкой – чтобы дома у него все ахали! – по моей просьбе принес книжку. Книжка про разные города и страны. В том числе и про Сингапур там есть, с картинками! Вот куда бежать надо, Сема. И времени у нас должно хватить, чтобы все подготовить! Помощников подобрать надо – двух-трех людишек. Помощники – чтобы отвлекли погоню, больше они нам ни на что не потребны. А бежим мы с тобой вдвоем.

– Погоди, Софья, – попросил Блоха. – Не гони пургу. Я пока никакого плана не вижу, одни бабьи причитания. «Книжка с картинками»! «Помощники»! Кого тут подберешь, ежели людишки до смерти бояться стали? И матросов, и друг друга… Караульную команду как подменили после Петрована. Раньше сочувственно говорили, жалели нашего брата-арестанта. Даже карты, бывало, носили – кто за денежку, а кто и за просто так! Эх…

Он помолчал, сплюнул:

– Ишшо две недели назад «иван» слово скажет – шпанка друг друга с ног сшибает, торопится приказ сполнить. А теперь в отказ идут, смотрят дерзко. А то и убивцем вслед назовут – в глаза-то пока боятся!

– Так ты сам виноватый, Сема! Кто велел трех мужичков – первоходков лютой смерти предать, хребты поломать? И четвертого бы поломали твои прихвостни, да не успели: спрятал его куда-то капитан! А за что, спрашивается, людей убили? По-хорошему разобраться, так они письмо подбросили, чтобы и самим спастись, и товарищей от петли верной за бунт освободить… Молчи, Сема, не возражай! Иначе надо было показать людишкам, что не правы они, что законы каторжанские нарушили. Да что теперь! Ты лучше вот что мне скажи, Сема: на суде капитан схемой корабля тряс, как доказательством умысла на бунт. А до того схема эта у людей в трюмах долго была. Кто-то может сказать – был в той схеме толк? Куда отсель вылезти можно?

– Пока одно тебе скажу: есть отсель ход наверх, – вздохнул Блоха. – Не на верхнюю палубу, а куда-то в грузовой трюм. Потолок от нас разбирать надо. Да не где-нибудь, а возле самого прохода меж отсеками, где караульный все время находится! Так что мочить караульного, ежели что придется, Софья. А как мочить на глазах всей арестантской братии, скажи-ка мне? И есть ли ход из грузового трюма и куда – неизвестно. Давай-ка, Софья, пока разбежимся, чтобы внимания лишнего не привлекать. Если получится – поразведаем, что и как. Тока – осторожненько!

⁂

Сойтись снова, чтобы не было помех и лишнего пригляда, удалось только через два дня, когда на караул встал тот же матрос из экипажа.

– Согласны уходить с нами трое, – шептал Сема Блоха в самое ухо Соньке. – Но у них условие: уходить не по-мокрому!

– А если иначе никак?

– Слухай дальше, Софья. Завтра доктор корабельный ногу будет отпиливать одному. Помнишь – дернулся, когда кандалы сымали? Ну и получил молотом по ноге, кость раздробили ему. Чернота по ноге уже выше колена пошла. Хотели до Сингапура довезти, в госпиталь сдать – боятся не довезти, почти десять дней ходу туда. Доктор один, конечно, опасается пилить – тока клизмы, видать, и способен втыкать. Так капитанов помощник нашел ему по «статейным спискам» фершала и аптекаря из осужденных. Выдергивал их вчера, велел помочь.

– Согласились?

– А куды денутся? И пообещались мне эти помощнички хреновы эфиру спереть, которым болящих усыпляют, чтобы не орали шибко. Если получится – есть у нас чем караульного «угостить», пока потолок разбирать будем!

– А ежели не получится?

Блоха тяжело поглядел на Соньку, ничего не ответил. Да и так было все понятно.

– Ладно, – сквозь зубы пробормотала она. – Усыпили часового – далее что?

– Корабль подойдет к причалу в Сингапуре поздно вечером или ночью. Такой приказ у капитана от генералов-начальников. Тут же – погрузка угля, воды, продуктов. Не до нас им всем будет. Караульного усыпим – не на время, так насовсем, тут уж как получится… Наверх, через потолок полезут те трое – поглядят, что там и как. Куды дадбше можно вылезти. Вернутся, доложат – тут и мы с тобой, Софьюшка, двинем!

Сонька грубо, по-мужски, выругалась:

– Как двинем-то? Через решетку?

– Ну, баба и есть баба! Чтобы караульного усыпить, его надо петлей к решетке подтянуть. Он из сознания выскочит – ключи у него с пояса сымем.

Сонька, прикусив губу, думала минуту или две. Потом покачала головой:

– Плохой план, Сема. Вилами по воде писаный. Кругом на «авось» рассчитанный: авось твои вахлаки сопрут эфир, авось караульный позволит на себя петельку накинуть, авось из верхнего трюма выход есть незаметный, авось верхние караульные ничего не заметят…

– Ну-у, милая, другого-то ничего нету, – Сема от нетерпения дрожал крупной дрожью, стискивал руки.

– А ты подумал, как мы по городу Сингапуру ходить будем, даже если все получится, Сема? Ты в кальсонах и халате с «бубновым тузом» на спине, я в тюремном платье с таким же тузом? До первого фараона[49] только и дойдем. А их на причале, кроме наших матросиков, полно будет. В Сингапуре, я в книжке прочитала, англичане командуют, они славян не любят!

– Так что, отменяем все, коли так?

– Делаем ноги, Семушка! Делаем! Только не поверху, а через окно, – Сонька кивнула на ряд иллюминаторов по борту, распахнутых по случаю духоты.

– Тю-ю! Ты никак забыла, Софья, что перед заходом в порты боцман все иллюминаторы завинчивает и «барашки»[50] в карман кладет?

– А инструменты, которые твои ребята поперли у боцмана? Отвертки на что? И вообще одежку заранее приготовить надо! Хоть и сегодня! Веревочная петля для караульного приготовлена? Окна распахнуты? Надо привязать крючок какой-нибудь за веревку, из окна подальше высунуться и закинуть наверх, чтобы зацепилось за что-нибудь. Найти мальчишку похудее, али мужичка-дохляка: пусть на верхнюю палубу вылезет и разведку произведет. Пассажиры вольные на корабле имеются – значит, и одежка ихняя где-то лежит, али сохнет после стирки.

– Толково! – оценил Сема Блоха. – Я уже знаю, кого послать наверх. Ну а в Сингапуре-то что?

– За день-два до прибытия в Сингапур надо выкрутить винты, которые крепят удобный нам иллюминатор. И сточить винты – чтоб одни головки видны были. Боцман окна закроет, «барашки» снимет и будет спокойно спать. А «барашки»-то за облицовку только и держатся: тряхнул хорошо – люминатор и вылетит вместе с облицовкой. А мы туда, Сема…

– Тебе бы мужиком родиться надо было, Софья! – помолчав, восхищенно покрутил головой Блоха. – Стало быть, караульного не усыпляем, потолок не разбираем?

– Заглянуть-то наверх нелишним было бы, полагаю, – задумчиво пощелкала себя ногтями по передним зубам Сонька. – Но караульного усыплять не стоит…

⁂

Морской ли дьявол, либо какое иное морское божество словно подслушали Соньку Золотую Ручку. Подслушали – и любезно согласились показать, что таится за досками верхней облицовки тюремного трюма. У самого жерла Малаккского пролива, еще не миновав Никобарские острова, «Ярославль» попал в жестокий шторм.

А накануне, когда о надвигающемся шторме еще не знал и экипаж, избранная команда арестантов деятельно готовилась к штурму верхней палубы. Поначалу призыв Семы Блохи пошукать чего-нибудь доброго и вообще осмотреться не вызвал большого энтузиазма. И потребную для предстоящей экспедиции веревку назначенные умельцы начали плести с явной неохотой. Однако шнырявшиеё поблизости глоты сумели выполнить поставленную перед ними задачу.

– Чего мандражируешь, дядя? – шептали на ухо одному. – Боишься, что в побеге обвинят, ежели что? Да ты наружу погляди – куды тут бежать-то? Море кругом!

– Ну вылезет по веревке дохляк какой-нибудь на верхнюю палубу, поглядит – что и как. Он же обратно вернется! Может, стырить что-нибудь посчастливится – нешто тебе галеты сухие не надоели еще? Зато фитиль какой вертухаям нашим вставим, а?

Извечная вражда к тем, кто лишил «людев» свободы, и решила дело. К вечеру крепкая и тонкая веревка было сплетена и опробована на прочность: вцепившись в ее концы с двух сторон, шестеро арестантов не смогли порвать ее. Двойной крюк-«кошку» сообразили сделать из двух заточек.

После ужина, когда караульный, согласно ночному расписанию, погасил каждый второй фонарь, операция началась. Сняли с одной из шконок потребную доску, выставили ее наполовину в иллюминатор. По доске, перекрестясь, выбрался назначенный обчеством мужичок из «шкелетов»[51]. Освоившись с кромешной тьмой и мерным покачиванием корпуса судна, «шкелет» несколько раз попытался забросить веревку с «кошкой» на конце как можно выше. И наконец, удача: «кошка» накрепко зацепилась за леер[52]. И «шкелет», вымазанный по требованию Семы Блохи остатками собранной по всему трюму сапожной ваксы и жженой пробкой, тихо матерясь, полез наверх.

Очутившись на верхней палубе, разведчик прежде прочего распутал конец веревки с «кошкой» и, перекинув через леерную стойку, спустил ее вниз. Теперь арестантский трюм и верхнюю палубу связывала двойная веревка. В случае чего, потянув за один конец, ее можно было быстро втянуть в иллюминатор и спрятать. Полдела было сделано. «Шкелет», крестясь и зачем-то прикрывая ладошкой причинное место, пригнувшись, принялся обследовать палубу, где очутился.

Почти вся верхняя палуба была загромождена штабелями ящиков, кипами мешков. Свободное место было лишь у оснований двух мачт и у корабельных надстроек. Из иллюминаторов кают-компании, кубриков моряков, с капитанского мостика лился неяркий желтоватый свет. Избегая выползать на освещенные места, «шкелет» осторожно пробирался по палубе в сторону кормы, где, как ему растолковали, было расположено несколько пассажирских кают 1–2 классов, а также каюты офицеров. Там ни часовых, ни праздношатающихся матросов, объясняли ему, встретить никак невозможно.

Впрочем, несколько раз мимо лазутчика быстрым или неспешным шагом проходили какие-то фигуры. Как правило, об их появлении предупреждал громкий стук обуви по надраенной палубе. Услыхав или увидев кого-то из экипажа, «шкелет» замирал в густой тени.

Однако постепенно он осмелел и даже спустил на шею черную тряпицу, коей Блоха велел непременно прикрывать лицо. Не для того, конечно, чтобы не опознали – а чтоб не выдали в темноте глаза и зубы. Но под проклятой тряпкой дышать было совершенно невозможно!

Ага, вот, кажется, и пассажирские каюты – «шкелет» определил это по детским голосам и дамскому смеху. Набравшись смелости, он заглянул через иллюминатор в одну каюту, в другую – обе пусты! Пусты, но явно обитаемы: на спинках кресел и диванчиков небрежно сброшена одежда, а на столах, в специальных проволочных сетках, – какие-то бутылки, банки, ярко раскрашенные коробки со сладостями.

Но где же сами пассажиры? Осторожно выглянув за угол последней надстройки, лазутчик увидел и пассажиров. Они стояли у поручней, сидели в плетеных шезлонгах, беседовали, смеялись, играли в карты и часто прикладывались к стаканам, подливая в них из бутылок, извлекаемых из корзинки с колотым льдом.

«Шкелет» проглотил вязкую слюну, шепотом выругался: так ему захотелось не степлившейся, пахнущей железом воды из бачка, а чего-нибудь холодненького, вроде пива или, на худой конец, ситро. Но ведь не подойдешь, не попросишь у господ…

Спохватившись, лазутчик понял, что пробыл на верхней палубе слишком долго. Пора было возвращаться. Но не с пустыми же руками! Выглянув из-за угла еще раз и убедившись, что пассажиры продолжают заниматься своими господскими делами, он щучкой нырнул в ближайший открытый иллюминатор, схватил первый попавшийся распахнутый саквояж и принялся мародерствовать. Запихнул в него коробку со сладостями, две недопитые бутылки. Выдернул из шкафа дамское платье (про это едва не весь вечер долдонил ему Сема Блоха), мужскую сорочку, присовокупил к этому две пары мужских брюк и с бьющимся от страха сердцем встал посреди каюты, оглядываясь и лихорадочно соображая – чего бы прихватить еще?

Так и не сообразив, он направился к иллюминатору, на ходу прихватив со стола третью бутылку и хлебнув, сколько мог, прямо из горлышка. В бутылке оказалось что-то крепкое, покрепче «очищенной» из деревенского кабака. «Шкелет» закашлялся и уже перекинул одну ногу через нижнюю кромку иллюминатора, вытирая одной рукой выступившие слезы, а другой подтаскивая потяжелевший саквояж. В это мгновение он услышал чье-то вопль – оглянулся и узрел замершего в дверях каюты мальчонку лет восьми-десяти. От неожиданности лазутчик завизжал сам, рванулся наружу, рассадив ногу о какой-то крючок, и, более не маскируясь, ринулся к спасительному краю палубы.

Петляя между ящиками и мешками, ощупывая леерное ограждение, он лихорадочно искал спасительную веревку, продолжая от страха то повизгивать, то креститься, то сквернословить. «Шкелет» не сомневался, что вот-вот на корабле поднимется тревога, зажгутся яркие поисковые прожектора, затопают бегущие матросы и кто-нибудь обязательно выстрелит ему прямо между лопаток.

Остановившись на мгновение и задержав хриплое, рвущееся изнутри дыхание, лазутчик прислушался: все было тихо и спокойно, и даже проклятый мальчишка больше не визжал (в этот момент его, увидевшего «голого морского черта», орудующего в их каюте, успокаивала как могла мамочка). Немного успокоившись и размазывая по лицу вместе с потом и слезами остатки ваксы, «шкелет» наконец сориентировался, обогнул еще пару ящичных штабелей, пошарил рукой по леерному ограждению – и, о чудо! – нащупал, наконец, двойную веревку.

От радости он едва не забыл об украденном саквояже. Что же с ним, проклятым, делать? И бросать нельзя (Блоха душу вынет!), и держать нечем. Не к причинному же месту привязывать! Зубы у лазутчика были гнилые, а саквояж получился тяжелым; он не сомневался: выщелкнутся зубы, стоит ему только задеть зажатой в них ношей о борт или козырек над иллюминатором.

Но недаром ведь говорят: голь на выдумки хитра («шкелет»-то как раз был голым)! Вспомнил, что на украденных брюках, сдернутых им со спинки кресла в каюте, вроде как были подтяжки! Подтяжки нашлись, и уже через пару минут лазутчика втаскивали вместе с доской в трюм.

Когда он, пошатываясь от пережитого, но победно улыбаясь, спрыгнул с доски и выпрямился, все, кто был в отсеке, зажимая рты руками, кулаками, тряпками – да чем придется! – долго и придушенно хохотали при виде фигуры, еле держащейся на полусогнутых кривых ногах – но с дорогим саквояжем, подвешенным к шее на подтяжками.

Сема Блоха вытряхнул содержимое саквояжа на ближайшую шконку, собираясь отправить все лишнее за борт. В этот момент его тронули за плечо:

– Слышь, Сонька тебя кличет!

Хотел было послать подальше: недосуг, вот время нашла разговоры разговаривать! Но все ж отвлекся, подошел к решетке.

– Сема, саквояж не выбрасывай! – прошелестела ему на ухо Сонька. – Для конспирации пригодится в Сингапуре!

– А куды его, если с обыском придут? «Шкелет»-то наследил на палубе ваксой да кровью! Под юбку себе спрячешь, что ли?

Не обращая внимания на грубость, Сонька сунула Блохе в руку небольшой моток прозрачной лесы – и где только разжилась, чертовка?

– За ручку привяжи и спусти прямо со всем барахлом за иллюминатор. А второй кончик за винт облицовочный зацепи. У тебя ж отвертка есть! В жизнь никто не заметит, разве что в порту…

– Говорил тебе, Софья, и еще раз скажу: мужиком тебе надо родиться было!

– Вот еще! – фыркнула та. – Ты скажи лучше: платье приличное есть там?

– Есть, кажись. Сей момент тебе отдать? На себя взденешь, под арестантское…

– Не, Сема, потом. Рано еще…

⁂

Капитан Винокуров вызвал старшего помощника, кивнул на барометр:

– Видели, батенька? Вечером вчера еще начал падать…

– Видел, Сергей Фаддеич, – пожал плечами Промыслов. – Нешто нам привыкать?

– Нам-то ладно. А арестанты? Да и караульная команда, по моему убеждению, ничего серьезнее Финских шхер[53] не видела. Наверняка в лежку лягут! Я уж, грешник, после Коломбо возрадовался: ну хоть на один рейс минует нас чаша сия… Сглазил, выходит!

Промыслов выглянул наружу, где над кораблем все еще ярко синело небо и палило солнце. Однако прямо по курсу «Ярославля» яркую голубизну сменяли серые рваные облака, застилавшие горизонт.

– Полагаю, уже днем ветер усилится. И бить шторм нам будет в правую «скулу». Так что и бортовая, и килевая качка нам обеспечена! И не поманеврируешь тут особо: острова и рифы.

Капитан помял подбородок и выдал целую серию распоряжений:

– Передайте на камбуз: с обедом для арестантов пусть поторопятся. Вахте – убрать и закрепить все паруса. Подвахтенные пусть проверят крепление палубного груза. Предупредите арестантов: будет сильное волнение! Ничего страшного, но иллюминаторы придется задраить. Да и верхние люки, пожалуй, тоже: волны через всю палубу гулять будут. Всех экипажных матросов, и марсовых в первую очередь, с караула снять!

– Стало быть, господин капитан, и трюмы без караула останутся?

– А чего вы так беспокоитесь, батенька? Куда ваши арестанты из задраенного трюма подеваются? Посоветуйте им держаться во время шторма за что-нибудь, на верхние шконки пусть не лазят, чтобы не слететь. Ужинать, скорее всего, сегодня не придется – да и не до ужина нашим пассажирам, думаю, будет! Завтра к обеду, даст Бог, все кончится. Волнение останется, конечно, но болтанки сильной уже не ожидаю.

– Разрешите выполнять? – Промыслов совсем было совершил четкий разворот налево, но, не перешагнув через комингс, задержался. – Сергей Фаддеич, пассажиры ко мне с жалобой приходили. Собирались и до вас дойти. Титулярный советник Ванеев с семейством, каюта второго класса, следует из Адена до Сингапура.

– Ну, что там у них? – ворчливо отозвался Винокуров, роясь в лоцманских картах. – Вот нашли, прости господи, время жаловаться…

– Суть такова, Сергей Фаддеич: вчера вечером их каюту посетил морской черт, застигнутый на месте Ванеевым-младшим. Черт унес несколько бутылок, а также саквояж с брюками господина Ванеева и платьем его супруги, – сохраняя изо всех сил серьезный вид, доложил Промыслов. Однако в конце доклада все же не выдержал, фыркнул.

Винокуров подозрительно прищурился на старпома:

– Вы что, батенька, серьезно мне обо всем этом говорите? Настроение решили поднять капитану? Так я, кажется, повода не давал-с!

– Разрешите идти? – понял неуместность обращения Промыслов.

– Идите! Вот если бы о ей-богу ни пару русалок еще увидали – ну, тогда дело другое! – проворчал вслед Винокуров, сглаживая выговор. – Тогда и расследование можно было бы предпринять! Перепьются, черти, вот и мерещится им всякое!

Глава шестая

(июль 1903 г., пролив Лаперуза)

Провожать инспектора Главного тюремного управления титулярного советника фон Берга на причал пришла такая уйма народа, как будто речь шла об отбытии знаменитого полярного исследователя, либо одного из великих князей. Это раздражало Агасфера, тем более что подавляющее большинство провожающих было чиновниками тюремной администрации Сахалина, прибывших за несколько дней до этого с острова на каботажном судне и направлявшихся в отпуска – кто в Европу, кто в европейскую Россию.

Из коммерсантов сочли своим долгом проводить будущего коллегу-коммерсанта Генрих Шнитке, гласный городской думы и купец первой гильдии Яков Лазаревич Семенов с компаньоном, обрусевшим шотландцем Георгием Филипповичем Демби. И хотя Семенов с Демби долго задерживаться на причале не стали, прочие присутствующие переглянулись: очевидно, вопрос о рыбоконсервной фабрике был делом решенным.

Замечено было присутствие на причале и двух японцев, одетых строго по-европейски. Своим присутствием они Агасфера не обременяли: поздоровавшись, скромно отошли в сторону и так до отхода баркаса и простояли, заложив руки за спину. Обыватели признали в более рослом японце коммерсанта из Нагасаки, изредка наведывающегося во Владивосток и на Сахалин. Какие дела связывали титулярного советника и японцев – никто, кроме Даттана, не знал.

Прослышав об отъезде на Сахалин главного инспектора ГТУ, счел своим долгом проводить его и заведующий арестными домами Владивостока Синицын. Безмерное удивление многих присутствующих вызвало появление на причале вечно занятого председателя Владивостокского окружного суда Черепанова. Впрочем, Николай Васильевич и здесь остался верен себе: прискакав на казенном выезде едва не в последнюю минуту перед отходом баркаса на «Ярославль» и что-то жуя на ходу, он торопливо пожал Агасферу руку, пожелал всяческих успехов на его поприще, передал засургученный пакет для канцелярии губернатора Сахалина и тут же умчался.

Свидетели, однако, отметили, что перед прощанием Черепанов отвел фон Берга в сторонку и о чем-то с ним переговорил.

Сахалинцев среди провожающих было человек восемь, больше половины – с супругами. Держали они себя с Бергом запанибрата, на манер старых добрых друзей и наставников – будто познакомились с ним не позавчера в «Немецком клубе», а 100 лет назад. Да, именно позавчера, в «Немецком клубе», где Берг с супругой скромно ужинали, сахалинцы навязали им знакомство и уже через самое малое время кто-то из них полез пить с Агасфером на брудершафт. А коллежские асессоры Будников и Прозоров-Акулинин и вовсе попробовали перейти на «ты».

Довольно резко осадив нахалов (что нисколько их не смутило), Агасфер попытался найти оправдание застольной бесцеремонности островитян.

Ели и в особенности пили они каждый за троих, наперебой окликали официантов и требовали кто рому, кто «очищенной», кто шустовского. Выпив неимоверное количество спиртного, островные чиновники вскоре заметили в обеденном зале Агасфера и всей толпой, словно стая черных птиц, перепорхнули к нему за стол. Никаких попыток рассчитаться при расставании с Агасфером за выпитое ими, разумеется, сделано не было.

Оставшись наедине с Даттаном, Берг, возмущенный простотой их нравов, желчно поинтересовался – какого черта они примчались во Владивосток еще до прибытия сюда «Ярославля»? Ведь морскому посланцу далекой Одессы предстояло еще не менее недели простоять на рейде Владивостока, частично разгружаясь, а потом потратить две-три недели на выгрузку грузов и арестантов сначала в Корсаковском, а потом в конечном пункте маршрута. Итого получалось не менее месяца.

Посмеиваясь и выпуская аккуратные колечки сизоватого дыма «манилы», Даттан растолковал Агасферу, что всех пассажиров «Ярославль» взять не сможет: на нем всего одна каюта 1-го класса и три – 2-го. Палубные места – не в счет: они предназначены для самых непритязательных пассажиров, в данном случае – возвращающихся с острова-каторги отбывших срок арестантов и ссыльнокаторжных. Поэтому отпускники и прибыли заранее, чтобы перехватить места на немецком либо японском грузо-пассажирских пароходах, не придерживающихся точного расписания при заходе во Владивосток.

– Что же касается бесцеремонности новых знакомых, то привыкайте, барон, привыкайте! – хмыкнул коммерсант.

В числе провожающих на причале была, разумеется, и Настенька, опекаемая Даттаном. Неподалеку на причале скромно мыкался доктор Якобзон, не желающий упускать из виду пациентку и здесь. И даже хозяин ресторации Бронштейн счел своим долгом проводить лучшего клиента корзинкой выпечки «на дорожку».

Столь пестрый цветник не мог не вызвать несколько ехидных реплик Даттана, уверявшего, что, проживи господин фон Берг во Владивостоке еще хотя бы пару месяцев, его непременно выбрали бы в гласные городской думы и в предводители коммерческого сообщества города. Агасфер вежливо улыбался в ответ и напряженно размышлял: не сделал ли он ошибку, поручив супругу заботам этого человека?

Дело было не в ревности и даже не в легкомыслии Настеньки. После визита Агасфера в китайскую слободку, предпринятую им по наущению Адольфа Даттана, в Петербург и в Москву ушло сразу несколько невинных по содержанию телеграфных депеш на имя подруг Настеньки, в том числе и Софьи Быстрицкой. Конечным получателем этих депеш был, разумеется, начальник Разведывательного отделения ротмистр Лавров.

Что же касается вопросов, зашифрованных в этих депешах, то главным персонажем в них был Адольф Васильевич Даттан. Устроив Агасферу рандеву с японским резидентом, Даттан, вольно или невольно, расшифровал себя если не как разведчик, то как посредник «самураев». О тесных профессиональных связях германской и японской разведок знала вся Европа. Агасфера же в данном случае интересовал один аспект: действовал ли коммерсант лишь по просьбе японцев, потерявших его в Иркутске? Или Германия и Австро-Венгрия давала таким образом понять, что не собирается упускать Агасфера из виду после ущерба, нанесенного им в европейском «рейде»?

Вопрос был крайне важным, но во Владивостоке Агасфер найти на него ответ не мог. Здесь некому было предъявить «мандат» за подписью военного министра Куропаткина, как в Иркутске: во Владивостоке «рулила» военно-морская контрразведка, подчиняющаяся своему министру[54]. Только Лавров в Петербурге, на межведомственном уровне, мог договориться если не о сотрудничестве, то об адресной помощи своему агенту в конкретном случае.

Называть имя Агасфера, усиленно разыскиваемого не только австрийской разведкой, но и директором Департамента полиции Лопухиным, было рискованно. Однако начинать многоходовую комбинацию с Японией через Сахалин вслепую было еще опаснее. К тому же в Главном морском штабе могли поинтересоваться агентом, заброшенным столь далеко, да еще и в «морскую епархию». Утаивать имя от коллег и смежников было бы некорректно, а называть – опасно: место пребывания Агасфера могло тут же стать известным Лопухину. А его реакцию в этом случае предсказать было сложно.

Тем не менее, вернувшись из слободки, Агасфер составил текст этих депеш и попросил Настеньку переписать их своей рукой: было бы странным, если бы телеграфист обратил внимание на мужскую руку посланий к подруге жены и с ее же подписью. И пока Настенька трудилась, Агасфер продолжал напряженно размышлять над целесообразностью предпринятой акции.

Судя по отзывам опытного Лаврова, выявление иностранных шпионов и составление на них более-менее подробных досье никогда не было сильной стороной военно-морской контрразведки. Он даже не исключал и того, что во Владивостоке и вовсе нет морских контрразведчиков как таковых. В том и другом случаях запрос будет бесцельным, и лишь насторожит Главный морской штаб известием о пребывании во Владивостоке глубоко законспирированного агента из РО, породит встречные вопросы и даже может положить начало нудной и никому не нужной межведомственной сваре.

Ответ от подруги – такой же пространный, как и сами депеши – пришел во Владивосток на пятые сутки. В расшифрованном виде он гласил:

«Интересующее вас лицо является натурализованным немцем. Завербован германской разведкой в 1888 году, с 1894 года выведен за штат. Коммерсант. Выполняет редкие отдельные поручения Генштаба Германии, не связанные с нанесением вреда стране пребывания. В мирное время ориентирован на консультационную помощь службам Японии. Статус данного ИВЛ может быть изменен в критической международной ситуации. Дополнительные сведения об ИВЛ – только в самом крайнем случае на главпочте, через предъявителя трехрублевой ассигнации № БС 338541 =София».

Полученной шифровкой Агасфер был разочарован. Единственное, чего он не знал, был год вербовки Даттана и год расставания разведки с ним. Остальное, в том числе и активизация агента в критической ситуации, то бишь в военное время, было предсказуемым. Дополнительные сведения? А какие, к черту, ему могли понадобиться дополнительные сведения?

Тем не менее через день-два после получения шифровки, воспользовавшись отсутствием Настеньки, Агасфер счел уместным дать понять Даттану, что в дурачка он играть не желает. Тот, по обыкновению подняв брови домиком, догадке приятеля ничуть не удивился:

– Да, я иногда помогаю своим японским друзьям, мой милый барон! Это что-то вроде игры, добавляющей в кровь адреналинчика. А кто бы не играл, живя здесь, в двух шагах от этой страны? Что же касается вас, то, клянусь, визит в слободку ничем вам не угрожал – я получил на сей счет самые исчерпывающие гарантии. И потом, – Даттан лукаво прищурился, – и потом, разве вы, господин Берг, не играете с нашими желтенькими друзьями в те же самые игры? И разве не вы подтвердили в свое время свою верность им даже в письменном виде?

Выпустив, по обыкновению, несколько колечек дыма, коммерсант резюмировал:

– С волками жить – по-волчьи выть, барон! К тому жемне кажется, ваша игра с ними будет посерьезнее моей! Так что не стоило, полагаю, тратить уйму денег на депеши и занимать массу телеграфного времени. Спросили бы меня прямо – и получили бы прямой ответ!

Агасфер промолчал, мысленно признав правоту немца-коммерсанта, разнюхавшего и про депеши в Петербург.

Тем временем наступило время расставаться. С «Ярославля», стоящего на рейде в 10–12 кабельтовых[55] от причала, долетело два длинных хриплых гудка. Первыми прощаться к новому другу полезли сахалинцы, наперебой давая советы и категорически предупреждая против излишнего гуманничанья с каторгой.

– Наверняка встретите на Сахалине нашу местную знаменитость, Соньку Золотую Ручку, – вспомнил кто-то.

– А разве она не уехала после окончания срока ссыльнопоселенства? – сделал вид, что удивился сему обстоятельству Агасфер.

– Кончился срок, кончился! И уезжала она вроде с острова, мы даже перекрестились все! – наперебой затараторили островитяне. – Кстати, уезжала-то она сюда, в Приморскую область!

– Имела жительство в Имане[56], по распоряжению генерал-губернатора, – вставил Даттан. – Да вот что-то не понравилось мадам у нас, съехала обратно на Сахалин, к счастью!

Агасфер в изумлении покачал головой, хотя в засургученном пакете от Черепанова, насколько он знал, содержались аналогичные сведения и даже объяснения столь неожиданного решения международной аферистки.

– Господа отъезжающие пассажиры, прошу на борт! – крикнул рулевой с баркаса. – Наш капитан не любить ждать! И так восемь суток простояли-с!

Агасфер обнял Настеньку, что-то прошептал ей на ухо, отчего супруга зарделась, и начал обход круга обступивших его людей.

Третьим и четвертым в очереди стояли Семенов и его компаньон, шотландец Демби. Хлопнув Агасфера по плечу вместо рукопожатия, Семенов шепнул, но так, что услышали все находящиеся рядом:

– Сорок четыре рубчика, компаньон! Именно столько телеграфисты содрали с меня за депешу в Норвегию. Подтверждение направлю письмом при первой же оказии. И своих людишек в Петербурге подключу, чтобы шевелили норвежцев. В конце концов, сведения о моей «рыбалке»[57] есть в столичном департаменте. Так что не извольте беспокоиться, компаньон!

– О да, все будет о’кей, как говорят наши партнеры за океаном, – подтвердил Демби, пожимая Агасферу руку.

Попрощавшись со всеми и отказавшись от протянутой руки желающего помочь «инвалиду» матроса, Агасфер легко запрыгнул в баркас. Чуть раньше него там же оказался японец, спутник высокого коммерсанта из Нагасаки. Рулевой оттолкнулся от каменных блоков причала, и четверка матросов дружно заработала веслами. Предпоследний этап путешествия Агасфера начался.

– Сели бы на банку[58], ваш-бродь! – негромко посоветовал Агасферу стоявший рядом с ним матрос, косясь на его протез. – Не дай бог, волна плеснет…

Агасфер благодарно кивнул, но садиться не стал, вглядываясь в женскую фигурку, неподвижно стоящую чуть в стороне от толпы, машущей ему шляпами и платками. Доведется ли ему еще когда-нибудь увидеть Настеньку и маленького человечка, которого она носит, пока невидимого, под сердцем?

И еще он думал о своей многогранной миссии, в которую превратилось простое вроде поначалу стремление Лаврова спрятать его подальше. «Прятки-то превращаются в серьезную многоплановую игру», – подумал Агасфер и все же присел на банку, когда сердитая волна, невесть откуда взявшаяся в заливе, едва не сбросила его в воду.

⁂

И вот уже у борта баркаса вырос светло-серый борт «Ярославля». Пассажирский трап был спущен на цепях до самой воды, на его нижних ступенях стоял офицер в «парадке» – пассажирский помощник капитана Волович. За ним, ступенькой выше, замер вахтенный матрос с белой повязкой на рукаве форменки. Хочешь не хочешь, а надо подавать руку.

– Господин Берг? Добро пожаловать на борт «Ярославля»! Пассажирский помощник капитана Волович Владимир Евгеньевич. А этот господин… он с вами?

– Здравствуйте. Это мой помощник и камердинер, господин Ямада. Надеюсь, не будет возражений, если он поселится в моей каюте?

– Нисколько, господин барон! Вы ведь оплачиваете всю пятиместную каюту! Могли бы захватить с собой еще трех помощников! – улыбнулся Волович, поднимаясь по трапу на одну ступеньку впереди пассажира. – Ваш багаж уже на борту, отход «Ярославля» планируется через четверть часа. От имени Общества Добровольного флота прошу прощения за неудобства, связанные с рейдовой стоянкой судна. Ну, вы должны понимать: корабль-то не совсем обычный!

Волович потопал ногой по палубе – то ли воду стряхнул, то ли акцентировал внимание пассажира на том, кто следует на Сахалин против своей воли на нижней палубе.

– Прошу налево, господин барон! Ага, вот сюда… Так вот, корабль у нас необычный, как вы знаете. Никаких развлечений для пассажиров не предусмотрено – ни музыкальных вечеров, ни танцев, ни балов-маскарадов. Увы, вместо всего этого – песни пяти сотен арестантов на нижней палубе!

Не дождавшись удивленных или испуганных возгласов, Волович вспомнил-таки, с кем имеет дело:

– Ах да, прошу прощения, господин барон! Это же ваша тюремная «епархия»! Вам-то не привыкать-с! Вот ваша каюта. Прошу! Пассажиры 1-го класса пользуются у нас привилегией столоваться за одним столом с капитаном. Я вас представлю чуть позже – Епифанцев Федор Прокопьевич. Обед – в четыре пополудни по судовому времени, ужин – в девять часов вечера, завтрак – в девять тридцать утра. Буфет – круглосуточно.

Остановившись у комингса каюты, он озабоченно нахмурился:

– Вот только не уверен, господин барон, что сие правило распространяется и на прислугу… Был бы господин Ямада вашим компаньоном – не было бы вопросов. А так – я непременно уточню!

– Не стоит уточнять! – впервые подал голос японец. – Я не ем европейскую еду, простите. И не хочу никого смущать своими куринарными пристрастиями.

Агасфер развел руками: вот все и образовалось!

– И последнее, – помедлив, уже с порога объявил Волович. – В связи с наличием на корабле особого, живого, так сказать, груза, у нас существуют непреложные правила. Пассажирам запрещено какое-либо общение с арестантами. Поэтому на нос судна лучше не ходить, господин барон. Все вопросы, связанные с арестантами, находятся в ведении старшего помощника капитана, Станислава Иосифовича Казарского. С ним вы познакомитесь во время обеда. Ну, вот-с, пока все! Сейчас «Ярославль» будет сниматься с якоря и возьмет курс на остров Сахалин, куда мы должны прибыть примерно через двое суток. Это будет пост Корсаковский. Отдыхайте, господин барон!

Волович исчез за захлопнувшейся дверью.

– Если вы не против, я займу самую маленькую каюту, вот здесь, у входа! – сказал японец. – Вы, господин барон, будете спать спокойно: мимо меня никто не пройдет!

– Как вам угодно, но… – спохватился, оглядываясь, Агасфер. – Но здесь нет даже кровати! Маленький диванчик в углу – вам будет неудобно, господин Ямада.

– Здесь очень толстый ковер. – Японец для наглядности потопал по нему ногой. – Почти как тростниковая подстилка в традиционном японском доме. Не беспокойтесь за меня, господин!

Палуба под ногами едва ощутимо дрогнула, послышались зычные слова команды. Гул под ногами усилился, корабль качнуло на крупной волне. Скрежет и щелчки кабестана[59] прекратились, и корабль двинулся вперед.

Мельком оглядев каюту, которой на несколько дней предстояло быть его очередным домом, Агасфер выбрался на палубу и подошел к ограждению левого борта, откуда был хорошо виден удаляющийся причал. Толпа провожающих на нем почти рассеялась, лишь четыре фигурки неподвижно замерли возле извозчика. Одна – Настенька, рядом с ней наверняка Даттан. Кто же еще остался на причале?

⁂

На обед вестовой матрос пригласил Агасфера без пяти минут четыре. Вначале за столом присутствовали всего два офицера – капитан Епифанцев и пассажирский помощник Волович. Причем последний явно чувствовал себя не в своей тарелке: надо полагать, что пассажиры 1-го класса выбирали «Ярославль» для путешествий не слишком часто. При виде мундира чиновника Главного тюремного ведомства капитан чуть поднял брови и тут же извинился за отсутствие своего старшего помощника:

– «Груз» у нас слишком беспокойный, – с ухмылкой объяснил он. – Так что старпому, несмотря на весь его опыт по перевозке арестантов, достается. Ну, все-таки будем надеяться, что он выберет время для знакомства с вами, барон…

Словно подслушав капитана, в кают-компании тут же появился старпом Казарский. Агасфер сразу обратил внимание, что чин старшего помощника такой же, как и у командира судна – капитан 2-го ранга. Искоса поглядывая на опоздавшего, Агасфер определил, что и по возрасту старпом выглядел старше своего прямого начальства. По всей логике бытия, командовать судном должен был Казарский: капитан в разговоре упомянул, что принял «Ярославль» под свое командование всего два года назад. А у старпома в том же чине – около восьми лет морского стажа. Причем на том же «Ярославле».

«Ну, тут наверняка не обошлось без каких-то внутренних “военно-морских” интриг, – подумал Агасфер. – Интриг, которых сухопутному населению порой просто не понять!»

– А знаете ли вы, господин Берг, что наши невольные пассажиры имеют весьма приличный, похожий на наш стол? – осведомился Казарский за десертом. И тут же постучал ложечкой по креманке[60]. – Разумеется, без мороженого: сие было бы уже слишком! Однако, согласно Уставу Общества Добровольного флота, закладка мяса и овощей в котлы для арестантов производится по тем же нормам, что и для экипажа. Вот вы, к примеру, полагаете это справедливым, господин инспектор?

Уловив в голосе старпома оттенок насмешки, Агасфер неопределенно пожал плечами.

– Кстати… – продолжил Казарский. – Кстати, мичман Волович наверняка довел до вас запрет на всякого рода общение с невольниками. Так, Владимир Евгеньевич?

– Это общее правило! – покраснел тот.

– А на мундир нашего пассажира ты обратил внимание? – допытывался старпом. – Господин барон имеет законное право инспектировать все тюрьмы России! Так что и наша плавучая тюрьма исключением для него не является. Господин Берг, вам стоит только пожелать – и я покажу вам все наше тюремное хозяйство!

– Полагаю, Станислав Иосифович, что господин инспектор успеет насмотреться на арестантов на Сахалине, – счел долгом вставить замечание капитан. – Если, конечно, он пожелает обревизовать наши трюмы – милости просим! Но это совершенно не обязательно!

Агасфер промычал что-то неопределенное, отметив для себя, что отношения между капитаном и его первым помощником на «Ярославле» оставляют желать лучшего.

– А вы знаете, господин Берг, что наш «Ярославль» трижды имел честь перевозить знаменитую Соньку Золотую Ручку? – не унимался старпом.

– Понятия не имею, – не моргнув глазом, слукавил Агасфер. – И даже трижды? Она что же, и с Сахалина сбегала?

– С тех пор, как «Ярославль» впервые доставил эту особу на остров в арестантском трюме в 1886 году, про ее побеги я не слыхал, – покачал головой Казарский. – Во всяком случае, про удачные побеги. А вот 12 лет спустя, отбыв положенный срок каторги и ссыльного поселения, она вполне официально приобрела билет 2-го класса на «Ярославль» до Владивостока. А еще через малое время снова вернулась на Сахалин – но уже по собственному желанию! И тоже на нашем пароходе! Это, выходит, всего три года назад.

Агасфер не стал рассказывать, что засургученный пакет, врученный ему на причале председателем Приморского окружного суда Черепановым, содержит не только сведения о последних годах жизни Софьи Блювштейн, включая время ее каторги, поселенчества на Сахалине, секретные донесения полиции о времени ее пребывания в Приморской области и наиболее вероятной причине добровольного возвращения на Сахалин. Кроме того, пакет должен был содержать подтвержденные личной подписью Приамурского генерал-губернатора Гродекова полномочия фон Берга относительно расследования деталей этих причин – в качестве заштатного следователя Приморского окружного суда.

– Поразительно! – покачал головой Агасфер. – В свое время не было, наверное, российской газеты, которая не писала бы про головокружительные похождения Соньки Золотой Ручки. В том числе и про ее побеги. Удивительное дело, казалось бы, на ее месте я умчался бы отсюда куда подальше! Как всякий читающий человек, я интересовался, знаете ли, привычками и склонностями этой персоны…

– И не только вы! – вставил старпом. – Хотите верьте, хотите нет – у меня, грешника, альбомчик даже был, куда я вклеивал все публикации об этой особе! Хотя в то золотое время даже представить себе не мог, что под старость лет, на закате морской карьеры, так сказать, буду возить арестантов из Одессы на Сахалин, заниматься их «статейными списками» и так далее.

Разговор приобретал неприятный оттенок, и капитан поспешил объявить об окончании обеда.

– Кофе, господа, я предлагаю выпить на свежем воздухе, – предложил он.

Епифанцев, а за ним и все остальные, встали из-за стола и покинули кают-компанию, направляясь к уютному уголку на палубе, обставленному плетеной мебелью. Хрустящие крахмалом белоснежные скатерти на двух небольших столиках были придавлены тяжелыми хрустальными пепельницами, бутылками с ликерами и шустовским коньяком. Буфетчик принес коробки с манильскими сигарами. «Гильотинки» для сигар в виде дельфинов уже были разложены перед всеми.

Мысленно забавляясь, Агасфер краем глаза ловил на себе любопытные взгляды: морякам хотелось поглядеть, как он с протезом вместо одной кисти управится с «гильотинкой». Однако специальная конструкция протеза позволяла ему сделать это без особого труда.

Говорили о прошедшем плавании, о двух штормах, потрепавших «Ярославль», о том, что нынче среди перевозимых арестантов не было ни особо интересных либо агрессивных типов. Скудный рассказ Агасфера о путешествии, предпринятом им с женой по почтовому тракту из Иркутска во Владивосток, вызвал у слушателей сдержанное восхищение.

Волович, покраснев и заранее извинившись, кивнул на левую, искусственную кисть, обтянутую тонкой лайковой перчаткой:

– Военная рана, господин барон?

– Воевал дважды, но, представьте, – ни единой царапины! – улыбнулся Агасфер. – А руку потерял по глупости и несдержанности. Но, как видите, вполне освоился.

Разговор мало-помалу прекратился. Мужчины курили сигары, слушали посвисты свежего ветерка в снастях. Через небольшое время первым, извинившись, покинул общество капитан. Через несколько минут позвали и пассажирского помощника Воловича. Оставшись вдвоем, Агасфер и старпом Казарский, не сговариваясь, встали из-за стола и перешли к деревянному релингу[61], и, опершись на него, глубокомысленно молчали, думая каждый о своем.

– Станислав Иосифович, можно вопрос? – решился Агасфер, когда почувствовал, что старпом вот-вот сошлется на какую-либо надобность и уйдет.

– Разумеется! Слушаю вас…

– Во Владивостоке до меня доходили слухи, что много лет назад, когда «Ярославль» перевозил вместе с партией каторжников Соньку Золотую Ручку, на корабле то ли случился, то ли едва не случился бунт…

Казарский, едва Агасфер начал говорить, быстро повернулся к нему всем корпусом и был готов, казалось, резко оборвать собеседника. Однако Агасфера было трудно смутить, и он закончил:

– И что душой бунта была именно Сонька. Это правда? И что у тогдашнего капитана были по приходе во Владивосток неприятности по поводу превышения каких-то своих полномочий…

– Значит, Владивосток помнит, – помолчав, задумчиво кивнул старпом. – Интересно, от кого именно вы слышали эту историю, господин барон?

– В клубе. Кто именно говорил – честно говоря, просто не запомнил. Офицер из главного штаба капитана восточных портов, по-моему. Признаться, тогда все немного перебрали… Так что – враки?

– Как вам сказать… Скорее, неточности и преувеличения. Вообще, эту историю у нас на «Ярославле» знают, по-моему, все. Вплоть до последнего помощника кока – хотя после того случая экипаж был расформирован и раскидан по другим кораблям. Но говорить об этом у нас не любят.

– Простите, Станислав Иосифович, если я каким-то образом расстроил вас своей назойливостью…

– Да ну, ерунда! Вот Волович, мальчишка – разве он не расстроил вас бестактным вопросом про потерянную руку? Вы ведь ушли от прямого ответа, барон!

Агасфер рассмеялся:

– Я уже настолько свыкся с вопросами о потерянной руке, что, право, не обращаю на это внимание. Однако мой вопрос, видимо, оказался больнее! Ладно, считайте, что я его не задавал.

– Угу, – кивнул Казарский и неожиданно спросил: – А вы бессонницей случайно не страдаете?

– Бывает – в новой обстановке. И если забуду принять снотворное. А что?

– А что такое «собачья вахта», или «собака» на корабле – знаете?

– По-моему, это вахта, с 00:00 до 04:00. Она не в почете у моряков из-за того, что в это время суток тяжелее всего бороться со сном. Так?

– Так, господин барон. И если вы нынче забудете принять пилюлю от бессонницы и явитесь после полуночи на капитанский мостик, то я вам расскажу эту историю. У меня нынче как раз «собака».

– По-моему, такой рассказ стоит бессонной ночи, – кивнул Агасфер. – А то, что на капитанском мостике будет посторонний – это ничего? Вам не попадет от капитана?

– А я скажу, что привилегированный пассажир сам, без спроса, зашел на мостик, – хмыкнул старпом. – И вообще, не надо за меня переживать! Хотите узнать правду – приходите…

⁂

– Толчок к бунту дали перевозимые арестантки и страсть господ из правления Общества Добровольного флота к экономии, – Казарский говорил монотонно, прерываясь только для сверки с лоцманской картой и команды рулевому. – «Ярославль» тогда только пришел с французской верфи. Новенький! Трюм, как и просили заказчики, был поделен надвое, с проходом посередине. А тут партию женщин-арестанток в каторгу везти. Поселить их в одном трюме, а мужиков в другом – невозможно! Их меньше двух сотен, а мужиков-арестантов втрое больше. Нарушится баланс, который палубным грузом не поправить. Капитану было велено срочно, накануне отплытия, отгородить для женщин часть левого отсека. На устройство полной изоляции – ну, двойная решетка, положенное пространство между отсеками – времени уже не было. И денег! Вот капитан и выделил женщинам переднюю часть одного из трюмов, куда входят вентиляционные рукава. Хотел как лучше… А к арестанткам начали лазить караульщики – как раз через вентиляцию! Вот вам и цена экономии! Да если бы только это!

– А что еще? И при чем тут экономия?

– Да при том, что караульная команда не входила в экипаж судна. Не берусь судить, какая умная голова придумала – из Общества Добровольного флота или вашего ГТУ. На профессиональных караульщиках сэкономили – все равно, мол, матросов-спецов на Восточный океан перебрасывать. Вот пусть они и покараулят! А те балованные – подводники, гальванщики, искровики… Арестантки за «визиты» деньги брали, а когда у караульщиков монета кончилась, «иваны» шепнули женщинам: брать плату отвертками, спецключами. Не берусь судить – понимали бабоньки, для чего инструмент «иванам» потребовался, или нет. Но отказать им, сами понимаете, не могли. И караульщики, как кобели стоялые, у коих только одно на уме – все потаскали у боцмана! А тут «иваны» дают арестантской массе команду на заготовку заточек: погуляем, мол! Нет, бунта как такового не было: слава богу, упредил кто-то экипаж. Подбросили письмо осторожные люди: так и так, мол: не хотим на виселицу, а «иваны» бунтовать заставляют!

Казарский замолчал, повернулся к матросу-рулевому:

– Принеси-ка, браток, сельтерской!

– Так буфетчик спит, поди…

– Так разбуди! Выполнять!

Казарский взял управление судном на себя, и, когда матрос вышел, закончил:

– В общем, старпом с боцманом устроили глобальный обыск. Нашли уйму оружия и инструментов. А капитан придумал «военно-морской суд» устроить над зачинщиками. Трое их было, причем двое сидели в смежном с арестантками отсеке. Сонька предупредила главаря о суде, больше некому! Главарь подельщика зарезал, чтобы концы в воду, как говорится. А второй – в другом отсеке, не доберешься. Вот его и судили. Присудил его капитан к расстрелу. В воспитательных, как говорится, целях…

– М-да, дела…

– Бунт на корабле, да еще с такой массой арестантов – дело страшное! Не знаю – я бы на месте капитана, наверное, тоже решился.

Помолчав, старпом продолжил:

– После казни все вроде бы приутихли. И караульная команда головами думать стала, а не причинным местом. К арестанткам лазить перестали. А Сонька не унимается: побег затеяла! Только теперь уже не всем трюмом, а вдвоем с милым своим, тоже «иваном». Еще двоих они для отвлечения внимания взяли в команду свою… Перед заходом в Сингапур боцман, как и положено, задраил иллюминаторы, «барашки» снял напрочь. А когда команда бункеровкой угля занялась, арестанты иллюминатор с окантовкой выдернули – винты-то заранее выкручены были, не заметил боцман. Вот сначала те двое «отвлекающих» прыгнули и воду и поплыли в одну сторону. Караульные их с лодки заметили, тревогу подняли – и за ними! А Сонька с милым своим в проем аккуратно спустилась – и в другую сторону. Корабль обогнули, вдоль пирса сколько могли подальше отплыли. Одежду свою, люди рассказывали, они в бидон спрятали. Вылезли потихоньку, вынули из бидона цивильное, переоделись и пошли под ручку потихоньку. Мимо полицейского местного прошли – тот без внимания – дама с кавалером прогуливаются. А потом глядит – люди-то босиком идут. И подол у дамы мокрый. Окликнул – Сонька ему то ли по-французски, то ли по-немецки ответила и ручкой помахала еще. А у кавалера нервы не выдержали – бросил он даму и бегом в темноту рванул. Ну, тут уже полиция спохватилась. Засвистели, с фонарями прибежали. Поймали, привели на «Ярославль» – не ваши ли? Наши, наши – там всей командой как раз первых беглецов из воды выловили.

– Любопытно! А одежду цивильную где Сонька с кавалером раздобыли?

Казарский хмыкнул:

– Тоже цирк был еще тот! За одеждой, за несколько дней до Сингапура, наверх лазутчика послали. Арестанты веревку сплели, гонец и вылез на верхнюю палубу. Ваксой вымазался, чтобы в темноте незаметным стать. Забрался в каюту пассажирскую и уволок саквояж с одеждой. А когда уходил – на глаза кому-то из пассажиров попался. Тот визг поднял: морского черта, мол, на палубе видел только что! К капитану с претензиями: кто-то украл одежду.

– М-да, весьма на Сонькины прежние проделки похоже!

– Вот и я о том же! Капитан тоже поначалу не поверил: кому красть-то? Пароход в зону шторма входил, все иллюминаторы задраены, люк в арестантский трюм тоже запечатан – чтобы волнами не залило. Это уже через день послали пассажирского помощника разбираться с «чертом» – тот и углядел в пассажирской каюте остатки ваксы, следы босых ног. Трюм обыскали опять – ничего не нашли! Так вот и живем, господин барон!

– Ну и чем тот побег кончился?

– А ничем! Количество арестантов сошлось, у капитана после той казни душа не на месте была – не стал он ни в судовом журнале записей делать, ни рапорта во Владивостоке писать. И старпома попросил тот побег не афишировать. И так, мол, на каторгу бедолаг везем – там им все воздастся. А кто-то из экипажа проговорился – уже на обратном пути, когда во Владивостоке с расстрелом разбираться стали. Ну, старпому с капитаном лишнее лыко в строку и вставили – за нарушение правил перевозки арестантов и сокрытие побега.

– Но насчет роли Соньки – это ведь только предположения, не так ли?

– Тогда подробностей так и не узнали. А когда она пассажиркой вольной на «Ярославле» во Владивосток возвращалась – сама рассказала. Смеялась…

Рулевой принес сельтерской. Подавая бутылку, что-то шепнул старпому. Казарский залпом выпил почти всю бутылку, покосился на Агасфера, покашлял:

– Господин инспектор, шли бы вы спать. Вот матросик говорит, что у капитана свет в каюте горит. Как бы не пришел с проверкой.

– Ну, что ж, спасибо за откровенность, Станислав Иосифович.

– А что от моей откровенности толку? Меня тут еще не было, да и нынешнего капитана тоже. После того случая экипаж «Ярославля» был полностью расформирован. Капитана Винокурова и старпома Промыслова вообще списали на берег, нашли им замену во Владивостоке.

Ретроспектива 6

(август 1886 г., пост Дуэ, о. Сахалин)

…На рейд поста Дуэ, в конечную точку маршрута Одесса – Сахалин, «Ярославль» прибыл на рассвете сорок третьего дня плавания. Привыкшие за это время ко всем звукам своей плавучей тюрьмы, арестанты в последнюю ночь перед высадкой практически не спали. Негромко переговаривались, хорохорились друг перед другом, подсмеивались над первоходками, вдруг вспомнившими о Боге и усердно бормотавшими полузабытые слова молитв. Скверно на душе было у всех, и мало кто не понимал, что они прибыли в точку невозврата. Понимали люди и то, что отныне, буквально с завтрашнего дня, им предстоит бороться за каждый день, час и даже минуту собственной жизни. Бороться с тюремным начальством, с более сильными арестантами. Слабые понимали: чтобы их никто не загнал под нары, надо оказаться сильнее вчерашних земляков и корешей – даже тех, кто в долгие недели плавания, бывало, выручал галетой, копеечкой, половиной кружки терпкого красного вина, выдаваемого арестантам в медицинских целях.

Каторга перечеркивала все понятия о дружбе, добре, справедливости. Всяк только за себя…

Острее всего это понимание обрушилось на женский отсек «Ярославля». Женщины откровенно хлюпали носами, навзрыд рыдали, шепотом и в голос проклинали тех, кто, по их разумению, сделал их изгоями общества: сельские ли общины или высокий круг общения в крупных городах и даже столицах. Своя вина в происшедшем как-то меркла и тускнела, казалась мелкой и даже несерьезной.

Ну, убила мужа (много женщин попало сюда как мужеубийцы) – так что с того?! Он, паскудник, сам же издевался, сам и довел до греха!

Ну, подожгла дом или имение, чтобы получить по наущению любимого страховку (примерно треть арестанток). Так почему же здесь, на арестантском корабле, она плывет, а не он, некогда любимый?!

Еще несколько дней назад, выпросив у товарки осколок зеркала, арестантки примеряли на себя обновки, которыми разжились в пути следования. Платки, отрезы тканей на платья и сарафаны, дешевые сережки и бусы, принесенные «кавалерами» через разрез в парусиновом вентиляционном люке. Тогда, у Адена, Коломбо и Сингапура, им казалось хоть и стыдным, но вполне уместным задирать короткие юбчонки казенных платьев перед похотливыми кавалерами. Тем более что опытные арестантки нашептывали:

– Ты что, милая?! Дело забывчиво, тело расплывчато! Дай ты ему – зато какими кралями на сахалинский берег мы с тобой сойдем! Там, слышь, богатые поселенцы сожительниц ждут! А начальство – новых горничных, али гувернанток! Пряники будем кушать, да сладким квасом запивать – так и пройдет твоя пятерка! А потом, слышь, подруга, – королевами на тот же пароход сядем, да и в Расеюшку вернемся!

Это было вчера – сегодня же, в ночь перед высадкой, большинство арестанток, получившие за время рейса в свои «статейные списки» отметку: «Склонны к проституции», поглубже попрятали в свои мешки заработанные в пути обновки и гостинцы. И для себя накрепко решили: никакого сожительства с кем бы то ни было! На работу будем проситься – пусть самую черную, грязную. Оттрубим свою пятерку (или десятку, кому что судья в приговор записал) – и поскорее домой!

Женский отсек трюма «Ярославля» освобождают в последнюю очередь – сначала баржами на берег долго перевозили арестантов-мужчин. Когда повели на верхнюю палубу партию с Семой Блохой, тот пробрался к решетке женского отсека, позвал:

– Софья! Софья, подойди поскореича!

Караульного в проходе между отсеками начальство сняло, можно недолго поговорить, пока матросы у верхушки трапа парами отсчитывают выпускаемых на верхнюю палубу арестантов.

– Софья, слушай и не перебивай! – заторопился Блоха. – Нас, мужиков, нынче отправят в карантин мужской тюрьмы. Баб будут сначала переписывать и по спискам сверять, потом тоже на карантине поселят, в своем отделении. Ты туда не ходи, ни к чему тебе в карантин! Объяви на регистрации, что у тебя сродственница на Сахалине в поселенках, что у нее жить будешь. Фамилию любую назови – проверять не станут. Придешь в пост – поспрашивай у ребятни, кто из поселенцев комнату сдает. Ребятня все знает, отведут. Денежку возьми, спрячь получше: обыскивать баб вроде не обыскивают, но мало ли…

– Эй, там, внизу, не задерживай! – орут сверху матросы, видя, что поток поднимающихся по трапу арестантов становится жиже.

– Счас, счас выйду! Как на фатере устроишься, Софья, найди кабатчика, Гришку Рваного. Передай от меня большой привет с города Таганрога, скажи: скоро сам найду его. Должник он мой! Настоящее погоняло Рваного – Дудошник, – Блоха притянул Соньку через решетку, зашептал ей на ухо что-то секретное. – Поняла, Софья? Ну а как устроишься, меня сыщешь. Люди подскажут – где и как.

– Эй, вахлак! – уже не шутя заорали сверху. – Линьков напоследок захотел?! А ну пулей наверх! Только тебя и дожидаются!

Сонька, так и не сказавшая ни слова, отошла от решетки, устало опустилась на свою шконку. Дождавшись, когда остальные женщины утратят к ней ревнивый интерес, достала небольшой православный образок с ликом Николая-угодника, спрятала в нем полученные от Блохи три рубля ассигнациями. Вытянулась на отполированных своим телом досках, прикрыла тяжелые веки и стала ждать высадки.

⁂

Надзиратель, прилежно записавший прибывшую Софью Блювштейн и выдавший ей казенное платье взамен сданного, объявил:

– Мадам, вы практически свободны. Останетесь на поселении свободной и далее, ежели не сотворите какой-либо глупости. Разумеется, после карантина…

– У меня родственница в посту Александровском живет, – перебила чиновника Сонька. – К ней хочу!

– Родственница? – скривил губы надзиратель. – Мешок свой вытряхните, мадам!

Сонька молча вывернула на прилавок, разделяющий просторный сарай, тощий мешок. Надзиратель покосился на других досматриваемых женщин, у которых в мешках были отрезы индийских тканей, яркие платки, дешевые бусы.

– А тебе, значит, в этот рейс не подфартило? – по-свойски подмигнул и загоготал чиновник. – Или гордая очень оказалась?

– Не надо мне тыкать, господин надзиратель! Мы с вами не кумовья…

– Гордая, значит, – констатировал чиновник. – Ну, тогда мне остается напомнить вам про правила нашего «курорта». Ежели обитать будете в Александровске, поста не покидать ни при каких обстоятельствах. Завтра в семь утра явитесь в карантин на перекличку, доложите надзирателю адрес своего проживания. И так – каждое утро. Отсутствие на перекличке либо попытка покинуть пост приравниваются к побегу. Тогда уж не обессудьте, мадам: попадете в камеру. Завтра же получите и казенный провиант. Довольствие здесь получают на месяц вперед – крупа, немного муки, соленая рыба. Настоятельно рекомендовал бы, мадам, явиться на перекличку с носильщиком, чтобы не бродить по посту с мешками. Тяжело, да и несподручно будет. – И чиновник злорадно захихикал.

Намек на то, что Сонька выглядела старше своих 30 лет и по этой причине вряд ли будет востребована в качестве сожительницы, был достаточно прозрачен. Тюремный чин, донельзя довольный тем, что вот так, запросто и свысока беседует со знаменитой аферисткой, ожидал испуганных вопросов типа: а что же мне, бедной, делать теперь? И не дождался.

– Не извольте беспокоиться, господин начальник, – спокойно ответила Сонька. – Родственницу в посту я еще до ночи сыщу, а за провиантом завтра с кем-нибудь явлюсь.

– У мадам есть средства? – небрежно поинтересовался надзиратель. – По закону это воспрещено!

– У меня есть друзья повсюду, господин начальник. В том числе, и на вашем острове. Неужели вы не знаете русской поговорки: не имей 100 рублей – и так далее?

– Как знаете, мадам. Я вас более не задерживаю. – Чиновник побагровел, небрежно сдвинул в сторону арестантки ее нехитрые пожитки. И вслед крикнул все-таки, не сдержался: – Хоть ты и Сонька Золотая Ручка, а правила у нас для всех едины. При встрече с начальством за 20 шагов с тротуара сойти, поклониться непременно. Мужикам – шапки еще снимать – ну, к тебе сие не относится!

Покидав в мешок пожитки, Сонька покинула канцелярию и, не обращая внимания на откровенно любопытные взгляды писарей и мелких чиновников, вышла за дверь. Без жалости, холодно оглядела дожидавшихся своей очереди товарок. По существовавшей на острове неписаной традиции, прибывших сюда для отбытия наказания особ женского пола в тюрьму не помещали. Тех, кто помоложе и посмазливее, сразу разбирали в сожительницы богатые поселенцы, успевшие подмазать мелкое начальство. Старухи и немощные арестантки были предоставлены самим себе: пригреет кто – их счастьишко. Не пригреет – ходи по людям, проси милостыню Христа ради, или нанимайся для прокорма на самые грязные и тяжелые работы.

Вдоль сарая, как водится, фланировали разодетые «женихи». Накануне они уже все пороги в канцеляриях обили:

– Ваше высокоблагородие, явите божецкую милость, дайте сожительницу! Для домообзаводства!

– «Для домообзаводства»! – передразнивает «соискателя» чиновник. – Знаю я твое домообзаводство – тут же «на фарт»[62] отправишь бабенку!

Вышедшую из сарая Соньку «женихи» удостоили лишь беглым взглядом. «То ли знают, кто я, то ли действительно постарела, – невесело подумала она. – Ладно, как бы там ни было – сожительство в мои планы не входит!»

Буквально через несколько шагов она нашла то, что искала – стайку мальчишек, которые отличались от материковских оборванцев лишь необычайно серьезными и даже какими-то взрослыми лицами. Поманив их, Сонька заговорила голосом классной дамы – звучным, строгим и в то же время привлекающим:

– Мальчики, я ищу квартиру с одинокой пожилой и чистоплотной хозяйкой. Желательно, чтобы она хорошо стряпала. Поможете – получите денежку. Ну как, по рукам?

Через четверть часа Сонька уже сговаривалась с хозяйкой, гренадерского роста бабой в таком же сером, как и у нее, простом платье – только без грязно-желтого туза на спине.

– Хорошо, пусть будет два рубля в месяц, с твоими дровами. Стряпня – еще рубль, за продукты буду платить по мере необходимости. Как тут с продуктами, кстати? Можно ли купить свежую телятину? Дичь?

– Коли деньга водится, все купить можно, – усмехнулась баба, бережно приняла в лопатообразные ладони три рублевые бумажки и ушла куда-то их прятать.

Решив вопрос с жильем, Сонька вышла на улицу, к ожидающим ее оборванцам. Выдав провожатым гривенник, одного задержала для дополнительного поручения.

– Где-то тут есть кабак Гришки Рваного. Знаешь такого? Вот и отлично! Поди сейчас к нему и передай, что с «Ярославлем» приехала барыня, привезла ему привет с города Таганрога и просит вечером подойти для разговора. Дом ему покажешь сам или объяснишь, как найти.

– Рваный мужик крутенек, – шмыгнул носом посланец. – К бабе может нипочем не пойтить. Ишшо и мне по шеям надает… А чашечку винца нальешь мне потом?

– Во-первых, не к бабе, а к барыне, – поправила Сонька. – Во-вторых, скажешь, что привет с города Таганрогу передает ему Семен Блоха. И что Семен очень сильно огорчится, коли Рваный не придет или задержится. И в-третьих, детям вино пить никак нельзя. Ну, ступай, оголец!

Вернувшись в избу, Сонька прошла в отведенную ей половину, повалилась на кровать с громко затрещавшим соломенным тюфяком и стала терпеливо ждать визита.

Кабатчик, разумеется, пришел. Не успела Сонька задремать, как в сенях послышался грубый голос, что-то загремело. Баба-гренадер, возившаяся на кухне и негромко сама с собой разговаривающая, встрепенулась, закрестилась, кинулась к дверям. Не открывая, начала расспрашивать – кто да зачем? Вместо ответа вечерний визитер дернул дверь так, что нехилый засов, затрещав вылезающими гвоздями, отлетел в сторону. Хозяйка, отскочив, тут же вооружилась здоровенной суковатой дубиной и заняла оборонительную позицию.

Визитер, не обращая на дубину внимания, прошел к столу, сел и повернулся к хозяйке:

– У тебя, что ль, Шурка, приезжая фря остановилась? Ну-к, позови поскореича, дура! Да не держись за свою щепочку, пока я те ее в жопу не засунул!

Сонька уже стояла в дверях, внимательно глядя на визитера. Все так, как рассказывал Семен Блоха. Росту Рваный не великого и не маленького, держится вольготно, говорит грубо. Однако прибежал на зов быстро, глаза беспокойные – значит, ничего хорошего от привезенного с города Таганрога привета не ожидает.

– Ну, здравствуй, Григорий! – Сонька прошла к столу, села напротив кабатчика. – У вас тут на Сахалине все такие неотесанные? Барыню, еще не видя, «фрей» называешь? Двери ломаешь, в дом входя не здороваешься?

Кабатчик помолчал, тяжело глядя на «барыню» и осмысливая услышанное. Осмыслив, решил пока держаться прежнего:

– Смелая ты, фря, однако! На «Ярославле», гришь, прибыла к нам? И, судя по понтрету морды лица и прочему обличью, на арестантской палубе? Хто такая будешь?

– Кто я – для тебя пока неважно. Важно то, от кого я привет тебе, Григорий, привезла. Семена Блоху-то помнишь?

– Был один косорылый в городе Таганроге вроде, – помедлив, согласился Рваный. – Ходил еще так потешно – ровно подпрыгивал на кажном шагу. Словно блоха… От него, что ли?

– От него. – Сонька, прежде чем продолжить, повернулась к хозяйке: – Шура, любезная, у меня, как видишь, разговор с гостем серьезный. Ты бы в лавку сходила, что ли… Мыла хорошего купи – а мы пока поговорим. Деньги возьми.

Дождавшись ухода хозяйки, Сонька поплотней прикрыла дверь и снова подсела к столу.

– Слушай сюда, Рваный, повторять не стану. Сема Блоха со мной прибыл сюда, на «Ярославле». Да, я с арестантской палубы, ты прав. Сейчас он в карантине тюремном. Велел мне Сема найти тебя, привет передать и про должок напомнить. Деньги пока не ему, а мне надобны. И побыстрей. Понятно?

– Ты, фря, в сурьезные дела не лезь, – посоветовал Рваный с угрозой. – Счеты – расчеты – это не твоего ума дело. Сам с Блохой разберусь, коли свидеться удастся. Я ведь, милая, свое кандалами-то отзвенел, остепенился, заведение вот открыл, от начальства дозволение имею. Может, и свидимся, это уж как я решу. А может, и нет!

Сонька засмеялась. Смеялась долго, заливисто и, как Рваному показалось, очень для него обидно. Впрочем, так оно и было.

Одна смеялась, другой тяжело ворочал мозгами – никто не обратил внимания на легкий скрип и шорохи под ногами. А если и обратил, то не придал значения: мало ли живности под полами в каждой избе живет! Мыши ли, крысы… Никто и не подумал, что хитрая хозяйка избы Шура, снедаемая беспокойством за немудрящее свое барахлишко, воспользовалась запасным лазом из старого огородного погреба в новый, вырытый под домом. И решила послушать, а паче того – убедиться, что новая жиличка и кабатчик Рваный не покушаются ее обокрасть.

– Отзвенел, говоришь? – Сонька вдруг оборвала смех, презрительно оскалилась. – Остепенился? Врешь, Рваный! Ты ведь свою «полторашку» даже не за те два последние ограбления получил, которые тебе господа сыскари простили, не за кражонку в полтораста рублей. Явился ты в полицию, представился бродягой беспаспортным и полетел на Сахалин вольною птицею. А хочешь, напомню, какое погоняло у тебя в городе Таганроге было, до того, как Рваным прозвали? Дудошником тебя кликали – за то, что душить любил баб да барышень ограбленных не сразу, а пальцами на горле играл, как на дудке. То перехватишь совсем воздух, то отпустишь маленько, чтобы засвистел горлом, захрипел человек. Тебе и морду-то порвала ножницами барышня, тобой недодушенная. Ты ее кончил, конечно, а сам из Таганрога съехал, потому как сильно тебя искать стали. Сказать – почему?

Даже при слабом свете единственной свечки смертельная бледность Рваного стала хорошо видна. Подавшись назад и вцепившись руками в стол, он молча открывал и закрывал рот, мелко тряс пегой неровной бородой.

– Потому что тебя сильно искать стали, Рваный! Потому что не захотели господа сыщики убийцу больше в своих осведомителях держать. Глядишь, такого живореза пригреешь – и свои головенки полетят. Вот и отступились от тебя, платить за проданные тобою души воровские больше не стали, велели с глаз подальше убираться.

Сделав эффектную паузу, Сонька снова заговорила:

– Так-то, Дудошник! Не хочешь должок Блохе через меня возвращать – выбирай! Или снова кандалами зазвенишь за души погубленные, или шепнет Блоха «иванам» про тебя, стукача мерзкого… А им, сам знаешь, следствие да суды ни к чему, у них свое толковище.

Разумеется, Рваный выбрал выгодное ему. Глядел он на Соньку при этом лютым зверем. Кабы она одна знала про его прошлое – не жить бы Соньке! Но за ее спиной маячила призрачная фигура Семы Блохи…

И вскоре покинул Рваный-Дудошник избу бабы-гренадера Шуры, оставив Соньке всю наличность, которая была при нем. Наличности этой было, к слову сказать, не слишком много – опасался сахалинский люд денежки в карманах носить, тем паче – по темному времени. Сонька же удовлетворилась клятвенным его обещанием в самое близкое время вернуть должок с лихвою. Она знала: не обманет!

Но слегка ошиблась в своих расчетах Сонька. Принеся на следующее же утро половину оговоренной суммы, Рваный ушел в глубокий запой. И через неделю, так и не «просохнувши», был найден под воротами своей избы с проломленной головой. Убийцу, разумеется, не нашли… Да никто убийц, собственно, и не искал: сыщиков полицейских на каторжном острове отродясь не было, а тюремным властям хватало забот со своими подопечными.

Впрочем, на первое время Сонька была довольна и тем, что удалось получить с кабатчика. Жила она весьма скромно, из роскошеств прежней своей, вольной жизни, оставила лишь вкусную еду. На свежую телятину и дичь тратилась, почти не торгуясь.

Но про Сему Блоху, нового сердечного своего друга, не забывала: редкий день не дарила караульному солдатику из кандальной тюрьмы пятачок – много гривенник и не шушукалась о чем-то с Семой где-нибудь в укромном уголке.

Прочие обитатели тюрьмы, включая самых отпетых, относились к знаменитой визитерше с большим уважением, отдавая должное редкой воровской «масти» и удачливости на этом поприще Соньки. Свиданиям старались не мешать, в разговор с ней вступали только тогда, когда та сама заговорит. А Сонька, особо не чинясь, в такие разговоры вступала все чаще и чаще. Особо интересных ей людишек любезно приглашала на чашку чаю к себе на квартиру.

По посту Александровскому мадам Блювштейн ходила в платке и мышиного цвета платье тюремного покроя – правда, без желтого туза на спине, как предписывалось Уложением о наказаниях. Однако – с поднятой головой. С дощатых тротуаров при встрече с тюремным начальством и их супругами, как требовалось правилами, не спрыгивала. Кланялась лишь «самому-самому» начальству, и то с достоинством. Остальных еле удостаивала коротким кивком.

Больше всего такое поведение мерзавки бесило жен чиновников островной администрации, на которых распространялись общие требования о почтении к тюремному начальству. Их Сонька и вовсе, казалось бы, не замечала. А будучи окликнута и распекаема местной дамой полусвета, глядела на нее так, что со стороны и не понять было, кто тут выше. Чаще же, не дослушав выговора, поворачивалась и шла своей дорогой.

– Ну, что тут поделаешь, матушка! – морщась, оправдывались потом перед негодующими женами местные чиновники. – Сам знаю, мерзавка эта Сонька! Дерзка и непочтительна, да! Но в холодную ее за это не запрешь! А про высечь «березой» особу женского полу с европейской известностью – и думать забудь. Порядка во всем прочем не нарушает, на проверки является вовремя, за околицу поста не выходит… Что-с? Ну да, валандается, она, конечно, с самыми подозрительными элементами. Так ведь и то сказать, матушка: ты ж ее к себе на суаре не приглашаешь, хе-хе. С кем ей тут разговоры еще говорить? То-то и оно, матушка! Что ходит к ней в избу всякая сволочь – про то властям тоже известно. Проверяли эти сборища, и не раз. Верь слову: не к чему придраться. Водки, собравшись, и то не пьют. Так что плюнь, матушка, не обращай на мерзавку своего драгоценного внимания!..

Так понемногу и отучила хитрая мадам Блювштейн на себя внимание обращать. Ей же, видимо, только об этом и мечталось – бдительность окружающих усыпить, да чтобы о ней хоть на короткое время забыли.

Не прошло и полугода, как стылой и промозглой сахалинской зимой с одной из почтовых собачьих экспедиций из Николаевска пришло неожиданное письменное распоряжение приморского генерал-губернатора, его высокопревосходительства Гродекова относительно Семы Блохи. Кандалы с него предписывалось снять, перевести его в разряд испытуемых, а по истечении годичного пребывания в каторге, при условии примерного поведения, перечислить в ссыльнопоселенцы. Допросили сахалинские чиновники Сему с пристрастием – тот клялся, что никаких прошений не писал, и писать не мог – по причине полной своей неграмотности. Улыбался, правда, он при этих клятвах так, что и слепому было видно: губернаторская милость для него неожиданностью не была.

Оставалась не допрошенной Сонька – но чиновники и помыслить не могли о том, чтобы его высокопревосходительство мог благосклонно отнестись к просьбе хоть и всероссийской, но все ж тюремного пошиба знаменитости. Самого же генерал-губернатора, понятное дело, спрашивать не посмели. Позвали кузнеца, и стал Сема Блоха, не дожидаясь перечисления в ссыльнопоселенцы, практически вольным человеком – если читатель, конечно, помнит о порядках в сахалинских тюрьмах того времени.

Жить он, естественно, переселился к той же бабе-гренадеру Шурке, где квартировала его возлюбленная. Надзиратели и, как поговаривали, сам начальник тюрьмы получили хорошего «барашка в бумажке» и не беспокоили Сему требованиями об обязательных явках на ежедневные проверки и переклички. Старый вор и так, считай, каждый божий день объявлялся в тюрьме, шушукался с дружками-приятелями. А Сонька, наоборот, в кандальной тюрьме появляться и вовсе перестала, чем огорчила разве что караульных солдатиков, приученных ею к ежедневной мзде.

Пролетела незаметно первая зима Соньки Золотой Ручки на каторжном острове. С опозданием, но все ж пришла на Сахалин и весна 1887 года. Майское солнце окончательно растопило снег в посту Александровский, и лишь помойки, засыпанные шлаком и золой, почти до середины июня хранили в своей зловонной глубине последнюю наледь минувшей зимы.

Не обошлось в эту весну и без «подснежников», как называли на острове страшные находки в облике человеческих тел, порой расчлененных. В одном из вытаявших по теплому времени и почти не обезображенных тел обыватели поста признали лавочника из кавказских инородцев Махмутку, пропавшего куда-то еще по осени. Сожительница Махмутки со звучным именем Зоя, сосланная в свое время в каторгу по приговору Рязанского городского суда за отравление мужа, уверяла, что тот еще по осени поехал по каким-то своим делам в село Рыковское, да так и не вернулся. И уехал-де он с большими деньгами.

Нашлись свидетели, уверявшие, что никуда Махмутка не ездил. А в смерти лавочника винили Зою: что, мол, с нее взять? Если за отравление законного мужа в каторгу попала, то уж горло перерезать нехристю, который сожительницу свою частенько поколачивал, и вовсе пустяшное для нее дело. А тут не успел Махмутка исчезнуть, как Зоя, ставшая хозяйкой в лавке, привела в дом нового сожителя. Уверяли: она и убила – кому же еще-то?

На фоне таких пересудов Зою и нового ее сожителя по первости арестовали, допросили. Признания, разумеется, не добились, однако уголовное дело по обвинению в злодейском преступлении отправили с первым каботажным пароходом во Владивосток, чтобы тамошний судья вынес приговор заочно. Это была обычная практика того времени: своего судьи в островных штатах не было.

А тем временем, с первой зеленью, на Сахалин пришло время «генерала Кукушкина» – период почти массовых побегов из-под надзора «бродяг» и самых отпетых арестантов-кандальников. Побег зимой – дело совсем гиблое, а вот весной прокормиться в тайге и попытаться добраться до самого узкого места Татарского пролива, а там и до материка, желающих хватало. Обычные разговоры в тюрьмах так или иначе сходились на весенней поре и кукушке («генерале Кукушкине»): вот, мол, как зазеленеет тайга, так и я подамся кукушку слушать. Как вариант – пойду-ка я, братцы, «послужу генералу Кукушкину»…

На поимку беглых обычно отряжали местных аборигенов, гиляков. Те, рассчитывая на призовые три рубля за каждую пойманную голову, охотно шли по следу. И редко возвращались с пустыми руками. Солдаты караульной команды, а паче чаяния тюремные надзиратели, в таких экспедициях участия практически не принимали. Особенно если беглец был из «бродяг», этой тюремной элиты. За «бродягу» каторга запросто могла и зарезать.

Пока Зоя и ее сожитель ждали в тюрьме заочного приговора, дело о злодейском убийстве лавочника Махмутки получило новый, неожиданный поворот. В один из первых дней наступившего лета гиляк-охотник привел в пост пойманного им в тайге беглого «слушателя кукушки».

За побег на Сахалине полагалась лишняя «пятерка», а то и «десятка» – дело для каторжников, в общем-то, привычное. Однако наказание чаще всего дополнялось плетьми – их боялись больше, чем добавленных годов каторги. И пойманный гиляком беглец, всеми силами пытаясь избежать плетей – а из рук штатного каторжного палача Комлева люди здоровыми не выходили, – заявил, что знает настоящего убийцу Махмутки. И, коли его освободят от плетей на специальной лавке-«кобыле», он убивцев укажет.

Освобождение от плетей беглецу было обещано. И тот, перекрестившись, указал на… Соньку Золотую Ручку.

Якобы та, часто бывая в лавке Махмутки, вошла к инородцу в доверие и предложила купить у нее драгоценности – совсем недорого. Она уверяла, что драгоценности, оставшиеся от прежней жизни, она сумела не только сохранить, но и тайно привезти с собой в каторгу.

Надо заметить, что история похождений Соньки Золотой Ручки, растиражированная практически всеми российскими газетами того времени, изобиловала подробностями о несметных богатствах виртуозной аферистки – и фантастическими домыслами, и выглядевшими вполне достоверно слухами. Но при арестах у нее практически ничего не находили – ни драгоценностей, ни денег. Словом, почва для утверждений о припрятанных Сонькой сокровищах была. Махмутка, на свою беду, оказался не только весьма начитанным лавочником: он считал себя знатоком драгоценных камней. А убедить Сонька могла кого угодно и в чем угодно.

Беглый рассказал, что по осени служил у Махмутки истопником, и был свидетелем того предложения. Он утверждал, что мадам Блювштейн даже оставила хозяину в залог одну из сережек с «голубенькими такими камушками». И предложила ему купить часть утаенных ею драгоценностей. Она назвала ему время и место, куда принесет драгоценности, а тот должен был прийти в это место с деньгами.

Свидетель клялся, что своими глазами видел, как Махмутка достал из своего тайника деньги, отсчитал требуемую сумму и пошел на встречу с Сонькой. Больше лавочника живым никто не видел…

Известие о возможной причастности Соньки к убийству моментально облетело Сахалин. В ее причастность поверили сразу, и у полицейского исправника, разбиравшего поначалу смерть Махмутки, дело сразу же забрал товарищ Владивостокского областного прокурора фон Бунге. У него тут же появилось десятка два добровольных помощников во главе с адъютантом начальника местной воинской команды штабс-капитаном Домницким. Фон Бунге едва успевал фиксировать поступавшие ему донесения.

Часть этих фактов выглядела просто смехотворно, но попадались и такие, отмахнуться от которых было нельзя.

На квартире мадам Блювштейн провели тщательный обыск. Нашлась и злополучная сережка с голубыми камушками – позолоченная дешевая побрякушка, через час опознанная продавшим безделицу Соньке приказчиком из магазина братьев Бородиных. Вразумительного ответа на законный вопрос – а где же пара сережке? – следствие от Соньки не получило.

«Наверное, потеряла», – спокойно ответила подозреваемая.

Ничего не дал и допрос сожителя Соньки, Семы Блохи. Сомнения в их виновности оставались: чиновники тюремной администрации не понаслышке знали о том, что профессиональные преступники практически никогда не меняют своей «масти». Блоха был вором, Сонька – аферисткой-мошенницей, воровкой. Ни по одному из прежних их дел убийства не значились.

В общем, получилось «много шума из ничего» – прямо по Шекспиру. От Соньки и ее сожителя Семы Блохи отступились за недоказанностью. Вдове убиенного Махмутке по приговору судьи из Владивостока дали-таки десять лет каторги. С досады был высечен освобожденный было от наказания доносчик, хоть он и указал тайник Махмутки, из которого тот якобы на его глазах доставал деньги. Но тайник оказался пуст как барабан – хотя свидетель клялся, что торговец достал оттуда самую малость.

Косвенно это подтвердилось найденными торговыми записями Махмутки. Судя по ним, в тайнике должно было быть не меньше 30 тысяч рублей. Сумма, по тем временам, более чем солидная.

Конечно, «вычистить» тайник могла и сама Зоя, и сам доносчик (знал же он о его наличии!), и новый сожитель вдовушки. Однако по каторге поползли иные слухи.

Не ушла ли часть этих денег в канцелярию Приморского генерал-губернатора за организацию прошения о смягчении наказания Семе Блохе и благоприятную резолюцию его высокопревосходительства Гродекова? Рассказывали, что тот бесконечно доверял своим служащим и часто подписывал подготовленные ими бумаги не читая…

Но все это были, как говорится, только версии, ничем не подтвержденные.

А Сонька и ее сожитель Сема продолжали прежнее свое тихое-мирное житье-бытье.

Не дотумкал товарищ прокурор, чтобы тело Махмутки, давно захороненное, откопать, одежку его как следует обыскать, – шепталась потом каторга. И напрасно: верные люди сказывали, что Сонькино это дело! И вторая сережка, якобы Сонькой утерянная, у Махмутки в потайном кармане была, да так и осталась там на веки вечные!

Шептались, что Махмутка якобы сразу определил, что предложенная ему сережка хоть и золотая, но не фабричная, топорной работы местных «блинопеков»-фальшивомонетчиков. Но на встречу с Сонькой тем не менее пошел. Зачем – бес его знает. Может, Соньку хотел уличить в обмане и потребовать настоящие драгоценности, в существование которых свято верил? Говорили и о том, что порешил Махмутку закадычный друг-приятель Семы Блохи, некий Митька Червонец.

Глава седьмая

(июнь 1903 г., п. Корсаковский, о. Сахалин)

…Было бы странно, если б инспектор Главного тюремного управления из столицы не воспользовался случаем сойти в посту Корсаковский на берег для хотя бы краткого знакомства с одним из округов места своей будущей службы. Агасфер так и сделал: едва «Ярославль» бросил якорь на рейде, как он заявил о своем намерении попасть на берег.

Капитан криво усмехнулся, возражать не стал и лишь заметил:

– Извольте, барон! Может, хоть ваше присутствие заставит местных пьяниц заняться делом…

Буфетчику же было приказано, тем не менее, накрыть в кают-компании стол человек этак на… Капитан в бинокль глянул на берег, где, возбужденно жестикулируя, прохаживались человек этак 15. Накрыли на два десятка визитеров.

Вместе с Агасфером на берег отправились боцман с помощником, старпом и четверо матросов. Спустя каких-нибудь десять минут катер уткнулся носом в пологий песчаный пляж. Матрос скинул с борта сходни, по которым Агасфер и спустился на берег, оказавшись в небольшой толпе «аборигенов» в шинелях самых различных ведомств – от тюремного до медицинского и почтового.

Довольно равнодушно глянув на столичное начальство в новеньком мундире ГТУ, «аборигены», не стесняясь в выражениях, накинулись на рулевого матроса:

– Ты куда причалил?

– Во-о-он же баржа окружного начальника стоит, развернутая уже!

– Два часа уже ждем! Животы подвело-с!

– Выгрузки недели на две захотел, что ли?!

Переждав шквал возмущения, боцман поднял руку, призывая к вниманию:

– Господа, вы бы для начала хоть с начальством своим поздоровались, что ли! – с усмешкой упрекнул он, показывая глазами на одинокую фигуру Агасфера. – К вам столичное начальство с ревизией, а вы, словно бакланы, разорались тут! К столу не терпится?

Чиновники и служивые разом развернулись к Агасферу, принялись кланяться и представляться:

– Извините, ваше высокопревосходительство, не заметили в суете! Помощник окружного начальника надворный советник Солонина!

– Желаю здравствовать, ваш-бродь! Исполняющий должность столоначальника Николай Семенович Савельев, чина не имеющий! Озвереешь тут, месяцами новых лиц не видя, ваш-бродь, не обессудьте!

– Позвольте представиться: коллежский регистратор (и-и-к! Извините, ваш-бродь, съел, должно, что-то не то…) Перелыгин, исполняющий должность секретаря окружного полицейского управления.

Представились Агасферу и местный телеграфист, и два участковых смотрителя поселений, и даже почему-то ветеринарный врач. Невольно сделав шаг назад, чтобы вынырнуть из накрывшей его волны разнообразнейших оттенков перегара, Агасфер только тут обратил внимание, что, несмотря на раннее утро, все встречающие катер чиновники с лихвой пьяны. А двое, в том числе секретарь полицейского участка и еще какой-то не представившийся господин пьяны настолько, что еле стоят на ногах. Он отвесил короткий ответный поклон, скороговоркой представился:

– Титулярный советник фон Берг, инспектор Главного тюремного управления! Ну, в дальнейшем мы, надеюсь, познакомимся короче. А пока… Господа, я не вижу команды для разгрузки! И где остальные баржи? Это не мое дело, конечно, но я надеялся, что разгрузка доставленного вам груза – а это 16 тысяч пудов, господа! – произойдет так скоро, как это только возможно!

– Не извольте беспокоиться, господин инспектор! Мы, досконально зная свои обязанности, не преминем, так сказать… Животы положим, ваше превосходительство! Однако, согласно доброй традиции русского гостеприимства…

Запутавшись в витиеватых оборотах, помощник окружного начальника замолчал и, махнув рукой, полез для чего-то на катер, едва не свалившись со сходней.

– А баржов… То бишь, извините, баржей… Или барж? Баржей имеем только две по причине того, что плотник, мерзавец, оттяпал себе три пальца и вторую неделю по этому случаю пьет-с! – наябедничал телеграфист. – Так что остатние две баржи не подготовлены-с!

Пораженный увиденным, Агасфер беспомощно оглянулся на боцмана и старпома. Оба откровенно усмехались.

– Да вы не удивляйтесь, господин инспектор! – успокоил его старпом Казарский. – Картинка знакомая: одичали люди на краешке земли! И насчет разгрузки не беспокойтесь! Мы эту пьяную команду на «Ярославль» доставим, угостим, чтобы под ногами не путались, да и начнем, благословясь, разгрузку силами имеющихся на борту арестантов. Я уже отобрал тех, кто в здешней тюрьме остается – вот пусть и стараются! Я сейчас распоряжусь… Эй, господа, шагом марш в баржу! По пути следования со скамеек не вставать, чтоб не перетопли. Теплов, задний ход!

Он забросил на подобравшийся задним ходом к барже катер концы и махнул рукой: пошел! Крикнул напоследок боцману:

– Ты их там усади, Степаныч, в кают-компании, и пусть Волович проследит, чтобы в рюмках у них все время было. И чтоб по кораблю не шарашились! Возьми в трюме сорок душ арестантов – списочек у меня каюте – и начинайте разгрузку. С первой баржей 20 душ арестантов отправишь – чтобы тут было кому ящики таскать. И плотника пришли, будь добр. Я хочу, чтобы он остальные баржи поглядел. Если годные – значит, дело быстрее пойдет! Ну, с Богом!

Он повернулся к Агасферу:

– Ну, а мы с вами, господин барон…

– Давайте без этой официальщины, Станислав Иосифович! Господин Берг, или инспектор – будет в самый раз.

– Извольте! Господин Берг, если желаете совершить небольшую экскурсию по посту – я к вашим услугам. Поселок небольшой, за час управимся. С чего начнем? Вот справа – острог, рядом лазарет, за ним богадельня и казармы воинской команды. Ну а там, подальше – дома персонала. За холмом – кладбище.

– Так если все местное начальство на «Ярославле», кто ж нас пустит?

– Хороших людей везде пустят! – засмеялся Казарский.

⁂

Заглянув в местный лазарет, Агасфер был потрясен гнилостным запахом заживо разлагающихся человеческих тел, воплями и возней сумасшедших, снующих и лежащих рядом с умирающими туберкулезниками. Заметив нового человека, больные, еще способные передвигаться, плотно обступили его, жалуясь на грязь, полнейшее отсутствие лечения, тесноту.

– Где врач?! – не сдержавшись, он яростно потряс за плечи пьяненького смотрителя лазарета.

– Откель здесь врач? – равнодушно ответствовал тот, почесывая шею и грудь, покрытые сыпью самого подозрительного вида. – Пойдет те врач в такую вонишшу! Фершал, вон, таблетки выдает. Кто попросит, конечно, – справедливости ради уточнил он.

Богадельню следовало бы лучше назвать местной клоакой, в которой умирающие старики выживали каким-то чудом.

Мастерские?

Смотритель тюрьмы Бестужев, хлопая глазами, долго не мог понять, о чем его, собственно, спрашивает инспектор. А когда понял, то привел его в тот же лазарет, где в темной комнатушке явно ненормальный человек одну за другой рисовал картины с одним и тем же сюжетом: бравого вида генерал, скачущий на коне с поднятой саблей…

– Не падайте духом, господин Берг! – вздохнул старпом, поглядывая на часы и явно торопясь проверить, как идет разгрузка «Ярославля». – Корсаковский округ – это вообще отрезанный от мира ломоть. В Дуэ, насколько помнится, все-таки получше. Ну а сейчас я, с вашего позволения, покину вас. Сходите, если хотите, в телеграфную контору – может, есть какие новости для вас. Во-он, видите, крыша виднеется? Это и есть телеграф.

– Позвольте, но я сам видел господина телеграфиста в малопотребном виде, собирающегося на «Ярославль», – запротестовал Агасфер.

– Штатный телеграфист, полагаю, и в конторе-то мало бывает, – предположил Казарский. – Но в ней кто-то обязательно должен быть! Скорее всего, какой-нибудь грамотный поселенец. Ну, я пошел, инспектор…

Явившегося без особой надежды в телеграфную контору Агасфера ждал сюрприз: контора не только была открыта – заправляла телеграфными делами опрятная женщина с ясными серыми глазами. При виде посетителя в мундире ГТУ она проворно встала, поклонилась и представилась:

– Акушерка Мария Федоровна Акорчева, дворянка свободного состояния! Добро пожаловать, господин инспектор.

– Здравствуйте, госпожа Акорчева, – поклонился Агасфер. И пошутил: – Вообще-то я шел в телеграфную контору.

– А других вакансий в Корсаковском нету, – вздохнула та. – Да и кому рожать-то тут? Вот и пришлось телеграфное дело осваивать. Вы ведь с «Ярославля», ваше превосходительство? Хотите чаю?

Проворно собирая на стол, Акорчева за пять минут умудрилась вывалить нежданному гостю все поселковые новости – благо их оказалось немного.

Главной для Агасфера была полученная от Семенова телеграфная депеша, в которой его уведомили о принятии норвежцами благоприятного решения. Не дожидаясь получения официальных бумаг от будущих компаньонов, те уже начали готовить к отправке оборудование для рыбоконсервного завода – с тем, чтобы на Сахалине успели получить большую его часть до конца нынешней навигации. Агасфер не сомневался в том, что тут свою роль сыграла японская разведка, проявившая явную заинтересованность в консервном деле.

Прощаясь с акушеркой-телеграфисткой, он поинтересовался:

– Мария Федоровна, я слыхал, здесь в посту одно время и знаменитость европейская жительство имела. Верно?

– Верно. Я, как вы, можете догадаться, господин инспектор, с ней дружбу не водила, но видеть видела. И слышала много о ней. Она сразу, как на поселение вышла в Тымовском, перебралась сюда. Что-то вроде кафешантана открыла здесь, игорный дом с разрешения генерал-губернатора, квасное производство организовала.

– Квасное? – удивился Агасфер. – Судя по местным чинам тюремной и воинской администрации, с коими мне удалось тут познакомиться, квас – это последний напиток, который их в этой жизни интересует. Да и населения тут гораздо меньше, чем в Дуэ и Александровске – кому ж тут кафешантан понадобился?

– Ну, насчет кваса вы в точку попали, господин инспектор, – усмехнулась Акорчева. – Но у Соньки и водочкой всегда разжиться можно было. А вот насчет безлюдья вы не правы. Это сейчас здесь тихо – а как сельдь пойдет, промыслы оживают! У одних японцев здесь до сотни летних станов, на три-четыре тысячи душ население поста в сезон увеличивается[63]. Месяца три тут так «весело», что хоть из дома не выходи!

– Любопытно все ж… С паспортом поселенки Сонька сразу же могла с Сахалина уехать – а не уезжала. Почему, как полагаете?

– Всякое люди говорят, – уклончиво ответила Акорчева.

– И в Приморье ей не пожилось – опять на Сахалин вернулась, – словно размышляя вслух, допытывался Агасфер.

– Всякое люди говорят, – повторила женщина, у которой при упоминании о Соньке Золотой Ручке враз испортилось настроение. – Чаю еще хотите?

Больше в Корсаковском Агасферу делать было решительно нечего. Вернувшись со вторым катером на «Ярославль», он прокрался мимо шумного сборища «аборигенов», плотно оккупировавших кают-компанию, и заперся в своей каюте.

Вытянувшись на кровати, он невесело размышлял о том, что ждет его в каторжной столице. После краткого знакомства со здешним тюремным хозяйством последние его иллюзии относительно предстоящей на Сахалине службы по линии Главного тюремного управления пропали. Озлобленные и забитые арестанты, вечно пьяный персонал, начинающий утреннюю раскомандировку – в 4 часа утра! – с двух стаканов водки. Даже поселенцы – отбывшие срок каторги, но еще не имеющие права покинуть остров – здесь были совершенно не похожи на тех, кого он видел в Иркутском централе. Там начальство сделало все возможное, чтобы организовать работы, которые были если и неинтересны арестантам, то полезны для них. Целый ряд мастерских, где прибыль с производства шла на улучшение положения невольников, а часть заработка записывалась на их счет и выдавалась по отбытию наказания.

В санитарном и гигиеническом отношении иркутская тюрьма давно стала образцовым учреждением. Пища и одежда арестантов были таковы, что им завидовали даже окрестные крестьяне. При централе открылась школа, театр, на его сцене выступали арестанты и оркестр, которым дирижировал сам начальник тюрьмы…

А здесь…

Разгрузка парохода заняла четыре дня. Позже к ней подключились и «аборигены», в которых водка, по образному выражению боцмана, больше не лезла. Толку от их помощи было, правда, немного. Шестой день стоянки был посвящен высадке части арестантов и транспортировке на «Ярославль» больных, нуждающихся в срочных операциях, которые здесь не производились. Принятых на борт в Корсаковском больных решили в трюм на ночь не спускать: практически все они были лежачие, а кое-кто во время погрузки и вовсе впал в беспамятство. Епифанцев попробовал указать на этот палубный непорядок старпому, но тот уперся:

– За арестантов несу полностью ответственность я, господин капитан! Больные останутся на палубе! Дай-то Бог после этакой погрузки живыми до Дуэ доставить – а тут по трапам таскать? Заразу по кораблю разносить?

Еле удалось выпроводить с «Ярославля» «аборигенов», выразивших желание отметить окончание погрузо-разгрузочных работ привычным для них способом. Подействовало лишь обещание на обратном пути заглянуть на огонек.

Словно в отместку старпому, настоявшему на своем относительно больных, а также вопреки традициям мореплавания в здешних водах, капитан Епифанцев распорядился сняться с якоря и идти в Татарский пролив на ночь глядя. На робкие возражения мичмана Сокольского, исполнявшего обязанности штурманского офицера, и более решительный протест старпома внимания обращено не было. Агасфер в спор морских офицеров вмешиваться не стал, хотя, будучи во Владивостоке, слышал о коварных водах и ветрах Татарского пролива. Шторма налетали тут как-то по-особенному, без привычных в открытом море признаков, а дно пролива, состоящее из огромных и гладких плит, не давало якорям, в случае чего, ни малейшего шанса удержать корабль от зловещих скал. Махнув на все рукой, он отказался от ужина и отправился в свою каюту.

Громче застучала машина, задрожал весь корпус корабля. Матросы затопали вокруг кабестанов, поднимая якоря – и «Ярославль» пошел на штурм последнего отрезка далекого пути.

Далеко обойдя самый южный мыс острова Крильон, капитан, вставший на «собачью вахту», взял круто вправо, и вскоре «Ярославль» закачали длинные злые волны Татарского пролива.

Заснув накануне с полуоткрытыми иллюминаторами, Агасфер проснулся от ощутимого озноба, хоть и спал под теплым одеялом. Едва начинало светать, и по каюте метались порывы холодного, прямо-таки осеннего ветра. Он попробовал зарыться в одеяло поглубже, но сия мера помогла мало. Пришлось встать и закрыть иллюминаторы.

Поняв, что уснуть больше не удастся, Агасфер оделся и вышел на палубу. «Ярославль» на двух третях мощности своих двигателей, без парусов, ходко шел вдоль мрачных скал по правому борту. Где-то здесь, на полпути вдоль западного побережья, была расположена фактория купцов Семенова и Демби – но, сколько ни всматривался в темноту Агасфер, не увидел ни одного огонька. Берег был темен и неприветлив.

⁂

Вскоре после полудня «Ярославль» сбавил ход и дал длинный хриплый гудок, извещая островную столицу о своем прибытии. Одолжив у старпома бинокль, Агасфер всматривался в место своей службы. Несколько домишек, пара длинных амбаров, груды угля… У хлипкого причала спешно разводили пары на катерах генерал-губернатора и капитана порта: «Ярославль» здесь ожидали явно позже. Загремели цепи якорей – двух носовых и кормового – однако, памятуя о том, что на здешнее дно надежды мало, корабельную машину Епифанцев распорядился держать под парами.

Отовсюду к причалу сбегался народ – все больше в сером, арестантском. Расставаясь с «Ярославлем», затянули какую-то длинную заунывную песню и в трюмах парохода.

Не прошло и четверти часа, как катера у причала окутались густыми клубами дыма и двинулись к «Ярославлю». Епифанцев приказал спустить правый, парадный трап. И вскоре по нему молодцевато взбежали несколько офицеров, в том числе подпоручик Марченко[64] и старший адъютант генерала Ляпунова Домницкий.

Поздоровавшись с капитаном, Марченко и Домницкий направились к Агасферу, скромно стоявшему в сторонке, лихо откозыряли:

– Господин инспектор Главного тюремного управления барон фон Берг? Желаем здравствовать, ваше высокоблагородие! – молодцевато рявкнул Домницкий. – Прошу следовать за мной: его высокопревосходительство генерал-губернатор и единовременно начальник местного гарнизона Михаил Николаевич Ляпунов поджидают-с!

– О багаже не извольте беспокоиться, господин барон: доставят в лучшем виде-с! – добавил Марченко.

– Здравствуйте, господа! Здравствуйте! – Агасфер подал офицерам руку и, улыбнувшись, добавил: – С багажом про прислугу мою не забудьте – там, в каюте.

– Прислугу? – принимая шутливый тон высокого гостя, рассмеялся Домницкий. – Это, как говорится, приехать в Тулу со своим самоваром, ха-ха! Чего-чего, а прислуги здесь хватает! Целый остров-с!

– Ну разве что красавицу писаную привезли! – подхватил Марченко.

– Увы, всего лишь учитель японского языка и камердинер одновременно, – развел руками Агасфер. – Красавицу моя супруга рядом с собой вряд ли потерпела бы!

– Наслышаны, наслышаны и о вашей супруге. – Домницкий, деликатно поддерживая гостя под локоть, вел его к трапу. – Мы тут хоть и обитаем у черта на рогах, но связь с внешним миром все-таки поддерживаем-с!

На берегу столичного гостя поджидала отличная тройка сытых лошадей личного выезда генерал-губернатора. Убедившись, что гость удобно устроился, Марченко приказал кучеру «гнать как черт», сделав при этом зверское лицо: очевидно, приезжего хотели поразить лихой ездой. Кучер взмахнул кнутом, засвистал по-разбойничьи. Солдат, придерживающий пританцовывающих жеребцов под уздцы, едва успел отскочить в сторону, и те рванули с места в карьер, сгоняя с пути пешеходов и давя кур. К счастью, пост Дуэ не был велик, и спустя уже несколько минут тройка вылетела на проезжую дорогу, ведущую в пост Александровский. Не прошло и четверти часа, как кучер осадил жеребцов у парадного крыльца особняка генерал-губернатора.

Генерал-майор Ляпунов встретил Агасфера у дверей своего кабинета, по армейскому обыкновению поинтересовался – не голоден ли гость? Получив отрицательный ответ, посулил в положенное время угостить чем Бог послал и предложил гостю покойное кресло напротив своего рабочего стола. Усевшись на свое место, Михаил Николаевич принял у приезжего предписание Главного тюремного управления, надел круглые очки и углубился в чтение.

Свое последнее назначение генерал-майор получил четыре года назад, в 1898 году, собрав до этого внушительную коллекцию орденов и почетных наград. Однако военного опыта за все предшествующие годы он не приобрел – если не считать нескольких годов службы младшим офицером в пехоте и артиллерии. Потом Ляпунов пошел по линии военно-судебного ведомства и заслужил благоволение высшего начальства не как боевой генерал, а как усердный исполнитель приказов руководства. Трудно судить, чем руководствовался Николай II, ставя Ляпунова во главе самой большой и отдаленной каторги России и одновременно начальником местной воинской команды. В принципе, генерал военно-судебного ведомства годился для управления арестантами и ссыльнопоселенцами. Однако знания законов и опыта работы военным следователем, а впоследствии и военным прокурором Московского военно-окружного суда, было маловато для управления большим и сложным хозяйством острова. За глаза Ляпунова называли судебным генералом. А сам он достаточно самокритично признавал отсутствие у себя не только способностей, но и желания вникать в сложные тюремные вопросы и решать проблемы улучшения жизни и быта ссыльнопоселенцев.

Известие о скором прибытии в островную епархию инспектора Главного тюремного управления поначалу болезненно насторожило генерала: как никто другой, он знал о своих недочетах в этом направлении. Это был как раз тот случай, когда титулярный советник, какой-то «титуляшка» из столицы, мог наделать много неприятностей его высокопревосходительству[65].

Однако по мере чтения предписания, предъявленного столичным «титуляшкой», морщины на высоком лбу Ляпунова, переходящем в обширную лысину, стали разглаживаться. Дело-то обстояло не так плохо, как представлялось! Приезжий оказался не только и не столько ревизором, сколько присланным сюда чиновником-службистом. В предписании была указана даже конкретная служба, которая поручалась барону фон Бергу: смотритель поселений.

Генерал перечитал бумагу еще раз: нет, он все понял верно. Изучив состояние каторги, барон должен был и остаться здесь, на Сахалине, под его, Ляпунова, началом.

Однако генерал не спешил выказывать радость: долгие годы службы приучили его с осторожностью относиться к подобным бумагам, которые вполне могли оказаться ловушкой для простаков. К чему бы, например, начальству в Главном тюремном управлении указывать конкретную должность для «новобранца», ежели смотрительских вакансий в округах вовсе нет? Разумеется, могла иметь место обычная канцелярская путаница: ну не в ту строку штатной ведомости глянуло начальство. Глянуло и вообразило, что такая вакансия существует!

С другой стороны, предписание из Петербурга могло быть намеком на кадровую замену. Не видишь, мол, старая перечница, что у тебя под носом негодный смотритель служит – а мы хоть и издалека, да видим! А ты тут гадай – кого убрать и освободить место для приезжего барона…

Генерал встал, прошелся по кабинету. Дойдя до окна, он вернулся к гостю и уселся – теперь уже не на свое место, а, напротив, в визитерское кресло.

– Милостивый государь, – наконец заговорил он, – должен вам заметить, что в предъявленном вами предписании имеется досадная путаница. Дело в том, что все шесть вакансий смотрителей поселений – по две в каждом из трех округов Сахалина – на сегодняшний день заняты. И перед нами, барон, стоит дилемма: либо новая вакантная должность в управлении островом, либо кадровая передвижка в штате и освобождение для вас указанной в предписании должности. Что будем делать, милостивый государь?

– Мне не хотелось бы, ваше высокопревосходительство, начинать службу с изгнания со своих мест кого бы то ни было. Правда, в Корсаковском округе, с которым я невольно ознакомился во время стоянки там «Ярославля», положение с кадрами, по правде сказать, ужасающее! Простите за прямоту, ваше высокопревосходительство, но, по моему глубокому убеждению, гнать в шею оттуда надо всех подряд! А если кого-то и оставлять, так только в арестантских бараках!

Ляпунов нахмурился: не успев приехать, «титуляшка» начал попрекать начальство кадровыми ошибками!

– Однако, с другой стороны, я не желал бы служить в том округе, весьма отдаленном. Прежде всего, потому, что это помешает мне выполнять еще одно предписание, полученное во Владивостоке от Приамурского генерал-губернатора, его высокопревосходительства Николая Ивановича Гродекова.

Час от часу не легче! Ляпунов, состоявший в прямом подчинении у Гродекова и неоднократно получавший от ближайшего начальства нарекания и выражения неудовольствия, меньше всего желал бы нарушить его прямое указание. Ох, не прост был «титуляшка», ох как не прост!

– А вы, как я погляжу, милостивый государь, любитель сюрпризов, – через силу улыбнулся Ляпунов. – Могу ли я узнать суть поручения Николая Ивановича, или сие есть служебная тайна?

– Какие же тайны могут быть от вашего высокопревосходительства? – удивился Агасфер. – Господин генерал-губернатор весьма обеспокоен состоянием преступности на острове. В его канцелярии мне показали целый архив жалоб – более 80 нераскрытых тяжких преступлений только с начала нынешнего года. Моя беседа с его высокопревосходительством происходила в присутствии председателя окружного суда, господина Черепанова, который также добавил свои претензии и к количеству тяжких преступлений на острове, и к низкому уровню их расследований здесь, на месте. Должен заметить, что и его высокопревосходительство, и господин Черепанов связывают рост денежных преступлений с пребыванием на острове некой Соньки Золотой Ручки. Меня уверили, ваше высокопревосходительство, что время отсутствия на Сахалине Соньки было ознаменовано резким спадом преступности!

– Вот как? У вас, милостивый государь, наверняка отличный послужной список и по линии сыскной полиции? – криво улыбнулся Ляпунов. – Однако должен вам заметить, сударь, что мои неоднократные обращения и к его высокопревосходительству генерал-губернатору, и в Санкт-Петербург по поводу введения в штат управления островом полиции розыска и специалистов по дознанию имели до сих пор нулевой эффект! Как, кстати, и у моего предшественника, генерала Мерказина…

– Как вы понимаете, ваше высокопревосходительство, я всего лишь исполняю волю начальства.

– И все же я не совсем понимаю, господин инспектор: чему вы сами желаете отдавать предпочтение? Решению проблем поселенчества или сыскной деятельности? И то, и другое – весьма хлопотные занятия. А уж как их возможно совместить – и вовсе трудно представить. Впрочем, – Ляпунов встал, давая понять, что трудная аудиенция закончена, – впрочем, мы наверняка еще вернемся к обсуждению этого и многих других, не сомневаюсь, вопросов. Отдыхайте с дороги, господин барон! Знакомьтесь с обстановкой, так сказать. В четыре пополудни я жду вас к обеду, не забыли? И вообще в любую минуту готов вновь принять вас и выслушать ваши соображения.

Ляпунов позвонил настольным колокольцем, и в кабинете мгновенно возник Марченко.

– Господину правителю канцелярии уже даны исчерпывающие указания о поиске квартиры для вас, милостивый государь. Владимир Николаевич, ты уже подобрал что-то приличное для нашего гостя?

– Так точно, ваше высокопревосходительство! Даже с вариантами-с!

Проводив гостя, Ляпунов некоторое время бездумно глядел в окно, выстукивая пальцами мелодию какого-то марша. Вздохнув, открыл левый верхний ящик стола и вытянул оттуда несколько сколотых страничек документа «Личный состав чинов всех ведомств по управлению островом Сахалин».

Документ этот генерал-губернатор знал практически наизусть, однако, когда он был перед глазами, думалось как-то свободнее. И Ляпунов принялся размышлять.

О том, чтобы выпускать из поля зрения свалившегося как снег на голову ревизора ГТУ, который на самом деле оказался не столько ревизором, сколько искателем места смотрителя поселений, да еще и доверенным лицом председателя Приморского окружного суда, не могло быть и речи. И без него у генерал-губернатора недругов и тайных врагов, бомбардирующих столицу доносами и кляузами, хватало. Стало быть, надо оставлять барона здесь, в Александровском, у себя на глазах.

Теперь – место службы. Места смотрителей 1-го и 2-го участков в настоящий момент заняты. Осипов и Реут, оба чинов не имеющие. Губернатор прикрыл глаза, вспоминая их лица: аудиенциями своих подчиненных он не баловал. Припомнил без твердой уверенности, но с убеждением: оба – наверняка завзятые картежники и пьяницы. Реут, кажется, женат… А Осипов?

Из другого ящика стола генерал достал толстый бювар с доносами и кляузами островных чиновников друг на друга. Ага, вот последняя кляуза на Осипова: «Покорнейше обращаю внимание вашего высокопревосходительства на то, что смотритель поселений 1-го участка Осипов подает негодный пример своими поборами, взимаемыми им с поселенцев по малейшему поводу и без оных. Будучи женат и имея законную супругу в Смоленске, г-н Осипов тем не менее имеет сожительниц, коих меняет с каждым сплавом…»

Хмыкнув, Ляпунов с треском захлопнул бювар: таковые грехи водились здесь практически за всеми чиновниками, приехавшими на Сахалин без своих благоверных. Кой черт, даже обремененные женами и семейством умудрялись грешить на стороне. Не выгонять же за это – человек при месте, худо-бедно обязанности свои исполняет.

Дважды звякнув колокольцем, Ляпунов приказал появившемуся в дверях порученцу:

– Погляди-ка, братец, в графике отпусков: смотритель поселений Осипов давно ли в отпуске был? Да побыстрее, любезный!

Порученцу не потребовалось даже заглядывать в свои бумаги, он наизусть отрапортовал:

– Смотритель Осипов не использовал законный отпуск два года, ваше высокопревосходительство…

– Вызови-ка его ко мне, братец. Да поживее!

Зная по опыту, что нужного человека в посту приходится порой искать довольно долго (не порученец из приемного присутствия!), губернатор вышел следом и направился из служебной половины своей резиденции в домашнюю – узнать, что там делается с обещанным гостю обедом.

Супругу, Капитолину Евсеевну, Ляпунов обнаружил, как он и предполагал, на кухне: та, заглядывая в «Кулинарный атлас», командовала специально взятым на сегодня поваром из каторжных. В углу на скамейке примостились два солдата из караульной команды: Капитолина Евсеевна панически боялась арестантов. При виде генерала повар сдернул с головы колпак и вытянулся в струнку, солдаты тоже вскочили. Но Ляпунову нынче было не до субординации. Он махнул на повара рукой:

– Не тянись, не тянись! Делом занимайся! Ну, что тут у нас, Капа?

– Ну скажи на милость, Миша: где на нашем острове я возьму тебе черносливу? – едва не плача, зачастила супруга: – Сам сказал: приготовить гуся с яблоками и черносливом – а где я тебе его возьму? Катька все магазины с лавками обегала, яблоки еле нашла у Есаянца, да и те моченые, прошлогодние. А про чернослив лучше и не поминать! Нету его здесь, на Сахалине твоем! Это тебе не Петербург, милостивый государь!

– Ладно, обойдется наш гость и без чернослива, – великодушно тряхнул бородой Ляпунов.

– Ты лучше расскажи – что там ревизор? Молодой? В возрасте? Строг?

– Потерпи – сама увидишь, – усмехнулся генерал. – Вам, женщинам, только это и интересно! Ну, лет сорок, полагаю. Лицо приятное. По манерам видно человека из общества. Ах да! Левой руки нет у господина инспектора. Протез – ладный такой, я и то не сразу определил. Ну, ладно – занимайся тут делом своим, а я пошел.

На обратном пути в служебную половину Ляпунов не утерпел, завернул в столовую, налил из графинчика смородиновой настойки, выпил пару рюмок.

Вопреки его предположениям, смотритель Осипов уже ожидал в присутствии, понурившись на стуле и свесив длинные руки меж колен: от неожиданного вызова высокого начальства вряд ли стоит ожидать приятных сюрпризов. При виде губернатора Осипов вскочил, поклонился.

– Проходи, Осипов! – не задерживаясь, пробежал через присутствие Ляпунов. Надел очки, внимательно поглядел в лицо вошедшего следом смотрителя.

– Ну, что у тебя на участке? Жалуются на тебя, Осипов, – на всякий случай сгустил краски генерал.

– У нас только ленивый да безрукий, извините на худом слове, доносы не пишет, ваше высокопревосходительство! – обреченно понурился смотритель. – Службу свою справляю как умею. Спать, извините, иной раз по два-три часа приходится…

– Только ли от тяжкой службы бессонница у тебя? – прищурился генерал. – Может, новая горничная горячая попалась, спать не дает? А? Али за преферансом ночи напролет просиживаешь?

– Вот вам крест святой-истинный: я и в преферанс этот не сподобился научиться, ваше высокопревосходительство! – для верности перекрестился Осипов.

– Ладно, не обмахивайся крестом попусту! – махнул рукой губернатор. – Помощники-то твои как? Грамотные хоть? Или только мордасы ссыльнопоселенцам умеют чистить?

– Не жалуюсь, ваше высокопревосходительство.

– Ладно, – повторил Ляпунов. – Ты, говорят, в отпуске два года не был? И «Ярославль» нынче пришел, слыхал? Так что отправляйся-ка ты, голубчик, в отпуск. За неделю дела успеешь сдать?

– Кому прикажете сдать, ваше высокопревосходительство? – сразу повеселел Осипов. – Помощникам?

– Пока им, – пожевал губами Ляпунов. – Но не исключено, что на время твоего отпуска твою должность будет исполнять прибывший сегодня титулярный советник фон Берг. В общем, поглядим!

У Осипова моментально испортилось настроение:

– Ваше высокопревосходительство, да за что же меня так? Ну, нету у меня пока чина – так сколько раз я прошения подавал на сдачу экзамена на классный чин? Я ли не стараюсь, все силы кладу…

– Успокойся, Осипов! Никто тебя не гонит! – поморщился Ляпунов. – Ты же в отпуске не менее шести месяцев будешь. А рапорт напишешь – еще и за следующий месяца четыре прихватить можно будет. Вот следующей весной и вернешься, с первым сплавом! Пиши рапорт, я распоряжусь насчет проездных и дополнительных лечебных сумм. Давай-давай, не канючь! Глядишь, на материке должность какую присмотришь за это время. А не сыщешь – милости просим! Сюда не очень народ рвется-то, сам знаешь…

Ретроспектива 7

(весна 1887 г., о. Сахалин)

Лето 1887 года подкрадывалось к острову Сахалину осторожно. Пряталось за низкими косматыми облаками, сплошь затянувшими небо, дуло холодными, не по сезону ветрами. И не верилось, что когда-нибудь остров оденется зеленью, а снежные шапки на вершинах высоких сопок растают.

Вернувшись домой с рынка, Сонька не сразу зашла в дом, присела на крыльцо, уронила голову на руки, сложенные на коленях. Прикрыла глаза, вспоминая прежние веселые денечки в Петербурге, Одессе, Москве, Вене, Лейпциге.

Скрипнула дверь, и на крыльцо тяжко шагнула хозяйка дома, гренадерша Шурка. Заметив жиличку, она невольно ойкнула, звякнула какими-то склянками в корзине. Сонька не пошевелилась, словно спящая. Еще раз ойкнув, Шурка осторожно обошла сидящую фигуру и, уже сойдя на землю, заглянула ей в лицо. Правда, тут же отпрянула, столкнувшись взглядом с широко раскрытыми серыми Сонькиными глазами.

– Шура, а почему ты одна живешь? – неожиданно спросила, не меняя позы, Сонька. – Ну, без мужика, я имею в виду?

– А на что он мне? – хихикнула та. – По дому я и так справляюсь, хозяйства у меня сроду не было. Смотреть, как он на гармонике цельный день играет да водку трескает?

– Ага! – словно обрадовалась Сонька. – Ага, значит, был мужик все-таки? На гармони играл и водку жрал?

– Ну был, – нехотя согласилась Шурка, садясь рядом с жиличкой на тяжко скрипнувшее крыльцо. – Меня сюды, на Сахалин, шесть годов назад привезли. Сидим с бабами в карантине, а вокруг мужики ходют гоголями. День ходют, два ходют. Кого помоложе, да рожей вышли, поразобрали в сожительницы. У всех подарки: пряники, орехи, ситцевые платки. В окошки заглядывают: дозвольте, мол, орешков предоставить! Спрашивают: как величать-то? А с ними тока вступи в разговор, уже не отстанут! Вот одна, помню, на орешки его поганые польстилась, представилась: мол, Анной Борисовной зовут! Ну, тут мужичок и вовсе мелким бесом рассыпался: вы только, Анна Борисовна, ко мне в сожительницы пойдите, каждый день без гостинца не встанете, без гостинца не ляжете. Потому как, дескать, пронзили вы меня! Возжегся он, слышь!

Шурка снова хихикнула:

– Говорит ей, дуре: дамой-мадамой жить будете! Сам полы мыть обещался! Другой прискакал с опозданием, все надеялся, что начальство ему корову даст. А когда понял, что не дадут – за бабой прибежал. Ходит под окнами серьезный, деловитый, осматривает нас, как скотину на базаре – только что в зубы не заглядывает. Бормочет: нам бы пошире какую, хрястьянку, ширококостную, чтоб для работы. И ко мне подступает, смотрю. Спрашивает: ко мне в сожительницы не пойдете? А я уже неделю в карантине энтом, надоело – смерть! Ладно, говорю, пойду!

Заинтересовавшись, Сонька даже голову с колен подняла:

– Ну а дальше-то что?

– Дальше? А ничего! Привез сюда, в энту избу. Вокруг ходит – опять недовольный, еле до плеча мне достает: «на фарт», мол, тебя не пошлешь – кому така дубина здоровая надобна? И топор мне вручает: иди, мол, хоть дрова поколи, все польза от тебя будет! Пока не поколешь, грит, жрать не дам! И в избу пошел… Я колю – дело-то привычное, слышу, как он на гармонике играет. Ну, я закончила, охапку поленьев в избу заношу – точно! Лежит поперек кровати и гармонику терзает. Спрашивает: нешто, дескать, все поколола? Всё? Ну, мол, надо завтра по улице пройтить, спросить – кому дрова колоть? А чичас, Ляксандра, желаю, дескать, чтобы вы потанцевали передо мной! А то скушно что-то…

Сонька прищурилась, оскалила мелкие зубы:

– И что? Танцевала?

– Ага… Полено выбрала поухватистее и отходила его им за милую душу! Морду не трогала, а по спине, по бокам. Он ползком-ползком, да и к двери. Выскочил и орет: ратуйте, люди добрые! Баба чуть жизни не лишила! Околоточного привел: забирайте, мол, энту арестантскую морду! А я тем временем в избе порядок навела, плошки его перемыла, постирушку затеяла… Околоточный обозлился: хозяин-то пьяный, а баба смирная, хозяйством занимается. Пригрозил его в «холодную» посадить и ушел. Хозяин за ним, а я его поймала: так ты еще жаловаться, паскудник, будешь! И добавила ишшо… В общем, ночевал он на крыльце – полушубок только старый выкинула ему, чтобы не околел…

Сонька звонко рассмеялась:

– Выжила, значит, мужика из его же дома?

– Зачем выживать? Сам и ушел, – с достоинством ответила Шурка. – Утром выхожу, а он зубами от холода на крыльце стучит. Замерз, спрашиваю? Ну, пошли греться, погреб копать новый. Пригрозила: до вечера не выкопаешь – снова отметелю и в избу не пущу! Он и кореша приводил – чтобы вдвоем меня поучить. Ну, я их обоих и «поучила»! Он в Корсаковку ночевать к кому-то ушел, чтобы на крыльце, как собака, не скулить. Да так и прижился там, видать. Приходил первое время, издали грозил на вилы вздеть. Один раз не догнала его, а второй раз сподобилась, запнулся он. Ну, и… В обчем, больше не видала его. Живой ли, нет – не знаю.

– Ну, молодец, Шурка, порадовала! – Сонька встала, потянулась с хрустом. – На рынок, что ли, собралась?

– А куды ж еще? Тебя, лядащую, кормить надобно! – И Шурка вразвалочку пошла прочь.

Проводив ее глазами, Сонька вошла в избу, прошла на половину, где обосновалась с Семой Блохой. Тот в исподнем, еще не одетый, лежал на кровати, закинув руки за голову, глядел в потолок.

– Слышал? – Сонька присела в ногах у сожителя, спустила платок на плечи.

– Слыхал, – усмехнулся тот. – Что, Софья, обзавидовалась, как глупая баба мужика-дурака поленом учила? Не вздумай пример брать!

– Да что ты, Семушка! – рассмеялась Сонька. – Мне и не поднять то полено! И вообще, я по другой части…

Посерьезнев, она пожаловалась:

– Тоскливо мне тут, Сема! Тесно! И таланты мои не применишь… Давай убежим, а?

– Не дури, Софья! С Сахалина не убежишь! – лениво зевнул вор. – Пробовали людишки, знаю… Кто на плоту пробовал, кто зимой гиляков нанимал, чтобы на собаках через пролив в Николаевск рвануть. Да и куда без «сламу» бежать?

– А давай «сламу» добудем, Сема! Пачпорта купим – я, пока ты в тюрьме сидел, с людьми говорила. Можно попробовать! Бланки у писарюг из канцелярии купить можно, по печатям мастера в тюрьме есть…

– Не дури, Софья! – повторил Блоха уже серьезнее.

Сонька начала закипать:

– За что же ты меня дуришь, Сема? Я тебя из тюрьмы вытащила, денег нашла, с верным человеком в Приморье передала. Или забыл? Может, думаешь, за твои красивые глаза Махмутке голову задурила и под топор Червонца подвела?

– Молчи, Софья! – уже со слезинкой в голосе зашипел Блоха.

– Молчать велишь? А ты кто таков, чтобы рот мне затыкать?! Кто и себя, и меня в городе Сингапуре так подвел – взял да и побежал, когда полицейский окликнул? Я ведь с тем полицейским уже по-немецки заговорила, успокаивать стала. Я ж тебе тогда шептала: стой, мол, спокойно! Подождем, пока подойдет! А ты побежал…

– Страх мой побежал, а не я! – угрюмо буркнул Сема Блоха. – Вор я, а не убивец! А полицейского кончать бы пришлось, ежели по-твоему…

В избе стало тихо – так тихо, что слышен был топот мышей, резвившихся на чердаке.

– Вы с Митяем куда тогда Махмутку дели? – неожиданно спросил Блоха. – Ну, тело!

– Под помойку, в снег закопали. Там снег мягкий был. Ногами потом примяли. А что? Не нашли ведь до лета, считай!

– Все одно вытаило из помойки тело-то… Сожительнице десятку «подарили», но к нам-то все равно присматриваются!

– Тебе-то что за печаль? Ты в тюрьме сидел, алиби у тебя! А на меня кто всерьез подумает, на слабую женщину? Не о том говорим, Сема! Давай думать, где «сламу» добыть! Второй раз мой фокус с сережкой не пройдет: слушок по Александровску и так ходит. Видно, проговорился татарин проклятый кому-то, прежде чем идти на свиданку со мной! Твоя очередь, Сема! Должник ты мой! Трижды должник!

– Вор я, Софья! Вор! А у кого тут, на Сахалине, красть? Одна голытьба!

– Рваного-Дудошника мы раскрутили? Махмутку я на серьги с «сапфирами» соблазнила? А ты говоришь – голытьба!

– Софья, с Дудошника ты две тыщи только и успела взять. У Махмутки – шесть тыщ, да и то пришлось Митяю половину отдавать! Это что – деньги?!

– Семушка, найду, найду я богатых людей здесь! Поможешь тогда? Умру я здесь, Сема! Ну скажи: поможешь?

– В должниках ходить не привык. Тем более когда тычут долгами. Найдешь – поглядим. Но учти: бежать с тобой я не обещался!

– Поглядим, Сема, поглядим! – Сонька со смехом повалила сожителя-подельщика на кровать, стала целовать, щекотать, гладить по колючим щекам. – Ты еще сам попросишься ко мне в компанию!

Сема Блоха почувствовал, как рука Соньки проникла к нему под рубашку, потом спустилась ниже, ловко расстегнула пуговицу на кальсонах. Непривычный к смелым женским ласкам, он закряхтел, покосился на дверь. А потом, забыв про все на свете, тоже пустил в ход руки, закрыл от удовольствия глаза. Закрыл – и оттого не видел, что серые Сонькины глаза остались холодными ледышками, а на губах временами появляется гадливая улыбка: она терпеть не могла запах немытого тела…

Распалив Блоху, Сонька внезапно освободилась от его неуклюжих объятий, села, обеими руками взяла за щеки:

– Только вот что, Сема, давай-ка сразу договоримся! Любовь любовью, а о деле забывать не станем! И ты, миленький, не должен ревновать, если мне придется кому-нибудь глазки строить! Или даже вот так, как тебя, ласкать! Это у меня единственное оружие осталось – женское!

Блоха перестал сопеть, рывком сел, схватил женщину за волосы на макушке и крутнул, делая больно.

– Ой, ты чего, Сема? Отпусти, больно же!

– Запомни, Софья, смеяться я над собой не позволю! Хоть и люба ты мне, а все одно не могу позволить, чтобы кореша пальцами тыкали и надсмешки строили!

Изловчившись, Сонька вырвалась из рук сожителя, отбежала к двери. Трясущимися руками поправила волосы, глубоко вздохнула:

– Ты тоже кое-что запомни, Сема! Крепко запомни! Я тебе не деревенская дурочка и не маруха, которая только радуется, когда ее бьют! «Бьет – значит любит». Я женщина свободная! Кого хочу – того люблю! Кого люблю – того ласкаю! И еще могу по делу приласкать, чтобы своего добиться! Еще раз на меня руку подымешь – пожалеешь! И плевать я хотела на твоих дружков-корешков, что они скажут, что подумают. И ты должен наплевать на них, ежели ты деловой и с головой дружен! Не устраивает тебя жизнь по моим правилам – развернусь сейчас и уйду! Ну, думай, Сема. Думай и сей же час ответ давай: вместе мы или разбегаемся? Ну?!

– Давно заметил, Софья: не женский у тебя характер! – усмехнулся, снова укладываясь в кровать, Сема Блоха. – Мужиком бы тебе родиться! Ладно, считай, договорились!

– А извиняться за мужицкие свои привычки кто будет? – не отступалась Сонька.

Сема поглядел на нее долгим, ничего хорошего не сулящим взглядом.

– Меру знать надо все-таки, Софья! – И отвернулся к стене. – Я все ж не шпанка поднарная[66] тебе…

Сонька и сама уже сообразила, что с требованием извинений несколько пережала. Никакой «иван» не стал бы в аналогичных обстоятельствах извиняться, тем более – перед женщиной. Вздохнув еще разок, присела на краешек кровати.

– Идея у меня, Сема, появилась. Хочу вот обговорить ее с тобой, посоветоваться…

– Говори…

– Я вот что подумала, Сема: здесь не Расеюшка бескрайняя, и мои таланты на острове, где каждая собака меня знает, не понадобятся. Единственная возможность «сламом» разжиться – взять «на арапа» господ приезжих…

– Это каких же? – Сема повернулся к собеседнице, недоверчиво ухмыльнулся.

– С кораблей, Сема! Почитай, каждую неделю в Дуэ корабль какой-нибудь приходит. Кто за углем, кто с визитом дружбы. Вчерась, слыхала, парусник коммерческий из самой Америки, из Сан-Франциско, якорь бросил. Броненосцы военные из Англии неделю назад за углем подходили. Теперь, говорят, ждут клипер под флагом английского адмирала[67] – он пока во Владивостоке стоит… Депеша получена, что адмирал на Сахалине остановку делать собрался…

Блоха спустил ноги с кровати и недоверчиво уставился на подельщицу:

– Откуда это все знаешь?

– Сорока на хвосте принесла! – отрезала Сонька.

– А ты не хочешь у сороки своей спросить, как к господам приезжим тебе подобраться можно, прежде чем на арапа брать? Туда только генерал-губернатора и его прихлебателей приглашают, на корабли-то!

– Есть у меня одна мыслишка. Но, чтоб не сглазить, помолчу пока. Еще помощника подобрать требуется, да наряды для меня и для него пошить.

– А я тебе, выходит дело, не помощник?

– Сема, ты не обижайся! Напарник мне нужен молодой, представительный, и чтобы хоть один язык европейский знал. Неужто не найдем во всей каторге такого? И тут уж я без тебя никуда! Поможешь? Только чтобы не кандальник был, а из вольной[68] тюрьмы. Либо поселенец свободный…

– Поищем…

– Теперь о нарядах. Есть в посту портниха хорошая, Баронессой[69] кличут. Она хорошо сошьет, и дорого не возьмет. Только вот не надо, чтобы знала – для кого.

– Молчать будет!

– Она хорошая и очень несчастная, Сема. Не надо ее пугать, прошу. Просто надо сделать так, чтобы не знала.

– Ладно. А помощнику этому… молодому да образованному – тоже глаза завязать, чтобы тебя не опознал, если что? – усмехнулся старый вор.

– С ним как пожелаешь – лишь бы языком не трепал! И еще, Сема: есть в управлении островом горный инженер, господин Каллистов. У него под началом чертежники работают, из арестантов. Карту мне фальшивую приготовить надо.

– Какую еще карту?

– Семушка, сглазить боюсь, потерпи! Все узнаешь в свое время!

– Ох, Софья, Софья… Ну, хорошо… Добуду тебе чертежника, сошьем тебе и напарнику этому обновки – а дальше-то что?

– Подготовимся и ждать будем, Сема. Ждать удобного случая!

⁂

За прошедшие после этого разговора два месяца Сонька Золотая Ручка словно ожила: у нее появилась цель! Она много хлопотала, стала улыбаться и шутить. Дошло до того, что она стала кланяться на улице, как и предписывали правила, чиновникам всех ведомств и рангов. Правда, их жен она по-прежнему игнорировала.

Сема Блоха поначалу скептически хмыкал, а потом тоже заразился Сонькиным энтузиазмом. У «головки» каторги он был в уважении. И прочие «иваны», чувствуя, что он с Сонькой что-то затеял, помогали этой парочке чем могли – даже не зная их конечной цели.

Первым был завербован чертежник Симонов, работавший в конторе у горного инженера Каллистова. С ним оказалось проще всего. Ночевал он в вольной тюрьме, и однажды ночью был без церемоний разбужен и вызван пред очи небольшой компании «иванов». Те пили и закусывали, и долго словно не замечали топтавшегося перед их нарами чертежника. Выдержав долгую паузу, поднесли-таки чашечку водки (отказываться было нельзя ни в коем случае!). Не предлагая присесть, кивнули на Сему Блоху:

– Знаешь его, хмырь? Это очень уважаемый каторгой человек. Хочешь пойти против каторги, обмылок?

На этот вопрос можно было дать только один ответ, и он был дан.

– Тогда будешь делать то, что скажет тебе Сема Блоха. Понял?

Хмырь провел бессонную ночь, строя предположения одно страшнее другого, а утром встретил Блоху по дороге на службу. Как выяснилось, «ивану» требовалось всего-навсего нанести на подлинную и зарегистрированную в конторе горного инженера карту Тымовского округа специальные значки, какие ставят на месторождениях золота. Обрадованный тем, что легко отделался, чертежник поклялся сделать все так, что и комар носу не подточит.

Молодой и представительный помощник нашелся в… губернаторской резиденции. Недоучившийся студент Петербургского университета попал на каторгу по оговору собственного опекуна, растратившего доверенное ему наследство юноши. Ну а здесь он давал супруге генерал-губернатора уроки музыки и попутно учил французскому и английскому языкам в небольшой школе для детей господ служащих.

Узнав, что Студент частенько засиживается в библиотеке, Сонька как-то зашла туда, нашла повод познакомиться с молодым человеком, чем поначалу изрядно его шокировала. Однако в Сонькином арсенале были сотни способов обольщения, и вскоре Студент не только перестал бояться встреч с европейской знаменитостью сомнительного свойства, но и сам уже спешил в библиотеку не столько за новыми книгами и журналами, сколько из желания снова повидаться с загадочной и несчастной аферисткой. И весьма огорчался, если не заставал ее там. В общем, не прошло и месяца, как Сонька определила, что он вполне готов для дальнейшей «обработки». Однако посвящать в свои планы Студента она не спешила.

Почти одновременно со Студентом в сети мадам Блювштейн попала миловидная горничная из губернаторской резиденции. Генерал Ляпунов, как и многие мужчины, не был лишен маленьких слабостей, и его повышенное внимание к наивной деревенской Зиночке не прошло мимо зоркого глаза его супруги. И Капитолина Евсеевна, не желая публичного скандала и позорного изгнания девушки из дома, поставила супругу условие: хочешь, чтобы твоя пассия осталась в доме – Зиночка должна выйти замуж. В своем рвении сохранить в целомудрии семейный очаг, Капитолина Евсеевна взяла на себя роль свахи и нашла для горничной «приличного» мужа-поселенца. Зиночка плакала и пыталась сопротивляться: будущий супруг был не только староват, но и не скрывал своих намерений отправить свалившуюся с неба супругу «на фарт».

Само собой разумеется, горничная, дорабатывающая в губернаторском доме последние недели перед свадьбой, затаила злобу не только на противную генеральшу, но и на «лысого кобеля», который обещал защиту и покровительство, но спасовал перед железной волей супруги. Как бы там ни было, а Сонька обзавелась в резиденции первого человека на острове шпионом и знала, таким образом, все, о чем говорили в доме.

Но время шло, а удобного случая, по утверждению Соньки, так пока и не представлялось.

Вошло в зенит и тут же стало стремительно катиться к осени короткое сахалинское лето. На рейде Дуэ побывали шесть кораблей под иностранными флагами. Для гостей играли оркестры в саду Общественного собрания, для них устраивались приемы и балы. Сонька лишь скрипела зубами: для нее вход на эти приемы и балы был закрыт, а расчет смешаться с публикой не оправдался: на пришедших кораблях не было женщин. Местные дамы – жены и родственницы сахалинских чиновников – были наперечет. И конечно, они сразу бы обратили внимание на невесть откуда взявшуюся товарку, будь то даже бал-маскарад.

К осени Сонька лишилась и своего глаза в доме губернатора: горничная Зиночка тщанием Капитолины Евсеевны была не только выдана замуж, но и отправлена вместе с мужем в Тымовский округ, подальше от Александровска. Ходили слухи, что супруга генерал-губернатора не пожалела собственных средств для покупки молодоженам избы, коровы и целого птичника.

Тихо радовался, стараясь не подавать вида, Сема Блоха: ему вовсе не хотелось бежать с острова: «ивану» здесь было привычно и рисковать не хотелось.

Но вот в один прекрасный день на рейде Дуэ появилось потрепанное штормами норвежское судно-китобой, нуждающееся в небольшом ремонте и бункеровке углем. Причем на борту китобоя прибыл и хозяин флотилии, у которого были планы относительно устройства на острове постоянной базы.

Был нанесен, естественно, и визит генерал-губернатору Ляпунову.

Норвежцы просили, в общем-то, немного: им нужно было разрешение на создание небольшой базы для переработки китового жира. Береговой слип для китовых туш да несколько котлов. Норвежец, помимо всего прочего, обещал предоставить каторжной администрации несколько десятков рабочих мест для арестантов. Со временем, предполагая переброску значительной части своей флотилии на промысел в здешние моря, норвежский коммерсант планировал создание в Дуэ базы для мелкого ремонта своих судов. Ну и, разумеется, в казну острова (либо в карман генерал-губернатора, это уж на его усмотрение) регулярно поступала бы часть доходов от столь выгодного промысла, а также арендная плата за земельный прибрежный участок.

Однако Ляпунов встретил норвежцев без особого энтузиазма: уж очень нахально держали себя обремененные только что полученными деньгами по итогам летнего промысла китобои. К тому же в Приморье уже существовала русская китобойная компания графа Кейзерлинга.

Генрих Кейзерлинг в свое время был лейтенантом российского флота. Дождавшись официальной отставки, он решил заняться китобойным промыслом. Чтобы познать это непростое дело, для начала нанялся простым матросом на норвежскую китобойную шхуну. А в 1893 году отставной офицер, обогатившись опытом, открыл предприятие, зарегистрированное как «Тихоокеанский китовый промысел графа Кейзерлинга и К°» Базой для своего детища он выбрал бухту Гайдамак[70]. В 1894 году бывшему лейтенанту удалось получить в Министерстве финансов субсидию, на которую в Норвегии были построены два китобойных судна, названные «Георгием» и «Николаем». Кроме того, в Англии был закуплен пароход водоизмещением в 3,5 тысячи тонн. Его переоборудовали под плавучую китобазу и нарекли «Михаилом». С 1895 года хозяйство графа в бухте Гайдамак стало набирать обороты. С 1895 по 1 января 1898 года, к примеру, было добыто 220 китов, которые были разделаны и переработаны на Гайдамакской базе. К этому времени у компании имелось уже девять судов, из которых пять было зафрахтовано. На заводе работало около 70 рабочих.

Компания графа Кейзерлинга вела промысел круглогодично. В летне-осенний период китов били у берегов Сахалина, после чего китобои уходили к корейским берегам. Зимняя же добыча подвергалась засолке и поставлялась в Японию, которая в то время являлась основным рынком сбыта «китопродукции». В Страну восходящего солнца шли соленые ласты и жир. В Англии пользовался спросом китовый ус. Российский потребитель покупал жир и ворвань (тот же китовый жир, но прошедший три стадии переработки). На заводе также проводили опыты по изготовлению консервов из китового мяса, варили мыло.

Дела шли в гору, предприятие графа Кейзерлинга богатело и, самое пикантное – по сведениям Ляпунова, пользовалось особым покровительством генерал-губернатора Гродекова. Одно это ставило сахалинского губернатора в щекотливое положение: его могли обвинить в несоблюдении интересов отечественных коммерсантов.

Словом, первая встреча с норвежцами закончилась с нулевым результатом: Ляпунов обещал подумать, а также снестись со своим непосредственным начальством. Норвежец слегка скривился и пригласил генерал-губернатора к себе на судно – опрокинуть по стаканчику. Тот, со ссылкой на свое официальное положение, ответил вежливым отказом.

Поскольку ни норвежского, ни английского языков Ляпунов не знал, а норвежец знал по-русски только несколько матерных слов, переговоры проходили с участием Студента. И уже к вечеру стали известны Соньке Золотой Ручке.

Ну чем не долгожданный случай!

Сонька думала недолго. Уже через полминуты она положила горячую ладошку на сложенные руки Студента:

– Митя… Ты должен мне помочь! Обещай, что поможешь мне!

– Софья Ивановна! Все, что в моих силах!

– Впрочем, нет! Я не могу, я не имею права просить тебя, Митя… Ты ведь православный? А я еврейка, у нашего народа другие понятия о вере…

– Софья Ивановна! Вас кто-то обидел?

– «Обидел»! Это слишком мягко сказано, Митя… Нет, я не могу. Мне стыдно!

Через четверть часа уговоров и клятв в верности Сонька преподнесла Мите старую как мир историю. Выяснилось, что генерал-губернатор, пользуясь своим положением, силой «попробовал» ее истерзанное еврейское тело, угрожая в случае сопротивления обвинить в побеге и заковать в кандалы.

– Негодяй! Нет, каков этот плешивый негодяй! Он и Зиночку не пожалел, отдал ее против воли замуж! Откройтесь, Софья Ивановна! Софочка…

Сонька про себя усмехнулась: для нее не было тайной, что Митя украдкой обхаживал бывшую горничную, и лишь боязнь вызвать гнев всесильного генерала сдерживала его страсть.

– Митя, устрой мне встречу с этим норвежским коммерсантом! Представь меня ему… ну, женой Ляпунова! Он же не видел ее, этот, как его…

– Аксель Нордрум. Но зачем, Софья Ивановна?

– Один раз ты назвал меня Софочкой. Это было так приятно… – Сонька положила голову на плечо Студента. – Ты спрашиваешь – зачем? Я хочу отомстить этому плешивому, как ты его называешь, негодяю!

– Вы… Вы хотите отдаться ему под видом его супруги?!

– Глупенький… Дело совсем не в этом! Я просто хочу доставить ему служебные неприятности. Для христиан, как я слыхала, это посильнее власти обладания женщиной.

Голова у Мити шла кругом. Он верил и не верил этой ужасной и такой притягательной женщине…

– Митенька, помоги мне – и я буду твоя! Только твоя! А ты, клянусь, будешь совершенно ни при чем. Только устрой мне встречу с господином Нордрумом!

– Ну, хорошо… Что я должен сделать, Софья… Софочка?

Еще четверть часа – и были обговорены детали предстоящей встречи. Студент оказался талантливым учеником. Вернувшись в резиденцию губернатора, он сумел убедить Капитолину Евсеевну в том, что ее супруг, отказавшись от приглашения командора Нордрума, поступил невежливо, бестактно. И что эту ошибку следует исправить, пригласив норвежского коммерсанта на неофициальный домашний ужин. Капитолина Евсеевна согласилась с милым молодым человеком и решительными шагами проследовала на служебную половину, к супругу. Буквально через пять минут Студента вызвали к губернатору. Ему было поручено найти командора Нордструма и пригласить его на ужин. Студенту для этого давались все полномочия, а также губернаторская тройка и даже его паровой катер – чтобы добраться до стоявшего на рейде китобоя. Губернатор лично телефонировал на пристань, чтобы на катере развели пары и подготовили к выходу.

Тем временем готовилась к визиту и Сонька. По светлому времени добираться до пристани в шикарном платье и шляпке, даже и с густой вуалью, было бы безумием: первый же зевака опознал бы непривычно, по-господски одетую аферистку. А через полчаса об этом знал бы весь поселок. Сонька предусмотрела и это: на казенную конюшню, где всегда были готовы экипажи господ чиновников, мало времени спустя заявился Сема Блоха. Конюхи из числа деревенских арестантов очень дорожили своими местами, но отказывать каторжанской «головке» было нельзя: в этом случае речь шла уже не о месте, а о собственной голове. Да и просила «головка», собственно, пустяк: часы службы чиновников на сегодня были закончены, а самих конюхов никто не контролировал. И уже через несколько минут сытый конь вынес коляску с поднятым верхом на улицы Александровского поста. На полу экипажа, прикрытый на всякий случай попоной, задыхался от пыли Сема Блоха. Кучеру было велено ехать на Рельсовую улицу, к дому, где жила Шурка-Гренадерша.

⁂

Когда вахтенный матрос доложил командиру китобоя «Северное сияние» о приближении катера под личным флагом генерал-губернатора острова, тот со скрежетом поскреб недельную щетину и пошел будить командора Акселя Нордрума, который после неудачного визита к губернатору нашел некоторое забвение в бутылке ямайского рома.

– Губернаторский катер? Что за чертовщина?

Нордрум велел вылить ему на голову пару ведер воды из ледника, спустить парадный трап и надел свежую сорочку.

К великому разочарованию командора, посетителем оказался не губернатор, а всего лишь его помощник и переводчик. Краснея и путаясь, тот объявил командору, что его желает видеть… супруга губернатора, мадам Ляпунова. И что у нее к командору есть очень важное дело. Важное и секретное настолько, что она, пренебрегая приличиями, позволила себе приехать на пристань и ожидает господина командора на берегу, в экипаже.

Командор уже неоднократно имел дело с русскими, и их причуды давно перестали его удивлять. Запомнил он и молодого помощника губернатора. Не подозревая ничего худого, он согласился немедленно встретиться с госпожой Ляпуновой.

Когда катер, запыхтев, направился к берегу, помощник, спохватившись, поинтересовался: говорит ли господин командор по-немецки? Ибо госпожа Ляпунова не владеет, к сожалению, английским языком.

– Нет проблем! – широко улыбнулся командор.

И через несколько минут он уже прикладывался к ручке госпожи губернаторши, которая ожидала его в экипаже с поднятым верхом.

Разговор шел тет-а-тет, помощник скромно остался на улице и даже отошел подальше.

Собственно, говорила в основном мадам Ляпунова, а командору оставалось лишь успокаивать взволнованную женщину и галантно предлагать ей платок, когда она принималась плакать.

Суть ее откровений была такова: госпожа Ляпунова – глубоко несчастный человек, а ее супруг – грубый деспот, старающийся при каждом удобном случае унизить ее, довести до слез. Единственный выход она видит в разводе, либо бегстве от мужа. Однако он со свойственной ему предусмотрительностью и коварством, обманом, хитростью и угрозами заставил ее подписать исправленный брачный контракт, в случае развода, оставит женщину без средств к существованию. В Санкт-Петербурге у нее есть замужняя сестра, которая готова ее принять, но до Северной столицы надо еще добраться.

Она просит понять ее правильно: ее откровенность ни в коем случае нельзя расценивать как обращение к незнакомому человеку за финансовой помощью! Нет, ни в коем случае! Ей нужен только совет опытного, много повидавшего на свете человека. Может ли она рассчитывать на это?

Насторожившийся было командор начал успокаиваться: эта русская генеральша, кажется, не собирается клянчить у него денег и предлагать себя в качестве оплаты!

– Совет? Сколько пожелаете! Хотя давать советы женщинам – очень рискованное и ответственное дело. Но я готов рискнуть, мадам Ляпунова. Слушаю вас.

– Несколько лет назад моя сестра с мужем навестили меня на Сахалине. Тогда мои отношения с супругом были не столь ужасны, но трещинка в отношениях уже наметилась. Во всяком случае, он очень любезно принял моих родственников и предоставил им возможность осмотреть интересные места нашего острова. И мы в числе прочего побывали в Тымовской долине, это примерно верст сорок отсюда. Там есть большое село, но это совершенно неважно! Дело в том, что мой зять – крупный ученый, имеет прииски в Сибири. И вот, попав в долину реки Тымь с ее притоками, он сразу предположил, что там имеется золоторудное месторождение. Не слишком богатое, как он сразу заявил – во всяком случае, с сибирскими не сравнить. Речь шла о россыпном месторождении с ресурсами – я правильно называю это слово? – около 75 пудов. Об этом тогда никто не знал, никаких исследований в том округе не проводилось. Зять – вот истинное благородство! – посоветовал мне тогда купить весь этот участок.

– И что же? – подался вперед командор.

– У меня не было собственных денег, но я уговорила своего супруга подарить мне какой-нибудь участок земли. И, представьте себе, он выкупил у казны указанный мной – якобы случайно – участок и оформил его на мое имя. Подарил – и забыл! И теперь получается, что, если мой зять не ошибся, у меня есть собственное маленькое месторождение золота!

– Простите, мадам, но я все еще не понимаю, что вы хотите от меня?

– О-о, совсем немногого. Вы коммерсант, и если сами не разбираетесь в таких вещах, то у вас наверняка есть друзья, которые понимают… Я хочу доверить вам мою тайну, господин Нордрум! Возьмите эту карту, пожалуйста, и покажите ее знающим людям. Когда-нибудь перешлете мне ее обратно, с вашими рекомендациями. Хорошо?

Госпожа Ляпунова вынула из сумочки сложенную карту и вручила ее командору.

– Ну, если вы доверяете мне… Извольте!

– Спасибо вам, дорогой господин Нордрум! И – услуга за услугу: я знаю, зачем вы посещали моего мужа. Скажу вам по секрету: он никогда не согласится на ваше предложение об аренде прибрежного участка для китовой базы. Даже если Приморский генерал-губернатор и не станет возражать! У моего супруга есть интерес в другой китобойной компании – вы понимаете?

– Кажется, понимаю, – задумчиво покивал командор. – Спасибо за информацию, мадам. Кстати, вы не разрешите бросить взгляд на эту карту?

– Пожалуйста, смотрите! Только, прошу, побыстрее, у меня очень мало времени! Супруг может в любую минуту хватиться меня! Да и зачем, собственно? Я же передала ее вам, смотрите ее на своем корабле сколько вам будет угодно!

Но Аксель Нордрум уже развернул карту и бросил на нее беглый взгляд. Добрую половину жизни Нордструм занимался китовым промыслом, но кое-что понимал и в картографии. И, судя по специальным пометкам на карте, она была настоящей.

– Не смею вас более задерживать, мадам! – приложился он к ручке собеседницы. – Только один вопрос: ремонт моего корабля займет несколько суток. За это время я мог бы лично съездить на это место – как его – ах да, река Тымь! Как вы полагаете, мадам, ваш супруг разрешит мне небольшую экскурсию по острову?

– Думаю, что разрешит. Разрешит, даст лошадей и провожатых. Кстати, попросите, чтобы он разрешил поехать с вами своему помощнику, Дмитрию – в качестве переводчика.

– Хорошая мысль, мадам! И если вы ему доверяете, то свое мнение по вашему вопросу я передам через него.

– Хорошо! Ну а теперь мне надо идти, господин Нордструм. Надеюсь, что до вашего отбытия мы еще встретимся.

Командор еще раз приложился к ручке «мадам Ляпуновой» и выпрыгнул из коляски. Через несколько минут губернаторский катер уносил норвежца обратно к его кораблю, а коляска с Сонькой Золотой Ручкой мчалась к Рельсовой улице.

Доставив командора на борт «Северного сияния», Студент велел капитану катера возвращаться к ожидающей его губернаторской тройке. И час спустя докладывал генерал-губернатору Ляпунову, что норвежец отказался от приглашения на ужин…

⁂

Тем временем командор китобойной флотилии Аксель Нордструм в своей каюте, прихлебывая ром, внимательно изучал попавшую ему в руки карту. Изучив, он рявкнул через открытый иллюминатор:

– Старшего штурмана корабля ко мне!

– Запри дверь, Гуннар! – велел он явившемуся на зов старшему штурману. – Слушай, мне говорили, что когда-то ты промышлял золотишко на Юконе, в Америке. Это верно?

– Так точно, чиф!

– Тогда садись поближе, налей себе стаканчик и скажи, что ты думаешь об этой карте!

Гуннар выпил стаканчик, взялся за карту и минут десять внимательно изучал ее.

– Ну, что скажешь, Гуннар?

– Я не учился в университетах, чиф, – осторожно начал Гуннар. – Но очень похоже, что на этой карте показано место, где золото валяется прямо под ногами! Но где это место? Привязки к местности нет, чиф!

– Привязка у меня вот здесь! – самодовольно постучал себя по виску командор. – И завтра или послезавтра я увижу это место своими глазами. И еще, Гуннар: я хочу взять в это маленькое путешествие тебя. Скажи-ка, если ты увидишь богатую золотом местность в ее натуральном виде, ты сможешь с помощью этой карты[71] определить это?

– Если мне будет позволено сделать две-три пробные промывки – да!

– Вот насчет промывок не знаю, Гуннар! Мы едем не одни, и на это могут обратить внимание! А в этом деле главное, настолько я понимаю, конфиденциальность!

Глава восьмая

(июль 1903 г., о. Сахалин)

Начальник Александровского окружного полицейского управления Выставкин известие о новом чиновнике для особых поручений, который должен поселиться прямо у него под боком, воспринял без особого энтузиазма. Но с генералом не поспоришь, и Агасфера он встретил на крыльце с широкой улыбкой. Позвенел ключами:

– Господин фон Берг? Имею честь представиться, – произнес он и тут же перешел к делу: – Имеется три свободных кабинета, выбирайте любой!

Приезжий был явно не из привередливых. Он выбрал первый же открытый для него кабинет, лишь поинтересовавшись, где можно увидеть Федора Федоровича фон Бунге.

– Почти напротив-с! – просиял начальник. – Вы, конечно, уже познакомились? Ну, вы пока с Федор Федорычем почеломкайтесь, а я распоряжусь ваш кабинет в порядок привести!

Команда арестантов с тряпками и ведрами, стоявшая у крыльца по-солдатски, по знаку Выставкина бросилась приводить кабинет в порядок, а Агасфер, постучавшись, зашел к фон Бунге.

Через полтора часа, обремененный папками и бюварами, Агасфер открыл свой кабинет, сгрузил бумаги на стол и принялся сортировать их. Дело Соньки Золотой Ручки, заведенное фон Бунге, как выяснилось, с самого начала пребывания знаменитой аферистки на острове, он положил прямо перед собой. Можно было начинать работать!

⁂

Управление Александровского окружного полицейского управления занимало весь первый этаж единственного в посту двухэтажного здания наискосок от резиденции Ляпунова. На втором этаже размещались несколько канцелярий, центральная телефонная станция, общественная библиотека и почему-то два подготовительных класса школы для детей чиновников – тех, кто по каким-то причинам не мог учиться в гимназиях Центральной России.

Идею же поселиться при окружном полицейском управлении подал Агасферу неофициальный и пока не утвержденный петербургским высоким начальством вице-губернатор фон Бунге. Федор Федорович, пока его вопрос решался в далекой столице, предпочитал именоваться помощником генерал-губернатора.

Фон Бунге заведовал на Сахалине делами гражданской администрации. Его должность была новой и образовалась благодаря хлопотам Ляпунова. Приняв под свое начало Сахалин, Ляпунов был немало шокирован тем обстоятельством, что ему, генерал-лейтенанту, приходится решать множество вопросов, к военному делу никакого отношения не имеющих. Более того, решение этих вопросов отнимало у военного губернатора практически все время, не оставляя никакого просвета для занятий привычными армейскими делами.

Ляпунов с самого начала своего назначения военным губернатором столкнулся с невозможностью выезжать в Петербург и даже в Хабаровск, в ставку генерал-губернатора Приморской области – для личных докладов о положении дел. А без этого и думать было нельзя о благоприятной оценке его тщания на новой должности. Недаром в народе говорят: под лежачий камень вода не течет! Соответственно, не текли ни награды, ни высочайшее монаршее благоволение, ни начальственное одобрение. Текли одни доносы да кляузы.

Федор Федорович фон Бунге сразу понравился новому губернатору: он был хоть и велеречив, подобно многим статским, однако при этом деловит. Недаром же его высокопревосходительство Гродеков рекомендовал фон Бунге для исполнения должности выездного товарища прокурора при Приморском окружном суде на Сахалине. К тому же Федор Федорович был человеком поистине энциклопедических знаний во многих областях. Самое же главное – он, как и Ляпунов, был из судейских. Сразу по приезду Ляпунова, фон Бунге высказал ряд советов и пожеланий новому хозяину острова, предоставив тому в самом скором будущем убедиться в верности своих предложений. Это Ляпунов оценил и, хлопоча перед столицей и генерал-губернатором Приморья о введении в административную лестницу новой штатной ступени, имел в виду прежде всего фон Бунге.

Познакомились фон Бунге и Берг на обеде у генерал-губернатора. Узнав о целях приезда инспектора на Сахалин и его полномочиях относительно выявления причин неуклонного роста тяжких преступлений, Бунге сам изъявил желание поработать с ним в одной упряжке. Агасферу как воздух был необходим рядом с собой человек, знающий оперативную обстановку в округе и на острове, и поэтому он с радостью принял предложение о сотрудничестве.

Как выяснилось, фон Бунге занимал один из кабинетов полупустого полицейского управления, и однажды за обедом посоветовал генерал-губернатору поселить инспектора там же, а заодно предложить тому должность чиновника для особых поручений.

– Но у меня уже есть такой чиновник, – не сразу понял своего помощника Ляпунов.

– Ваше высокопревосходительство имеет в виду Николая Михайловича Соколова, подпоручика линейного батальона? Помилуйте, господин генерал-губернатор! Он же занимается чисто военными делами. А Берг будет заниматься делами гражданскими, в том числе и поселенческими.

– А штатное расписание?

– Вы не обязаны согласовывать с Приморьем весь свой аппарат, ваше высокопревосходительство. У нас в управлении имеется несколько вакантных должностей, десяток служащих находится в долгосрочных отпусках! Я уверен, что Павлин Порфирьевич найдет возможность для некоторой временной финансовой перестановки.

Бухгалтер управления островом Павлин Порфирьевич Меркушев, присутствующий на губернаторском обеде и тут же отозванный в сторонку для короткого совещания, возражений по финансовой части в планируемом назначении не усмотрел.

– Да и Бергу приятнее будет ваше внимание, Михаил Николаевич, – продолжал фон Бунге. – Жалование-то у чиновника для особых поручений и смотрителя поселений несравнимо!

На том и порешили. Вернувшись за стол, генерал-губернатор тут же предложил тост за успехи новой штатной единицы.

⁂

Бегло просмотрев дело Соньки Золотой Ручки, Агасфер задумался. Видимо, начинать надо было все же не со знаменитой аферистки, а со статистики. Перебрав взятые у Бунге папки, он обнаружил, что все данные о преступности на острове за годы пребывания здесь мадам Блювштейн носят общий характер. Нет, так ее след не обнаружить! Нужно делать выборку – исходя из того, что Сонька по мелочам никогда не работала.

Наиболее громкие жертвы ограблений, приписываемых ей, – лавочники и ростовщики – Никитин и Юровский. Островные богатеи не самого высокого разбора, как говорится. Но ведь наверняка на Сахалине есть и более богатые клиенты для Соньки – почему она выбрала именно их?

Агасфер походил по кабинету, где старательные арестанты-уборщики явно не пожалели воды – часть половиц еще не просохла.

– Нужно составить список всех богатых людей острова, включая и тех, кто уехал отсюда несколько лет назад, – вслух подумал Агасфер. – Не исключено, что были и неудачные попытки ограблений, о которых несостоявшиеся жертвы предпочитают молчать… И еще: почему бы не предположить, что несколько более или менее крупных ограблений были все-таки совершены, но их жертвы по каким-то причинам молчат?

Решив не откладывать дело в долгий ящик, Агасфер нанес визит начальнику полицейского управления Выставкину.

– Василий Васильевич, у меня к вам, как к профессионалу, есть несколько вопросов.

– Слушаю вас внимательно, господин фон Берг!

– Первое: я попрошу вас – лично вас! – составить список богатых сахалинцев. Тех, кто мог или может стать жертвой ограбления. Включите, пожалуйста, в этот список и тех, кто уехал с острова – ну, скажем, с 1890 года. Второе: не могло случиться так, что ограбленных больше, чем известно официально? И что они по каким-то причинам не заявили о своих претензиях?

Выставкин пристально поглядел на визитера, подумал.

– С первым вопросом проще, – покачал он головой. – Крупных коммерсантов у нас немного: братья Бородины, Есаянц и Ландсберг.

– Нет, вы меня, боюсь, не поняли. А если бы не случилось беды с Никитиным, с Юровским – вы бы включили их в этот список?

– Никитина – пожалуй. А вот Юровский… Его ограбление стало неожиданностью еще и потому, что никто не подозревал о наличии у него столь крупных сумм. Избенка – так себе, ходил вечно в каких-то отрепьях. Как, впрочем, и его жена…

– Вот! Вот именно, господин Выставкин! Меня интересуют именно такие, скрытые богатеи. Кто не афиширует свои немалые доходы. Но какие-то слухи обязательно должны ходить. Как наверняка ходили они и о Юровском.

– Юровский попал на остров арестантом, был осужден как фальшивомонетчик. В тюрьме взял на откуп майдан – знаете, что это такое, господин Берг – быть в камере майданщиком?

– Слыхал, знаю! – нетерпеливо прервал начальника Агасфер. – Стало быть, первоначальный капитал он составил, скорее всего, в тюрьме. А, выйдя на поселение, занимался практически тем же, но почти открыто. Но сколько тюрем на Сахалине, Василий Васильевич? И в каждой – несколько камер, не так ли? Стало быть, на Сахалине обитают десятка два-три вышедших на поселение бывших майданщиков. Меня интересуют эти люди! А также слухи, сплетни, даже нечаянно оброненное слово.

Выставкин пожал плечами – словно поежился.

– Трудный вопрос, – наконец выдавил он. – Вам бы адресовать его начальникам тюрем…

– Они назовут нынешних майданщиков. До тех, кто уже отсидел, им, полагаю, и дела нет. Может, все же посоветуетесь с рядовыми полицейскими? Начальниками участков, городовыми, околоточными? Агентура у вас имеется? Между прочим, это одно из основных направлений работы полиции во всем мире.

– То в мире, – уныло возразил Выставкин. – А здесь каторга, господин Берг! У нее, извините, свои законы. Тут за одно подозрение, что человек «руку начальства держит», топором башку вмиг расколют. Какая тут агентура?!

Через четверть часа, наслушавшись уверток и отнекиваний Выставкина, Агасфер убедился, что начальник Александровского окружного полицейского управления либо совершенно случайный человек на своем месте, либо чересчур хитер и знает гораздо больше, чем говорит.

Фон Бунге, к которому заглянул Агасфер после визита к Выставкину, почти все идеи приезжего понравились. Однако он тут же признал, что составить список богатеев – задача весьма и весьма непростая. Тем более для нового на Сахалине человека. Еще больше понравилась фон Бунге идея выявить ограбленных, которые по каким-то причинам не заявили о том, что пострадали. Но…

– Промолчав сразу, они будут молчать и сейчас, – развел руками помощник губернатора. – Каторга, милый мой человек! Каторга! Здесь может дать результат только агентурная работа, как вы и говорите. Но созданием сети осведомителей, боюсь, у нас на острове никто и никогда не заморачивался. Вот что, голубчик, попробуйте-ка вы поизучать дела про убийство и ограбления Никитина и Юровского. Знаете, может, на свежий глаз какую-то зацепочку и обнаружите. Да! И обязательно посмотрите первое дело, когда подозрение пало на Соньку. Я имею в виду торговца Махмутку. Ограбление в том деле не значится, только убийство. Но деньги-то пропали! И немалые! А с Выставкиным построже, господин инспектор! Построже!

Через полтора часа, несколько раз пересмотрев дело Махмутки, Агасфер снова направился к Выставкину. На сей раз он говорил с ним сугубо официально.

– Мне нужно допросить вот этих людей, господин начальник полиции. – Он положил на стол лист бумаги с коротким списком. – Извольте обеспечить. И побыстрее, пожалуйста!

– А-а, по Махмуткиному делу! – едва глянул на список Выставкин. – Да их сорок раз допрашивали! И лет-то сколько прошло с 1887 года! Разве вспомнишь!

– Вы же сразу вспомнили, – сухо оборвал Агасфер. – Сожительнице Махмутке и доносчику Сергеичеву дали тогда по десять лет. Новый сожитель Зои, Колыванов, от ответственности был освобожден за недоказанностью. На тот период ему было лет 30. В общем, сегодня же, к трем часам пополудни, обеспечьте привод указанных лиц!

И, не слушая робких ссылок Выставкина на занятость, Агасфер круто повернулся и вышел. Памятуя о том, что генерал-губернатор Ляпунов характеризовал Федора Федоровича фон Бунге как великого законника, знающего «Уложение о наказаниях» едва не наизусть, он решил еще раз зайти к нему, чтобы посоветоваться по весьма щекотливому вопросу.

Выслушав Агасфера, фон Бунге схватился за голову:

– Голубчик, о какой компенсации вы говорите?! Нет, теоретическая вероятность возмещения вреда каторжнику, осужденному напрасно, либо с грубым нарушением процессуальных норм и законодательства, существует. Но на практике лично я не слышал ни об одном прецеденте. Статья 678-я[72], если не ошибаюсь, обязывала судей, вынесших неправосудный приговор, возместить осужденному материальный ущерб, а также выплатить определенную в законе сумму денег. Впрочем, голубчик, я не намерен вас мучить далее. Скажу вам проще, как написал недавно великий литератор Гоголь: в данном случае судья должен уподобиться той самой унтер-офицерской вдове, которая якобы сама себя высекла! Короче говоря, ни один здравомыслящий судья на такое дело не пойдет… Ежели ему начальство не прикажет! Но, уверяю вас, голубчик, ежели вы добьетесь такого, то никогда больше не станете другом этого судьи, ха-ха-ха!

Чтобы немного отвлечься от умственной работы, Агасфер решил прогуляться по поселку и вышел на улицу.

Пост – бывшая Александровская сельхозферма – без пригородных поселков оказался небольшим, и за два часа неторопливой прогулки Агасфер заглянул в самые крупные магазины Есаянца, братьев Бородиных и Карла Ландсберга. Из хозяев в магазинах присутствовал один Ландсберг, обслуживающий покупателей вместе с приказчиками. Приглашать его на беседу Агасфер не стал, ограничившись зрительным впечатлением. Ландсберг понравился ему своей доброжелательностью, неизменной и к женам чиновной братии Сахалина, и к бедно одетым поселенцам, робко заходящим в добротный, солидно обустроенный магазин за куском хозяйственного мыла или парой фунтов гвоздей. Впечатление добродушия портили лишь глаза цвета стали, в которых никогда не появлялась улыбка. Впрочем, Агасфер был заочно знаком с Ландсбергом по книге литератора Чехова, посетившего остров несколько лет тому назад.

Подумав, Агасфер решил, что Сонька и ее банда никогда не осмелились бы сунуться к человеку с такой внешностью.

На базарной площади Агасфер насчитал с полдюжины трактиров и вдвое больше лавчонок – во всех них хозяйничали бойкие нахальные личности, как будто только вчера спрыгнувшие с тюремных нар. Вероятно, так оно и было, решил Агасфер, подивившись «близорукости» начальника полиции. В двух из пяти лавочек и трактиров, куда он заглянул, хозяева, не слишком стесняясь посетителей, практически в открытую принимали в заклад от пьяных оборванцев какую-то одежную рухлядь, карманные и настенные часы, ношеные сапоги со следами крови…

Неприятно поразило Агасфера и количество попрошаек в посту, а более того – их формулировка подаяния. Особенно услышанная впервые:

– А позвольте вас «подстрелить», господин хороший!

Голос раздался откуда-то сзади, и Агасфер, не оборачиваясь, нащупал рукоятку маузера, заткнутого за ремень брюк на правом бедре. Однако, обернувшись, он узрел всего-навсего добродушно осклабившегося оборванца, протягивающего за мелочью ладонь лодочкой.

Услыхав через несколько шагов про дозволение «подстрелить», Агасфер за маузер больше хвататься не стал, но полушутя-полусерьезно, вручая гривенник, предупредил:

– Что это у вас тут за присказка такая – «подстрелить»? Да еще сзади норовите подкрасться… Новый человек, не разобравши, и всерьез ведь этакое принять может!

– А по мне, господин хороший, дык хоть и всерьез пальнешь! – беззаботно ответил оборванец. – Чем такая жизня, может, лучше и смерть!

– Но ты же не на хлеб просишь! – Агасфер быстро оценил синюшность и одутловатость лица, характерный запах перегара. – На водку! Разве нет?

– На нее, родимую! – не стал ломаться оборванец.

– А поговорить за такую жизнь? – предложил Агасфер. – Вон кабак, пошли – штоф тебе возьму, коли интересным разговор выйдет!

– А об чем балакать станем? – оживился оборванец. – Об жизни?

– И «об жизни», и о Соньке Золотой Ручке, если что интересное про нее и ее свиту знаешь…

– Об Соньке не стану! – оборванец резко остановился, поглядел на Агасфера уже не пьяным, а тоскливым взором. – Сонька и есть Сонька. И тебе, господин начальник, ни к чему антирес проявлять!

– Пошли-пошли! – Агасфер крепко взял оборванца за рукав. – Вещицу одну хочу в залог кабатчику сдать – и робею, непривычен! А ежели ты поможешь – «слам» пополам!

– Ну, пошли тогда… А что за вещица?

Агасфер вынул из кармана портсигар, а из него – крохотный золотой самородок, коим разжился еще в Иркутске. Портсигар, под жадным взглядом оборванца, небрежно сунул обратно в карман сюртука.

– Золото?! – перешел отчего-то на шепот оборванец. – Откель?

– А тебе не все равно? Ну, назову я, допустим, речку Лангери…

– Спрячь! Пошли! Пополам, говоришь? Смотри, начальник, не обмани! Грех на тебе большой будет!

В кабак оборванец вошел выпрямившись, с достоинством. Низкая избенка с окнами-щелями была почти пустой, только пропитанной кислыми водочными ароматами.

– Трофима покличь! – по-хозяйски распорядился оборванец половому, лениво гоняющему метлой стружки по полу. – Да штоф пока принеси. Редьки, капусты…

Половой открыл было рот, чтобы ответить руганью, однако, оценив чистую одежду спутника оборванца, спорить не стал. Прислонил метлу к стене и нырнул за прилавок.

– Ты садись пока! – перехватив инициативу, распорядился оборванец. – Щас скажу, чтоб скатерть принесли!

Половой и впрямь принес нечистую белую тряпицу, расстелил перед Агасфером и его спутником, поставил на тряпицу водку и две миски с соленой редькой и капустой и замер рядом, то ли ожидая дальнейших распоряжений, то ли приглядывая, чтобы посетители не мотнули в двери со штофом, «скатертью» и прочей добычей. Через малое время, зевая, из-под прилавка вынырнул костистый мужик со стрижкой под горшок, в господском жилете, молча сел напротив гостей, уставился на гостей мутноватым взглядом.

– Покажь Трофиму вещицу свою! – прошептал половой.

На свет божий снова явился маленький самородок. Не дотрагиваясь до него, Трофим через плечо распорядился принести кислоту. Положил самородок в ложку, капнул кислотой, перевернул спичкой, поднял глаза уже на Агасфера:

– Есть еще? Нету? Два с полтиной дам, не более. Штоф не в счет, – зевнул Трофим, пряча самородок в спичечный коробок.

– Десятку, не меньше! – тихо поправил Агасфер. – Или обратно давай!

– Грамотный? – сощурился Трофим. – Ладно, четыре целковых жертвую!

– Десятку! – Агасфер встал. – Или «рыжик» обратно подавай!

– Какой такой «рыжик»? – удивился кабатчик. – Проша, ты видел? Нахальничают гости! Пятерик обронили, на пару целковых наели-напили…

Закончить он не успел. Агасфер выхватил маузер, выстрелил так, что пуля пошевелила жидкую шевелюру кабатчика, а за его спиной что-то звонко разбилось. Тот вжал голову в плечи, однако встать ему Агасфер не дал: левой, «железной» рукой не в полную силу ударил в нос снизу. Грохнул протезом по столу:

– «Рыжик»! – Прижав маузер подбородком к груди, протянул здоровую руку, раздавил протянутый спичечный коробок и неторопливо положил самородок обратно, в свой портсигар. Повернулся к застывшему в ступоре оборванцу: – Пошли отсель, друг! Плохо нас тут встречают!

Подхватил пистолет, крутнул его за скобу на пальце и неторопливо сунул снова на пояс.

Кабатчик догнал их у входа. Утирая подолом рубахи кровь из носа, прогнусавил:

– Прощения просим, господин хороший! Ошибочка вышла-с! Может, пройдем в чистую комнатку, поговорим ладком?

Подумав, Агасфер ответил:

– Веди, убогий! Только учти: второй раз шутить не стану, «тыкву» расколю напополам!

– Тока без этого! – кивнул на оборванца кабатчик.

– Хорошо. Ты, друг, ешь-пей в свое удовольствие, я сейчас вернусь!

Агасфер нырнул вслед за кабатчиком под прилавок, свернул в низкую дверь и оказался в чистой комнате. Смятая кровать, господские стулья вдоль стен, занавесочки и кружевные салфетки-скатерочки. Хмыкнув, он по-хозяйски уселся за стол, на котором появились полбутылки шустовского и тарелка с печеньем.

Хозяин, уняв кровь из носа, почтительно присел на краешек стула напротив, глядя на Агасфера с восторгом.

– Прощения просим! – повторил он. – Не говорил мне никто, что на «Ярославле» такие люди прибыли-с! Пистоль-то какой у вас – не чета нашим револьверишкам! Мериканский, поди?

– «Рыжики» купишь? – не обращая внимания на болтовню кабатчика, спросил Агасфер.

– Смотря скока, – осторожно ответил тот. – Может, и капиталов моих не хватит…

Агасфер достал портсигар, высыпал на пустое блюдечко с десяток самородков. Портсигар неторопливо упрятал обратно.

– Две «катеньки»[73] за все – забирай! Знаю, что больше стоит, да времени в обрез! Без торговли!

Кабатчик трясущимися пальцами перебрал дюжину самородков, прикинул вес – тянуло «катеньки» на три с половиной. Надо брать! Заглянул в глаза Агасферу:

– Я бы и больше по такой цене взял, господин хороший, – не знаю, как звать-величать!

– Пока и этим обойдешься! Так берешь?

Кабатчик обеими руками взял блюдечко, унес в смежную комнату. Погремел чем-то, пошуршал, вынес две сторублевые ассигнации, почтительно подал продавцу. Агасфер встал и, не прощаясь, направился к выходу.

– Доброго здоровьичка! – с сожалением пожелал кабатчик Тимофей. – Так что ежели желание возникнет еще «рыжевья» принести – всегда готов-с принять!

– Все на этом свете бывает! – неопределенно ответил Агасфер и вышел.

Проходя мимо оборванца, торопливо глотающего водку, Агасфер положил перед ним пятирублевую купюру.

– Так что будь здоров, убогий! Мое слово верное: половина твоя! И совет напоследок: выметайся-ка ты отсель скорее, пока не отобрали! Где найти-то тебя, если что?

– Я в вольной тюрьме ночую, господин хороший! А днем – так брожу, везде… Спроси Щелкуна, всяк покажет! – Оборванец встал, низко поклонился. – Благодарствую, господин хороший! Дай Бог здоровья и всего протчего!

– Допивай быстрее, да беги отсель! – повторил Агасфер и вышел из кабака.

Эксперимент можно было считать удавшимся.

⁂

– Зоя Евдокимовна Парунец, православная, 42 года, последний отбытый срок на каторге – 10 лет? В настоящее время на поселении?

– Так точно, господин следователь. По подозрению в убийстве сожителя…

– Вот что, госпожа Парунец, я с сожалением должен признать ошибку проводимого в вашем отношении следствия и вытекающего из его результатов судебного приговора. Мы установили личность настоящего убийцы вашего сожителя, Махмуда Берды-оглы, именуемого Махмуткой. Согласно уложению о наказаниях, лицо, облыжно обвиненное в не совершенном им преступлении, освобождается от отбытия наказания. Поскольку в вашем случае наказание отбыто полностью, то вам причитается компенсация из казны. Размер этой компенсации будет определен Приморским окружным судом на основании выводов, сделанных назначенным следствием. То есть мною. Вам понятно?

Женщина, хмуря брови, недоверчиво глядела на человека в мундире Главного тюремного управления. Левой руки у чиновника не было, рукав мундира был заколот английской булавкой – Агасфер решил, что протез произведет на Зою сильное впечатление и будет отвлекать ее внимание.

– Вам понятно? – повторил он.

Женщина проглотила слюну:

– Стало быть, десяточку в камере я напрасно отсиживала?

– Ну, положим, не десяточку, как вы говорите, а 3,5 года, после чего были переведены в вольную тюрьму и перечислены на поселение…

– И стало быть, казна заплатит за напрасный приговор? – переспросила женщина, отвыкшая доверять людям в казенных мундирах. – И сколько же, господин хороший, мне причитается?

– А вот это целиком и полностью зависит от вас, мадам Парунец. Вернее, от вашей искренности, ибо следствие, установив истинного виновника смерти вашего сожителя, все же имеет к вам несколько вопросов. Впрочем, сумму могу назвать: от 350 рублей ассигнациями до 3,5 тысячи рублей. Поможете следствию – компенсация будет выплачена в полном объеме. Начнете путать и скрывать истину – компенсация будет минимальной.

– Что ж… Спрашивайте, господин хороший! Только я уже заранее знаю, что ничего из казны не получу. Обкрутите, обманете, а то и снова в тюрьму отправите…

– Попрошу не оскорблять следствие и в его лице окружной суд! – Агасфер строго постучал по столу карандашом. – Я начинаю задавать вопросы! Первый: в июне 1887 года, при нахождении тела вашего сожителя в растаявшем снежном сугробе, вы показали следствию, что он еще в октябре минувшего года уехал по торговым делам в Тымовское. Так? Вот ваши собственные показания!

– Ну, сказала…

– И тем самым вы ввели следствие в заблуждение, Зоя! Ибо вы с самого начала знали, что ваш сожитель Махмутка убит, а его тело где-то спрятано. Так?

Женщина промолчала.

– Послушайте, Зоя! Махмутка часто ездил по торговым делам в Тымовское. Если вы были уверены в том, что он и на сей раз уехал туда – то почему уже через две недели после его исчезновения вы не только вновь открыли торговлю в его лавке, но и привели в дом нового сожителя, некоего Колыванова?

Женщина молчала, глядя в пол.

Агасфер перелистал дело, нашел нужную закладку.

– Вы жили с Махмуткой около трех лет, и, как всякая женщина, прекрасно знали его одежду. Вот список теплой осенней и зимней одежды, принадлежащей вашему сожителю, составленный вами собственноручно. Это ваша рука, Зоя?

Женщина мельком глянула на лист бумаги и равнодушно кивнула головой.

– Тем не менее вся его теплая одежда и обувь найдены в доме после вашего ареста. Как, по-вашему, мог Махмутка уехать в Тымовское, как вы утверждаете, без теплых вещей?

Прервав длительную паузу и вздохнув, Агасфер попытался зайти с другой стороны.

– Как часто бывала в вашем доме Софья Блювштейн, именуемая в обиходе Сонькой Золотой Ручкой? Я говорю «в доме», потому что лавка Махмутки была частью вашего дома. И вы, по вашему собственному признанию, почти всегда помогали сожителю в лавке?

– В нашей лавке половина поста перебывала, – мрачно ответила Зоя.

– Допустим! На следствии вы показывали, что ваш сожитель считал Соньку Золотую Ручку известной и небедной личностью. Что у него был целый альбом, составленный из газетных вырезок, в которых рассказывалось о ее дерзких преступлениях. Вы показывали также, что Махмутка неоднократно расспрашивал Соньку о том, как ей при арестах удавалось сберечь украденные деньги и драгоценности. А Сонька, привыкшая к такому вниманию к своей персоне, обычно или сердилась, или отшучивалась. Вот лист 16-й дела, тут следователем с ваших слов записано, что ваш сожитель неоднократно выражал желание купить у мадам Блювштейн часть ее драгоценностей, если она сумела сохранить их и тайком привезти на Сахалин. Лист 17-й: здесь записано, что накануне исчезновения вашего сожителя Сонька приносила показать одну сережку, по ее словам, очень дорогую. И предлагала Махмутке купить у нее часть драгоценностей. Она даже оставила сережку вашему сожителю с тем, чтобы он мог проверить чистоту камней и содержание золота в оправе. Было дело, Зоя?

– Приносила она чего-то, я не глядела…

– А после исчезновения вашего сожителя Софья Блювштейн в вашу лавку больше не заходила, не так ли?

– Не помню, господин начальник!

– Теперь слушайте внимательно, Парунец! Летом следующего, 1887 года, после обнаружения тела вашего сожителя, Сонька Золотая Ручка также попала в число подозреваемых. При обыске в ее доме была обнаружена пара к той сережке – дешевая побрякушка, купленная в магазине братьев Бородиных. Меня – уже нынче, много лет спустя – заинтересовало: как ваш сожитель, увидев предложенную ему Сонькой сережку, не смог сразу определить, что это подделка? И сегодня я нашел в поселке ювелира – разумеется, без лицензии, подпольного. Утверждают, что этот прохиндей еще и «блинопек» – но меня это не касается! Для меня важно то, что этот ювелир, будучи уличен в незаконном промысле, согласился, спасая свою шкуру, рассказать следователю кое-что интересненькое относительно давнего дела.

Агасфер помолчал и покрутил в изумлении головой:

– Как быстро по вашему Сахалину, однако, разносятся слухи! Не успел приезжий следователь поднять это дело, как нашелся важный свидетель! Некий ювелир признался, что в октябре 1886 года изготовил для Софьи Блювштейн из золота дешевой пробы одну сережку по представленному ею образцу. За неимением сапфиров и прочих драгоценных камней он вставил в оправу ограненные стекляшки. Таким образом, ваш сожитель мог быть введен в заблуждение, прежде чем отправился покупать «драгоценности» Соньки в указанное ему место.

– Я в его дела не совалась. Сережку видела. А какая она – чистого золота или самоварного – знать не знаю!

– Нашелся и еще один свидетель, который утверждает, что видел, как Сонька с Митькой Червонцем закапывали что-то в помойке на задах казарм местной команды. Как раз там, где потом нашли тело вашего сожителя с перерезанным горлом.

– Митьку заарестовали? – живо поинтересовалась вдова торговца.

– Разумеется!

– Ну, коли так, расскажу все, что знаю! – решительно заявила Зоя. – Только и ты, господин следователь, слово держи! Ну, насчет кум… кам…

– Компенсации за судебную ошибку? – догадался Агасфер. – Ну, милая моя, это смотря что ты мне расскажешь. До сей поры больше я говорил, а ты все отмалчивалась!

Зоя начала говорить. Агасфер не перебивал, внимательно слушал, иногда делая пометки. Большинство из сказанного Зоей он знал, о многом успел догадаться – но иногда попадались и интересные детали. «Чистосердечное признание» он успел написать заранее сам – оставалось лишь получить подпись. Получив ее, он с облегчением выпроводил ставшую чрезмерно разговорчивой вдовушку. И велел конвойному позвать доносчика Сергеичева: третий свидетель, новый сожитель Зои, поселенец Колыванов, скорее всего, для завершения дела не потребуется…

Сергеичев, по-видимому, начал кланяться еще в коридоре – в кабинет он так и зашел со склоненной головой.

– Садись, брат Сергеичев! – Агасфер панибратски обнял его за плечи и усадил на табурет. – Садись и расскажи мне: как это тебя за Соньку, тобой сданную, каторга не убила, а?

Арестант бросил на человека в мундире следователя быстрый взгляд исподлобья. И мгновенно преобразился: скривился, пустил из уголка рта слюну, оскалился:

– А чё с больного умственно человека взять, господин хороший? Побили, конечно. Под нары загнали – когда я после плетей очухался. А потом – ничего, ничего… Особливо ежели я в беспамятстве пребывал и ничегошеньки не помню!

– Ну, прямо совсем ничего? – Агасфер выложил на стол две пятирублевые ассигнации, выровнял их.

– Бывает, вспоминается кой-чего, – осторожно заметил Сергеичев, не сводя глаз с денег. – Енто если подскажут – чего вспоминать надо…

– Ну, давай я тебе маленько подскажу. Ты работал у Махмутки истопником и часто спал на поленнице. Было дело?

– Да, бывалочи, заберешься на поленницу, чтобы никто не дергал, и спишь там…

– Молодец! И в один прекрасный день ты увидел, как Махмутка достает из тайника свою «казну», отсчитывает 10 тысяч рубликов, прячет остальное обратно и удаляется на свидание с Сонькой. Было такое?

– Было, господин начальник. Было!

Агасфер сделал вид, что внимательно пролистывает папку с делом. С огорченным видом поднял на Сергеичева глаза:

– А ведь нигде не записано, где этот самый тайник был, брат Сергеичев! На дворе где-то, что ли?

– Совсем было вспомнил, да чуть-чуть не хватает! – Сергеичев пальцем тронул осторожно две пятирублевые купюры, вроде поправил их.

Агасфер хмыкнул, достал еще две купюры, аккуратно положил рядом.

– А так не вспоминается?

– Так это мне, господин начальник? – Арестант сгреб деньги, быстро упрятал их в разболтанную обувку. – Почему не вспоминается? Будка со здоровым кобелем гиляцким у Махмутки во дворе была. Такой здоровый кобель – никого не признавал, окромя хозяина! Не брехал, не рычал – просто бросался, того и гляди, цепь порвет! Вот под этой будкой и держал Махмутка свою кассу.

– Та-ак! И когда Махмутку убили, ты в эту кассу залез и остатки забрал. Так, брат Сергеичев?

– Боже упаси, господин начальник! Кобель-то, говорю, страшный был. Как тигра! Пробовал я ему, грешник, кусок мяса с отравой бросить – было дело, господин начальник, – не жрет! Ну, думаю себе, ладно! Время еще будет. Зоя-то не знала о тайнике. А потом я убежал в тайгу, «кукушку слушать». Потом поймали меня, плетей дали – два месяца отвалялся, думал, подохну. В тюрьму потом посадили. Не до кобелей с будками было, право слово! А чичас даже и не знаю, господин начальник, жив ли тот кобель, цела ли будка? Зойку-то, слышь, тоже в тюрьму определили – нешто изба пустая стояла? Хорошая, с лавкой… Кто-нибудь да поселился…

Агасфер схватился за колоколец, позвонил. Крикнул сунувшемуся в кабинет караульному:

– Этого туда, откуда взял! Зови начальника, зови Бунге!

– Что случилось, господин Берг? Кинулся на вас этот идол?

– Нет, не кидался! Господин Выставкин, где тут улица… – Агасфер лихорадочно листал дело. – Ну, та, где Зоя с Махмуткой проживали? Знаете ли? Можете показать? Пошли тогда!

Сколько ни пытали его по дороге к бывшей лавке Махмутки фон Бунге и начальник полиции Выставкин, Агасфер отделывался короткими репликами:

– Погодите, господа. Погодите, поглядим, кто нынче тут обитает.

– Доктор здесь живет. Врач при окружной лечебнице, коллежский советник Погаевский, Ромуальд Антонович. Да что случилось-то, господин Берг?

– Он дома сейчас? Может, ордер взять, Федор Федорович?

– Господи прости… Совсем запугали… Какой ордер?

Не отвечая, Агасфер толкнул плечом запертую калитку, бешено застучал в доски забора. Калитку открыл дворник, при виде начальства встал во фрунт, доложил, что господина доктора нет дома! Прикажете послать?

– Успеется. Где тут будка с кобелем была?

– Так что господин Погаевский собак не любит. Да и не было здесь кобелей, когда мы сюда заселились… А что случилось, господа хорошие? Кобель кого покусал? Так то не наш!

Агасфер быстро прошел по двору, лавируя между грядками с овощами. Повернулся к дворнику:

– Есть в доме хоть кто-нибудь, кто будку с собакой помнит?

– Сторож разве, – неуверенно предположил дворник. – Однако у него нога отнялась, не встает второй год. Только до сортира, прощения просим на грубом слове…

Общими усилиями подняли с постели перепуганного сторожа, и тот неуверенно показал на грядку с морковью:

– Вроде здесь будка была, пока не выбросили…

– Трех человек с лопатами! – распорядился Агасфер, поворачиваясь к Выставкину. – Попортим грядки – заплачу!

Через полчаса, когда уже явился с протестами доктор Погаевский, лопата одного из полицейских звякнула по железу. Оттолкнув его, Агасфер упал на колени, разгреб рыхлую землю, пропахшую собачатиной, и достал большую банку, плотно обмотанную гуттаперчевой полоской. Сорвал полоску, сорвал крышку и достал из нее плотную пачку тронутых гнилью купюр.

– Вот, господа! Вот еще одно доказательство, что в этом мире ничто не исчезает бесследно! Принимаю пари на любую ставку: здесь должно быть 20 320 рублей!

– Мистика какая-то! – хмыкнул Погаевский. – Откуда вы можете знать точную сумму?

– Он может! – солидно кивнул фон Бунге. – Он документы дела изучал, и в том числе и кассовую тетрадку Махмутки!

Ретроспектива 8

(лето 1887 г., о. Сахалин)

– Софья Ивановна! – Студент покосился на компанию за столом в соседней комнате и, понизив голос, продолжил: – Вчера вечером к его высокопревосходительству норвежец этот приходил, господин Аксель Нордрум. Личность вам знакомая, безусловно. Он привез бумагу из Владивостока, ходатайство на аренду небольшого участка побережья и устройство на нем жиротопенного цеха. На ходатайстве стоит резолюция генерала от инфантерии Николая Ивановича Гродекова: «Возражений не усматриваю. Окончательное решение вопроса – на усмотрение генерал Сахалина М. Н. Ляпунова».

– Ну и чего ты прибежал, Митя? Мне-то какое дело до норвежца и его несчастных китов? – Сонька глядела на Студента ясным холодным взглядом.

От неожиданности Студент онемел. Откашлявшись, он всмотрелся в лицо мадам Блювштейн: уж не шутит ли? «Какое ей дело»!

– Нешто забыть изволили, Софья Ивановна? Три недели назад, во время первого визита господина Нордрума, я был направлен губернатором на его корабль, чтобы передать приглашение на ужин. А вместо этого, по вашей, Софья Ивановна, просьбе, устроил норвежцу тайную встречу с вами, как с супругой его высокопревосходительства! Не знаю уж, о чем вы с ним говорили, только норвежец на следующий же день испросил разрешения на экскурсию в Тымовский округ. И я с ним в качестве переводчика ездил, ежели помните…

– Митя! – перебила Студента Сонька Золотая Ручка. – Ты говори, чего тебе нужно, да и ступай себе! Не видишь – люди ко мне пришли, важные дела обсуждаем. А ты врываешься в дом как угорелый, про норвежцев каких-то рассказываешь…

– С вашей стороны это даже как-то некрасиво, Софья Ивановна, – до Студента стало, наконец, доходить, что его просто использовали. Использовали и выбросили, как какую-то ненужную вещь. – Я рисковал, помогая вам, в ужасный оборот попал! И места лишусь, и в тюрьму попаду, ежели все раскроется, Софья Ивановна!

– И в тюрьме люди живут, Митенька! – расхохоталась Сонька, но, видя, что Студенту совсем не до смеху, посерьезнела: – С чего господину Ляпунову тебя места лишать, в тюрьму садить? Расскажи-ка все по порядку! Об чем речь нынче шла?

Студент, запинаясь, стал рассказывать. Генерал-губернатор принял норвежца поначалу хорошо, попенял ему за то, что тот слишком обидчивым оказался, от прошлого приглашения на ужин отказался. Тут Студент как уж на сковородке завертелся: никак нельзя про ужин переводить, он же и не передавал норвежцу никакого приглашения! Залопотал что-то про то, что надо господину Нордруму еще раз по интересующему его вопросу прийти. А якобы в ответ – что норвежец весьма благодарен господину генерал-губернатору за прекрасно организованную поездку в Тымовск. Ляпунов-то по-английски ни буб-бум, а супруга его, при разговоре присутствовавшая, кое-что понимает: недаром студент с ней полтора года бился. И заподозрила Капитолина Евсеевна неладное, брови стала хмурить и у Студента допытываться: почему-де он смысл перевода искажает?

– Тут камердинер, на мое счастье, доложил, что стол в большой гостиной накрыт. Губернатор гостя приглашает на чашку чая. Норвежец рому несколько стаканчиков выпил и – с новым делом к его высокопревосходительству. Мол, так понравился ему Сахалин, что он желает получше тут обосноваться. И просит продать ему участок земли в Тымовском округе. А не продать, так передать в длительную аренду. И начинает губернаторше подмигивать. Та – в шоке от такого панибратства, встала и вышла из гостиной.

Сонька опять рассмеялась, наглядно представляя себе эту сцену.

– Вам смешно, Софья Ивановна! – с дрожью в голосе пролепетал Студент. – А мне не до смеху было вовсе! Его высокопревосходительство глаза вытаращил, просит меня объяснить господину китобою, что земли на Сахалине все за казной, и нет у генерал-губернатора ни прав, ни полномочий продавать их. Равно как и в аренду сдавать. Норвежец теперь давай ему подмигивать: я, мол, все знаю! И уже договорился с одним из владельцев участка в Тымовском о переуступке прав на земельный участок. И что он, со своей стороны, обещает приватность сделки. Ляпунов сердиться начал, требует сказать – кто ему участок продал? Уверяет: вас обманули, милостивый государь! На меня накинулся: скажи да скажи ему – с кем это, мол, господин Нордструм в Тымовском округе общался? А что я ему скажу?

Студент всхлипнул. Занятый собственными переживаниями, он не заметил, как двое из компании в соседней комнате давно прислушиваются к его с Сонькой беседе и потихоньку уже поближе подобрались.

– Митенька! – Сонька подошла к Студенту, ласково, как ребенка, погладила его по голове. – Митенька, я, полагаю, что вы, будучи благородным человеком, не упомянули про наше свидание с господином Нордструмом? И про шутку, которую мы сыграли с ним? При вашем, Митенька, участии, между прочим.

– То-то и оно, что при моем! – не выдержав, закричал Студент. – Только получается, что вы-то в стороне, милостивая государыня, а я в бороне! Нордструм тоже рассердился, что-то про 25 тысяч упоминал. Сказал, что привез из Приморья нотариуса для оформления сделки, но теперь видит, что ему адвоката привозить надо было! Откланялся и ушел, пообещал завтра с утра принести все бумаги на участок и нотариуса привести. Я потихоньку говорю его высокопревосходительству: пьян норвежец! Не соображает, что говорит. Губернатор дал коляску, велел мне норвежца до пристани отвезти, а после этого сразу к нему прибыть. И Капитолина Евсеевна этак зловеще из-за штор шипит: и ко мне, мол, не забудьте заглянуть, милостивый государь. Я на обратном пути коляску отпустил, да и к вам, Софья Ивановна! Вместе кашу заварили, вместе и расхлебывать надо.

Студент хотел встать, но тяжелая рука Семы Блохи прижала его к стулу.

– Не спеши, сударик, – спокойно произнес Блоха. – Сурьезные дела с бухты-барахты не делают!

– Но я не знаком с вами, сударь! И это дело совершенно вас не касается! – Студент снова попробовал вывернуться из-под руки «ивана», но хватка у того была железной.

Да и физиономии остальных Сонькиных гостей – Студент только сейчас присмотрелся к ним – не сулили ничего хорошего.

– Меня не касается – Софьюшки моей касается. – Блоха похлопал Студента по плечу и тем же спокойным голосом закончил: – Ты посиди-ка, сударик, здесь, а я с корешами потолкую в соседней комнате. Кстати, молодой человек, припомни: видел кто-нибудь тебя, когда ты от пристани сюда шел?

– Н-не знаю. Я не глядел, – нервно покрутил головой Студент.

– Ну, не видал так не видал! – широко улыбнулся Блоха. – Ладно, будем думать, что делать. И ты, Софья, с нами пойдем-ка! И дверь поплотнее прикрой!

– Что за дела тут творятся? – с ходу насел на Блоху другой «иван», Митька Червонец. – Кто фраерку в эту хату дорогу показал?! А ежели за ним фараоны от пристани увязались?

– Не сепети, Червонец! Криком тут ничего не поправишь! – Сема Блоха как мог коротко рассказал «иванам» про аферу Соньки с продажей участка китобою-норвежцу и про фальшивую карту, повернулся к сожительнице: – Вот такие дела, Софьюшка! Ты, чай, забыла, что не в Петербурге орудуешь, не в Берлине! Сахалин – остров маленький, здесь все и вся на виду!

– А ты что же не подсказал мне, неразумной? – спокойно парировала Сонька. – Откуда я могла знать, что норвежец этот так скоро вернется? Он говорил – месяца через три!

– Золотишко, Софья, такое свойство имеет. Притягательное! – хохотнул невесело Блоха. – Что делать-то станем, робяты? Фраерка отпускать никак нельзя: генерал с супругой сегодня же его расколют!

– Ну и что? – зевнул еще один «иван» по кличке Черношея. – Ну, всыплют бабенке твоей десятка три «лозанов» по филейным частям, чтобы гостей заморских не «обмахивала», губернатора-батюшку не позорила. Студента, конечно, из губернаторского дома в тюрьму обратно определят – и все!

– Ишь ты какой ловкий! – накинулась на него Сонька. – А ежели не «лозанов», а плетей[74] десятка два? Конечно, не твоя жопа страдать будет!

– А чертежик с картой секретной? А ежели китобой скандал большой поднимет? Опозорили, на 25 тыщ нагрели!

– Сударика кончать надо, – хлопнул рукой по столу Червонец. – Но не здесь! Отведем в кабак, напоим, а под конец водочкой с борцом[75] угостим! Сонька! Выдь погляди – нет ли кого возле хаты? Потом наплетешь что-нибудь Студенту, чтобы не сбег. По одному расходимся, Студента мы с Черношеем на себя возьмем.

– Жалко Митеньку, – вздохнула Сонька. – Ресницы-то у него для баб – просто сладкий угар! Ладно, пошла глядеть я…

⁂

Смерть Студента никого в губернаторской резиденции особо не расстроила. Опоенного отравленной водкой, выкинули его под забор у кабака, и уже через час лихие люди раздели труп догола – поэтому и пролежал он в морге при окружном отделении полиции трое суток неопознанным. Так бы и закопали, не опознай Митю случайно заглянувший в полицию доктор Погаевский. Доложили генерал-губернатору, который уже устал отбиваться от китобоя Нордрума и его требований. Тело Студента, раздувшееся на жаре, предъявили норвежцу. Ему же потихоньку показали Соньку Золотую Ручку: чувствовался, ох чувствовался начальнику полиции ее почерк! Студента норвежец опознал, Соньку, пришедшую на перекличку в арестантском сером платьишке и платке – нет. Официального следствия не заводили, чтобы не впутывать в это грязное дело его высокопревосходительство и супругу.

⁂

У Соньки с Семой Блохой состоялся серьезный разговор.

– Вот что, Софья: коли не передумала ноги делать, так нынче бежать надо, – заявил Блоха. – С середины августа в проливе начинается сезон штормов, да еще и добраться до пролива надо. По тайге, в обход жилья и наезженных дорог – дня три-четыре, не меньше. А с тобой все пять-шесть будет, из тебя таежник-ходок никакой. И еще плот сколотить надо, матерьялу для него нам никто не приготовит. Одежку, опять-таки, для тайги подходящую найти надо – иначе гнус заживо сожрет! Ну, не страшно? Не передумала?

Сонька упрямо тряхнула кудряшками:

– Сказала: убегу – стало быть, убегу.

– Упрямая ты. Уважаю! – хмыкнул Блоха. – Да, хорошо бы сетку на морду найти – вроде как пасечники носят, от пчел. Жрачки на пару недель заготовить, не менее…

– Не много еды-то? – недоверчиво поинтересовалась Сонька. – Целый пуд насчитал.

– Тайга много сил забирает, Софья. Хорошо бы у гиляков мяса вяленого прикупить, рыбы копченой: и весу меньше, и сытнее. И припасать аккуратно надо, понемногу: народец у нас ушлый, все сразу поймет. Не то чтобы сдал начальству кто – в компанию напросится! А чем больше бегунков, тем быстрее поймают. Так-то, подруга!

– Идея есть у меня, Сема… Но для этого надо раздобыть форму солдата караульной команды. Сможешь?

– Делов-то! Возле казарм ихних, на задах, все время сушится. А что за идея?

– И чтобы груза меньше таскать, и быстрее до берега дойти, надо не по тайге ноги ломать, а открыто идти, по дороге. Вроде как конвоирует солдатик арестанта на раскомандировку…

– Баб под конвоем, да еще поодиночке, не водят, Софья.

– Дурачок! Я солдатскую форму надену, а ты вроде как арестант.

Блоха с восхищением поглядел на Соньку:

– Давно говорю: мужиком тебе родиться бы!

Сонька махнула рукой: пустое, мол!

⁂

За два дня до намеченного побега Сонька еще одну хитрость придумала: притворилась больной, чтобы на проверки не ходить. Первый раз послала вечером Шурку-Гренадершу, та в надзирательской доложила: так и так, заболела жиличка моя, не встает. Старший надзиратель послал к ней домой для проверки фельдфебеля с солдатом. Вернувшись, те подтвердили: лежит, еле дышит, горит вся.

Утром история повторилась – с той лишь разницей, что на домашнюю проверку побрел один солдат. И вечером опять пошел: Сонька на особом счету была, в ее «статейном списке» так и написано красным карандашом: склонна к побегу.

– Дохтуру надо бы сказать, господин фельдфебель, – доложил солдат. – Пусть в больничку забирает – чего ноги-то зря бить? И так днем натопаешься с нашими варнаками, а тут еще бабу ходи проверяй!

– Завтра подводу возьмешь! – распорядился фельдфебель. – Сразу и отвезешь в лечебницу, если что… Счас наряд выпишу…

Пока фельдфебель, высунув от напряжения язык, писал требование на подводу, Сонька с узелком уже шагала по направлению к Дуэ. За околицей, в условном месте, ее поджидал Сема Блоха с двумя мешками. Переодеваться Сонька пока не стала.

В пост Дуэ беглецы пришли уже затемно. По дороге никого не встретили: сахалинский народ после заката из домов предпочитал не выходить. Обошли поселок по околице, отыскали нужную избу на окраине. Предупрежденный поселенец пустил ночевщиков, указал на охапку сена в совершенно пустом доме.

– Ружье в сенях, под притолокой. Счастливенько вам, стало быть! – И ушел ночевать в вольную тюрьму.

– Часа три-четыре поспим – и в путь-дорогу, – распорядился Блоха. – До завтрашнего вечера тебя, авось, не хватятся. Шурку-то предупредила?

– Не дурная! Скажет солдату, что жиличка сама в лечебницу ушла. Может, поленится солдатик туда идти проверять.

Блоха сразу захрапел, а Сонька уснуть так и не смогла. Слушала мышиный писк и топоток маленьких лапок под сеном. Под утро встала по нужде, долго вглядывалась в циферблат раздобытых Блохой часов. Растолкала напарника:

– Четыре часа, Сема, пора!

Сонька надела солдатскую форму, подвязала веревочкой сползающие штаны, намотала на ноги и портянки, и тряпки-сапоги были великоваты.

– Ну, с Богом?

– С ним, с ним. – Сема, кряхтя, перекинул через плечо связанные мешки с припасами. Показал, как надо нести ружье. – Догонять кто будет, либо навстречу – ружье обеими руками держи. Шушера всякая спрашивать будет – отгоняй погрубее. В коляске кто поедет – значит, начальство. Тогда уходи с дороги и честь отдавай. Спросят – рапортуй, что ведешь арестанта с провизией на болото – там, мол, арестантская команда дорогу гатит. Волосы под фуражку подбери – эх, надо было подстричь тебя! Давай узелок-то с «хрустами»[76] – в мешок спрячу! Не по форме получается: солдаты с узелками бабьими не ходят.

– Шагай, Сема! Такая ноша не тянет. А ты и так нагружен, – улыбнулась Сонька.

– Не доверяешь! – понимающе кивнул напарник. – Тогда давай поделим «слам» – на тот случай, если разбегаться придется.

– Смеешься ты надо мной, что ли, Сема? Куда я без тебя? Вместе держаться надо, а там как получится…

⁂

Побег Соньки открылся днем. Приехав рано утром за «больной» на подводе и не застав ее дома, солдат караульной команды поначалу не всполошился. Вернувшись в канцелярию округа, доложил фельдфебелю: так и так, хозяйка говорит, что больная сама в лазарет умотала.

Фельдфебель задумался: лежала-лежала еле живая, и вдруг сама пошла… Подозрительно!

– Подвода здесь? А ну-ка давай в лазарет съездим!

В лазарете, как и в окружной лечебнице, про Соньку не слыхали. Матерясь, фельдфебель погнал лошадь в Дуйскую окружную больницу – разумеется, Соньки не оказалось и там. Вернулись, на всякий случай, к Шурке-Гренадерше, обыскали дом, чердак и погреб: может, схоронилась где?

Пришлось докладывать об исчезновении начальнику Александровской тюрьмы, коллежскому асессору Тирбаху. Здесь тоже вышла заминка: Станислав Иванович накануне почти до утра просидел в хорошей компании, за водочкой и картами. И до полудня велел помощнику Кнохту его не будить ни под каким предлогом. Лишь упоминание про возможное бегство Соньки Золотой Ручки заставило Кнохта, перекрестясь, пойти поднимать свирепого начальника.

Выругав фельдфебеля на все корки, Тирбах велел ему еще раз объехать все лечебницы и окружные больницы, а сам стал телефонировать помощнику начальника Александровской воинской команды поручику Базылеву. Тот, подняв по тревоге два взвода, с тяжелым сердцем отправился с докладом к начальнику команды, подполковнику Тарасенко. Тот немедленно поставил в известность коллегу, начальника Дуйской воинской команды подполковника Фотенгауэра, а также начальника полицейского управления Выставкина.

К полудню солдаты и полицейские начали прочесывать оба поста – Александровский и Дуйский. Обнаружилось, что вместе с Сонькой пропал и ее закадычный дружок, Сема Блоха. Сомнений не осталось: побег!

По сложившейся традиции к поиску решили привлечь гиляков. Но их, как назло, в постах не оказалось. Фотенгауэру доложили: гиляки уже недели две как ушли на свои стойбища: пошла кета, все туземцы, от мала до велика, заняты заготовкой рыбы на зиму. Ловят, разделывают, сушат. Посланные за ними младшие офицеры воинских команд и прикомандированного Восточно-Сибирского стрелкового полка вернулись и доложили:

– Не желают туземцы время терять! Говорят: пока будут беглецов ловить, нерест кончится, рыба пройдет, а зимой им жрать нечего будет. Ни им, ни собакам…

На Дуйском рейде не было ни одного парохода. Правда, ожидалось прибытие каботажного грузо-пассажирского судна «Байкал». Значит, оставался крохотный шанс на то, что беглецы укрылись где-то в Дуэ и по прибытии парохода могут попытаться уйти морем.

Однако практика показывала, что беглецы, как правило, бегут на север: верстах в 30–40 существовало самое узкое место Татарского пролива. Сколотив плот или украв у гиляков лодку, чаще всего беглецы пытались перебраться на материк именно там.

Пришлось докладывать о побеге знаменитой аферистки его высокопревосходительству, просить у него дозволения воспользоваться паровым катером. На нем к месту наиболее вероятного места переправы можно было добраться быстрее всего.

Ляпунов, как и следовало предполагать, от такого известия в восторг не пришел. Однако катер свой дал, пообещав разогнать к чертям и тюремную администрацию, и командиров воинских команд.

Подполковники Тарасенко и Фотенгауэр засели за арифметические выкладки. Если солдат, проверяющий наличие Соньки накануне вечером и видевший ее в доме, не врет (вполне мог и в кабаке просидеть, чем лишний раз ноги бить!), Сонька ушла из Александровского поста в 8–9 часов вечера. При средней скорости пешего хода 4–5 верст в час получалось, что к полудню она имеет фору не менее 30 верст. По тайге, правда, меньше. Между тем конные разъезды, посланные по западному побережью на север и даже на юг, вернулись ни с чем. О чем и было доложено срочно собравшемуся штабу из числа тюремного начальства и армейских офицеров.

– Так-таки никого и не встретили? – допытывался Тирбах.

– Ни единой души! И солдатик-конвойный, который арестанта вел на болота, тоже говорит, что никого не повстречал.

– Солдатик, солдатик, – побарабанил пальцами по карте Тарасенко. Нахмурившись, он повернулся к тюремщикам: – Станислав Иванович, у тебя на болотах арестантские артели есть? Нету? А у тебя, Александр Яковлевич?

– Никакой разнарядки туда людей направлять не было, – нервно зевнул тот.

– Та-а-ак! А у тебя, Александр Иванович, весь личный состав в наличии? – Тарасенко повернулся в Фотенгауэру.

– Кроме посланных в караулы, все на месте! – пожал плечами тот.

– И у меня все, – кивнул Тарасенко и грозно повернулся к старшему конного разъезда: – Значит, солдатика с арестантом встретил, говоришь?

– Точно так, господин подполковник! Арестант по дороге два мешка тащил, провизию для артели. А солдатик конвоировал…

Закончить фельдфебель не успел, подавился отвешенной от души оплеухой.

– Десять суток гауптвахты, мерзавец! Ты у меня еще под трибунал пойдешь! – пообещал Тарасенко. – Это же они были! Где ты их встретил? На карте можешь показать?

– Вот тута, кажись, – неуверенно ткнул пальцем в карту фельдфебель. – Это мы еще туда скакали. А на обратном пути никого не видели…

– Ну еще бы! Дураков нашел! Задурили вам головы и в тайгу подались! Александр Иванович, голубчик! – повернулся Тарасенко к Фотенгауэру. – Бери взвод вместе с этими вахлаками, и по побережью, рысью! А я все-таки попробую гиляков уговорить дать пару проводников и по тайге их погоню!

– Не пойдут они. Рыбу ловят…

– Пойдут! С моей наживкой пойдут! Семенов, пять бутылок водки в корзинку положи.

– Туземцев строго запрещено водкой спаивать! – тихо напомнил кто-то.

– Ничего, отобьюсь потом! – махнул рукой Тарасенко. – Базилов, строй взвод и за мной! Бегом!

⁂

– Все, Софья, обнаружилась пропажа! – Блоха проводил глазами уехавший вперед конный разъезд и перекинул мешки на другое плечо. – В тайгу уходить надо.

– Так они же всему поверили, Сема! – без особой надежды возразила Сонька. – Я и по ровной-то дороге ноженьки в проклятых сапогах сбила…

– Они скоро вернутся, подруга! Начнут опять расспрашивать, присматриваться. Даже если и не заметят нашего машкерада – вернутся и доложат. Выяснится, что никакой артели на болотах нет – и пойдет погоня!

– Сема… А может, ты их подстрелишь, а? – помолчав, предложила Сонька. – Двое же их всего! Стрелять-то, поди, способен?

– Не дури, Софья! Из меня стрелок, как из тебя генерал. В одного, может, и попаду, а второй ускачет. Тогда – виселица верная. Да и не даст ничего это. Начальство, их не дождамшись, поймет: что-то случилось! И опять погоня… Часа два, много три только и выиграем. Нет, в тайгу надо! Может, отсидимся – жрачки у нас много! Пошли!

– Посты поставят по побережью.

– Попробуем пересидеть солдат. Может, подумают, что мы лодку нашли и морем почапали. Нет у нас другого выхода, Софья! Разуйся-ка, я тебе портянки перемотаю… Глубоко в тайгу забираться не станем, главное – ручей найти, али родник.

Беглецы направились в сторону темного неласкового лесного массива. У вековых лиственниц и елей остановились, оглянулись и успели заметить облачко пыли из-под конских копыт, катившееся по побережью в сторону Дуэ.

Сема Блоха перекрестился.

– Пошли, Софья! Веток не ломай, на мягкое не наступай – по корням старайся идти. Мы с тобой сейчас маненько назад возьмем – пусть думают, что мы вперед рвемся. Следопыты из караульных солдат хреновые – молись, чтобы гиляков в проводники не взяли!

⁂

Шли пятые сутки облавы на беглецов. Ушедшие из Александровского и Дуэ два взвода солдат практически оголили поселки, сделали их беззащитными. Из-за нехватки конвойных вывод арестантов на работы был прекращен. Ворота тюрем были наглухо заперты, оттуда перестали выпускать на промысел даже вольняшек. Не пускали в тюрьмы и вольных поселенцев, приходивших туда кто с голодухи за пустой баландой, кто попытать счастья в карточной игре. Тюрьмы, лишившиеся слабеньких денежных ручейков от христорадничающих по поселкам вольняшек и от пришлых игроков, шумели.

Надзиратели опасались заходить в тюремные дворы, а паче чаяния – в камеры. Жены чиновников присылали к его высокопревосходительству делегации, которые истерично требовали вернуть солдат для защиты от возможного бунта в тюрьмах. Генерал Ляпунов дважды в день гонял в полевой штаб нарочных с грозными записками, требовал возвращения солдат и одновременно приложения всех усилий для поимки беглецов. Начальник Тымовской воинской команды подполковник Данилов получил распоряжение передислоцировать в Александровск взвод солдат. Рассматривался вопрос о переброске воинского контингента из Корсаковского поста. Несмотря на все старания Ляпунова, шила в мешке от Приморского генерал-губернатора утаить не удалось. Гродеков пригрозил Ляпунову неполным служебным соответствием и телеграммой в Петербург.

Обросшие без малого недельной щетиной, подполковники Тарасенко и Фотенгауэр нервничали все больше. Они не сомневались, что именно их сделают козлами отпущения. Но что они могли сделать, кроме того, что уже делалось? Пешие и конные патрули беспрерывно циркулировали вдоль побережья на протяжении более 30 верст, паровой катер губернатора днем и ночью сторожил пролив в самой его узкой части. Несколько раз солдаты в море открывали огонь по полузатонувшим бревнам, кучам мусора и водорослей. После того как в тайге две команды солдат-разведчиков едва не перестреляли друг друга, офицеры запретили им без особого распоряжения углубляться в лесной массив. Гиляки-звероловы, на счету которых были десятки пойманных и застреленных арестантов-беглецов, неслышными тенями скользили в таежном полумраке, высматривая следы пребывания человека.

Среди солдат и офицеров крепло убеждение, что Соньке и Блохе удалось ускользнуть морем.

– А что, господа? Очень даже может быть! В первый же день, пока катера здесь еще не было, связали пару бревен, поставили мачту и ушли. Течения в проливе мало предсказуемые – в конце концов, им могло просто повезти!

– Или не повезти: давным-давно потопли, а мы здесь, как слабоумные, мечемся, ждем чего-то…

К исходу пятого дня появились первые обнадеживающие известия. Вышедшие из тайги два гиляка-разведчика подошли к штабному костру и тяжело плюхнулись на землю. Кто-то из младших офицеров попробовал съязвить на их счет, однако один из охотников разжал грязную ладонь, на которой поблескивали две женские заколки для волос.

– Где вы их нашли? – задал кто-то глупый вопрос.

Гиляки пожали плечами: как где? В тайге, нашли, однако…

Заколки оказались не единственной находкой опытных следопытов. Порывшись в березовом туеске для табака, гиляки показали несколько кучерявых русых волосков – они повисли на ветках кустарника. И кусок обглоданного рыбьего хребта – зверь так не ест!

– Еще костер нашли, сапсем маленький. День-два назад горел. Еще гавно нашел, сапсем свежий, шеловешеский. Тоже день-два назад. Приносить сюда не стал, однако…

– Место показать можешь?

– Завтра показать. – Гиляк указал на солнце, прячущееся огненным шаром в облаках по ту сторону пролива. – Сегодня поздно, два или три часа идти туда.

– А найдешь ли то место? Тайга-то большая!

– Гиляк найдет!

Подполковник Тарасенко распорядился накормить охотников от пуза. Уведя в свою палатку, налил, чтоб не увидели ябедники, по стакану разведенного спирта и велел отдыхать до утра.

Сами офицеры уснуть долго не могли: строили планы поимки беглецов.

А утром, еще до восхода, гиляки предложили свой план. Как утверждали охотники, беглецы – нарочно или нечаянно – оказались на звериной тропе, ведущей к солонцам. Впереди у них – старое лесное пожарище, непроходимый, если не считать этой тропы, бурелом и глубокие, скрытые высокой травой овраги.

– Десять солдат со мной пойдут, – распорядился охотник постарше. – Покажу ту стоянку. Много солдат не надо – не пройдут! Оттуда с шумом погоним их по тропе. Арестант от шума бегать будет, как зверь, по той тропинка. А мой племянник отведет другой солдат, побольше, в то место, где тропа на опушку выходит. Там засаду устроить можно.

– А ежели в другом месте выйдут? Отвечаешь, охотник?

– Другой путь с той тропа нету! – заверил гиляк. – Беглец многа уставать будет, многа бояться. По бурелому идти не сможет!

На карте, как с ним не бились, гиляк показать ту опушку не смог. Единственное, чего могли добиться – примерного времени хода до той опушки. Выходило что-то около пяти-шести часов.

– Придется довериться этим детям природы! – переглянувшись с Фотенгауэром, заявил Тарасенко. – Мы с вами, Иван Александрович, по тайге не ходоки – в засаду пойдем.

Офицеры распорядились: 10 минут на завтрак и оправку – и выступаем!

⁂

Костры за несколько дней блуждания по тайге Сема Блоха разжигал только маленькие, из высохшего мха и трухлявых обломков поваленных деревьев – ни погреться, ни каши сварить. Только старую жестянку с чаем и можно пристроить. Сонька жаловалась на озноб, пробовала и бунтовать, и ластиться – Блоха был непреклонен.

– Софья, терпи! Сама в побег рвалась! Много огня – много дыма. Опытный охотник за пять верст в тайге запах дыма учует.

Утром шестого дня Блоха проснулся как от толчка, приподнял голову, сбросил с головы сетку от гнуса – чтобы не мешала слушать. В тайге кто-то был… В привычную пронзительную тишину, которую лишь подчеркивал посвист ветра в вершинах, вплелись какие-то непривычные звуки. В глаза, нос и уши мгновенно набился гнус. Может, показалось?

Нет, не показалось: вот отчетливо донесся далекий выстрел. Сема Блоха мгновенно перекатился к Соньке, потряс ее за плечо. Та застонала, и Блоха почувствовал под рукой крупную дрожь.

– Софья, вставай! Надо идти!

– Куда идти? Темно еще… Сема, дай чайку – хоть теплого. Зябко мне…

Слова Сонька произносила нормальным голосом, только паузы между ними были большими. Пока она говорила, Блоха покидал в жестянку последние тлеющие угольки костра, помочился в нее. Куском коры соскреб пепел, тоже высыпал в банку и с силой зашвырнул ее подальше в кусты. Взвесил на руках изрядно отощавшие мешки – в одном оставался лишь кусок холстины для паруса да пара выструганных лопастей для весел.

Снова кинулся к Соньке. Как ни было жалко, отвесил подруге оплеуху, отчего та медленно, с трудом села.

– Ты чего, Сема?! Сдурел?

– Сдурел, да не сейчас! Раньше сдурел, когда у тебя на поводу пошел, в бега ударился. Слышишь?

Где-то вдали щелкнул еще один выстрел – гораздо ближе, чем первый.

– Погоня, Софья! Выследили нас! Уходить надо! Да вставай же, мать твою!

Сонька с трудом поднялась на ноги, попросила:

– Может, спрячемся где-нибудь? Я совсем идти не могу, Сема…

Как ни поспешал Блоха, но присел на корточки, сдернул с ее ног сапоги, перемотал портянки. Ноги у Соньки распухли так, что дополнительные тряпки не понадобились.

– Пошли! Пошли скорее!

Спотыкаясь и скользя по мокрой от росы траве, побрели вперед. Через несколько минут Блоха сообразил:

– Мы по звериной тропе идем, Софья! В сторону уходить надо…

Свернул в сторону – и тут же скатился в глубокую ложбину, еле выбрался из нее. Одному можно было бы и попытаться, но Сонька не пройдет и десятка шагов. Значит, остается тропа…

Шли около часа, пока небо над головой не посветлело. И тайга вроде как поредела – да это пал прошел несколько лет назад, – догадался Блоха.

Тайга стала мертвой, редкие кустики кое-где только пробивались через толстый слой древесной золы. Самые могучие лиственницы встретили смерть от огня стоя, как солдаты, и теперь расчертили небо обугленными ветками. Деревья поменьше частью попадали, частью зацепились за более стойких соседей и превратили кусок тайги в непроходимые дебри. Нет, там не пройти, не спрятаться…

Беглецы потеряли счет времени, они механически переставляли ноги, изредка останавливаясь и прислушивались. Шум погони не приближался, но и не пропадал вовсе. И это лишь добавляло Блохе мрачные предчувствия.

Вот впереди, в просвете между поредевших деревьев, что-то тускло блеснуло. Неужели море?

Блоха еле сдержал порыв побежать вперед, выбраться на опушку. Сделал Соньке знак стоять на месте, оглянулся. Выбрал походящее дерево, сложил мешки, ружье. Начал карабкаться наверх. Саженях[77] на трех остановился, осторожно выглянул из-за ствола: точно, море! Хотел уже крикнуть Соньке, порадовать – и в тот же момент увидел впереди, примерно в полуверсте, сгорбленную фигурку, перебежавшую от одного куста к другому.

Значит, все было напрасным… И сегодня их гнали по звериной тропе прямо на засаду…

Сонька сидела под деревом и, казалось, дремала.

– Вставай, девонька! – Блоха подал ей ружье. – Конвоируй меня к морю!

Мешок с парусом и лопастями он забросил в кусты.

Сонька подняла на него понимающий взгляд, ничего не сказала.

– Пошли, Софья! Солдат увидишь – бросай ружье, подымай руки, кричи, что сдаешься…

⁂

– Братцы! – фельдфебель на карачках пробирался вдоль залегшей цепи караульных. – Братцы, сколько же мы мук из-за этих нехристей поганых вынесли! Зуботычин, пинков. Это как же, братцы? Выйдут сейчас из лесу, заарестуем – опять пешком в пост веди! Их высекут, а нам-то за что такие муки? Братцы, пока охфицеров рядом нету – давай-ка их на поражение, залпом!

Глава девятая

(июль 1903 г., о. Сахалин)

Роль будильника в выделенной Агасферу казенной квартире исправно исполнял его учитель японского языка, он же телохранитель, камердинер и приставленный для пригляда агент японской разведки Ямада.

Часов у него Агасфер никогда не видел – ни карманных, ни настенных ходиков, ни настольных – что не мешало японцу ежедневно вставать ровно в половине шестого утра и будить весь дом своими гимнастическими упражнениями. Он прыгал и скакал по своей комнате, взбегал по стенам практически до потолка, отчего внутренние перегородки из выдержанной лиственницы глухо гудели, а с потолка решительно всех комнат белым снежком слетал мелкий известковый порошок. В довершение ко всему некоторые из ударов и кульбитов японца создавали резонансные колебания в головной спинке железной кровати Агасфера, отчего металлические шарики, дуги и прочие украшения тоже начинали издавать какие-то звенящие звуки.

Вытерпев первую неделю и выслушав тактичное, но полное ядовитых жалоб пожелание соседки по дому, супруги бухгалтера управления Меркушева, Агасфер попытался умерить пыл Ямады, указав ему на то, что когда-нибудь от его прыжков и ударов рассыплется весь дом. Ямада извинялся, кланялся, обещал умерить пыл, но гимнастические упражнения делать не прекратил, объясняя это непременным атрибутом своего японского бусидо[78]. Более того, он вежливо рекомендовал своему хозяину, Бергу-сан, присоединиться к этим упражнениям, поддерживающим силу духа в каждом мужчине. Агасфер посчитал, что силы духа для изучения японского языка у него вполне достаточно, и от предложения, соблюдая ту же восточную вежливость, отказался.

Видя тщетность своих усилий по обузданию бусидо, он подумал и отправил своему деловому партнеру, приморскому коммерсанту Якову Лазаревичу Семенову, длинную телеграфную депешу с необычным заказом. Заказ был незамедлительно выполнен, и с ближайшим каботажником из Владивостока на имя Берга был доставлен огромный, по размеру стены дома, прочный кожаный матрац, набитый конским волосом. Агасфер велел японцу закрепить матрац на стене и впредь бегать только по нему.

Матрац глушил силу ударов и беготни по нему, но не слишком сильно, однако известка с потолка падать вроде бы перестала. Что же касается проклятой кровати, то она продолжала резонировать при гимнастических упражнениях японца – но к этому времени Агасфер уже свыкся с ранними побудками и даже начал находить в них определенный смысл. Он вставал и шел в столовую, где под непрекращающиеся, слегка приглушенные звуки ударов и прыжков получал от стряпухи свой завтрак – яичницу с беконом и большую кружку кофе с молоком.

От поварских талантов японца он вежливо, но твердо отказался сразу после приезда на Сахалин: Ямада предлагал ему исключительно японскую кухню – сырые и полувареные овощи и рыбу – если и не сырую, то сваренную, по мнению Агасфера, в явной спешке. Переговорив с мадам Меркушевой, он добился от нее согласия на кулинарную помощь бухгалтерской стряпухи – тем более что Меркушевы вставали гораздо позже своего соседа (надворная советница, по наблюдениям Агасфера, вообще поднималась после полудня).

После завтрака, выкурив неизменную «манилу», Агасфер звал японца в кабинет, на очередной урок японского языка. Попытки Ямады перенести уроки в пустую комнату, занимаемую им, и сидеть при этом на тонких циновках, с подвернутыми ногами были Агасфером категорически отвергнуты.

Занятия занимали около двух часов. После чего учитель и ученик не менее двух минут обменивались взаимными поклонами и словами благодарности за терпение, внимание и прилежание. Нынче же, глянув на отрывной календарь и сообразив, что исполнился ровно месяц его пребывания на Сахалине, Агасфер немного задержался – чтобы поинтересоваться мнением Ямады относительно своих успехов в изучении японского языка.

– Только без комплиментов, Ямада-сан! – попросил Агасфер. – Скажите мне честно, прошу вас!

– И вы, Берг-сан, и я, как ваш скромный учитель, значительно продвинулись в изучении японского языка. На мой взгляд, вы подходите к этому делу достаточно серьезно и работаете, как говорят у русских, не из-под палки. Большая трудность и объем материала, который вы осваиваете ежедневно, не дают возможности увеличить продолжительность занятий. Два часа напряженной работы – это как раз то время, после которого внимание ученика начинает притупляться.

– Спасибо, Ямада-сан.

– Со своей стороны, я могу лишь предложить добавить к нашим занятиям еще один час – но после значительно перерыва. Например, в вечернее время – если вы того пожелаете, конечно! Осмелюсь заметить, что вечера у вас свободны: вы не посещаете друзей, не ходите в театры, которых здесь, впрочем, и нет. Но острой необходимости, рискну повторить, в увеличении интенсивности наших занятий я не вижу.

Агасфер вздохнул с облегчением: еще час занятий японским языком – это было бы слишком!

– С другой стороны, насколько мне известно, в самое ближайшее время в наших занятиях наступит перерыв, – продолжил с неизменным поклоном японец. – А если ваш старый друг решит взять вас с собой, то этот перерыв будет еще больше. Правда, в этом случае вы, Берг-сан, получите редкую возможность совершенствовать свои познания в японском языке, будучи… э-э, как это лучше сказать по-русски… вот! Будучи окружены им!

– Погодите, погодите, Ямада-сан! Вы начали говорить загадками! Какой старый друг? Откуда он тут возьмется? И куда он может взять меня?

– Простите меня, Берг-сан, но мне не хотелось бы уподобляться старой бабе, которая разносит непроверенные сплетни. Имейте немного терпения – и вы сами все скоро узнаете. Тем более что я слышу звуки подъехавшей к дому коляски. Вам пора на службу, Берг-сан!

Поняв, что из странных намеков японца больше выжать ничего не удастся, Агасфер распрощался с ним и отправился на службу.

Прожив на Сахалине всего лишь около месяца, Агасфер обнаружил, что он быстро привык к особенностям здешнего быта. Многое из того, что поражало его в первые дни и даже часы, стало таким обыденным, что порой, анализируя события, происходящие вокруг него, он удивлялся, почему не обращал на это внимание в своей прежней жизни.

Взять, к примеру, тех же ссыльнопоселенцев. Охрана тюрем всячески старалась не пустить их в душные и вонючие камеры. А те норовили пробраться в узилища за котелком баланды для себя, а возможность унести ведерко этой пищи для прокорма детей или скотины считали фартом. Десятки домов и хижин в постах и поселках, стояли пустыми и незаселенными. Они и строились-то вышедшими на поселение каторжниками не для проживания, а для галочки в тюремной бухгалтерии. Так дети, увлекшись, целыми днями строят из щепочек, прутиков и песка с глиной кукольные домики – чтобы к вечеру или при первых признаках непогоды бездумно бросить результаты своего труда, а на следующий день начать все заново.

Так то дети со своими щепочками для кукольных городков – а построй-ка избу из трех-четырехсаженного листвяка, тяжелого, как камень. Да еще оформи заготовку леса в конторе, сруби дерево за несколько верст, притащи его на отведенное для домообзаводства место. Притащи на себе, а потом и спи на нем, чтоб не сперли твои же соседи, такие же вольные поселенцы. Потрать год-два на возведение избы, набей кровавые мозоли на распиловке тех же лиственных лесин, заготовь тесу на крышу – и все для того, чтобы надзиратель из конторы смотрителя, приглашенный на место завершившейся стройки, отметил в своем журнале: «каторжный Петров, домообзаводство завершено такого-то числа такого-то месяца такого-то года».

Зачем сей сизифов труд, если в жить в таком домике, а паче чаяния нести в него сколоченные лавки и столы, купленные на последние копейки чайники, ведра и кастрюли и прочие хозяйственные принадлежности все равно было нельзя: оставленное без присмотра добро здесь крали моментально. Не соседи, так в изобилии фланирующие по улочкам и переулкам бродяги – такие же ссыльнопоселенцы. Не раз и не два в первые дни жизни на Сахалине Агасфер удивленно провожал глазами «вольных жителей» острова, обремененных мешками со скарбом, бредущих в поисках любой работы. Работы, которую поселенцам на острове было найти труднее, чем зарытый кем-то клад.

Выходящим на поселение каторжникам, уже отбывшим наказание, предусматривалась выдача в кредит домашней птицы, иногда коровенки, а если повезет, то лядащей, списанной с казенной конюшни лошаденки. В списке выдаваемого для домообзаводства значились также семена злаков и огородных растений. Выделялся им и земельный участок для выращивания зерновых.

Осваивая службу смотрителя поселений, Агасфер несколько дней изучал кипы инструкций, разъяснительных записок и распоряжений, многие из которых были украшены витиеватой подписью начальника Главного тюремного управления Галкина-Враскова, вглядывался в портрет «великого тюремного реформатора России», украшающий резиденцию смотрителя.

Без малого полвека назад Галкин-Врасков совершил вояж в Западную Европу, где пробыл два года, посвятив их главным образом изучению тюремного дела на Западе и тюремного вопроса вообще; результатом было издание им труда «Материалы к изучению тюремного вопроса».

Поставленный в 1879 году во главе учрежденного государем Главного тюремного управления, он действительно провел ряд реформ в тюремном деле. Были преобразованы тюремные штаты – с улучшением материального и служебного положения служащих, учрежден ряд инспекций в 20 губерниях, построены несколько образцовых тюрем, введен обязательный труд среди арестантов и многое другое. Кроме того, автором был подготовлен обширный материал по отмене ссылки в Сибирь и на остров Сахалин.

Все в труде Галкина-Враскова было умно, продумано, обосновано, но, увы, столь же далеко от реальной жизни, как, скажем, указание отрастить людям крылья.

Галкин-Врасков предлагал ряд мер «в целях более прочного заселения острова»: семейным каторжанам разрешить проживать вне тюрьмы с целью содействия «в свободное от казенных уроков время устройству оседлости и хозяйства собственной семьи». Семьям, «добровольно последовавшим за ссыльнокаторжными, – писал он, – необходимо давать в постоянное пользование земельные участки, а крестьянам из ссыльных, детям ссыльных мужского пола, приписанных к сельским обществам, при их желании остаться на острове получить подворный надел от 5 до 15 десятин на душу».

Не пожалев времени и собрав десятка полтора поселенцев, которые, согласно доносам надзирателей, «злостно сожрали выданный им семенной фонд ржи и картофеля, чем было нагло попрано указание начальства», Агасфер вместе с ними отправился за околицу поста, на осмотр выделенных мужикам земель. Вместе с ним, подпихивая унылых злодеев в спины и суля им всех чертей, гурьбой пошли надзиратели и даже писари смотрительской конторы.

«Благосклонно» выделенные участки на деле оказались таежными опушками, густо заросшими не только травой и невыводимым бамбуком, но и мощными осинами, лиственницами и елями. Даже далекому от земледелия чиновнику было совершенно очевидно, что, прежде чем посадить на этих участках что-то культурное, следовало выкорчевать десятка три деревьев и уйму мощных кустарников, вывести заросли бамбука, вспахать и удобрить твердую как камень глинистую землю.

Отведя надзирателей в сторонку, Агасфер попытался втолковать им надуманность обвинений поселенцев в злоумышлении.

– Работать, подлецы, не желают! – чуть ли не хором реагировали те на все его доводы.

Потеряв терпение, Агасфер вынул из портмоне пятирублевую ассигнацию и протянул одному из надзирателей:

– Будем считать это авансом, милейший! Я, в порядке эксперимента, заплачу еще столько же, если вы с двум-тремя товарищами сумеете расчистить и вспахать вот этот клин, удобрить его, а по нынешней осени показать мне выращенный урожай! Не сумеете – не обессудьте: деньги придется вернуть! Ну как?

Надзиратель, протянувший было руку за деньгами, быстро ее отдернул:

– Никак сие невозможно, ваше высокоблагородие!

– Ну почему же?

Надзиратель обернулся. Торопливо посчитал что-то на пальцах и доложил:

– Потому как тутока артельно требуется спилить и выкорчевать 29 стволов толщиной не менее 12–15 вершков, выкопать корни, будь они неладны. На каждое дерево, считай, дня два уйдет. А кусты? А бамбук проклятые? Нет, ваше-бродь, не возьмусь!

– А чего ж мы с этих «подлецов» спрашиваем? Да вы поглядите, господа! Один другого тощее и слабосильнее, не вам чета! Им и за неделю с одним деревом не справиться!

– Ежели артельно, все равно попробовать можно, – стоял на своем старший писарь. – Всем миром навалиться – недели за четыре поле очистить можно! Хотя…

– Пахать не на чем? – догадался Агасфер. – И время упущено, июнь кончается. Кстати, господа, а когда этим поселенцам участки выделили? Семена?

– Семена на «Ярославле» только вместе с вашим высокоблагородием привезены, – буркнул писарь. – Тогда ж и землю расписали им – чего расписывать раньше, ежели неясно было насчет семян?

– И что же им делать теперь? Семена до будущего года хранить? А есть что?

Агасфер не ругался, говорил благожелательно, чертей, в отличие от прочего начальства, не сулил. И «свита» осмелела, стала осторожно поругивать высокое начальство в Петербурге: на бумаге, мол, все легко получается!

– Вам бы с Ландсбергом, ваш-бродь, потолковать, с инженером окружного управления! – посоветовал ему на обратном пути в контору помощник смотрителя участка. – Он хоть и каторжник бывший, а человек понимающий! Не любят его у нас, но… Головастый, не отнимешь! Может, присоветует что-нибудь…

– Что же он может тут присоветовать, господа?

– Он на пол-острова, почитай, работы развернул. И пристань строит, и дороги бьет, подряды на строительство взял, на лесозаготовки… Арестантов на него, почитай, две тюрьмы работает! «Уроков»[79] у него уйма – может, и наших два десятка вахлаков пристроит, а?

Агасфер задумчиво кивнул: встреча и знакомство с Ландсбергом входили в его планы. А тут и повод появился!

На полдороге в пост Агасфер передумал возвращаться в смотрительскую контору, традиционно осаждаемую толпой поселенцев с прошениями в руках, и направил стопы в окружное полицейское управление.

Прошения, кстати, были на редкость однообразны: просили выдать бабу для домообзаводства. В этом вопросе Агасфер помочь никак не мог: распределением женского контингента занимался не он. Да и не по душе ему была «раздача» женщин-арестанток.

Едва попав на Сахалин и впервые столкнувшись с «бабьими просителями», он воспринял подобные прошения как физиологический каприз. И несколько раз пытался убедить ходоков взять вместо «хозяйки в дом» корову, либо пару поросят – благо каботажное судно из Николаевска нынче, всем на удивление, доставило на остров десятка три буренок и несколько огромных ящиков с визжащим свиным поголовьем.

Однако большинство поселенцев категорически отказывались от скотины и требовали «бабов».

– Вот чудак-человек! – искренне удивлялся поначалу Агасфер. – Да ведь ты пьяница, игрок – зачем тебе подруга? А от коровы молоко будет! Свиней, откормивши, забьешь и мясо продашь с выгодой…

Поселенцы отвечали:

– Коровенку взять – хорошо, конечно! Однако, господин начальник, невыгодно! – и начинали загибать корявые пальцы: – Во-первых, николаевские коровы нераздоенные, от иной и пары стаканов молока за день не получишь. Во-вторых, за корову выплачивать казне надо. Стало быть, не отойдешь от нее, проклятой, на выпас одну не выпустишь! Того и гляди, зарежут бродяги да беглые – и без коровы останешься, и с долгом. А то и сам без головы окажешься, коли заступаться полезешь. Свиньи – то ж самое, к тому же одну траву с сеном жрать не станут, проклятые! А баба – совсем другое дело! И за домом присмотр, и огородишко разведет во дворе какой-никакой. Щей, опять же, наварит… А то и на «фарт» пустить можно, особенно если не кривая, не косая и не старая – все копеечка в дом побежит! И платить в казну за нее не требуется… Не, господин начальник, баба куда лучше коровы-то!

Именно поэтому на Сахалине поселенцы обивали пороги контор – от губернаторской до акушерской с бесконечными прошениями о «выдаче им женского сословия».

⁂

На крыльце полиции Агасфер был встречен выскочившим опрометью Федором Федоровичем фон Бунге с местной «газетой» в руках.

– Слышали новость, Берг? – Бунге взмахнул «газетой», отчего несколько телеграфных ленточек, ее составляющих, отвалились и помчались по ветру.

Пришлось вместе с Бунге и полицейским-караульным, на потеху всей улице, гоняться за «новостями». А одну из ленточек, занесенную на дерево, и вовсе снимать с помощью сбежавшихся мальчишек.

Газеты как таковой на Сахалине, разумеется, не издавалось: по желчному замечанию того же Бунге, слишком мало газетчиков в России совершали преступления и попадали в каторгу. Небольшая типография, организованная тщанием предыдущего губернатора Мерказина, наличествовала. Типография была укомплектована тремя типографскими рабочими (двумя убийцами и одним грабителем) и даже метранпажем, попавшим в каторгу за поджог и нанесение телесных повреждений. Но, увы, для издания полноценной газеты этих кадров было все же маловато, и скучающие чиновники нашли выход из положения: на большой лист бумаги газетного формата наклеивали ленты телеграфных новостей, приходящих по подписке на остров. Рано утром метранпаж Савельев по дороге в типографию заскакивал в телеграфную контору, а затем с охапкой лент мчался обратно и с помощью клея создавал единственный экземпляр местной «газеты».

Первыми читателями этого издания (не считая метранпажа) были его высокопревосходительство генерал Ляпунов и его дражайшая половина, а уж потом и остальные: вице-губернатор фон Бунге и прочие чиновники управления островом, в строгом соответствии с их чинами, исполняемыми должностями и общественным весом. Далее «газета» приходила к читателям столичного и Дуйского постов, и только на следующее утро с оказией отправлялась в Тымовское и Рыковское селения. Корсаковский округ сего плода цивилизации был лишен по причине большой отдаленности – впрочем, в посту Корсаковский была своя почтово-телеграфная контора. Однако, по ехидному утверждению того же Бунге, тамошние чиновники и офицеры предпочитали читать и перечитывать исключительно этикетки на водочных бутылках из Колониального фонда.

Когда суета с ловлей газетных завершилась, фон Бунге, отдуваясь, вынужден был вернуться в кабинет, чтобы приклеить едва не утерянные строчки. Агасферу ничего не оставалось, как последовать за ним.

– Вот, читайте! – ткнул Бунге перепачканным клеем пальцем в начало первой страницы.

Склонившись над его плечом, Агасфер прочел сначала телеграфное сообщение об открытии регулярного железнодорожного движения по самой длинной в мире колее Петербург – Владивосток – Порт-Артур. Это стало возможным, когда Китайско-Восточная железная дорога, проходящая через Маньчжурию, была принята в постоянную эксплуатацию[80]. Начало регулярного движения ознаменовало собой также ввод в строй Великого Сибирского пути на всем его протяжении – хотя в рельсовой колее была небольшая водная «проплешина»: через Байкал приходилось переправлять поезда на специальном пароме.

– А теперь читайте это! – Вице-губернатор указал на заметку, помещенную рядом, – из нее следовало, что военный министр Куропаткин следует со своей свитой из старших офицеров на спецпоезде на Дальний Восток, чтобы нанести визит вежливости в Японию.

– А вот этого, батенька, в нашей «газете» нет! – И фон Бунге с торжеством извлек из кармана конверт с расшифрованным текстом секретной депеши на имя Ляпунова. – По прибытии во Владивосток Алексей Николаевич Куропаткин, пересев на крейсер «Аскольд», направляется в Токио. А уж после Японии намерен посетить Сахалин![81][81]

Вот это была новость так новость!

Так вот что имел в виду японец Ямада, поминая некоего старого друга!

Откуда же у него все эти сведения? И про старого друга, и тем более про визит Куропаткина на Сахалин?

Агасфер не раз поражался всеведению Ямады, хотя тот и из дома-то почти никогда не выходил, разве что лишь для посещения местного базарчика, где покупал свежую рыбу и кой-какие овощи. И тем не менее он часто оказывался в курсе всех последних островных (и не только!) слухов и сплетен. Единственной нестыковкой у японца было то, что Куропаткин может взять Агасфера с собой. Если имелось в виду включение в состав делегации, то как это можно было сделать, ежели Японию Куропаткин собирался посетить прежде Сахалина? Конечно, могущественному военному министру ничего не стоило по прибытии во Владивосток вызвать к себе Агасфера. Или организовать такой вызов, оставаясь в стороне. Но такое приглашение могло породить массу вопросов и, в конечно итоге, «расшифровать» Агасфера. Или японец имел в виду нечто другое?

– Его высокопревосходительство уже в курсе, разумеется, – продолжал фон Бунге. – И намерен сегодня же на расширенном совещании обсудить меры по подготовке к столь знаменательному событию. Вы, господин фон Берг, разумеется, тоже приглашены в резиденцию Ляпунова к трем часам пополудни. Рекомендовал бы вам продумать и внести свои предложения по устройству торжественных мероприятий в рамках этого визита.

– Не рано ли тревогу бить, Федор Федорович? – пошутил Агасфер. – Времени-то до визита господина военного министра – уйма. Ему до Владивостока неделю, не меньше, ехать! Там еще неделю положим на всяческие официальные мероприятия – кстати, он может и Порт-Артур до нас обревизовать. Потом Япония – дней десять, особенно учитывая страсть Алексея Николаевича к рыбалке.

– К рыбалке? С удочкой? Вы шутите, Берг! Какая может быть удочка, когда такие дела на Дальнем Востоке творятся?!

– Покойный государь Александр III, обожавший рыбалку, однажды в сердцах рявкнул на министра, осмелившегося напомнить ему про прибывших в Петербург и ожидающих аудиенции послов. Знаете, что он сказал? Когда русский царь рыбу ловит, Европа может и подождать!

– Ха-ха! Это не анекдот, Михаил Карлович?

– Думаю, что нет. Нечто подобное из уст государя я лично слышал в Ливадии – тогда он опробывал новые блесны от Фаберже, – хмыкнул Агасфер. – Но масштабы у этих «рыбаков», конечно, несравнимы! Алексей Николаевич, насколько я его знаю, никогда бы не позволил себе сказать такое, даже в шутку.

– А вы настолько близко знакомы с военным министром? – осторожно поинтересовался Бунге.

– Был когда-то знаком, – вздохнул Агасфер. – Но мы давно не виделись. И право, даже не знаю – соизволит ли Алексей Николаевич узнать старого знакомого?

Свой «козырь» в виде личного автографа военного министра он решил пока попридержать.

– Боже мой! Я и предположить не мог, в каких сферах вы вращались в столице! – всплеснул руками фон Бунге. – Вы позволите сообщить о вашем знакомстве нашему «судебному генералу»?

– Не стоит, Федор Федорович! Право, не стоит. Я же говорю: много времени прошло. И вообще: надо ли мне лезть в подготовку торжественной встречи и прочие дела, Федор Федорович? Господина военного министра, судя по всему, на Сахалине будут интересовать чисто военные аспекты дела. Не каторгу же он, простите за прямоту, инспектировать едет! А оборонные вопросы в случае открытия военных действий с Японией – совершенно не моя епархия.

– Забудьте вы про войну с Японией! – досадливо отмахнулся Бунге. – Никакой войны не будет. А если и будет, то Сахалин боевые действия, уверен, не затронут. Его высокопревосходительство думает так же. И его мнение разделяет все высшее военное руководство империи. Кроме того, существует международная конвенция, в одном из параграфов которой четко сформулировано: местности, употребляемые для ссылки и наказания преступников, не могут являться театром военных действий, не подлежат вторжению неприятеля и «застрахованы», таким образом, от всяческой оккупации!

– Я уже слышал про это от нашего генерала, – кивнул Агасфер. – Вот только Япония не подписала в свое время именно этот пункт Конвенции. Слыхали? Ладно, Федор Федорович, на совещании я непременно буду, но свои опасения насчет Японии высказывать не намерен. Вы удовлетворены?

– Более чем, – улыбнулся Бунге. – А чем думаете заняться до совещания? Я спрашиваю на тот случай, если вдруг срочно потребуетесь его высокопревосходительству.

– Если вы, Федор Федорович, не сообщите Ляпунову о моем личном знакомстве с Куропаткиным, то и не потребуюсь, – подмигнул Агасфер. – Представьте, я намеревался сегодня поближе взглянуть на нашу знаменитую Соньку Золотую Ручку. Говорят, она сильно изменилась после своего возвращения на Сахалин из Приморья. И вообще, как-то странно получается, Федор Федорович! В старых ее делах пытаюсь копаться, в том числе и в тех, где ее участие не доказано, – а саму ее и не видал близко, не разговаривал с нею!

– Сонька изменилась? – фон Бунге бросил на собеседника быстрый взгляд. – Людям с течением лет свойственно меняться. Могу засвидетельствовать как человек, наблюдающий за этой особой полтора десятка лет, если не более. Да, батенька, это вам уже не та изящная аферистка, никогда не желавшая о мокрухе и слышать. На моих глазах, можно считать, росли ее цинизм и ненависть к людям – а чего другого можно было ожидать после полученных плетей и почти трех лет лет в кандалах в одиночке? Одно время квартировала снова с Богдановым, когда того из лечебницы выпустили. В Корсаковском купила две брошенных избы на окраине поста, одну разобрала и пристроила к другой – получился большой такой «особняк». В одной половине жила с Богдановым, а в другой знаменитую «Квасную» устроила, и, по слухам, номера для краткосрочных «свиданий» любителей с детьми-малолетками. А избу напротив занимала ее свита, дружки Богданова, пять или шесть варнаков, один страшнее другого. Видимо, держала их под рукой на всякий случай… Мы все тогда делали вид, что «хуторка» этого как бы и не существует. Так что, батенька, если бы вы надумали посетить Соньку с неприятными для нее расспросами в те далекие времена, я бы посоветовал вам прежде привести в порядок свои земные дела.

– А потом что?

– Потом полный срок наказания у Соньки кончился, и она и перебралась в Приморье, как свободная крестьянка. Остров перекрестился, право! Думали – насовсем. Ан нет, вернулась! Не пожилось ей в Приморской области отчего-то. Правда, врать не стану – другой она вернулась. Злоба, конечно, в глазах полыхала – но как у гадюки, у которой зубы ядовитые повырвали. И снова к Богданову прислонилась…

– А куда делся прежний ее сожитель – как его? Блоха?

Собеседник украдкой поглядел на часы.

– Михаил Карлович, ей-богу, нашли же время старые дела ворошить!

Агасфер понимал, что новость о прибытии на остров Куропаткина отодвинула все прочее на задний план. Бунге хотелось куда-то мчаться, передавать новость всем встречным и поперечным, высказывать мнение и строить предположения. До Соньки ли?

Однако Агасфер был настойчив и понимал, что после совещания у «судебного генерала» все на острове пойдет кувырком, каждый получит массу конкретных поручений. И тогда и вовсе ни до кого не достучаться. А после визита Куропаткина начнется долгое смакование подробностей, поиск крайних в случае возможного конфуза, и так далее – это время тоже выпадет.

Агасфер вздохнул и уселся в кресле подобнее, игнорируя укоризненный взгляд вице-губернатора:

– Федор Федорович, я прошу у вас десять минут вашего драгоценного времени. После этого я надолго, даю слово, отстану от вас со своими вопросами про Соньку. Никто, кроме вас, не знает о ней столько, сколько вы!

– Хорошо! Из уважения к вам – 15 минут. Но потом – не обессудьте, Берг! Ну не простит меня губернатор, ежели узнает, что я перед визитом военного министра всякой ерундой занимаюсь! Спрашивайте! И приготовьте бумагу и карандаш.

– Спасибо. Так куда делся прежний сожитель?

– Записывайте: подполковник Тарасенко, доктора Сурминский и Перлишин. Подполковник расскажет вам про окончание эпопеи с первым побегом Соньки. Медики поведают, на каком основании они освободили тогда Соньку от плетей, – Бунге хихикнул. – Вот вам приготовленный список бывших майданщиков, а ныне – добропорядочных граждан и коммерсантов. Далее Шурка-Гренадерша: несколько лет назад ей пытались вырезать язык – полагаю, что тут без Соньки тоже не обошлось. Но, слава богу, Шурка наша как-то вырвалась из рук варнаков, убежала. Сколько лет прошло – а без топора нынче она даже в отхожее место не ходит. С ней тоже поосторожнее, Берг: после попытки заставить ее молчать Гренадерша несколько тронулась умом. Попробуйте потолковать с арестантом-тачечником Пазухиным, ежели жив еще. Трех его дружков – Черношея, Марина и Кинжалова – по приговору суда повесили, а Пазухин бессрочную каторгу получил и первые пять лет прикован был к тачке. Всех четверых сдала по делу об убийстве лавочника Никитина не кто иной, как Сонька.

– Это что за наказание такое – к тачке приковывать? – поразился Агасфер.

– Это вы, инспектор Главного тюремного управления, у меня спрашиваете? – в свою очередь поразился фон Бунге.

– Вы не сказали про первого сожителя Соньки, про Блоху, – напомнил Агасфер.

– Настолько мерзкая история, что не хочется даже и говорить, – признался собеседник. – Засекли его до смерти с подачи Соньки. Об этом вам Комлев, каторжный палач, мог бы рассказать… Далее – Степан Богданов, нынешняя «пассия» Соньки. Два раза она с ним сходилась. Первый раз – до убийства им хозяина своего, после чего он в лечебницу надолго попал. Потом доктора подлечили его временное умопомешательство – выпустили на волю. Глядь – а Сонька снова с ним! К такому упырю подходить страшно – а она с ним жила… Собственно, там у них какое-то странное сосуществование. Конечно, Сонька боится его, но выхода у нее в то время не было. «Головка» каторжанская хотела с ней счеты свести – за Сему Блоху и четверых «иванов», ею сданных по делу Никитина. Ходили слухи, что у нее и пятый «иван» на совести – тот, с кем она Лейбу Юровского ограбила и убила. Но единственная свидетельница того убийства помешалась – Ривка Юровская. Сумма добычи – по тому делу – умопомрачительная! Но сколько именно пропало – не знает никто! Кроме Ривки, конечно – а как сумасшедшей верить? Все, Берг!

– Что ж, спасибо! – Агасфер сложил лист бумаги с пометками и спрятал ее в карман.

– Да! Совсем из головы вон – Ландсберг, батенька! Непременно поговорите с Ландсбергом! У него, по слухам, тоже была стычка с Сонькой, уже после ее возвращения из Приморья. Ни причины, ни повода никто не знает. Бог даст – может, Ландсберг вам и расскажет. Но верится, честно признаться, слабо. Да и зачем вам все это? Нынче Сонька тише воды, ниже травы. Крещение приняла, в православие перешла. Живет одна, всех дружков-сожителей – побоку. Ни к кому не ходит и к себе никого не пускает. Не удивлюсь, если спятила тоже… А может, и хитрость очередная – от Соньки всего и всегда можно ожидать. Только в церковь и ходит…

Ретроспектива 9

(1889–1890 г., о. Сахалин)

Тюфяков в «холодной», куда после побега определили Соньку Золотую ручку, не полагалось. Однако, вопреки уставу, тюремщик вечером не поленился сходить на конюшню и велел двум арестантам-конюхам принести попозже в женскую тюрьму по охапке сена.

– Не вздумай, девонька, проболтаться про мое послабление! – предупредил надзиратель Соньку, забрасывая в одиночную камеру душистое сено – словно кусочек жаркого лета в осклизлую сырую полутьму попал. – Ух ты, а дух-то, дух-то от него какой!

Сонька будто и не переживала насчет завтрашнего своего судного дня: не вставая с нар, перевернулась на живот, положила подбородок на сложенные ковшиком ладони и с интересом поглядела на пожилого вертухая с грубым, словно наспех вырубленным топором нечистое, с вывернутыми ноздрями лицом. Вертухай мял в ладонях и нюхал клок сена с таким восторгом, словно не сухую траву, а парфюм редкостный. Вывернутые ноздри шевелились, брови так и скакали по физиономии – Сонька даже прыснула, как девчонка.

Услыхав смешок, надзиратель опомнился, лицо снова каменным сделал:

– Дура ты! Надсмешки строишь – вот я на тебя завтра погляжу, как ты перед Комлевым[82] смеяться будешь! К ним с душой, а они! – Вертухай махнул рукой, повернулся к двери камеры.

– Да ты не обижайся, господин начальник! – попросила Сонька. – Я с детства такая смешливая! А тебе – спасибо за заботу!

– «Спасибо»! – передразнил надзиратель, однако уходить не спешил, топтался на пороге. – У тебя есть чем ироду-то нашему поклониться, Комлеву? Пятнадцать плетей – это не меньше рублевика надоть!

– А зачем? И так отхлещет, и этак…

– Не скажи, девонька! – хмыкнул надзиратель. – Комлев у нас палач еще тот! Захочет – и к замаху не подкопаешься, и звук удара страшным будет – а человек после 40–50 плетей с «кобылы»[83] своими ногами уходит. А не «подмажешь», не поклонишься копеечкой – с трех ударов до костей прошибет! Тады после 15 плетей месяц в больничке отходить будешь! Так есть у тебя «хрусты»-то? Али подсказать кому, чтобы к Комлеву подъехал с подношением?

– Ни денег у меня нету, ни друзей-родственников, дядя. А единственный дружок мой в лазарете лежит. Семой Блохой прозывается… Даже и не знаю – живой ли?

– Ну, сама гляди, девонька. Я тя предупредил, а там как знаешь! – услыхав про отсутствие денег у арестантки, вертухай тут же потерял к ней интерес. Дверь за ним громко захлопнулась. Скрежетнул замок.

Свернувшись калачиком на нарах, Сонька всю ночь не спала – так, вздремывала иногда. Много думала, беспокоилась за свою «казну»: в последний момент перед поимкой, когда Блоха велел вставать и идти на солдатскую засаду, успела она сунуть узелок с деньгами в небольшую ямку и прикрыть ее широким плоским камнем. Деньги были немалыми – теми самыми, что отвалил ей норвежский китобой за «золотоносное месторождение», 25 тысяч рублей. Сонька не сомневалась, что приметный камень она найдет – вот только как добраться до той опушки? Выход за околицу поста ей и раньше был запрещен, а теперь, надо думать, присмотр будет усилен…

Рано утром явился вчерашний вертухай. Собрал сено, продолжая восторгаться его легким травяным духом, унескуда-то. Велел собираться в надзирательскую, на экзекуцию, где уже поджидали зрелища десятка четыре арестантов и все свободные от службы тюремщики. Смотритель Александровской тюрьмы Тирбах громко зачитал вчерашний приказ губернатора: за попытку побега, пресеченную действиями караульной и воинской команд, виновные приговаривались к наказанию плетьми. Софье Блювштейн, согласно ее принадлежности к женскому полу, – 15 ударов. Семену Блохе, после его выздоровления от ран и выписки из лазарета – 40 ударов.

Пока зачитывали приказ, Сонька без особого страха озиралась по сторонам. Реплики собравшихся поглазеть на порку вызвали у нее кривую улыбку. Найдя глазами присутствующих здесь же по уставу докторов, Сонька сделала жалобное лицо, припоминая горячий шепот дважды раненого Семы Блохи. Пока их везли в телеге в поселок, тот, несколько раз приходя в себя, шептал ей:

– Дохтура завсегда против порки, Софьюшка! Особенно – ежели женский пол к плетям приговаривается. Придумай болезнь какую себе, гляди жалобно – может, и освободят тебя от наказания…

Смотритель, покашляв, поглядел со значением на докторов Александровского тюремного лазарета Сурминского и Перлишина:

– Согласно Уложению о наказаниях, наказуемый перед экзекуцией подвергается врачебному осмотру – на предмет способности перенесения им оной процедуры. Господа, прошу вас исполнить свой долг! Развязать ей руки!

Растирая затекшие кисти рук, Сонька, повинуясь жесту докторов, подошла к ним ближе. Сидевший с краю Перлишин со значением произнес:

– Софья Блювштейн, рождения 1846 года, иудейского вероисповедания. Имеете ли заболевание, могущее явиться препятствием для телесного наказания плетью?

– Здорова я, господин доктор, – поклонилась Сонька и, заметив явное сожаление в глазах докторов, добавила: – Только вот нынче «чижолая» я… На сносях, то исть.

– Давно ли?

– Седьмая неделя пошла после задержки, господин доктор, – речь Соньки было не узнать – она говорила по-простонародному.

Доктора переглянулись, пошептались, и Сурминский объявил смотрителю:

– Для врачебной проверки сообщения Софьи Блювштейн прошу объявить перерыв. Сопроводите арестованную в смотровую лазарета!

Арестанты, собравшиеся в надзирательской, почуяли, что их лишают ожидаемого зрелища, и глухо зашумели:

– Врет бабенка!

– А иде же брюхо, ежели она тяжелая?

Палач Комлев, доселе скромно стоявший в сторонке с плоским ящичком под мышкой, в коем хранилась семихвостная плеть тугой плетеной кожи, слабо улыбнулся и присел на краешек «кобылы».

– Будем приглашать на освидетельствование акушерку, коллега? – Сурминский оглянулся на Соньку, которую вели следом за ними двое солдат караульной команды.

– Думаю, что и сами справимся, – Перлишин многозначительно поглядел на него и подмигнул: – Сия акушерка – слишком дотошная особа. Начнет нам доказывать свою опытность и квалификацию… Если я, конечно, правильно вас понимаю, коллега!

– Думаю, что правильно. Ограничимся поверхностным внешним осмотром. В отчете напишем, что проведен тест на лягушках[84].

– А если позже выяснится, что никакой беременности и в помине не было?

– Оставьте, коллега! Беременность на ранних сроках – это столь тонкая материя, что ошибиться в ее наличии не стыдно любому доктору! И вообще, вы знаете мое отношение к телесным наказаниям. Да и вице-губернатор фон Бунге, передавая мне копию приказа, смотрел так, что все было понятно и без слов. Его высокопревосходительство, полагаю, подписывал приказ с тяжелым сердцем, и будет нам только благодарен за наше вмешательство…

– Согласен, коллега! Закон есть закон, конечно, но… Лупцевать плетью человечью плоть, тем более женскую – это, простите, такая дикость!

– Ну, вот и славно! Подержим нашу бегунью в лазарете пару суток и вынесем вердикт. В конце концов, беременность нередко прерывается выкидышем…

⁂

На вторую ночь, уже под утро, под дружный храп санитаров, Сонька проскользнула в мужское отделение лазарета, где лежал Сема Блоха. Охранявший его караульщик, выпросив у доктора с вечера полстакана спирта для домашней настойки, тоже спал, вытянувшись в сапогах и обмундировке на свободной койке.

Сонька присела у изголовья Блохи, погладила его по лицу. Застонав, раненый вынырнул из забытья, поморгал, попросил пить.

– Ну что? Как? Я слышал, ослобонили тебя от плетей, Софья… Слава богу…

– Да, слава богу, – как эхо откликнулась Сонька. – Ты-то как тут?

– А что мне сделается? Одна пуля навылет прошла, кость, говорят, не задела. Вторую выташшили. Вот оправлюсь – и на «кобылу», свои 40 «пряников» от Комлева получать… «Слам»-то цел ли наш?

– Успела под камень засунуть. Только как туда добраться теперь? – вздохнула Сонька. – Утром выпустить меня обещались, но теперь ведь глаз не спустят! Не сгубили бы вы, ироды, Митеньку-студента, так, может, и с коляской помог бы… Туда-сюда за полдня обернуться можно было бы…

– Верно говорят про баб: волос долог, да ум короток! – Блоха закашлялся, попросил еще воды. – Кабы не угостили Митеньку твово борцом – сидела бы ты сейчас в остроге, в кандалах, Софья. Уж губернаторша бы постаралась!

– Да я понимаю, Семушка, а все одно: жалко.

– Ты меня бы лучше пожалела. Слышь, Софья, завтра, как отпустят тебя, – сходи к Комлеву, поклонись за меня рублевиком! Чтобы не шибко старался. Жив останусь – найду способ на ту опушку сбегать, я место помню. «Слам» откопаю – поделимся…

– Это с какой радости я с тобой этакими деньжищами делиться должна, Семушка? – В голосе Соньки зазвучала насмешка. – Дело-то с участком и картой липовой я, считай, одна спроворила! «Петеньку»[85], изволь, дам – а про дележку и думать забудь. Деньги-то мне самой надобны.

– Ох, гляжу, и жадная ты, Софья. А про денежки Рваного-Дудошника, которыми через меня попользовалась – забыла?! Про Махмутку тоже не помнишь? Кто на всякий случай за тобой тогда Червонца послал? А ведь Махмутка убивать тебя шел тогда – с балалайкиной струной в рукаве. Ох, и гадюка ты… Тьфу!

– У тебя, Сема, память тоже короткая! Про «Ярославль» забыл?! Где б ты сейчас был, не упреди я тебя? Не успокой я дружка твоего на капитановом суде – он под ружьями тебя мигом бы сдал!

В больничной палате повисло молчание, слышались только храп солдата – караульного, да свистящее дыхание «ивана».

– Ладно, Семушка, поправляйся, а там видно будет! – Сонька снова ласково погладила его по лицу.

Тот схватил ее за руку:

– Прежде побожись, что Комлеву рублевочкой поклонишься, Софья! Некого мне больше просить! Боюсь я!

– Некого, говоришь? А «иваны» твои – нешто они от доходов своих малую толику не уделят? Ладно, Семушка, – схожу к Комлеву! А сейчас пора мне – караульный солдатик-то, вишь, ворочаться что-то стал. Поправляйся, милый!

⁂

– Да ведь врет бабенка! – смотритель Александровской тюрьмы Тирбах отшвырнул медицинское заключение, под которым рискнули поставить свои подписи Перлишин и Сурминский. – А вы, господа медики, на поводу у нее идете! – Он прищурился. – А может, того хуже: подмазала вас Сонька, а? Смотрите у меня! За такое и самим под плеть лечь можно!

Возмущенные доктора вскочили: к такому повороту разговора они были готовы.

– Это с вашей стороны, милостивый государь, чистое оскорбление! Мы сей же час идем с рапортами к его высокопревосходительству! А пока, до принесения вами официальных извинений, отказываемся исполнять свои обязанности в лазарете!

– Идите хоть к господу Богу, трубки клистирные! – заорал Тирбах.

Однако ему пришлось пожалеть о своей несдержанности. Уже к вечеру смотритель был вызван к генерал-губернатору. Его превосходительство был мрачен, на поклон не ответил, кресло не предложил.

– Известно ли вам, милостивый государь, что следствием вашего хамского поведения стал отказ докторов и всего персонала Александровского лазарета от исполнения ими своих должностных обязанностей?

– Это забастовка, ваше высокопревосходительство, – попробовал сохранить лицо Тирбах. – Бастовать лица медицинского звания прав не имеют, и по закону их можно привлечь за это к ответственности!

– М-молчать! – заорал генерал так, что за стеклом напольных часов что-то жалобно звякнуло. – Ишь ты, за-кон-ник какой выискался! Коллежский ассесаришко приблудный! Знаете ли вы, милостивый государь, что на ваше место я хоть ночью с десяток грамотных чиновников найду?! Вы который год экзамены на следующий классный чин с треском проваливаете? А докторские вакансии третий год в списках личного состава не заполнены! Найти не могу-с! Не хотят ехать к нам люди, сударь! А знаете почему?

Тирбах потерянно молчал.

– Извольте отвечать! Ну, я жду!

– Условия содержания и отдаленности…

– Ответ неправильный! Люди интеллигентных профессий не едут сюда потому, что наш остров кишит одними бурбонами вроде вас, сударь! Только водку хлестать способны, да в карты ночи напролет играть!

– Я бы попросил, ваше высокопревосходительство, – заикнулся Тирбах.

– Ах, ты бы попросил! А ну-ка, извольте вывернуть карманы, господин коллежский асессор! Что-о? Выполнять! Все на стол выкладывай!

Через полминуты на краю стола выросла целая куча содержимого карманов: три нераспечатанные карточные колоды и одна распечатанная, плоская фляжка с характерным содержанием, карманный альбомчик со срамными фотографиями, кошелек с мелочью, несколько револьверных патронов, затушенные сигарные окурки и пухлый блокнот.

– Все? – грозно поинтересовался губернатор. – Что ж, очень мило! Очень и очень!

Взяв наугад распечатанную колоду карт, брезгливо осмотрел, швырнул на пол.

– Не многовато ли тузов в одной колоде, господин смотритель? – насмешливо спросил он. – Целых восемь! А позвольте поинтересоваться, с кем вы обычно играете? Предупредить бы людей надобно, что с вами ухо востро держать требуется! Впрочем, рыбак рыбака видит издалека! Не сомневаюсь, что у ваших партнеров «крапа» за пазухой не меньше! А записок-то, записок в Колониальный фонд заготовлено! Чтобы время не терять, я правильно понимаю? «Выдать подателю сего 1 (одну) бут. водки. Тирбах». имеющий прямое отношение к вашей службе, и я тотчас же извинюсь перед вами!

Генерал гадливо смахнул на пол все имущество Тирбаха, использовав для этого какой-то судебный справочник.

– Я вас более не задерживаю, милостивый государь! Ни в своем кабинете, ни на службе вообще! С-ступайте! Но если мне через половину часа не доложат, что господам докторам вами принесены самые искренние извинения, что они удовлетворены и готовы приступить к своим обязанностям, – смотрите, Тирбах! Вон! И мусор свой извольте подобрать с пола!

⁂

Шурка-Гренадерша встретила свою жиличку так, будто ничего и не случилось – разве что поклонилась чуть ниже обычного. Всплеснула руками:

– Ахти мне! А я и не ждала тебя нынче, Софья Ивановна! Ничего не покупала, ничего не готовила… Ну, я чичас на базар сбегаю, может, курочку куплю. Али рыбки свежей желаете, Софья Ивановна? Рябчиков у Трофима спросить? Он, кажись, вчера вечером из тайги вернулся…

– Что найдешь, то и неси! – Сонька прошла на свою половину избы, устало повалилась на кровать. – Погоди-ка, Шурка! Записку напишу сейчас, прежде базарчика в вольную тюрьму занесешь. Требуется мне людишек моих позвать. Один – Пазухин. Помнишь такого? Черношея покличь… И водки купи, бутылки две: на сухую мои дружки разговаривать не любят!

⁂

– Сему-то видела, говоришь? – Пазухин опрокинул полстакана водки, кинул в рот щепоть прошлогодней квашеной капусты, пожевал. – Чего он делать думает?

– А чего ему думать? Лежит, ждет, пока раны затянутся. Думать потом надо будет – как «свиданьица» с Комлевым избежать…

Сама Сонька выпила полрюмочки, аккуратно обгладывала куриную ножку. Вместо салфетки косточку платочком обмотала. Весь свой разговор в лазарете она корешам Блохи пересказывать не стала: ни к чему им про «слам» подробности знать. Знать-то знают – тот же Черношей наверняка у Митеньки-студента все про карту выпытал, прежде чем борцом попотчевать. Ну, про сумму, которую норвежец отвалил лжегубернаторше за «ее участок» и Митенька, положим, не знал. Но догадаться нетрудно: не за стакан семечек золотоносные участки продают! Про карту с участком слушок по всей каторге пошел.

Червонец про Махмутку знает – сам зарезал, сам помогал Соньке карманы и прочие нычки татарские обшаривать, деньги искать. Долю свою Червонец за Махмутку получил, но варнаки народ лихой: не погнушается и у бабы ее долю отобрать при случае.

Пока Сема рядом был, Соньке, конечно, спокойнее жилось. Но время Блохи, похоже, кончилось: очень Соньке не понравилось, что тот дележа требует. А делиться ей не хочется!

Время пока у нее есть: не меньше месяца Блохе с простреленной в двух местах ногой в лазарете пребывать. Потом на «кобылу» ляжет – как бы его ни «гладил» палач плетью, еще с полмесяца все равно отлеживаться ему придется.

Вот и мелькнула у Соньки нынче утром, пока они с Семой насчет «слама» спорили, мыслишка одна. А не приплатить ли палачу, чтобы запорол он обнаглевшего Семушку до смерти? Комлеву-то все равно: что закажут, то и исполнит.

Но вот получится ли? Дали бы Семе сотню плетей – это смерть верная. А с сорока помрет ли? Подловато, конечно, старых друзей смерти лютой предавать – а что ей, слабой женщине, еще делать прикажете?

Сема – умный. И время у него тоже есть: пока лежит, все варианты просчитать может, в том числе и этот. Сам вставать пока не в силах – но вполне способен позвать к себе корешков, дать им поручение. Найдут где-нибудь коляску с лошадкою, увезут Соньку на место поимки, пытать начнут – и все расскажешь! Потому как жизнь – любого «слама» дороже.

Сонька вздохнула, разлила гостям остатки водки. Сему, стало быть, опередить надо. И новое дело искать…

Пазухин икнул, от стола ушел, сел на подоконник, стал высматривать за окном что-то. Тоже мужичок не дурак, глаз с него спускать нельзя.

– Что ты, Витюша, все там высматриваешь?

Пазухин хмыкнул:

– А ты, Сонька, обратила внимание, что хозяйка твоя, как только мы сюды приходим, в сараюшку завсегда уходит?

– Погреб там у нее, Витюша…

– Погреб, говоришь? – Пазухин соскочил с подоконника, вплотную подошел к Соньке, за плечи обнял и зашептал в самое ухо: – А еще я заметил, подружка, что выскакивает она из того погреба аккурат тогда, когда мы деловые разговоры заканчиваем и расходиться собираемся…

– Не замечала. Да и что с нее взять, с убогой? – лениво отмахнулась Сонька, а сама, сделав предупреждающий знак гостям, стала внимательно половицы под ногами осматривать. Она тоже давно приметила, что шорохи и шум из подполья раздаются порой совсем не мышиные. Она нарочито закашлялась. – Накурили в избе, ироды, дышать нечем! Пошли хоть на крылечко выйдем, воздухом подышим.

На крылечке дружески пихнула Пазухина в бок:

– А ты молодец, глазастый! Я завтра ее куда-нибудь пошлю, а сама погребок ее проверю.

– Давай я сам сейчас туды нырну и погляжу, чего там Гренадерша высиживает! – предложил Черношей, поигрывая ножом.

– Уймись! Не уйдет это от нас, – успокоила его Сонька. – Ты лучше скажи: у кого в посту, кроме как на казенной конюшне, коляску с доброй лошадью одолжить можно?

Черношей немного подумал, назвал несколько имен – все бывшие майданщики, вышедшие на поселение.

– А зачем тебе? – спросил Пазухин. И тут же толкнул слегка в плечо. – Гляди, гляди, Гренадерша из сарайки своей вылезает!

Шурка-Гренадерша, действительно, вышла из сараюшки с каким-то тазом, накрытым тряпицей, накинула на пробой замок. И, не глядя на жиличку и ее гостей, косолапо пошла в избу.

– Зачем, спрашиваешь? Надо мне как-нибудь после утренней проверки сгонять на то место, где нас с Семой поймали. Понимаешь, успела я спрятать там одну вещицу… Быстренько: туда – обратно, пока меня в посту не хватились. Ногами не добечь: верст тридцать в один конец!

– Не крути, Сонька! – перебил ее Черношей. – «Слам» там у тебя притырен! Ты ж не дура – с пустыми руками в бега подаваться!

– А хоть бы и «слам» – тебе-то что? – ощетинилась Сонька. – Ты свою долю получил!

– Да я и не претендую! – хрипло рассмеялся Черношей. – Так, интересуюсь: стоит ли тебе еще раз из-за того «слама» шкурой рисковать? Знаешь, что за второй побег полагается? Пятерка лишняя по суду, да плетей уже с полсотни!

– Знаю, ученая! – огрызнулась Сонька. – Во-первых, не в одном «сламе» дело – талисман мамочкин я там оставила. Без него удачи в будущих делах не будет. А во-вторых, если аккуратно все обтяпать – с утра поехать и до вечера вернуться, – и не заметит никто моего временного отсутствия!

– Не знаю, – с сомнением поскреб щетину на щеках Пазухин. – Афиноген, Степка-бабай да Ромашкин – люди тертые, осторожные. Недаром по много лет майданы в камерах держали: и копейку тугую сбили, и живыми из тюрьмы при своих капиталах вышли. Завели лошадок для форса, катаются, а вот чтобы в чужие руки коляску дать – не знаю! Вряд ли…

– Залог потребуют нехилый, каждая лошадка вдесятеро против той же коровы по цене идет. Да еще и сами захотят поехать, для своего спокойствия. Глаза-то им не завяжешь…

– Ладно, сама завтра поговорю с ними, – решила Сонька. – Тогда второе, ребятки: на дело идти надо! Скучно без «сламу»! А я вас давно прошу: адресок подскажите, где «хрусты» водятся.

– Зажиточных-то «гавриков» на Сахалине немало, да вот «хрусты» свои они за семью замками держат! Те же майданщики бывшие: не на последние деньги, полагаю, лошадок купили! – сплюнул Пазухин. – Рояли заказывают с материка, для обстановки домашней. Цепками золотыми в палец толщиной шеи обвешаны – хоть собаку привязывай!..

Дверь сеней скрипнула, и из нее высунулась Гренадерша. Она торопливо выпалила:

– Вы бы, ребятки, с Филиппом Найденышем поговорили! Лавка у него на базаре, гробы господские мастерит. А еще, бабы говорили, сундуки денежные с хитрыми замками делает по заказу, нычки в избах у богатеев оборудует такие, что сроду не сыщешь! Дорого дерет, зато надежу гарантирует! Вот кто все знает!

Выпалила – и дверь поскорее захлопнула, даже щеколдой брякнула – чтобы под горячую руку не зашибли лихие люди.

Сонька и ее гости переглянулись, рассмеялись.

– Вот стерва хитрая! – Пазухин пнул дверь, но не сильно. – Подслушивает, сволочь!

– А что? Шурка дело говорит, – вступился за нее Черношей. – Я про Филиппа этого, признаться, слыхал. Руки у мужика, говорят, золотые. И язык за зубами держать способен – потому и получает заказы!

Сонька в задумчивости покачала головой.

– Слышь, Шурка! – возвысила она голос. – Выдь-ка, никто тебя не тронет! Слово даю! Может, присоветуешь что – в долю возьмем.

Пазухин снова дверь пнул:

– Слышь, старая, выползай! Все одно до скончания века не отсидишься! А тебе слово дадено – никто не тронет.

Мало времени спустя громыхнула щеколда, и на крылечко осторожно выбралась Шурка – Гренадерша. Опасливо оглядела жиличку и ее гостей, показала ржавый серп: смотрите, мол, только троньте! Сонька снова рассмеялась:

– Я ж говорю – никто не тронет! Давай-ка, про Филиппа своего расскажи – кто да что? Почему такая кликуха странная – Найденыш? Богатеи – народ недоверчивый, все это знают! Отчего тогда ему секреты свои доверяют денежные?

Блуждая глазами и запинаясь, Шурка принялась рассказывать. Происхождения клички она не знала, да и не интересовалась. Найденыш был из бродяг: явился в московскую полицию и признался, что живет без документов. Получил полтора года каторги, как водится, и попал на Сахалин. Был Найденыш, судя по всему, из мастеровых, мужик от сохи. Свои таланты проявил еще в кандальной: без труда открывал любые замки и из обычных замков умел делать секретные. Ни к «иванам», ни к прочим варнакам не прислонялся, за что был каторгой неоднократно бит.

Прежний губернатор, генерал Мерказин, уезжая в длительный отпуск, попал в конфузию: потерял ключ от сейфа с важными документами. Прослышав про Найденыша, вызвал его и без особой надежды спросил – сможет ли сейф вскрыть? Провозившись около часа, Филипп сейф взломал. Губернатор из благодарности приказал перевести Найденыша в поселенцы, и тот открыл собственную мастерскую. Стал мастерить гробы, сундуки и всякие денежные ящики с секретами. Новый губернатор, Ляпунов, тоже как-то услугами Найденыша попользовался, велел его оформить на какую-то мелкую должность при окружном управлении – и тем самым дал каторге понять, что обижать Фильку нельзя, сие чревато губернаторским гневом. Да Найденыш и сам с головой дружил: взял к себе в подмастерья Степку Богданова. Того за бешеный нрав боялась вся каторга, связываться с ним никто не желал.

Выслушав Шурку-Гренадершу, Сонька с дружками переглянулась: при таком раскладе секретов у Найденыша не вырвать!

– Чего ж ты, старая, нам в таком разе Найденыша своего сватаешь? – грозно двинулся к Шурке Черношей. – С этакими заступниками плевать он на всех хотел!

Шурка проворно юркнула в сени, опять заперлась. И уже через толстые доски закончила:

– Потому и сказала, что понтрет Сонькин у Найденыша в мастерской видала. Да не один! Стряпуха его грит, что он, Сонька, на тебя давно глаз положил, еще до каторги. Оченно он тя уважает!

– Уважает, говоришь? Что ж, раз уважает, можно и в гости сходить, – рассмеялась Сонька. – Сожительница у него имеется?

– Может, и похаживает к молодухам – того не ведаю! А в доме, кроме Богданова да стряпухи юродивой, никого не видать… А доля моя какая будет, Софья Ивановна?

– Долю ты еще не заработала, Шурка, – отрезала Сонька. – Старайся!

⁂

Выпроводив Пазухина и Черношея, Сонька принялась хлопотать. Велела Шурке принести припрятанное платье, пошитое специально для норвежца, «под губернаторшу». Примерила, заглянула себе за спину, с досадой цокнула языком: зеркал у Шурки не водилось, так что со стороны на себя и не поглядишь. Однако и без зеркала было ясно, что за неделю в бегах она изрядно похудела, платье висело на ней мешком. Придется снова к портнихе идти. Не для того, чтобы подогнать платье по фигуре, а сделать его менее шикарным. Свернула платье потуже, сунула в мешочек, чтобы захватить на вечернюю проверку.

Деньги, деньги нужны! Для разгону хотя бы два-три червончика… Обидно стало Соньке, хоть плачь! И деньги-то есть, да не дотянешься пока! Все в том узелке было! И страшно подумать, что кто-то его нашел… Портнихе заплатить, еще кое на что… Как назло, месяц завтра кончается, значит, Шурка с ножом к горлу пристанет, квартирные и на хозяйство требовать будет…

Улучив минутку, когда Шурка вышла на улицу, Сонька метнулась к кровати, приподняла одну полую ножку, вытянула за нитку последнюю, давно припрятанную трешницу. На портниху хватит, а дальше поглядим, решила она.

Отстояв унизительную проверку – ее специально выкликнули последней, – Сонькана последок выслушала не менее унизительную нотацию дежурного надзирателя. Нарочито «тыкая» и дыша ей в лицо смрадом перегара и чеснока, тот предупредил: поскольку «мадама» не оправдала доверия, отныне возможны и ночные проверки. И если ее не окажется дома, пусть пеняет на себя!

– А если я сойдусь с мужчиной и он пригласит меня провести ночь у него?

– Тебя? Да кому ты нужна такая!

Настроение было напрочь испорчено.

Портниха-баронесса приняла Соньку без радости: женщины при первой же встрече почувствовали друг к другу неприязнь. Однако выбора у них не было: баронессе нужны были клиенты, чтобы кормить сына, а Соньке – платье.

Выслушав пожелания клиентки и обмерив ее, портниха назначила дату готовности: и цену: рубль. Готово будет послезавтра к вечеру. Сонька покачала головой и выложила последние деньги:

– Два рубля. Завтра утром! Я должна забрать платье в половине седьмого утра!

– Торопитесь жить, мадам? – усмехнулась баронесса. – Хорошо. Платье будет готово к утру.

Вернувшись к Шурке-Гренадерше, Сонька еле достучалась до хозяйки: та ложилась спать рано. Идя вслед за зевающей во всю щербатую пасть хозяйкой, Сонька передала ей про возможные ночные проверки, и Шурке это сообщение совершенно не понравилось:

– Ни днем ни ночью от тебя покоя нету, Софья Ивановна! Теперь еще и ночные проверки. Скажут: полиция, а на самом деле варнаки с топором. Нет, Софья Ивановна, придется мне от квартиры тебе отказывать. Себе дороже выходит! Или брать с тебя поболее. За беспокойство, значить…

– Хорошо, завтра поговорим, Шура! Хотя я, как ты понимаешь, этих ночных гостей не приглашала. Трех рублей хватит?

– И на хозяйство пару целковых. Пятерик на круг выходит. А не ндравится – скатертью дорожка!

– Слушай, Шурка, я тебе с весны уже столько денег передавала… Ты же знаешь, я не жадная! Но пока мне… трудно.

– А мне какое дело? Нету денег – выметайся!

– Погоди, дослушай! Я знаю, деньги у тебя есть, – заторопилась Сонька, которой пришла в голову неожиданная мысль. – Дай четвертную в долг, я через две недели с процентами верну.

– Четвертную! – запричитала хозяйка. – Совсем ты, Софья Ивановна, с ума соскочила. Да я такие деньжищи и в руках-то не держала!

Махнув рукой, Сонька пошла на свою половину, слыша возмущенное квохтанье насчет «агромадных» деньжищ. Повалилась на постель и накрыла голову подушкой.

Минут через пять подушка начала сползать вниз: кто-то явно тянул ее! Сонька рывком села и уставилась на хозяйку, стоящую у кровати в необъятной ночной рубашке.

– На неделю дам, – заявила Шурка. – Под расписку, при свидетелях – как положено. А отдашь вдвое. Иначе – никак! Ты, Софья Ивановна, опять в бега намылишься, а я что делать стану?

– Ты с ума сошла! Такой процент даже майданщики в тюрьме не берут! – схватилась ладонями за щеки Сонька. Но сама радовалась, и ладоши ее скрыли довольную улыбку: значит, деньги нашлись!

⁂

После утренней проверки Сонька дважды обошла Александровский базар. По раннему времени народу здесь хватало, однако публика имела свою специфику: все не столько покупали, сколько продавали. Оборванцы в немыслимых отрепьях несли в кабаки ночную добычу – какую-то рванину, украденную или снятую с мертвецки пьяных обывателей. Вторыми по численности были попрошайки, трясущиеся от неутоленной утренней жажды. Они досаждали Соньке больше всего, хотя она предусмотрительно надела поверх приличного платья арестантский халат.

Время домохозяек или господской прислуги, отправляющейся на рынок за свежими продуктами, еще не наступило.

Многие принимали Соньку за фартовую бабу, пытались всучить медяки и утащить куда-нибудь в укромное местечко. Отбиваясь как только можно было, Сонька рыскала глазами по немногочисленным вывескам, досадуя, что не удосужилась спросить у Шурки или корешков про точное местонахождение мастерской (или лавки?) Найденыша.

«Надо взять с собой Шурку и вернуться попозже, – подумала Сонька. – Попозже, когда угомонится вся эта пьянь и проснется хотя бы один полицейский…»

Она уже повернулась, чтобы отправиться домой, когда попала в настоящую засаду. Трое рослых оборванцев, дыша свежим перегаром и держась сомкнутым строем, прижали Соньку к углу какой-то лавки. Двое схватили за руки, третий приставил к горлу нож.

– Шевельнешься, сука, – зарежу! – прохрипел тот, что с ножом.

Сонька, почувствовав, как из-под лезвия за воротник побежала тонкая струйка крови, замерла, не сомневаясь: зарежет!

Заметили кровь и товарищи оборванца с ножом.

– Не жми так! – прикрикнул один. – «Клифт» кровью замараешь – кто отстирывать будет?

Не отпуская Сонькиных рук, оборванцы принялись обшаривать ее тело, срывать халат. Заметив, что под ним у нее надето нарядное платье, налетчики возликовали:

– Ну, Теха, какую бабенку засек! Платье-то господское прямо! Не меньше двух целковых кабатчик любой отвалит, ежели не порвем, не испачкаем!

Убрав нож, главарь схватил Соньку за горло, сдавил:

– Сама платье сымешь, сука, али с покойницы сымать будем?

Чувствуя, что задыхается, что у нее подкашиваются ноги, Сонька еле смогла кивнуть: сама! Сама, только живой отпустите!

– Теха, руки-то ей отпусти – как она платье-то сымет? Ну ты, профура, быстренько сымай «клифт». Дернешься – всю рожу исполосую!

Ощущая на горле мертвую хватку, Сонька ухватила подол и стала поднимать его. Подняла до половины – дальше мешали туго застегнутые на поясе пуговки.

– Ну, чего застряла?

– Да у нее то ли пуговицы тут, то ли пояс мешает… Смотри-ка, а бабенка ничего, аппетитная, чистая, белая! Чичас платье сдрючим, ее и попользовать не грех!

Один из налетчиков, не утерпев, грубо полез щупать темный треугольник волос – белья Сонька не носила.

– Да успеешь ты! – выкрикнул второй. – Пуговицы расстегнуть надо, а то не сымем. Где же эти пуговицы проклятые?

Соньку развернули, наклонили вперед.

– Ой, братцы, я не могу терпеть больше! – кто-то стал мять Соньке зад, раздвигать ягодицы…

И вдруг хватка ослабла. Послышался высокий голос:

– Что, оглоеды, на скусненькое потянуло? А ну, пустите бабу!

Насильники вяло запротестовали, но Соньку отпустили. Вне себя от стыда и боли, она стала торопливо одергивать платье. Потом нерешительно оглянулась. Позади налетчиков стоял рослый мужчина в малиновой рубашке, плисовых штанах, заправленных в короткие сапожки-хромачи. Какой-то «иван»? Откуда он тут взялся?

– А ну, брысь отседа, крысиная порода! – тем же необычно высоким голосом скомандовал Сонькин спаситель.

Налетчики попытались отстоять добычу:

– Степа, мы в своем праве!

– Базар обчий, Степа…

– Она тут давно крутилась! Зачем она тебе, а? Ты ж и так зажиточный, Степа!

Не говоря ни слова, Степа вынул из-за спины обломок сабли и резанул неровным острием одного из противников. Тот завизжал по-бабьи, держась за полуотрезанное ухо. На Соньку брызнула струйка крови, она потеряла сознание и уже не видела, как ее защитник, сделав шаг вперед, крест-накрест ударил саблей по лицу второго налетчика. Третий, не дожидаясь своей очереди, помчался прочь.

Человек в малиновой рубашке заткнул обломок сабли за пояс, подхватил одной рукой Соньку поперек талии, как щенка, и без лишних церемоний поволок в лавку.

Глава десятая

(август 1903 г., Дуэ – Маока, о. Сахалин)

В конце августа 1903 года пришла долгожданная депеша из Владивостока: Яков Лазаревич подтвердил прибытие первой партии груза для рыбоконсервной фабрики из Норвегии. Сообщал, что вместе с грузом на пароходе прибыло четверо инженеров, присланных в помощь для монтажа оборудования. Купец тут же переадресовал груз вместе с инженерами в Маоку, на свою главную факторию. Агасферу, как партнеру Семенова и Демби, следовало немедленно выехать туда же, проследить за разгрузкой и подписать в качестве наследника своего отца необходимые документы.

Если двери губернаторской резиденции для инспектора Главного тюремного управления Берга и раньше были открыты, то, став чиновником для особых поручений, Агасфер шел к Ляпунову как к себе домой. А губернатор после визита на Сахалин военного министра и продемонстрированных Куропаткиным особых отношений со старым петербургским знакомым, не упускал возможности оказать Бергу любую услугу. Поэтому Агасфер не удивился, тому, что его появление в губернаторской приемной произвело нешуточное волнение. Дожидавшиеся аудиенции у Ляпунова чиновники повскакивали с мест, а правитель канцелярии Марченко кинулся навстречу с распростертыми объятиями, словно не видел Агасфера долгое время.

Раскланиваясь и пожимая руки чиновникам, визитер мимоходом отвечал на вопросы о здоровье – своем и своей супруги. У него подобострастно спрашивали совета и мнения по самым разным вопросам – как будто явились с ними не губернатору, а именно к нему, Бергу. Не прошло и минуты, как его высокопревосходительство выплыл из кабинета, протягивая Агасферу обе руки и дружески улыбаясь.

Он усадил Агасфера в удобное кресло и засыпал вопросами о здоровье, о том, что слышно об Алексее Николаевиче Куропаткине, и лишь только потом дал ему возможность заикнуться о своей просьбе.

– Господин барон, вы так редко обращаетесь ко мне с просьбами, что можете заранее быть уверены в их исполнении! – заверил Ляпунов. – Слушаю вас, Михаил Карлович!

Выслушав просьбу, губернатор шутливо погрозил пальцем:

– Так вы и здесь изволили поскромничать, Михаил Карлович! К вашей поразительной скромности трудно привыкнуть, право! Что ж, я буду только рад, если вы с партнерами как следует развернетесь в Маоке! Рыбоконсервная фабрика, говорите? Чудесно, просто чудесно! Семенов и этот нехристь, шотландец Демби, до сей поры занимались там промыслом морской капусты, если не ошибаюсь. Не слишком серьезное, на мой взгляд, дело – тем более что наши островитяне были лишены в нем какого бы то ни было участия! Признаться, я не раз обращался к вашим партнерам с просьбой обеспечить хоть сколько-нибудь рабочих мест на этой фактории для каторжного контингента… Но господин Семенов – на редкость упрямая личность, и категорически не хотел привлекать к работам каторжан! Ну теперь-то, надеюсь, с вашей помощью вопрос будет решен!

– Боюсь обещать, Михаил Николаевич! – потупился Агасфер. – Во-первых, в этой компании я только младший партнер, и к моим словам могут просто не прислушаться. Есть, к сожалению, и еще одно досадное препятствие, ваше высокопревосходительство!

– Какое же?

– Ну, вы же понимаете, что, будучи на государственной службе, я не имею права заниматься коммерцией! Это я уж так, по старой дружбе, признался вам в партнерстве, хотя оно и не является официальным. Первый же донос в Петербург может не только поставить точку на моем участии в делах, но и повредить вам, ваше высокопревосходительство! Спросят: а вы куда глядели?

– Ерунда, Михаил Карлович! – отмахнулся Ляпунов. – Невелик грех, по моему разумению! Ну а ежели вы так опасаетесь доносчиков, то не угодно ли? Я сегодня же подпишу распоряжение о вашем назначении куратором рыбоконсервного дела по линии управления островом! Официально будете там моими глазами и ушами, хе-хе-с!

– Не знаю, как и благодарить вас, ваше высокопревосходительство! – предпринял попытку подняться из кресла Агасфер.

– Сидите, сидите, голубчик! Сейчас я распоряжусь насчет чаю, а тем временем правитель канцелярии подготовит нужную бумагу! Только постарайтесь все же, голубчик, договориться с приморскими купчинами насчет рабочих мест! Тогда вообще все шито-крыто будет! Ни один ябеда не посмеет упрекнуть вас в нарушении служебного регламента!

– А можно ли мне будет воспользоваться для поездки вашим личным катером, Михаил Николаевич? Берегом, слышал, туда весьма трудно добираться…

– Разумеется! Удаленность столь удобной бухты и раньше создавала нам немалые трудности. Но у меня прямо сейчас появилась идея, Михаил Карлович! А не привлечь ли нам к проектированию и прокладке дороги в Маоку Ландсберга? Он умеет великолепно все устраивать! Вы, кстати, знакомы с ним?

– Нет, ваше высокопревосходительство.

– Ну, потеря, замечу, не слишком велика. Он ведь, знаете, из каторжан!

– Инженер – из каторжан?!

– А что тут удивительного? От сумы да от тюрьмы зарекаться нельзя, господин Берг! Некогда у Ландсберга была какая-то трагическая любовная история, он едва не стал зятем Тотлебена. И вот гримаса судьбы: блестящий офицер-гвардеец – и в кандалы! И сюда, на Сахалин! С другой стороны, подводя итог сделанному им на острове, приходишь в ужас: что здесь было бы, не соверши он того убийства! Вернее, чего бы не было… Да-с… К сожалению, Карл Христофорович ушел в отставку и занялся исключительно коммерцией. Справедливости ради, замечу: коммерцией, густо замешанной на благотворительности. Ничего удивительного, впрочем: по слухам, он самый богатый сахалинец!

Слушая губернатора, Агасфер не мог не поразиться его деловитости и энергичности. Не прерывая монолога, Ляпунов вызвал порученца, продиктовал ему текст распоряжения насчет кураторства Берга над рыбоконсервным делом и поставил на мгновенно подготовленной бумаге размашистую подпись.

– Так что берите катер, голубчик, и поезжайте с Богом! Если желаете, я могу попросить Ландсберга поехать с вами. Он осмотрит береговую линию, сразу прикинет возможности для устройства дороги в Маоку. Да и промеры Татарского пролива он, между прочим, делал в свое время! Пролив капризен и непредсказуем, а он знает его отлично. В случае бури укажет укрытие…

– Но, ваше высокопревосходительство, по-моему, вы упомянули об его отставке как инженера…

– Ах, голубчик, мы здесь, на острове, живем одной большой семьей! И не помогать друг другу в трудную минуту слишком расточительно… Ну как – телефонировать Ландсбергу?

Агасфер задумался. Ему не слишком понравилась настойчивость Ляпунова в навязывании попутчика, однако в предложении губернатора был и здравый смысл. К тому же вряд ли у него будет другая такая возможность близко познакомиться с человеком, который может много рассказать ему о Соньке Золотой Ручке.

– Я хотел бы отправиться в Маоку если не сегодня, то завтра, – словно размышляя вслух, произнес Берг. – Что ж… Если вы полагаете это удобным, ваше высокопревосходительство, и если сия поездка не нарушит планов господина Ландсберга, я буду только рад!

– А вот мы сейчас его и спросим! – Ляпунов принялся накручивать ручку телефонного аппарата.

Не успел Агасфер опомниться, как Ляпунова соединили с Ландсбергом, и губернатор тоном, не терпящим возражений, пригласил того к себе.

– Но удобно ли? – заикнулся Агасфер, у которого не выходили из головы слова Ляпунова о том, что Ландсберг – самый богатый местный житель.

– Я же говорил вам, батенька, что мы живем здесь большой семьей. Не всегда дружной, но тем не менее…

⁂

Из резиденции губернатора Агасфер и самый богатый островитянин вышли вместе: узнав о существе дела, Ландсберг тут же пригласил гостя к себе. Ландсберг не стал пускать ему пыль в глаза самой быстрой, как уверяли, тройкой на Сахалине, и мужчины пошли пешком. Агасфер оказался выше спутника чуть ли не на полголовы, но тот держался так, что разницы в росте не чувствовалось.

Шагал бывший каторжник довольно быстро, смотрел на спутника дружелюбно, и вскоре смущение Агасфера оттого, что по его вине занятого человека оторвали от дел, испарилось. К обоюдному удовольствию, по дороге выяснилось, что оба они – из прибалтийских немцев, оба – бывшие офицеры, а еще и военные саперы. И служили чуть ли не в одном полку. Оба воевали в Средней Азии, схожи были и награды, и то, что оба не получили на полях сражений ни единой царапины. Предупреждая естественный вопрос Ландсберга о протезе левой кисти, Берг коротко охарактеризовал потерю руки как юношескую глупость и обещал при первом удобном случае рассказать поподробнее.

Ландсберг же про свою юность, закончившуюся кандалами и каторгой, предпочел не упоминать вовсе.

Его усадьба – иного слова Агасфер просто не успел подобрать – оказалась почти в центре поста, на берегу говорливой речушки. Обширный двор был обнесен высоченным забором из лиственичных плах. Из-за забора как бы выдвигался дом – тоже деревянный, на три входа. Не успел Агасфер подивиться такой причуде, как Ландсберг пояснил: один вход – для хозяев, рядом – приемная для занятий супруги акушерской практикой со своим ходом, а третья дверь в магазин.

Он сразу провел гостя в кабинет, мимоходом отдав распоряжение прислуге насчет обеда. Расстелил на столе в углу кабинета карты пролива, выбрал нужные. Открыл застекленный шкап, заполненный разнокалиберными бутылками, жестом предложил выбрать напиток. Наполнив бокалы, усадил гостя в кресло и, не глядя на верхнюю карту, описал предстоящий маршрут:

– Нам предстоит пройти по морю вдоль берега примерно 400 верст. Учитывая ходовые качества губернаторского катера, на это потребуется около двух дней, с одной ночевка на берегу. Это, разумеется, при наличии спокойного моря. Если налетит шторм – всякие предсказания теряют смысл.

– Что будем делать? Уйдем под противоположный берег? – попытался блеснуть знанием коварного пролива Агасфер.

Ландсберг рассмеялся, и только теперь его собеседник обратил внимание на характерную особенность, о которой до сей поры только слышал. Хозяин даже в минуты бурного веселья смеялся только ртом и нижней половиной лица. Его глаза цвета стали при этом оставались серьезными. Может быть, с налетом грусти и уж точно – настороженности. Было ясно, что Ландсберг много пережил, и это – непреходящее.

– Катер – не пароход, барон: уходить в открытое море от прибрежных скал смерти подобно. Порыв ветра вкупе с большой волной – и мы отправимся в гости к Нептуну! Нет, если попадем в шторм, то будем искать бухточку поуютнее! Желательно прикрытую от волн скалами. Я не раз ходил морем вдоль побережья и помню несколько таких убежищ. Одно плохо: расположены они нерегулярно, в основном – в нашей второй половине маршрута.

Ландсберг легко выскользнул из кресла и показал на карте место предполагаемой ночевки:

– Это примерно на середине пути. Там стойбище айнов, они называют это место Этуутору. Не знаю, как переводится название, – но это самое удобное место и для ночевки, и чтобы укрыться в бурю. До него от Дуэ примерно 230 верст, и на этом отрезке укрытий для катера практически нет! Так что если мы попадем в шторм часов через пять-шесть после выхода… тогда, пожалуй, лучше будет вернуться! Шторма в Татарском проливе славятся своей внезапностью. Обычных признаков надвигающегося лиха, как в открытом море, не существует. Местные моряки, правда, уверяют, что знают кое-какие признаки… Но я не профессиональный моряк, к сожалению! А мои наблюдения сводятся к тому, что в промежуток между четырьмя и восемью часами утра штормы в проливе – большая редкость. Так что рекомендую сегодня лечь спать пораньше, барон: мы выйдем не позже четырех часов.

– Так командовать экспедицией будете вы, господин Ландсберг?

– А как вы полагаете, почему губернатор навязал вам мое общество? – улыбнулся тот. – Я не хочу сказать ничего плохого о капитане катера, господине Тюрине, но привычные для него маршруты – это от берега до борта прибывшего парохода. В крайнем случае, до Де-Кастри на том берегу пролива, почти напротив Дуэ. Полагаю, что он с удовольствием передаст штурвал: вдоль побережья он обычно не ходит!

Ландсберг помолчал, поглядывая то на карту, то на гостя.

– Не передумали? Ну, тогда пойдем обедать! Познакомлю вас с моей супругой: знакомство наверняка будет полезным, если вы по-прежнему намерены привезти сюда со временем жену и малыша. Хотя я, признаться, не понимаю – зачем вам это нужно? Тем более, на пороге войны, приближение которой я ощущаю… Но – молчу, молчу: не в моих привычках лезть в чужие дела и давать советы, особенно если их не просят! Пробовали когда-нибудь медвежатину под брусничным соусом? О-о, это нечто, если кухарка добросовестная! Ну а поскольку других слуг я не держу, то нас ждет истинное пиршество!

⁂

За столом Агасфер был представлен супруге Ландсберга, Ольге Владимировне Дитятевой. Агасферу понравилось ее простоватое русское лицо, немногословие и открытость. Агасфер знал, что у Ольги Владимировны нет каторжного прошлого, что с Ландсбергом они встретились уже на Сахалине – но не расспрашивать же о том, что нашлось общего у убийцы-каторжанина, о громком преступлении которого в свое время писали не только российские, но и европейские газеты, и провинциальной девицы-дворянки, приехавшей на остров-каторгу по своей воле и зову доброго сердца. Агасфер был человеком любопытным, но все же не настолько, чтобы бесцеремонно лезть в чужие души.

Больше всего за столом говорили о недавнем визите на Сахалин военного министра Куропаткина, а также о том впечатлении, которое произвела подошедшая на рейд Дуэ громада бронепалубного крейсера I-го ранга «Аскольд» с министром на борту. Пятитрубный силуэт крейсера – кстати, единственный в русском флоте тех времен – проявился на рейде безлунной ночью. Не бросая якорей и подрабатывая машиной, он, словно призрак, выплыл из темноты, перепугав караульных на пристани. Переполошив людей одним своим видом, «Аскольд», на котором держал флаг командир отряда крейсеров контр-адмирал Рейценштейн, позволил себе ревануть мощной сиреной.

На катере губернатора принялись разводить пары – однако «Аскольд» величественно спустил на воду собственный катер. И через несколько минут Куропаткин ступил на пристань, опередив примчавшегося на берег в незастегнутом мундире Ляпунова. Министр подождал, когда генерал-губернатор приведет в порядок свой мундир, и только потом рассеянно принял рапорт. И вдруг, просветлев лицом, шагнул к Агасферу, торжественных встреч и проводов не любившего и оказавшегося на берегу чисто случайно.

Куропаткин, замахав руками, обнял старого товарища, гулко похлопал его по спине. Шепнув: уж не чаял и увидеть живым! – взял под руку и повернулся к Ляпунову и группе офицеров, остолбеневших от такой неожиданной фамильярности военного министра.

– Прошу прощения, господа, не смог сдержаться! Мы с фон Бергом, наверное, не один пуд соли в Петербурге съели, а поболее! Ну, давай, показывай свою каторгу, Михаил!

Быстро сообразив, что может вот прямо сейчас обрести смертельного врага, Агасфер подвел министра к Ляпунову и мягко высвободил руку:

– Алексей Николаевич, вот истинный хозяин острова! А мы с вами непременно пообщаемся, если в расписании вашего визита останется время!

Ляпунов с благодарностью глянул на него. Министр был усажен в вовремя подкатившую губернаторскую тройку, и его умчали в Александровский пост, который слава богу, успели украсить поспешно сооруженной триумфальной аркой, а все здания по пути следования – флагами и еловыми лапами.

Не подкачала и первая красавица поселка – одолженная у вице-губернатора смазливая горничная в русском сарафане и с хлебом-солью на фарфоровом японском подносе. Русая коса у нее была своя, не пришпиленная. Куропаткин отломил краюху каравая, макнул в соль, и, не откусив, расцеловал красавицу в обе щеки.

– Ишь ты какая! А я-то, старый дурень, думал себе: на каторгу еду, исполнение гимна на кандалах слушать буду! А вы тут, гляжу, неплохо устроились! Красавиц таких и в Петербурге не часто встретишь!

Поняв замечание насчет гимна правильно, Ляпунов взмахнул платком, и за зеленью сада Общественного собрания грянули «Боже, царя храни!» спрятанные там оркестр и хор арестантов. Со многих кандалы сняли, действительно, только накануне.

Промеж двух рядов почетного караула губернатор и высокий гость поднялись на крыльцо губернаторской резиденции, с которого военный министр и принял короткий военный парад войск. Спустившись затем с крыльца, Куропаткин в сопровождении Ляпунова, делавшего страшные глаза подчиненным, обошел неровные ряды войск местного гарнизона, местной воинской команды и надзирателей…

⁂

– Надзирателей напрасно наш «судебный генерал» выставил, – припомнил за обедом у Ландсберга Агасфер. – Вы при этом действе присутствовали, господин Ландсберг?

– Да нет, знаете ли. Счастливо избежал! – усмехнулся тот.

– И смех и грех! – улыбнулся Агасфер. – Мундиры потертые, пыльные какие-то. Многие такие животы отрастили – простите, Ольга Владимировна, – что пуговицы не застегиваются! Ляпунов доблестных вертухаев накануне осмотрел, пришел в ужас. А поделать уже ничего нельзя: за ночь сотню мундиров не сошьешь! Так он придумал: распороть мундиры сзади, как для покойников – только так их и застегнули!

– Шутите, Михаил Карлович? – не поверила Дитятева. – А ежели бы поступила команда «кругом, шагом марш!»?

– Ну, губернатор-то в курсе был, вряд ли такую команду отдал бы… Он все старался министра подальше от рядов надзирательских оттеснить – хоть и приказал за три дня до визита высокого гостя торговлю водкой в посту прекратить, а дух стоял перед вертухаями такой, что хоть закусывай!

– Господин Берг, а ведь вас на параде тоже не было! – поддел Агасфера Ландсберг. – Откуда ж такие подробности? Про амбрэ и прочее?

– Меня там действительно не было! – Агасфер приложил руку к груди. – Клянусь! Рассказали потом. Ну а то, что от многих чинов нашей тюремной администрации исключительно водкой несет – какой же тут секрет?

– А отчего же вы обществом столь высокопоставленного знакомого избегали, Михаил Карлович? Признаться, ваша теплая встреча несказанно поразила весь остров! Можно было подумать, что именно к вам господин военный министр прибыл! – не унималась раскрасневшаяся после второго бокала вина Дитятева.

– Вы прямо-таки ввели в ступор наше островное население! – поддержал ее Ландсберг. – Теперь будут головы ломать – кому первому кланяться и честь отдавать – вам или губернатору!

– Смутили, совсем смутили! – засмеялся Агасфер. – Меж тем секрет открывается просто: воевали в одном полку. Дело в Геок-Тепе – вы должны помнить, Карл Христофорович. А потом в Петербурге встречались: так случилось, что в одном проекте Генштаба участвовали – еще до назначения Алексея Николаевича военным министром. Если честно, я и сам удивляюсь его столь явно выраженной приязни: особенно близки с ним мы никогда не были.

Ландсберг только хмыкнул, явно заподозрив, что Агасфер чего-то не договаривает. А тот продолжал вспоминать.

⁂

– Какие приказания будут, ваше высокопревосходительство? Может, перекусить с дороги? По русскому, так сказать, обычаю?

– Знаю я ваши «русские обычаи», – шутливо погрозил пальцем Куропаткин. – Напоить начальство до полусмерти, чтобы грехов ваших не узрел! Впрочем, до обеда еще далеко – можно и перекусить.

После «перекуса» Куропаткин изъявил желание отдохнуть: по его словам, надоело дрожание палубы и постоянная качка на «Аскольде». Полежал, действительно, недолго: через три четверти часа вышел из отведенной ему в резиденции комнаты и поинтересовался дальнейшей программой:

– Чем еще удивлять будете, господин генерал?

– После наступления темноты – повсеместная иллюминация и фейерверки, народное гуляние, ваше высокопревосходительство! А также, по многочисленным просьбам местных дам – бал в вашу честь. До костей изгрызли с этим балом, ваше высокопревосходительство. Как будто военному министру делать больше нечего, нежели на турнюры ихние любоваться!

– Эх, не понимаете вы дамского общества! Надоело им, поди, по сундукам свои наряды держать. Пусть покажут – мы для них еще и офицеров с «Аскольда» призовем. Всё, что ли?

– Сейчас, если на то будет ваша воля, пожарные готовы продемонстрировать свое умение.

– Пожарные? – удивился Куропаткин. – Это не по моей, да и не вашей части, по-моему… А учебных побегов и поимки беглых арестантов не запланировано? Шучу, шучу… Уж лучше пожарные учения… Ну а серьезно тогда завтра поговорим. В том числе и про мои японские впечатления.

Ночевать, несмотря на усталость от качки, Куропаткин уехал все же на «Аскольд»: как ни восторгался военный министр увиденным на острове, а неприятно, видно, было ему долго находиться в непосредственной близости от сосредоточения острогов и тюрем…

⁂

– Но на второй день пребывания Куропаткина на острове вас, господин барон, все ж призвали пред его светлые очи, – заметила Дитятева. – Скажите же, если не секрет – что у нас с Японией? Какие впечатления у военного министра от визита во вражескую страну?

– Да, его высокопревосходительство специального порученца ко мне с утра прислал, со строгим наказом непременно быть на утреннем совещании. Я побывал-с… Послушал… Честно признаться, Ольга Владимировна, будучи знаком с господином военным министром давненько, могу с уверенностью сказать: не договаривает чего-то Михаил Николаевич, панику не хочет сеять. Вот вы, Карл Христофорович, не столь давно в Японии побывали как частное лицо – что можете сказать о тамошних настроениях?

Ландсберг бросил быстрый взгляд на супругу, пожал плечами:

– Я, как вы изволили заметить, был там с частным, коммерческим визитом. Поэтому меня особо и не стеснялись. Если совсем коротко, то экономика Японии переориентирована на военные рельсы, школьники поют антирусские песни. Я, не зная языка, и то понял. Не песни, конечно, – но школьный сборник, любопытства ради, купил. Во Владивостоке мне перевели наши, отечественные драгоманы[86]: ужас! Лейтмотив: убей русского, это враг! Населению внушают любовь и безграничное доверие к японской армии: что военные ни сделают – все хорошо. Страна готовится к войне, это несомненно. А с кем им, позвольте, тут еще воевать?

– А вот господин военный министр на совещании велел пресекать панические настроения, – вздохнул Агасфер. – И в войсках, и у населения. Наш солдат, по его выражению, пяти японских стоит. Главный камень преткновения между нашими странами – Маньчжурия. Но туда, мол, столько российских денег вбито, что отдавать ее – срам на весь мир! Наш «судебный генерал» рискнул латынь вспомнить: si vis pacem, para bellum[87], мол! А Сахалин беззащитен – несколько пушек времен «покоренья Крыма». А Алексей Николаевич ему в ответ: во-первых, Сахалин неприступен в силу природных условий. А во-вторых – кому он нужен, ваш Сахалин? Военные действия, по его мнению, развернутся совсем не здесь – если развернутся вообще, конечно!

– Это ему в Генштабе Японии по секрету сказали? – хмыкнул Ландсберг. – Не знаю, барон, насколько вы искренни, но лично я считаю, что война с Японией – дело ближайших года-двух. Потому я и ездил в Японию, чтобы перевести свои активы из Национального банка Японии в Берлинский банк. И едва успел, признаюсь: там дело идет к заморозке русских вкладов!

Ландсберг помолчал. Спросив взглядом разрешения у супруги, закурил сигару, выпустил несколько колечек и покосился на Агасфера:

– А вот чего я не пойму, барон, так это вашего стремления форсировать строительство предприятия в Маоке. Мы ведь туда по этому вопросу едем, если не ошибаюсь?

– Dum spiro, spero[88], – улыбнулся Агасфер.

– Вот нагрянут японцы – я на вас погляжу, с вашими надеждами, – проворчал Ландсберг. – Или у вас охранная грамота от Японии имеется? Кстати, весь пост говорит, что у вас живет японский прислужник. То ли дворецкий, то ли повар – не знаю…

– Это учитель японского языка, – кивнул Агасфер. – Еще в Иркутске, имея много свободного времени, я решил японский язык изучить. Потом перевели меня сюда – жалко занятия бросать!

– Зачем вам это? – подняла брови Дитятева.

– Дорогая Ольга Владимировна, в свое время я выучил шесть европейских языков, плюс древнегреческий. Ну, спросите меня – зачем?

Дитятева заметно смутилась, перевела разговор на другую тему:

– А что ваш высокопоставленный друг рассказывает о Петербурге? Вы знаете, Михаил Карлович, я так давно там не была, что уже начала облик столицы.

– О Северной столице речи почти не было, – улыбнулся Агасфер. – Разве что Куропаткин нехотя коснулся январских совещаний в верхах, когда министры высказались за modus vivendi – временное соглашение с Японией, пока не выработан долгосрочный договор. Дипломаты при этом указывали, что все последнее время Япония ведет себя с нарочитой заносчивостью, и поэтому нам, русским, не следует раздражать Токио излишней боевой бравадой. И еще в Петербурге считают, что России нужна «маленькая победоносная война», которая похоронит в стране революционные настроения.

– О-о, я имела в виду совсем не это! – разочарованно пробормотала Дитятева, вставая. – Простите, господа, но я вас покину: Георгий, наш сын, несколько приболел, а я оставила его одного!

Мужчины встали, провожая даму. Агасфер, почувствовав изменившееся настроение хозяев, засобирался домой.

– Вы мне рекомендовали лечь нынче пораньше, господин Ландсберг. Пожалуй, я воспользуюсь вашим советом. Да и в дорогу кое-что собрать надо…

Ландсберг не стал задерживать гостя, хотя и заметил, что он, как командор экспедиции, берет все хлопоты по ее устройству на себя.

⁂

– Позвольте мне проводить вас до пристани, господин Берг! – Ямада почтительно поклонился. – Ночью в селении очень неспокойно! В два-три часа ночи закрываются питейные заведения, и выброшенные из них пьяницы способны перерезать горло за гроши. А вы собираетесь выйти из дома в половине четвертого – это очень, очень, опасное время!

Агасфер недоверчиво поглядел на своего учителя, добровольно взявшего на себя функции телохранителя. Ростом японец был невелик, и едва доставал ему до плеча. Да и могучим телосложением не отличался. М-да, защитничек! Такой, пожалуй, сам нуждается в защите!

– Не знаю, стоит ли? – Агасфер поскреб подбородок, подбирая возражения, которые не обидят японца. – А вы подумали о том, как будете возвращаться с пристани один? У каторжанского отребья будет вдвое больше шансов напасть на вас. К тому же я вооружен.

– И все же я провожу вас! – В голосе Ямады звучала решимость, и Агасфер понял, что спорить бесполезно.

«Ладно, – подумал он. – Ладно, остается надеяться, что бегать он, во всяком случае, умеет. Убежит, если потребуется!»

Агасфер завел будильник на три часа ночи и попытался уснуть. Он долго ворочался, и в конце концов забылся беспокойным сном.

Японец разбудил его на несколько минут раньше, чем затарахтел будильник. Подняв голову от подушки, Агасфер удивленно заморгал, всматриваясь в своего учителя. Вместо белой хламиды и коротких штанов Ямада нарядился в нечто черное, облегающее – включая колпак до самой шеи, оставивший открытыми только узкую щель для глаз. Из-за правого плеча торчала длинная рукоять меча – тоже черная.

«Что ж, для ночного времени он, по крайней мере, отлично замаскировался», – хмыкнул про себя Агасфер. Он быстро надел охотничий костюм, засунул под ремень маузер, рассовал по карманам три запасные обоймы, захватил подаренную ему во Владивостоке новинку – американский карманный электрический фонарь под многообещающим названием «Ever Ready»[89] и вскоре вместе с японцем зашагал по темным улицам поста Александровский.

Не прошли они и полпути, как из темноты вынырнули им навстречу четыре тени и загородили дорогу – пришлось остановиться.

– Ето хто тута по моей вулице без спросу шляется? – послышался из темноты гнусавый голос. – А ну, публика, карманы выворачивай! Да поживее, коли жить хоцца!

Агасфер поднял фонарик и нажал на кнопку, осветив ночных разбойников. От неожиданности те заморгали, прикрывая глаза ладонями. В руках у двоих были короткие дубинки, засверкавшие остриями гвоздей, у третьего за пояс был заткнут топор. Чем был вооружен четвертый, Агасфер разглядеть не успел.

Не выключая фонарик, он сунул его под мышку левой руки, а правой достал маузер, решив для острастки пальнуть в воздух. Но не успел: в атаку ринулся японец, до сей поры державшийся чуть позади.

Агасфер даже не успел проследить за действиями Ямады. Издав резкий гортанный крик, тот рванулся вперед, замахал руками и ногами. Послышались звучные удары, стоны и вскрики – через несколько мгновений поединок закончился, и путь был свободен. Поменяв фонарь и маузер местами, Агасфер обвел лучом света поле битвы: трое нападавших лежали на земле в разных позах, а четвертый, стоя на четвереньках, ошеломленно пытался понять – кто на него напал и что вообще случилось?

– Господин Берг, я не стал убивать этих негодяев, хотя, наверное, стоило бы! Поглядите! – Ямада сунул в луч света дубинку с гвоздями. – Такое оружие наносит страшные раны! Если им его оставить, они могут погнаться за нами или еще за кем-нибудь. Прикажете добить?

– Не надо, не надо, Ямада-сан! – торопливо запротестовал Агасфер. – Заберем их дубинки и забросим куда-нибудь подальше – этого будет вполне достаточно!

– Раз нельзя убивать – я хотя бы отучу их разбойничать в темноте, – согласился Ямада и снова кинулся вперед.

Послышались вопли, хруст костей – Агасфер по звуку понял, что японец сломал кому-то из нападавших руку или ногу.

– Путь свободен! – с оттенком торжества произнес японец. – Куда идти дальше?

– Вперед, по-моему, – хмыкнул Агасфер. – Здорово это у вас получилось, Ямада-сан! Подозреваю, что подобная техника боя рождена всей этой беготней по стенам и прыжкам, от которых я просыпаюсь каждое утро?

– Все гораздо сложнее, Берг-сан! – Агасфер был уверен, что японец в темноте снова поклонился, хотя его и не было видно. – Если желаете, как-нибудь мы побеседуем об этом подробнее.

– Может, и поучите меня? Покажете пару-тройку приемов самозащиты без оружия?

– Вряд ли мы добьемся больших успехов, господин Берг, – откровенно признался японец. – Вам уже много лет, и ваши члены лишены той гибкости и подвижности, которая вырабатывается с юности и даже с детских лет.

– Понимаю… Когда-то давно, еще в юности, у меня был… Наверное, все-таки правильно назвать его другом. Это был японец. Эномото Такэаки… Он показывал мне приемы владения катаной, и знание этих приемов однажды спасло мне жизнь[90]. Правда, в результате я потерял левую руку – но это была наименьшая, насколько я понимаю, из потерь…

Японец с коротким изумленным возгласом остановился:

– Вы имеете в виду министра правительства Эномото Такэаки, Берг-сан? Вы знакомы с ним? Неужели это правда?

– Да, господин Ямада…

– Это очень известный и уважаемый в моей стране человек, Берг-сан! Разумеется, я не имею чести быть лично знакомым с ним, но… Я счастлив, что судьба свела меня с другом этого человека! Вы расскажете мне – не сейчас, разумеется – про историю вашей дружбы, господин Берг? Я уверен, это очень поучительная история…

– Разумеется, Ямада-сан! Но погодите – нас с вами, по-моему, ждет еще одна неприятная встреча!

На этот раз ночных грабителей было всего двое – причем оба были настолько пьяны, что от них удалось легко избавиться без членовредительства. Выйдя за околицу поста Александровский, спутники молча зашагали по дороге к морю. По прошествии получаса показались и тусклые фонари, освещающие причал.

Катер губернатора был освещен гораздо ярче причала. У сходней прохаживался, поглядывая на часы, Ландсберг. Заметив спешащих путников, он двинулся им навстречу с извинениями:

– Прошу прощения, господин барон! Мне надо было бы заехать за вами на коляске: ночью в посту бывает небезопасно!

– С таким спутником, как у меня, это не имеет никакого значения! – весело отозвался Агасфер. – Он расшвыривает ночных грабителей как кегли!

Всмотревшись в спутника Агасфера, Ландсберг молча поклонился ему (тот ответил глубоким поклоном) и лишь поинтересовался:

– Ваш спутник поедет с нами?

– Нет, он только проводил меня до причала. Прощайте, господин Ямада! Я вернусь через четыре или пять дней…

Японец молча поклонился и отступил в темноту.

Ландсберг глянул на часы:

– Ну, тогда прошу на борт нашего «дредноута»! Нам пора!

По пружинящим сходням Агасфер легко взбежал на катер. Капитан прокричал какую-то команду и катер, окутавшись дымом из трубы, отошел от пристани.

– Так ваш учитель ниндзя? – словно межу прочим поинтересовался Ландсберг. – Это весьма любопытно!

– Ниндзя? – переспросил Агасфер.

– Иначе говоря, «невидимый», или «крадущийся в темноте». О них сложено много легенд, но в основе этих легенд реальность. Ниндзя – отважные люди, прошедшие с детства подготовку в очень сложном искусстве. Если не ошибаюсь, оно зовется ниндзюцу и включает в себя очень много умений. Ниндзя – это своего рода разведчик и диверсант в одном лице. Он должен уметь добывать нужную информацию, а также использовать любой предмет как оружие, защищаться от любого оружия голыми руками, внезапно появляться и незаметно скрываться, иметь познания в медицине. Они могут долго находиться под водой, дыша через соломинку, лазать по скалам, где и ящерица не удержится, ориентироваться на местности, иметь тренированные слух, зрительную память, отлично видеть в темноте и обладать тонким обонянием. А вы что, не знали, господин барон?

– До сих пор Ямада был для меня просто учителем японского языка. Но нынче многое стало более понятным…

Ретроспектива 10

(1890 год, о. Сахалин)

Человек в фартуке, с длинными волосами, перехваченными вокруг головы обрывком толстой веревки, поднял глаза:

– Ты кого там приволок, Степа? Бабу никак? На што она нам?

Степан Богданов, не отвечая, снова выскочил из лавки, пнул в лицо подбиравшегося к брошенному Сонькиному халату бродяжку, подцепил одежку пальцем и окинул окружающих взором победителя. Утренние рыночные завсегдатаи, стараясь не встречаться с ним глазами, поспешно расходились, делая вид, что и не глядят в сторону Богданова. Постояв, тот вернулся в мастерскую, склонился над Сонькой, все еще пребывающей в беспамятстве, легко поднял ее и перенес за барьер, которым было отгорожено место для посетителей. Положил на лавку, сбросив с сиденья деревянные и железные заготовки, и только после этого повернулся к мастеру, глядя на него чуть выпуклыми глазами:

– Что ж ты, Филя, не узнаешь бабу-то? Ейные понтреты из журналов развесил, а саму не признаешь?

Филипп Найденыш отложил рубанок, вытер руки передником, в несколько шагов пересек мастерскую и склонился над телом на скамейке.

– И вправду Сонька Золотая Ручка! – без особого удивления произнес он и выпрямился. – Где ты ее подобрал, Степа?

– А возле дома прямо. Ее уже раздевать да сильничать хотели, а я думаю: зарежут да бросят ведь бабу, а «фараоны» к нам приставать начнут. Сволочню разогнал, потом гляжу – Сонька вроде! Ну, думаю, подарок хозяину сделаю! А ты и не рад, смотрю?

Хозяин хмыкнул:

– У меня в спальне и рисунок японской горы Фудзияма висит – что же ты, и гору мне притащишь, чтобы приятное сделать?

Не зная, что ответить, Богданов промолчал. Хозяин вздохнул, ушел через малоприметную дверь в жилое помещение мастерской, затем вернулся с выдранным из журнала портретом Соньки.

На фотографии она была лет на десять моложе, стояла в компании четырех солидных мужчин на дебаркадере Берлинского вокзала, опершись на белый кружевной зонтик, и вовсю улыбалась в объектив. Не выпуская портрета из рук, Найденыш подвинул ногой табурет, сел рядом со скамьей, рассматривая Соньку и сравнивая увиденное с журнальной фотографией.

– Я два раза живьем ее видел, Степка! – сообщил неожиданно хозяин. – Один раз в Киеве, когда у ювелира работал – она в магазин заходила. То ли приценивалась, то ли присматривалась. И заарестованную потом, в Московском окружном суде, видел… Что время с бабами делает, Степка, а? Но все равно – чистенькая, одета хорошо, по-господски!

Богданов тоже подошел поближе, без церемоний поднял юбку Соньки, осмотрел ее ноги до самого пояса и даже понюхал – как зверь, широко раздувая ноздри.

– Ага, блюдет себя баба! – согласился он. – Травками пахнет какими-то.

– Дурак ты, Степа! – вздохнул хозяин. – Такие потаенные места баба сама показывать должна, по чувствам! А ты подглядываешь! Прикрой, и давай думать – что с ней делать?

Богданов с видимым сожалением одернул на Соньке юбку, выпрямился.

– А чё с ней делать-то? Очухается – выставлю вон. Могу и поучить маненько, чтобы не подходила больше. Ты же, Филя, не позволишь ее оставить у меня в каморке? – с надеждой спросил он. – А у меня чистой бабы ой как давно не было!

– Во-первых, это баба должна решать: оставаться ей с мужиком али нет, – снова вздохнул хозяин. – А потом, такую, как Сонька, у себя оставлять – все равно что змеюку сонную за пазуху отогреваться пустить. Отогреется, да и укусит заместо благодарности. Я про нее много читал: мужики для Соньки – все равно что мусор на дороге. Только деньги да цацки драгоценные любит. Я ее за мастерство и дерзость уважаю, но оставлять у себя… Ни один клиент не зайдет ко мне, ежели Соньку оставим! Соображать надо, Степа! Плесни ей в лицо из кувшина, да и проводи. Не бей только, ладно?

Сонька между тем уже несколько минут как очнулась, но глаз не открывала. Умела она так в себя приходить, что со стороны и незаметно было, даже ресницы не дрожали. Стерпела, не пошевелилась, когда мужик в красной рубашке ей под юбку заглядывал и даже нюхал там, обдавая жарким дыханием похоти.

Но сейчас пора настала в себя приходить: не любила она, когда в лицо холодной водой плещут. Да и узнала все, что ей на сию минуту требовалось. Согласился бы хозяин – она бы и осталась у этого Степки на несколько дней – так ведь умным хозяин, сволочь, оказался! Раскусил ее натуру, просчитал все наперед!

Застонав, она пошевелилась, закусила до крови нижнюю губу – словно от боли. Рывком приподнялась, оперлась на локти, испуганно огляделась:

– Где я? – Отодвинулась на самый край скамьи, подальше от мужчин, смотрела испуганно.

– Что же ты, бабонька, на базаре так рано делала, когда тут одна сволочня бал правит? – насмешливо спросил коренастый мужичок в фартуке мастерового. – Степке спасибо скажи, он на шум выскочил, когда обидчики тебя уже из платья вытряхивать собирались! Вытряхнули бы, попользовались хором, да и зарезали бы.

– Спасибочки, конечно! – Сонька принялась поправлять растрепавшуюся прическу, и вдруг неожиданно выхватила из волос две острые стальные шпильки в пядь[91] длиной. – Пусть только попробовали бы!

Степа Богданов от неожиданности попятился, чуть пригнулся. Хозяин же ничуть не испугался, покрутил неопределенно головой, протянул руку, желая поглядеть на невесть откуда взявшееся оружие поближе. После небольшого колебания Сонька дала ему одну из шпилек. Филипп повертел ее в руках, попробовал согнуть, проверил остроту, вернул с легким поклоном.

– Значит, напрасно старался спасать тебя Степан! Меня Филиппом Найденышем кличут, а тебя я тоже узнал: Сонька Золотая Ручка, никак?

– Верно! – кивнула Сонька, пряча шпильки в волосы. – Все равно спасибо, не ждала я, чтобы с утра пораньше на базаре такое делалось! А я ведь к тебе, Филипп, шла!

– Да ну? И пошто я тебе потребовался, красавица?

– «Красавица»! – вздохнула Сонька. – Была я когда-то ничего себе, да все в прошлом. И смеяться над этим грех! А пришла я по делу. Слышала, что ты мастер изрядный – нужен мне сундучок для денежек. Али чемоданчик. Но чтобы непременно замок с секретом был!

Хозяин ничуть не удивился:

– Значит, Степа, ты мне клиента привел! Процент от заказа заработал, считай! А что именно тебе нужно, Софья?

– Ты что – глухой? Я ж сказала: сундучок!

– Сундучки разные бывают, потому и спрашиваю. Большие, средненькие, маленькие, разного матерьялу: из дерева, из металла. Где сундучок свой хранить станешь – под кроватью или закапывать в тайге придется? Можно обычный смастерить, а можно такой, чтоб сырость не пропускал. Совсем дорогой, и под водой прятать можно: все внутри сухое будет. За отдельную плату твоему сундучку можно такой вид придать, что никто и не догадается, что внутри что-то ценное лежит. Объем, опять-таки: много ли «сламу» хранить надобно?

– Хм… – Сонька сделала вид, что задумалась. – А образчики у тебя есть? Чтобы лучше сообразить…

– Образчики? Есть две работы незаконченные, их могу показать. А так – углем рисую. Степа, принеси «секретки»!

Пока Степан отпирал кладовку, Сонька тихо спросила:

– Это ведь Степка Богданов? Шальной который?

Найденыш усмехнулся:

– Шальной? Эт-та точно! Однако всяк овощ на пользу человеку, Софья. А ты, Степушка, правила знаешь: выдь пока, погуляй. Не придуши только кого от скуки, ладно?

Не говоря ни слова, Богданов перескочил через барьер и вышел из лавки.

– Секрет обхождения знаю с такими, потому и не боюсь его! Ну, пошли к верстаку, покажу тебе свою работу. Вот этот сундучок – самый обнакновенный. Секрет тут небольшой: стенки двойные, а меж ними гуттаперча залита будет. Сырость, значит, ему не страшна. И наружная стенка со специальной пропиткой, тоже воды не боится. Замок сюда обычный поставлю: какой смысл сложный делать, ежели сам сундучок об пол расколотить можно?

– Разумно! – похвалила Сонька. – А второй?

– Второй, полагаю, будет либо под кроватью, либо под лавкой стоять. Только стоять он будет там, где я его поставлю, и не иначе!

– Это почему?

– Потому, красавица, что секрет тут не только в сундучке, но и под ним. Заберутся в дом лихие люди, станут сундук из-под кровати вытаскивать – а он к полу привинчен…

– Ломом поддеть можно, – покачала головой Сонька.

– Можно! – согласился мастер. – В этом-то и секрет! Стоит сундук с места сдвинуть, али замок попытаться взломать – откроется у него дно, и весь «слам» под пол ссыплется, а половица на место встанет. Сломают сундук – а он пустой! Плюнут варнаки, да и уйдут несолоно хлебавши!

– Ловко! Сам придумал?

– Где сам, где в книжках старых вычитал, – скромно ответил Найденыш.

– И что, много таких заказывают?

Найденыш покачал головой:

– Извини, Софья, не скажу! Имена заказчиков, адреса и все протчее – секрет! Ежели язык за зубами держать не стану – кто ко мне пойдет? Так что заказывать-то будешь?

– Чтобы переносить можно было. Чтобы сырости не боялся. Тыщ двести бумажными деньгами чтобы поместилось.

Мастер пристально поглядел на Соньку:

– Для такого «сламу» огромадного не сундук, а сейф заказывать надо.

– Сейф тяжелый, а я женщина слабая. Только на подъем легкая: сегодня здесь, а завтра там.

– Слыхал про твой побег, слыхал. Мало кому с Сахалина бежать удачно посчастливилось. Не так бегают.

– А как надо?

– Я мастер, Софья. Мастер, а не консультант для бегунков. Да ты ведь и сама умная, догадаешься.

– Ладно, сколько за работу возьмешь?

– Сто рублев, не меньше.

– Да ты с ума сошел! Сто рублев за деревяшку?

Найденыш рассмеялся:

– Нычку на 200 тыщ заказываешь, а 100 рублей пожалела? Тогда вообще ничего не возьму, и работу делать не стану.

– Это еще почему?

– Потому, чудится мне, что не за сундуком ты пришла, а на разведку! – отрезал Найденыш. – Ступай себе! Али Степу позвать, чтобы честью проводил?

– Погоди! – взмолилась Сонька. – Погоди, не гони! Деньги у меня есть, да только не с собой! Когда бежать пыталась – спрятала в тайге перед тем, как поймали. В тряпицу завернуты – вот и хочу понадежнее им место сыскать!

– Двести тыщ в тряпице?

– Ну, пока не 200, – призналась Сонька. – Но больше не побегу, пока столько не накоплю!

Мастер потеребил жидкую бородку, подумал:

– Ну, ладно. Но без аванса работу не начну! Давай четвертную пока.

– Последнее забираешь, Филиппушка! – Сделала жалобное лицо Сонька, доставая из-за пазухи вырванную утром у Шурки купюру в 25 рублей.

Ничего не ответив, мастер протянул руку, забрал деньги и пошел провожать Соньку к дверям.

– Через неделю остатнее не принесешь – аванс за мной останется! – предупредил он. – Ступай с Богом!

Сделав несколько шагов, Сонька оглянулась. Стоя на пороге мастерской, Найденыш, повернувшись в сторону церкви, откуда доносился колокольный звон, усердно кланялся и крестился.

– Богомолец чертов! – Сквозь зубы процедила Сонька, припомнив, что вся мастерская у Найденыша была заставлена иконами и образами. – Четвертную псу под хвост сунула!

Почувствовав на себе чей-то взгляд, она опять оглянулась – и увидела Богданова. Прислонившись к забору, тот глядел ей вслед и кидал в рот семечки. Дверь мастерской уже была закрыта, и она, покачивая бедрами, направилась к Богданову.

– Хочу еще раз тебе спасибо сказать, Степушка! – «специальным», грудным голосом пропела она.

Положила руку на плечо Богданову. Тот молча засопел. Рука соскользнула ниже, по локтю к кисти, погладила вздувшийся в кармане кулак.

– Приходи вечерком к Шурке-Гренадерше, Степушка. Я уж тебя отблагодарю, милый.

– Филипп заругается, – хрипло отозвался Богданов.

– А ты не говори, куда пошел. Что он, вертухай для тебя?

Богданов продолжал сопеть.

– У меня настоящего-то мужчины давно не было! – прошептала Сонька. – Ты ведь настоящий, голодный?

– Ладно, приду! – Богданов круто повернулся и, не вынимая руки из кармана, быстро шагнул в сторону мастерской.

– Спасибо, благодетель! – прошипела вслед Сонька и даже сплюнула от злости и унижения. – Осчастливил женщину, кобель!

Она поплотнее запахнула арестантский халат, чтобы из-под него не было видно красивого платья, и без особого желания направилась домой, заранее представляя скандал, который учинит ей Шурка. Как ни крути, а деньги на вечернее угощение «кавалера» опять придется просить у нее. Да и к самому визиту Богданова Гренадерша неизвестно как отнесется…

⁂

Пригласила Богданова – а на душе кошки скребли. Ясное ведь дело – ненормальный! Навестила в лазарете и поправляющегося Сему Блоху – однако тот, услыхав про нападение и спасителя Богданова, погнал подругу от себя – лишь напомнил, чтобы непременно поклонилась денежкой Комлеву.

Уходя от Семы Блохи и набравшись наглости, Сонька даже доктора Сурминского про Степку Богданова попытала. Зашла к нему за порошками от бессонницы и спросила. Но доктор, судя по всему, и сам толком не знал. Он долго объяснял что-то про затемненное сознание, перемежающуюся гиперактивность, кататонический ступор… Сонька перебила:

– А что за болезнь у него такая? Все его боятся, а он хозяина своего, Найденыша робеет. Отчего бы такое?

Доктор начал что-то говорить про подавляющую силу воли, сбился, сослался на занятость и шмыгнул в первую попавшуюся палату.

Наотрез отказались появляться у Соньки ее старые дружки – Черношей, Пазухин, Кинжалов и Червонец. Они и не скрывали, что опасаются Богданова.

– Он же совсем ненормальный, Сонька! В психушке с год его держали, в кандалах! Ты-то как его не боишься? – серьезно предупредил ее Пазухин. – Повернется у него винтик какой в голове – и придушит!

Сонька вздохнула: чему быть – того не миновать. Не робкого десятка женщина была.

⁂

Шла третья неделя бурного «романа» Соньки и Богданова, а главная цель, поставленная авантюристкой, была столь же далека, как и в первый день. Соблазняя Степана, Сонька рассчитывала со временем попасть в дом-мастерскую Филиппа Найденыша и попытаться разыскать список заказчиков денежных сундуков. Такой список существовал, она даже знала, что он из себя представляет. Сумела, словно невзначай, выпытать за несколько свиданий с Богдановым, хоть и был он крайне неразговорчивым. Он приходил в избу Гренадерши, выпивал стакан-другой водки и накидывался на Соньку с каким-то звериным рычанием. Насытившись, переворачивался на спину и молча глядел в потолок.

– Поди, много работы у твоего Найденыша? – ласково шептала Сонька Богданову в ухо.

– Угу…

– И каждый клиент своего требует – как Найденыш не попутает, кто и что просил?

– А у него тетрадка есть. Черная. Он там углем сундук рисует, чертеж замка делает, пишет чего-то…

– Пригласил бы меня к себе, Степушка! – льнула к нему Сонька.

– Хозяин ругаться будет…

– Откуда же он узнает? Он же нынче в Николаевск, через пролив за матерьялом поехал!

– Все одно узнает!

Сонька и «женское средство» пробовала использовать: пыталась разок отказать ему. Но Богданов решил вопрос очень быстро: избил Соньку, взял свое и молча ушел.

Ну что поделаешь с таким решительным «кавалером»!

Очень беспокоилась Сонька и за сохранность спрятанного где-то на лесной опушке «слама», но оказии съездить туда придумать не могла. И посоветоваться было не с кем – друзей не осталось…

…Однажды Богданов пришел в необычное время, с утра.

– Пошли со мной! – глухо сказал Соньке. – Ну?!

Привел в мастерскую, отпер дверь и тщательно запер ее за Сонькой. Зайдя за барьер, та обмерла: Найденыш, широко раскинув ноги, лежал на полу с окровавленной головой.

– Ну, чего встала? Пошли ко мне – ты ж просилась сколько раз! – сдирая на ходу рубашку и штаны, Богданов двинулся в свою каморку.

И не выскочишь – дверь-то заперта! На подгибающихся ногах она пошла за Степкой, присела на краешек широкой лавки, крепко зажмурила глаза: допрыгалась, девонька!

А Богданов как ни в чем не бывало потянул Соньку к себе, грубо и без намеков на ласку сделал свое «мущинское» дело. Перевернулся на спину, водки потребовал: в шкапу-де стоит. Сонька, стараясь не глядеть на неподвижное тело Найденыша, дошла до шкапа. Спросила у Богданова: а где стаканы?

Тот, по обыкновению, глядел в потолок и не ответил. Сонька пошла открывать одну дверцу шкапа за другой, и вдруг вспомнила, что так и носит в узелке выданные доктором порошки от бессонницы.

Нашла-таки грязноватый стакан, ухитрилась туда весь порошок высыпать. На Богданова оглядываться боялась, зная его манеру иногда бесшумно, как зверь, вставать. Подала полный стакан, размешав порошок щепочкой.

– За что ты его, Степа?

– А пусть в глаза глядит, не прячется!

Выпив стакан, Богданов поворочался и через малое время затих. Сонька потолкала его немножко – не шевелится. Достала из кармана богдановских штанов ключи, оделась потихоньку, совсем было убежать хотела – и вдруг увидела на полу рядом с телом Найденыша черную коленкоровую тетрадь.

Есть все-таки Бог на свете! Схватила тетрадь, сунула за пазуху – и в дверь!

Как ни спешила поскорее до дома добраться, но поймала за рукав зевающего на углу возле кабака околоточного:

– Там Степка Богданов своего хозяина порешил! – И только после этого побежала.

Соньку в убийстве Найденыша никто не заподозрил: стукнув хозяина обухом, Богданов всадил острие топора в стену так глубоко, что его с трудом вытащили, повиснув на топорище, двое полицейских. Но это было уже потом, после того, как шестеро солдат с фельдфебелем, отчаянно труся, на цыпочках подкрались к раскинувшемуся на лавке совершенно голому Богданову и принялись опутывать его веревками. Так со скамьей и унесли в участок, стали думать: куда ж его девать?

Доктора из Александровского лазарета принимать Богданова категорически отказались. Отнесли его, все еще спящего, в тюремный карцер, заменили веревки цепями, надели ручные и ножные кандалы.

Рассказывали, что на следующее утро Богданов, проснувшись, долго не мог понять – где он? Потом, разозлившись, порвал часть цепей, едва не разогнул браслеты кандалов. И затих на несколько месяцев. Про убийство хозяина он решительно ничего не помнил, все звал его, грозил пожаловаться Найденышу на тюремный произвол…

Сонька отсиживалась дома несколько дней, носа на улицу не показывала. Как ни странно, в посту ее жалели, считали чудом спасшейся. Снова зачастили к ней Черношей с Пазухиным – они и подсказали способ добраться до спрятанного в тайге «слама». А делу помогли восстановительные работы на телеграфной линии.

Еще лет 20 назад, в начале 1881 года, генерал-губернатор Восточной Сибири добился соединения острова с материком телеграфным кабелем. Ходатайство губернатора поддержало Министерство почт и телеграфов, а правительство выделило 250 тысяч рублей.

В Лондоне был заказан телеграфный кабель длиною более чем 110 километров, а подряд на укладку достался датской Великой Северной телеграфной компании, имевшей специальный пароход, предназначенный для выполнения подобных работ. Весной 1881 года пароход появился в Татарском проливе и успешно наладил связь напрямую, от Де-Кастри до Александровска.

Однако линия, соединившая Сахалин с материком, в июле 1901 года вышла из строя. Поэтому было принято решение о прокладке другого кабеля, который должен был пройти от поста Александровский через мыс Погиби, потом перейти по дну моря на мыс Лазарева и далее до Николаевска-на-Амуре.

К работе приступила артель, сформированная из ссыльнокаторжных. Надзор за работами Ляпунов уговорил взять бывшего окружного инженера, а ныне коммерсанта Ландсберга. Вот про него и вспомнили Пазухин с Черношеем.

– Ты сходи к нему, поплачь! Он же из каторжных, нешто откажет?! Наверняка знает, что ты пробовала бежать. Скажи, что потеряла при поимке дорогую для тебя вещь, какой-нибудь талисман. Что место помнишь… Он каждую неделю на линию ездит, на коляске. Под честное слово, что не сбежишь – возьмет с собой. И с господином Тирбахом договорится – кто ему откажет, раз такое великое дело для острова делает!

Просьбу Соньки Ландсберг воспринял без энтузиазма. При упоминании об «амулете» криво усмехнулся: наверняка не поверил! Но к редким просьбам каторги Ландсберг привык относиться с пониманием.

Помолчав, побарабанил пальцами по столу, поинтересовался:

– А где вас поймали, мадам? Возле селения Хоэ? Это без малого 50 верст от Александровского. А моя артель уже на Погиби работает, это гораздо дальше. Ну, допустим, возьму вас, сделаю в районе Хоэ остановку, найдете вы ваш амулет – а дальше что? Везти вас в пост? Это на сутки задержит работы. Взять вас в Погиби, чтобы вернуться через два-три дня? Извините, не могу! Никто не позволит: от Погиби до материка морем всего шесть верст! Вас же под строгой охраной держать велено!

– Господин Ландсберг! Заставьте вечно Бога молить!

Ландсберг поморщился, велел назавтра к шести утра приходить. А сам отправился к Ляпунову с необычной просьбой.

Его высокопревосходительство тоже поморщился, но отказать не посмел.

– Под вашу личную ответственность! – заявил он. – И чтобы на темпах работах не отразилось!

Выехали на двух колясках. Ландсберг на казенной, Сонька с двумя охранниками коммерсанта – на его личной. К полудню добрались до Хоэ, сделали привал.

– Ищите ваш амулет, мадам! У вас один час времени. Найдете или не найдете – мои люди отвезут вас обратно в пост. И, уж извините, в тайгу они пойдут с вами! Я не хочу перед его высокопревосходительством потом глазами моргать!

Нашла Сонька свой узелок! И коляски разъехались в разные стороны…

Вернувшись в пост, охранники Ландсберга сдали Соньку вертухаю, осуществляющему надзор. Тому очень хотелось в узелок заглянуть – но, не имея на то полномочий, он нехотя отпустил аферистку домой, к Шурке-Гренадерше.

– Господин начальник, я очень устала с дороги. Нельзя ли мне сегодня вечером не приходить на проверку?

Вертухай смахнул в ящик стола Сонькин полтинник, сделал в журнале отметку и благодушно кивнул.

По дороге Сонька заскочила к базарному надзирателю, с достоинством пояснила, что ей надобно забрать бельевой сундучок, заказанный Найденышу. Сундучок-де готов, помечен ее именем, да не успела она его забрать. Просьба была подкреплена купюрой. Надзиратель сорвал пломбу, коей был опечатана мастерская Найденыша, и позволил забрать поделку. Вспомнив кое-что, Сонька обошла две-три базарные лавки и сделала несколько необходимых ей покупок, наняла за гривенник мальчишку, чтобы донес.

Дома швырнула Гренадерше деньги – долг с набежавшими процентами. Процедила:

– Подавись, шкура! Да за продуктами бегом! Записочку отнесешь Пазухину…

– Фарт Соньке пошел! – бормоча себе что-то под нос, Шурка подхватила продуктовую корзинку и отправилась исполнять поручение.

Дождавшись ее ухода, Сонька завернула в тряпицу потребный инструмент и пошла во двор.

Сараюшка, в который Шурка ныряла всякий раз, как к Соньке приходили гости, был заперт на большой висячий замок. Сонька обошла хилое строение кругом, нашла подходящее место и железной фомкой вырвала несколько досок из стенки. Оглянувшись, убедилась, что с этой стороны соседских окон нет. Отодвинула доски и нырнула в сарай, зажгла купленный керосиновый фонарь с заслонкой.

Массивное творило[92] из толстых досок на полу сараюшки тоже было заперто на замок. Тут Сонька церемониться не стала: подсунула плоский конец фомки под пробой замка и рванула. Ржавые гвозди со скрипом вылезли из досок.

С трудом подняв крышку погреба, Сонька спустилась вниз по короткой лестнице, огляделась по сторонам. Обычный погреб с несколькими полками, на которых было составлено Шуркино богатство – чугунки, сковородки, пара банок из-под американского керосина, какая-то битая и ржавая дрянь… На полу – несколько бочек, пустых и с остатками прошлогодней солонины.

Что же Шурка здесь делает по два часа, а то и дольше?

Сонька вылезла из погреба, потом из сарая. Вернувшись в дом, завела в своей комнате купленный сегодня на рынке граммофон, поставила первую попавшуюся пластинку и бегом вернулась в сарай. Прислушалась: звуков музыки не слыхать… В отчаянии принялась обстукивать концом фомки дощатые, слегка подгнившие стенки погреба – и только тут обратила внимание на пару совсем новых, не тронутых гнилью и мокрецом плах. Плахи были загорожены бочками.

Едва отодвинув вторую, поняла: вот то, что она искала! За плахами был длинный и узкий ход с дощатыми стенками и потолком из кусков отруба[93]. Откуда-то из темноты доносились слабые звуки граммофона. Сонька шагнула в ход, под ногами зачавкала рыжая глина. Ага, вот для чего в подвале за бочкой припрятаны огромные калоши!

Шлепая калошами и подсвечивая фонарем, Сонька двинулась на звуки музыки. И тут же вскрикнула, уронила фонарь и прочие причиндалы, закрыла лицо руками: откуда-то сбоку ей на плечи спрыгнула огромная крыса. Испуг сменила злость: подобрав фомку, Сонька погналась за крысой, барахтавшейся в жидкой глине. Настигла, ударила несколько раз, наступила на раненую тварь, и та, наконец, затихла.

Наконец, проход кончился широким тупиком, где потолком была изнаночная сторона половиц ее половины избы. Пластинка кончилась, но Сонька ясно слышала щелчки иглы, крутившейся по последней дорожке.

Все встало на свои места: болезненно-любопытная Шурка-Гренадерша была в курсе всех тайных переговоров Соньки и ее корешков! Всех заговоров и планов… Полбеды, если это просто любопытство – а если она подкуплена тюремным начальством и стучит ему вовсю на свою жиличку?

Сонька скрипнула зубами: смотри-ка, соломой пол засыпала и чурку не поленилась притащить, тряпкой застелить – чтобы зад не отсидеть, чужие секреты слушая. На второй чурке – огарки свечей, топор и даже карандаш… К стенке прислонены вилы. Ну, Шурка, погоди…

Помучившись, Сонька взвела, как ей показывали в лавке, мощную пружину волчьего капкана. Сделав в соломе ямку, замаскировала страшную ловушку и стала выбираться наружу. Цепь от капкана закреплять не стала – и так сойдет! Подумала: может, лучше нанять мужиков, чтобы выкопали яму-ловушку? Чтобы эту тварь крысы сожрали! Вздохнув, отказалась от этой идеи: и долго, да и ни к чему.

Сонька выбралась из подвала, закрепила вырванный пробой от замка, приколотила оторванные доски.

Вскоре вернулась Гренадерша. Сонька держалась с ней сухо и холодно. Велела поставить несколько чугунков на печь:

– Вымыться хочу!

– Чичас, Софья Ивановна! – засуетилась Шурка. – Это мы мигом! Травки заварю, чтобы дух от тебя легкий был.

– Завари, завари!

Пока вода грелась, Сонька внимательно просмотрела тетрадку Найденыша. Вырвала оттуда два листа, тетрадку отнесла в уборную, засунула под стреху неказистой будочки.

⁂

Первыми, едва стемнело, пришли Пазухин и Черношей. Сонька встретила их на крыльце:

– А где остальные?

– Червонец в «сушилку»[94] попал: шмон был внезапный, револьвер у него нашли. Так что не придет. Марин и Кинжалов должны подтянуться. А чё за праздник-то? – Пазухин потянул носом, уловив ароматы немудрящей Шуркиной стряпни.

Сонька притянула его за шею, шепнула в ухо:

– На дело сегодня идем…

– Ага… Ну, пошли в дом, поговорим. Да и жрать охота!

– Успеем, – шепнула Сонька. – Давай остальных здесь подождем!

Через четверть часа подошли Марин и Кинжалов.

– Ну, теперь все в сборе – пошли! – позвала Сонька.

Шурка-Гренадерша накрывала на стол. Накрыв, кинулась прочь:

– Ну, вы тут секретничайте, а я к соседке сбегаю, чтобы не мешать.

Сонька проводила ее тяжелым взглядом, ничего не сказала. Водку со стола сразу убрала, непререкаемо сказала:

– Это потом…

Мужчины понимающе переглянулись. Пазухин молча указал на пол, Сонька ответила успокаивающим жестом: погоди, мол.

– Сейчас музыку заведем, послушаем, а потом и дела наши обсудим!

– Сонька, много на себя берешь! – не стерпел Кинжалов. – Водки не пей, о делах не говори… На танцульки деревен…

Закончить он не успел. Снизу, из подполья, послышался дикий крик. Он усиливался по нарастающей, превращаясь в истошный визг. Потом внизу замолчали, и после короткой паузы послышалась такая ругань, что мужики закрутили головами.

– Что и требовалось доказать! – рассмеявшись, хлопнула ладонями по столу Сонька. И под непрекращающиеся крики и ругань снизу рассказала о своих поисках и находках. – Ну, пошли встречать добычу нашу!

Сарай был заперт изнутри, но мужиков это задержало ненадолго. Вставили в дверь ручку лопаты, нажали – дверь отлетела. Творило погреба было распахнуто настежь. Сонька посветила вниз фонарем, крикнула:

– Шурка, вылезай, паскуда! Капкан снять поможем, а то ведь без ноги останешься!

Прислушиваясь к повизгиванию и всхлипываниям, распорядилась:

– Пазухин, ты вниз полезай, ослобони пленницу-то!

– Чичас! – Пазухин присел, оперся руками о края люка, хотел было спрыгнуть – и едва успел поджать ноги.

В свете фонаря, как молния, сверкнули жалы вил.

– Только суньтесь, сволочи! – закричала Шурка. – Всех на вилы насажу! Чуть без ноги Сонька, тварь, не оставила – спасибо, калоши крепкие оказались! Ну, погоди! Я те энтот капкан на срамное место приспособлю!

– Ладно, пошли в дом! – решила Сонька. – Не воевать же с ней всю ночь! В горнице пару половиц сымем, чтобы видно было, ежели подкрадываться станет. Граммофон заведем. Разговор-то, собственно, коротким будет!

Захлопнули творило, придавили сверху мешками, вернулись в избу. Пол решили не ломать, перешли на кухню, завели граммофон. Говорили вполголоса.

Сонька достала из-за пазухи два вырванных листочка, разгладила их.

– Два адреска есть. Никитин, лавочник – у него нычка со «сламом» в потолке спрятана. Ящик железный, замок хитрый – не откроешь. Пытать придется Никитина, либо сразу кончать и ломами ящик ломать. Второй адрес – Лейба Юровский, живет с законной женой Симой. Она за ним на каторгу приплыла, когда он на поселение вышел. Оба из майданщиков, «сламу» у обоих в достатке. У него сундук под кроватью, с секретом. Но я тот секрет знаю. Там пол ломать придется. Давайте решать – куда пойдем?

– У Юровского ребятни полный дом, всех кончать придется, – буркнул Черношей. – Я туда не пойду – не желаю сопляков душить!

– А у Никитина сожительница! – возразила Сонька. – Тоже живой оставлять нельзя!

– Сбегла от него третьего дня сожительница, – поправил Пазухин. – К приставу ушла, так что Никитин пока один. К нему надо!

– У него ружье и револьверт! – вставил Черношей. – Сам видал, хвалился он, в огороде стрелял!

Поспорив, решили идти к Никитину, в полночь.

– Как делиться будем?

– Никак пока! – решительно стукнула кулаком в ладонь Сонька. – Знаю я вас, оглоедов! Завтра же по кабакам пойдете водку жрать, да языками трепать. Предлагаю унести ящик со «сламом» в тайгу, за околицу, закопать где-нибудь в овраге. Не ломая! Шум уляжется в посту – поделимся. Половину я забираю, по справедливости! Наводка моя, про нычку тоже я вызнала! А сколько страху приняла, пока чертеж этот через Богданова добыла!

Варнаки переглянулись.

– А много ли «сламу» у Никитина? – осторожно поинтересовался Черношей.

– По размерам ящика – не меньше 30 тыщ…

Марин выругался, выхватил нож, воткнул в стол:

– Не было в каторге такого, братцы, чтобы баба половину воровской добычи брала! Поровну на всех делим!

– Точно! – поддержал Кинжалов. – Ты, Сонька, только наводчица! Наводчику – законная треть, и все! Душить-то людев не пойдешь, поди?!

Почти час кричали друг на друга шепотом. Не договорившись окончательно о доле каждого, решили так: на дело идут все вместе, а там поглядят – кто какую удаль проявит. Слово варнацкое друг другу дали в одном: из никитинского ящика, пока шум не уляжется, ни рубля не брать и по кабакам не бахвалиться.

…Ломать дверь избы нельзя было: шум поднимется изрядный, соседи могут проснуться. Да и Никитин успеет к защите приготовиться. Сонька принялась плакать и скулить под дверью его дома. Играть комедию пришлось долго: выпив с вечера штоф, лавочник спал крепко. Наконец, проснулся и, услыхав женский плач, худого не заподозрил, спросил через дверь:

– Манька, ты, что ли? Вернулась, сука?

Плач и всхлипывания усилились. Лавочник загремел засовами, обещая «ишшо добавить» за предательство. Только приоткрыл дверь – притаившийся Пазухин рванул ее изо всех сил, а Кинжалов, хекнув, с размаху ударил в темноту ломом. Послышался глухой стон, шум падения большого тела.

Сонька открыла заслонку фонаря, и варнаки гурьбой ввалились в дом, насели на Никитина. Сонька зашла последней, перед этим оглянулась и прислушалась: вокруг было тихо…

Не прошло и получаса, как из дома Никитина выскользнули неясные тени. Железный ящик тащили по очереди: очень уж тяжел оказался! Сонька с никитинским револьвером шла впереди, готовая и тревогу поднять, и стрелять, ежели что.

За околицей поста ровная дорога кончилась, варнаки с ящиком стали часто спотыкаться, падать. Открывать сильно заслонку фонаря опасались: мало ли кто навстречу попадется?

– Все, не могу больше! – выдохнул наконец Кинжалов. – Давай в овраг!

Спустились, оскальзываясь и ругаясь, в овраг. Переведя дыхание, стали яму копать захваченными у жертвы лопатами. Марин, присев над ящиком, велел Соньке светить. Налетчикам повезло, выпытали у Никитина прежде, чем его кончили – где тот хитрый ключ прятал. Откинули крышку, сорвали прикрывавшую добро тряпицу.

Ящик оказался набит под завязку. Тут был и тугой узел соболиных шкур, и две тяжелые банки с самородным золотом, крадеными цепочками да колечками. На дне ровными рядами лежали толстые пачки денежных купюр. Золотые монеты были сложены в два холщовых мешочка.

– Ну, братцы, это нам до конца жизни не продуванить! – радостно засмеялся Кинжалов.

– Не каркай, сглазишь! – одернула Сонька. – Завтра всем сидеть тихо, по кабакам не шляться. Алиби постарайтесь себе добыть.

– Алиби? – не понял Черношей. – Это что за хрен?

Ему объяснили.

– Сейчас ко мне вернемся, переоденетесь – я на базаре всем штаны и рубахи старенькие купила. А это барахло я сожгу ночью. – Сонька обвела подельщиков лучом фонаря. – И не смейте сюда ходить, проверять «слам»! А хуже того – притырить малость!

– У своих красть – последнее дело! – поддержал Пазухин. – По закону каторги таких бьют до смерти!

– А делиться когда будем? – настороженно оглядывая подельщиков, спросил Кинжалов.

– Успеешь! – Сонька сунула ему лопату, вторую дала Пазухину. – Дерну нарежьте побольше! Счас закидаем ящик землей и дерном прикроем…

Вернувшись в избу Гренадерши, переоделись. Шурка все еще орала и колотилась в сараюшке. Сонька проворно растопила печь, покидала в ее зев облитую керосином окровавленную одежду налетчиков. Разлила штоф по стаканам. Выпили за варнацкую удачу и начали расходиться.

– А с этой-то что делать? – кивнул на сарай Пазухин. – Может, тоже борцом угостить, от греха?

– Не возьмет из моих рук она ничего, – покачала головой Сонька. – Идите уж, я потом ее выпущу. Попробую по-доброму потолковать… Через неделю, как шум в посту уляжется, к Лейбе Юровскому пойдем!

Глава одиннадцатая

(сентябрь 1903 г., о. Сахалин, западное побережье)

Катер шел в полной темноте, облепленный туманом. Четыре мощных прожектора проложили световые дорожки вперед и влево, в сторону берега. У каждого из прожекторов дежурил матрос. За штурвалом на ходовом мостике стоял капитан Тюрин.

Ландсберг и Агасфер притулились у левого фальшборта[95]. Один молча курил неизменную сигару, второй с некоторой опаской смотрел в сторону невидимого даже в лучах прожекторов берега.

– А я полагал, что вы с самого начала возьмете управление на себя, – нарушил молчание Агасфер. – Мне кажется, наш капитан нервничает.

– Обычно у него совершенно иные обязанности. Плавание вдоль берега – не его стихия, я ж говорил! – улыбнулся в темноте Ландсберг. – Но первая часть нашего маршрута абсолютно безопасна, уверяю вас! К тому же я проложил маршрут достаточно далеко от рифов и прибрежных скал.

– Зачем же тогда прожектора?

– Топляки! – пояснил Ландсберг. – Во время штормов высокие волны часто смывают с берега упавшие или спиленные деревья. Со временем древесина набухает, и стволов почти не видно. В этом-то их опасность: наткнувшись на полузатопленное дерево на скорости 12–13 узлов, наша посудина может получить пробоину или серьезное повреждение. Вот и приходится выбирать: или отправляться днем, в условиях хорошей видимости, но с риском в любую минуту попасть в шторм. Или отплыть в указанное мной время – когда штормов почти не бывает, но есть риск наткнуться на топляк.

– А вы давно на Сахалине, Карл Христофорович?

– Считая время, когда я щеголял с желтым тузом на спине и сдергивал шапку перед каждым мундиром – чуть больше 20 лет, – спокойно ответил Ландсберг. – Следующим вопросом, который мне обычно задают новые знакомые, обычно бывает такой: а почему вы еще здесь, свободный и обеспеченный человек?

– Простите, если я невольно…

– Пустяки, Берг! Вы – новый для Сахалина человек, прожили здесь без году неделя, вам все кажется ужасным. На самом деле все далеко не так страшно, как может показаться. Здесь убивают и грабят не чаще, чем в Санкт-Петербурге. Проблема «женского рабства»? Помилуйте! Во-первых, женщины, которые сюда попадают, далеко не невинные овечки. Я имею в виду осужденных, конечно… А во-вторых – неужели для них с точки зрения гуманизма было бы лучше, если бы арестанток не раздавали в сожительницы, а загоняли в шахты? Отправляли бы на лесоповал? Вряд ли… Остров – чудесный уголок первозданной природы, я готов подписаться под этим двумя руками! А какой здесь простор для созидательной деятельности человека! Именно для человека, а не для двуногой скотины, которая не приносит пользы нигде – ни здесь, ни в столичных городах, ни в отдаленных от центра губерниях! Дело не в том, Берг, что здесь живут убийцы и насильники – а в величине территории, на которой они сконцентрированы. Так для того человечество и создало пенитенциарную систему изоляции.

– Гм…

– Вы сомневаетесь в моих словах?

– Просто это несколько необычный панегирик Сахалину…

– Ну, хорошо, хорошо! Скажите, Берг, вы долго жили в Петербурге?

– Пожалуй, лет семь в общей сложности, считая время службы в полку.

– И что, вы никогда не слыхали о том, что в Петербурге есть целые кварталы – причем не только на диких, глухих его окраинах – а в самом центре! – где небезопасно появляться не только ночью, но и днем?

– И слышал, и бывать приходилось…

– Даже бывать? Любопытно… Впрочем, не будем отвлекаться. Попробую убедить вас другой аналогией. Если на теле человека, простите за натурализм, 40 прыщей или язв – их достаточно легко замаскировать одеждой. А если все 40 сконцентрированы, допустим, на лице? Их уже не спрячешь, не так ли? Так и Сахалин: он слишком мал, чтобы прятать свои «прыщи»…

– Слева по курсу топляк! – выкрикнул один из матросов, упирая столб света в пенистое завихрение волн.

Агасфер почувствовал, как его сильнее прижало к фальшборту: не снижая хода, капитан у штурвала взял чуть правее, чтобы избежать препятствия.

– Чисто по курсу! – тут же доложил матрос.

Катер плавно вернулся на прежний курс.

– Пожалуй, можно немного прибавить обороты, господин Тюрин! – посоветовал капитану Ландсберг.

Тот кивнул и рявкнул в переговорную трубу:

– В машинном! Не спать!

⁂

Часа через два небо над головой стало светлеть, однако берег все еще был скрыт густыми клубами тумана. Поднялся ветер, и Агасфер почувствовал, как его начала пробирать легкая дрожь. Заметив это, Ландсберг тут же предложил ему спуститься вниз, в крохотную каюту.

– Здесь вы можете даже вздремнуть! – предложил он, откидывая довольно узкую полку, похожую на ящик с низкими стенками. – Пока туман не рассеется, смотреть просто не на что. Обещаю, что разбужу вас через два-три часа – вот тогда вы сможете оценить дикую красоту сих мест. И не стесняйтесь, пожалуйста! Вы тут – почетный пассажир, плывете на катере генерал-губернатора с его благословения. Я, хоть и назвал себя командором, – скорее проводник, хорошо знающий фарватер и остров с его побережьем.

Агасфер с сомнением поглядел на полку-ящик: коротковато лежбище! Лечь сюда вытянувшись мог разве что ребенок. Перехватив его взгляд, Ландсберг улыбнулся:

– Это, конечно, не кровать в каюте 1-го класса на «Ярославле», согласен. Но не «прокрустово ложе», уверяю вас! Вот здесь, в ногах полки, задняя переборка убирается – за ней сейчас сложены постельные принадлежности. Разберете их – полка станет на треть длиннее, и лечь в полный рост вполне возможно. Ноги, правда, оказываются при этом в стенном шкафу – поэтому рекомендую свет в каюте не выключать! Не приведи господи, аврал случится – в темноте, не успев сообразить, куда бежать надо – новый человек способен и шишек набить, и покалечиться даже. На звонки, свистки и громкие команды внимание обращать тоже не стоит – это обычная работа. А вот громкий непрерывный колокол – тревога! Тут уже прошу не нежиться в постельке и поскорее выбираться наверх!

– А вы, Карл Христофорович? Так и будете без отдыха вахту нести с капитаном и матросами?

– Увы, барон: полка на катере одна. Может быть, потом, когда вы отдохнете, и прилягу на часок-другой. Если погода не испортится, конечно. Ну, все, отдыхайте!

Поднявшись по короткому трапу, Ландсберг закрыл за собой дверь, и Агасфер остался в одиночестве. Повозившись с задней переборкой, он снял ее, расстелил тонкий тюфяк, сложил простыни и одеяло под подушку и, не раздеваясь, прилег.

Уснуть здесь вряд ли удастся, подумал он: все звуки в лежачем положении словно приблизились – удары и шипение волн, грохот машины…

От нечего делать он принялся размышлять о своем разговоре с Ландсбергом. Странное впечатление на него произвел этот разговор. За несколько месяцев своего пребывания на Сахалине Агасфер еще не встречал человека, который не рвался бы уехать отсюда в европейскую часть России. Ландсберг оказался первым. И его панегирик в адрес уникального острова на краю света звучал непривычно.

Агасферу не раз доводилось слышать отзывы об этом человеке. Суммируя их, он составил о нем впечатление как о нелюдимом и скрытном субъекте – себе на уме, как говорится. Не считая своей семьи, Ландсберг был волком-одиночкой и жил по принципу: «не тронь меня, и я не трону тебя». Не мудрено, что его сторонились. В самом деле, знающий и небесталанный выскочка, обогнавший в карьере практически всех островных чиновников – и попал на каторгу! А поделом тебе! А не высовывайся! А не сватайся к дочке Тотлебена. Выше всех взлетел – больнее и падать!

Так ведь и упав, не расшибся. И тут повезло! Привезли его на каторгу, на Сахалин, а тут некому обещанный государю тоннель под мысом Жонкьер достроить. А Ландсберг – военный сапер: и горное, и туннельное дело знает. Взял и достроил, исправил ошибку безграмотных местных горе-инженеров! Вовремя, в срок! А потом, вместо того чтобы смиренно с кайлом в шахту лезть, – согласился на должность инженера. Думал, что вровень снова с ними, чистенькими, станет. А вот шиш тебе!

Его отправляют в карцер за «непочтение» – а он, гордый какой, не бежит жаловаться благодетелю – безропотно садится в «холодную»! И сидит, пока благодетель, тогдашний начальник острова князь Шаховской, не спохватился: а что это никто строительством в посту не руководит? Телеграфную линию не прокладывает? Нашел Ландсберга в «сушилке», разборки устроил: кто посадил, да за что? Ну, погорячился, допустим, тот, кто спьяну «выскочке» его место показал – но разве это повод выпускать наказанного из карцера, извинения ему приносить, а «горячей голове» выволочку устраивать?!

И на поселение вышел, гордый, день в день, по уставу! Не стал ни у кого милости просить срок каторги скостить. Перешел в ссыльнопоселенцы и продолжил по просьбе начальства инженерствовать. Дом свой поставил… Как же ждали в посту завистники, чтобы он хоть бревнышко казенное украл! Мог же – все крали, кто до Ландсберга казенными подрядами заведовал. А он не крал! Сколько ревизий назначали, чтобы поймать – ничего ревизоры крамольного не нашли, хоть плачь!

Торговлишку открыл – фи! Все благородное население поста за животики взялись: гвардейский офицер – и не постеснялся лавочником стать… А у Ландсберга все по закону, все честь честью. Не обвесит, не обманет, не нагрубит – ни сам, ни приказчики его… Второй магазин открыл, да с таким ассортиментом, что не хочешь, да зайдешь – потому как у других коммерсантов, бывших арестантов-майданщиков, умишка не хватало заказать для народа интересное да потребное. Одни топоры да вилы с карамельками…

И пошел ведь в гору с торговлей! Глядь – а Ландсберг уже над магазином флаг поднял самого крупного на Дальнем Востоке торгового дома «Кунст и Албертс». Стал, выходит, их полномочным представителем на Сахалине.

Обыватели оглянуться не успели, а над резиденцией Ландсберга еще флаги заполоскались: Приморского пароходства и КВЖД. Стал пайщиком и акционером там и там.

Идет подписка на благотворительные взносы – и Ландсберг тут как тут! Слава богу, что не лезет верхние строчки занимать – снизу скромно подпись ставит. Зато суммы такие на благотворительность дает, что сам губернатор вынужден был ему замечание сделать: нехорошо, мол, господин коммерсант, величиной своих взносов честных чиновников в краску вгонять. Пусть те больше пропивают и в карты проигрывают – все равно как-то нехорошо-с!

Ну, сама каторга его не любила – это понятно. Потому как из грязи, да в князи. Такой же убивец, как все – и не камере. И не спился при этом, не проворовался, не стал как все. Слушок даже по секрету передали Агасферу: кто-то подсказал «каторжанской головке» испытание Ландсбергу устроить варнацкое: подвести «выскочку» либо под поимку и петлю на шею по приговору, либо под ножи варнацкие за отказ «обчеству». Якобы поручили Ландсбергу самого вредного на каторге вертухая в засаду арестантскую заманить.

А с каторгой не шутят: либо выполняешь ее испытание и под суд идешь, либо не исполняешь – тогда каторга сама приговор выносит и на ножи ставит…

Как он выкрутился – никто толком не знал – но выкрутился! Потому как умный…

Агасфер даже поерзал на своей полке-ящике: как бы расспросить Ландсберга, чтобы не обидеть человека? Однако придумать ничего не смог.

Рассказывали Агасферу, что литератор Чехов, всероссийская величина, на остров приезжал. Все осмотрел – дозволили ему все-таки! В книжке потом описал Сахалин. А пока тут был – ни к кому обедать не пошел, даже к губернатору – а у Ландсберга три часа просидел!

Агасфер и сам не заметил, как за размышлениями на него навалилась дремота. Уснул, покачиваясь на неудобной полке.

Проснулся, как от толчка, резко сел – головой о низкий потолок стукнулся: забыл, где уснул!

В крошечный иллюминатор светило солнце, катер по-прежнему бодро переваливался с волны на волну. Агасфер поглядел на карманные часы: почти десять. Кое-как выбрался из своего «ящика». О гальюне мысли в голову пришли – есть, интересно, на такой посудине подобные удобства, или к берегу приставать надо? Поискав глазами, наткнулся на дверку – такую узенькую, что за подобными на «Ярославле» салфетки держали да посуду. Открыл – гальюн! Но зайти туда невозможно: чтобы «удовлетвориться», надо наполовину снаружи оставаться. Кое-как приспособившись и пугливо при этом поглядывая на входную дверь наконец сообразил: догадливые все же люди кораблестроители! Пока дверь в гальюн настежь распахнута, снаружи никто в каюту не попадет.

Выбрался наружу, огляделся. Слева, саженях в двухстах, величаво проплывали берега – крутые каменистые склоны, вершины которых венчала сплошная стена тайги. Склоны тоже не были голыми: из каждой расщелины, цепляясь корнями, высовывались невысокие, причудливо изогнутые постоянными ветрами кусты и небольшие деревца.

– Ну, как вам первая ночка в море, Берг?

Оглянувшись, Агасфер нашел глазами Ландсберга, выглядывающего из бокового проема ходовой рубки. Больше на палубе никого не было – ни капитана, ни матросов, стороживших прожектора.

– Здравствуйте, Карл Христофорович! Знаете, уснул – сам не ожидаючи! И кажется, отлично выспался! Что же вы раньше-то меня не подняли? – с улыбкой пожурил он Ландсберга. – Сколько красоты вокруг пропустил, да и вы устали наверняка…

– Желаете сменить меня за штурвалом? – то ли пошутил, то ли предложил тот. – Извините – не могу-с! Наверняка ведь морского билета не имеете, верно?

– Верно, – признался Агасфер. – А где все остальные?

– Не сбежали с корабля, не волнуйтесь! – усмехнулся Ландсберг. – Истинный моряк, как мне говорили, на любой скорлупке спать способен примоститься!

Словно в подтверждение его слов с крыши ходовой рубки, разбуженный голосами, мягко спрыгнул капитан. Агасфер подивился: по размеру рубка была не больше собачьей будки, стало быть, и крыша не больше. Но от вопросов воздержался.

– За время моей вахты происшествий не было, господин капитан! – отрапортовал Ландсберг. И, не моргнув глазом, добавил: – Вот наш пассажир обедом интересуется, господин капитан! Во сколько назначим?

– Я интересуюсь?! – возмутился Агасфер, и только сейчас почувствовал, что желудок его пуст. – Впрочем…

– В четырнадцать по судовому времени, – ответил капитан с той же серьезностью. – Вот только насчет меню пока не знаю: что боцман поймает, то и вставим в меню!

– В четырнадцать, говорите? – Ландсберг щелкнул крышкой золотого брегета. – Что ж, три с половиной часа в моем распоряжении имеется. Не скучайте, Берг! Принимайте вахту, господин капитан!

И он исчез с палубы раньше, чем тот успел ответить о приеме вахты.

Сначала Агасфер сохранял диспозицию возле бокового проема рубки, но, заметив, что капитан не расположен к разговорам, отошел к фальшборту, облокотился и стал глядеть на берег.

⁂

Около шести часов пополудни Ландсберг, сверившись с картами и произведя какие-то подсчеты, объявил:

– Пройдено 260 верст. Версты через полторы будет, насколько я знаю, чудесное местечко для ночлега. Как, господин капитан? И там же довольно удобный заливчик для нашего дредноута…

Тот пожал плечами:

– Вам виднее, господин Ландсберг! Я этих мест совсем не знаю…

– Тогда сделаем так: лево руля, малый ход! Я соскочу во-он у того камня и пройдусь по берегу. Авось подстрелю что-нибудь к ужину! А вы плывите дальше, увидите заливчик – сворачивайте туда смело! Катер пройдет – там в отлив три с половиной сажени глубины. А я вас там найду! Разводите костер пока, разбивайте лагерь…

Катер почти впритирку прошел вдоль каменистой гряды, на которую Ландсберг и спрыгнул. Капитан сразу же отвел катер подальше от берега и приказал машинисту сбавить ход.

Указанная бухточка и вправду оказалась весьма удобной. Ее извилистый фарватер едва превышал ширину суденышка, однако берега были лишены острых камней. К тому же Ландсбергу, очевидно, безоговорочно доверяли. В самом узком месте залива машина стала на «стоп», матросы скинули на берег сходни с обоих бортов, и путешественники с удовольствием сошли на песчаный пляж. Слева обнаружилось старое кострище, возле которого углом лежали два огромных отполированных временем ствола.

Агасфер вытянулся на песке, разувшись и блаженно раскинув ноги. Матросы проворно собрали кучу хвороста и запалили костер, нисколько, видимо, не сомневаясь в том, что Ландсберг вернется с добычей.

Вскоре вдали послышались два выстрела подряд, потом еще один. Не прошло и получаса, как из кустов вышел Ландсберг с ружьем за плечами. В руке у него болталась одна-единственная тетерка. Не успели матросы разочарованно переглянуться, как Ландсберг рассмеялся:

– Не горюйте, друзья! Подсвинка я не дотащил! Да и вам мучиться не стоит: в нем пудов восемь. Сходите, ребята, вырубите что повкуснее, чтобы на ужин всем хватило и прочему лесному зверью досталось бы! Я его прямо к берегу выгнал, где сосна с развилкой – чтобы по лесу не тащить…

Вооружившись длинными тесаками и топором, трое матросов со смехом убежали за лесной добычей, и вскоре вернулись с тремя изрядными кусками кабанятины. Четвертый ощипывать тетерку не стал: выпотрошив ее, он нашел, по подсказке Ландсберга, неподалеку на берегу выход на поверхность глины. Намочил, намял из нее ком, обмазал птицу и бросил в костер – предварительно посолив тушку и добавив какой-то сушеной травки из припасов того же Ландсберга.

Ужинали все вместе, а после еды компания разделилась. Капитан, не желая кормить комаров, ушел спать на катер. А Ландсберг, разделив костер на две части, накидал в свою половину гнилушек для дыма, принес с катера бутылочку с каким-то снадобьем от гнуса. Снадобья хватило всем – и Ландсбергу с Агасфером, и матросам.

В заключение Ландсберг выудил из дорожного мешка плоскую флягу со стаканчиками и, глядя на матросов, с сожалением развел руками:

– Это если вам капитан разрешит! Хотите – спросите у него позволения. Я дисциплину в экипаже нарушать не намерен!

Но матросы с боцманом во главе, как оказалось, и сами были людьми запасливыми. Пошептавшись, они поочередно удалились в кусты, откуда донеслось аппетитное кряканье и довольное бормотание.

– Ну, как вам наша экспедиция, барон? – поинтересовался Ландсберг.

– Я готов путешествовать таким образом месяц или два! – признался Агасфер. – Но, увы, каждая экспедиция когда-то кончается и приходит пора сходить на берег и окунаться в прозу жизни!

– И окунаться в прозу жизни, – повторил, как эхо, его собеседник. – Да вы просто поэт, барон! Признайтесь: грешили стихами в юности?

– В детстве! – поправил Агасфер. – А вы?

– В лагере, под Плевной. Это была моя вторая война. Что на меня тогда нашло – сам не понимаю. Но как нашло, так и быстро прошло! Барон, могу я задать вам нескромный вопрос?

– Ради бога! Я же пытал вас в самом начале нашей экспедиции! Пора и «отомстить»!

– Как могло получилось, что вы сменили мундир гвардейского офицера на тюремную обмундировку?

– Хм… Это, по-вашему, большой позор?

– Ну, наверное, не больший, чем смена такого же мундира на халат каторжанина с желтым тузом на спине, как это произошло со мной, – невесело усмехнулся Ландсберг. – Но все же? Я-то был застигнут врасплох обстоятельствами…

– И я тоже! – пожал плечами Агасфер. – Только сначала после мундира на мне долго была ряса послушника одного из монастырей на юге Польши. Нет, я не принял монашеский сан, но долго вынужден был скрываться в монастыре, чтобы не поменять рясу на такой же халат, о котором вы упоминали! Почти 20 лет…

– О-о! И у вас хватило терпения?

– Я познавал в монастырской библиотеке мир. Учился обходиться без одной руки. Но однажды сказал себе: хватит! Нельзя прятаться от мира вечно! Получил рекомендательное письмо и отправился с ним в Санкт-Петербург, еще не зная, куда приду. А вот аббат, видимо, знал – или чувствовал. Я рассчитывал на место хранителя солидной библиотеки, или на место садовника у какого-либо богача – а попал в общество патриотов России, которые мечтали сделать нашу армию сильнее и могущественнее. С одной стороны, они служили России, с другой – постоянно рисковали получить клеймо заговорщиков.

– Простите, уж не к революционерам ли вы попали?

– Клянусь – нет! Я мог бы назвать вам громкие имена тех, с кем был рядом. Один из них – наш нынешний военный министр. Вы можете назвать его революционером?

– Разумеется, нет!

– А прежнего министра, его высокопревосходительство Ванновского?

– Тоже нет… Но с мундиром тюремного ведомства как получилось?

– Почти как в сказке, – усмехнулся Агасфер. – Выйдя из монастыря, узнал, что батюшка мой помер, царствие ему небесное! Хоть и рассорились давненько мы с ним, а наследство все ж оставил какое-никакое. С оговоркой: чтобы вступить в права наследования, я должен пять лет на государственной службе провести. С пользой, стало быть… Ну, а тут женился, и местечко одновременно подвернулось…

– Ладно, Берг, я чувствую, что копнул слишком глубоко. Давайте сменим тему – мы слишком мало знаем друг друга для того, чтобы поверять серьезные тайны! Как вам понравился тетерев в глине, барон?

– Это было нечто! – искренне похвалил Агасфер. – Знаете, раньше мне доводилось только читать о таком «полевом» способе приготовления птицы, но теперь, попробовав, я считаю это кулинарным шедевром.

– Все как всегда! Недаром ведь говорят, что лучший критерий познания – это личный опыт, – усмехнулся Ландсберг. – А вы еще спрашивали у меня – почему я не хочу уезжать отсюда, с Сахалина!

– Шутить изволите…

Чокнувшись стаканчиками, мужчины выпили по второй, закурили сигары, задумчиво глядя на медленно сползающий за темную линию тайги по ту сторону пролива красный диск солнца.

– А в Петербурге еще день в разгаре, – неожиданно подумал вслух Ландсберг. – Помнится, примерно в это время свободные от службы офицеры спешат на свои квартиры, обсуждают планы на предстоящий вечер. Денщик в поте лица чистит и наглаживает парадный мундир, а я перебираю записки с приглашениями от дам, решая – кому нынче отдать предпочтение… Господи, это было словно в другой жизни!

– Знаете, Ландсберг, ваша грусть по былому кажется мне гораздо более искренней, нежели утренний панегирик в пользу сахалинского бытия… Помните – я спросил у вас: почему вы, свободный и далеко не бедный человек, не уезжаете отсюда? Вы с жаром отстаивали преимущества здешней жизни – но в вашем голосе мне послышались тоскливые нотки…

– В самом деле?

– Знаете, Карл Христофорович, друзья считают меня весьма наблюдательным человеком. И часто доверяют моим суждениям. Так вот: хотите вы или нет, но мне ваши аргументы в пользу Сахалина показались несколько… надуманными, что ли… Вы словно сам себя уговариваете: мне, мол, и тут хорошо! А на самом деле…

– Что на самом деле?

– Хотите начистоту? Извольте! – выдержанный коньяк из фляжки прибавил Агасферу смелости. – Мне кажется, вам очень тяжко на этом острове. Хотя бы потому, что у вас тут нет друзей, а у вашей супруги – подруг. У вас подрастает сын, скоро настанет пора определяться с его учебой. Вы, разумеется, можете нанять для него хоть дюжину гувернеров и домашних учителей – но ничто не заменит мальчику радость общения со своими сверстниками. Первых друзей…

– Замолчите, Берг! Что у вас за привычка – нащупать больное место и давить на него? Да, ваши друзья правы: вы весьма наблюдательны, черт вас возьми! Ничего не могу сказать о верности ваших суждений – но в наблюдательности вам не откажешь.

– Простите, господин Ландсберг, если разбередил старые раны!

– Старые? Мои старые раны никогда не зарастут. Да, вы правы, черт возьми! За два десятка лет, прожитых на этом проклятом острове, я, казалось бы, должен уже привыкнуть к неудобным или даже оскорбительным вопросам. Если реагировать на них болезненно, никаких нервов не хватит! Извольте, я отвечу на высказанное вами подозрение в неискренности: если совсем коротко, то это мой паспорт. Вернее, одна ма-аленькая отметка в этом паспорте. Да, я свободный и вполне обеспеченный человек, однако эта бумажка с гербом и водяными знаками держит меня на Сахалине крепче якорных цепей!

Ландсберг яростно швырнул в догорающий костер только что раскуренную сигару, бросил злой и одновременно беспомощный взгляд на собеседника.

– По приговору суда я в свое время был лишен не только гвардейского мундира и свободы, но и дворянства, и прав состояния. На этом острове я начал новую жизнь заново: сначала был ссыльнокаторжным, потом ссыльным поселенцем без права покинуть Сахалин. Нынче я перечислен в крестьянское сословие, что и записано в моем паспорте: «крестьянин из ссыльнопоселенцев». Я, потомок древнего рода крестоносцев, – крестьянин! Каково? Я могу уехать в любой город России – за исключением столиц и еще каких-то нескольких городишек, о которых нормальный человек из общества никогда и не слыхал. Но, выбрав себе место жительства, я обязан сообщить местной полиции о своем появлении. Как, по-вашему, Берг, отнесутся мои будущие соседи и деловые партнеры к человеку с такой каиновой печатью? «Крестьянин из ссыльноселенцев»! Как будут дразнить моего сына в гимназии? Как местное общество будет фыркать вслед моей Олюшке? И закрывать перед нами двери? Именно поэтому я живу и, наверное, умру на Сахалине.

– Еще раз прошу прощения, – только и мог сказать потрясенный Агасфер.

– Бросьте, Берг! Вам не за что извиняться – я настолько свыкся со своей неизбежностью, что даже сохраняю частоту пульса при мысли об этом.

Ландсберг раскурил новую сигару и внимательно разглядывал ее тлеющий венчик.

– А вы не думали о том, чтобы просто-напросто купить новый паспорт? Даже не фальшивый? – вырвалось у Агасфера. – Даже не ради себя – ради жены и сына?

– Нет на свете ничего тайного, что когда-нибудь не станет явным. – Ландсберг невесело усмехнулся. – Что касается вашего совета – неужели вы полагаете, что такая мысль не приходила мне в голову? Но это означало бы прожить всю оставшуюся жизнь с оглядкой! Рисковать собой, Олюшкой, сыном… Неожиданно встретить старого однополчанина или знакомого, чтобы он узнал меня? Чтобы слухи, в конце концов, заинтересовали полицию? А когда моя личность будет установлена, я снова вернусь на каторгу в кандалах, ибо покупка фальшивого паспорта – серьезное преступление!

– Но можно уехать за границу вместе с семьей! Ездите же вы в Японию по делам!

– Да, и каждый раз ценой внушительного взноса в благотворительные фонды покупаю себе временный паспорт без проклятой каиновой печати, с ограниченным сроком действия. Чтобы пограничная стража не остановила меня. Уехать с семьей – гораздо сложнее. Нет, Берг, мне необходимо только высочайшее и полное помилование и официальное возвращение дворянского звания и прав состояния…

– Но вы столько сделали для этого острова, что давно, черт побери, заслужили такое помилование! Здесь, куда ни повернись – слышишь ваше имя!

– Очевидно, этого недостаточно, – вздохнул Ландсберг. – Я почти убежден: получасовая аудиенция у государя решила бы этот вопрос! Но государь никогда не появится на Сахалине, а я не имею права появиться в Петербурге. Я в замкнутом круге, Берг!

– Господи, почему я не знал вашей истории раньше, до приезда сюда военного министра! Он имеет прямой доступ к государю, а я, смею заверить, имею на Куропаткина большое влияние!

– Полноте, Берг! До меня ли нынче государю? Или вашему Куропаткину? Кто такой Ландсберг, чтобы государь тратил на меня свое время и внимание? Чтобы военный министр рисковал приязнью монарха, хлопоча о вчерашнем убийце и каторжнике? Давайте-ка лучше выпьем еще по одной и ляжем спать: завтра рано вставать!

⁂

Рано утром следующего дня матросы, налегая на канаты, вывели катер из уютной бухточки. Окутавшись дымом, суденышко развернуло нос к югу и, постепенно разгоняясь, продолжило свой путь.

Агасфер вдруг вспомнил об аборигенах, о которых упоминал Ландсберг.

– Вы говорили, что мы будем ночевать на стойбище каких-то местных дикарей, Карл Христофорович! Их что, испугал наш катер?

– Вряд ли. Айны – или айну – древнее и мудрое племя. Я слышал, что они поселились на Сахалине гораздо раньше, нежели русские, японцы или другие аборигены. Никто не знает, откуда они пришли. У них особый язык, особые верования. И внешностью они отличаются от прочих дикарей, как вы их изволили назвать. Без сомнения, они знали о нашем прибытии и ночевке, наверняка слышали мои вчерашние выстрелы. А не обнаружили себя… ну что ж, наверняка у них была на то своя причина. Я же говорю: это очень своеобразный народ. Да вы не волнуйтесь, Берг, насколько я знаю, айны работают и на фактории у шотландца Демби, куда мы направляемся! Так что у вас будет случай узнать их поближе.

⁂

Норвежский пароход, пришедший в Маоку через полмира, все еще дымил трубами в закрытой от штормов естественной бухте. Привезенное оборудование в больших ящиках уже было переправлено на берег, теперь пароход грузился морской капустой. Семенов и Демби умели считать деньги и не упустили случая зафрахтовать возвращающийся в Европу порожняком пароход до попутных китайский портов.

С парохода заметили подходящий на всех парах катер под флагом губернатора Сахалина. Прозвучал сиплый приветственный гудок, а снасти корабля расцветились многочисленными цветными флажками.

Пользуясь своей малой осадкой, катер подошел прямо к берегу, где по указанию приморских купцов рабочие уже начали расширять причал. На нем гостей поджидали сам управляющий фактории Демби и несколько офицеров с парохода во главе с капитаном. Несколько в сторонке стояли четверо явных иностранцев, одетых в одинаковые клетчатые пиджаки. Восторга по поводу встречи гостей у них на лицах Агасфер не заметил и оттого предположил, что это и есть норвежские инженеры, которым, по условиям контракта, предстояло остаться здесь, на краю света, – руководить сборкой оборудования и самим заниматься этим делом.

Демби предложил новоприбывшим короткую ознакомительную экскурсию по фактории. Сразу после этого их ждал обед, а ближе к вечеру – деловая часть с подписанием необходимых документов. После выполнения всех этих формальностей норвежские инженеры были готовы познакомить фон Берга с техническими характеристиками будущей рыбоконсервной фабрики, показать чертежи и согласовать график работ.

От экскурсии все норвежцы дружно отказались: они были в Маоке третий день и уже узнали о ней гораздо больше, чем им хотелось бы. Поэтому знакомиться с факторией пошли только Агасфер и Ландсберг. Тут же выяснилось, что Ландсберг и Демби уже знакомы, встречались и во Владивостоке, и в Японии, в Нагасаки, где у Демби был свой дом.

Спохватившись, Демби передал Агасферу письма – от Настеньки и своего главного партнера, Якова Лазаревича Семенова.

Демби не удержался от совета:

– С вашего позволения, господин Берг, я рекомендовал бы первым прочесть письмо от господина Семенова до деловой части переговоров с норвежцами: оно весьма важное! Письмо от женушки можете оставить на десерт, – улыбнулся он. – Ну а теперь пошли!

Когда возникло селение Маука, точно неизвестно, поэтому считается, что история его началась 21 мая 1870 года, когда 10 русских солдат 4-го Восточно-Сибирского линейного батальона во главе с поручиком Василием Терентьевичем Фирсовым, высаженные на берег бухты Маука, основали здесь русский военный пост. Солдаты, неся караульную службу, занимались охотой, рыболовством, огородничеством. Неизвестен и точный перевод самого названия. Одни утверждают, что «Маука», как именуют его айны, означает «ветреное место», другие – «вершина залива». Японский вариант этого названия означает «селение на холмах».

В селении до появления приморских купцов жили айны и японцы, занимавшиеся рыбными промыслами. В 1878 году здесь обосновался шотландец Демби, компаньон Семенова, который начал промысел морской капусты. Сюда же была перенесена главная фактория фирмы «Семенов и К°». Поселок начал расти, появились контора управляющего промыслами, склады готовой продукции, казармы рабочих, а также лавка, торговавшая бакалеей, мануфактурой и предметами обихода. В 1880 году Маука представляла собой довольно большой населенный пункт, где жили 10 европейцев и 700 рабочих – корейцев, китайцев, айнов. В 1884 году селение было официально отнесено к Корсаковскому округу.

Упомянул Демби и о том, что по инициативе этнографа Пилсудского, из каторжных, в июле 1903 года, два месяца назад, в Маоке была открыта школа, которую посещали 12 детей: восемь айнов и четверо русских.

– Домик-то мы с Яковом для норвежцев начали ставить, – признался Демби. – И не знаю теперь, как быть: в контракте оговорено добротное и комфортное теплое жилье для инженеров. Снимать с промыслов рабочих и ставить второй дом – накладно для дела, большие издержки выйдут. Как быть, господин Берг? Поселить инженеров в школе – губернатор ваш прознает, шум поднимет. Мы и так с ним, можно сказать, в состоянии постоянного вооруженного нейтралитета. Господин Ляпунов требует, чтобы мы предоставили рабочие места для каторжников. Но зачем они мне, господин Берг? У нас тут пока тихо и спокойно, летом на заработки приплывают не более 15 поселенцев, с которыми легко справиться. А привезут каторжников – стало быть, и охрана им нужна, и надзиратели… Да и работают русские, не сочтите за обиду, господин Берг, гораздо хуже китайцев и айнов. Начнется воровство, драки, пьянки…

– Давайте обсудим эту проблему попозже, Георгий Филиппович, – предложил Агасфер, тут же припомнив пожелание Ляпунова насчет рабочих мест для каторжников на фактории.

Ландсберг, молчавший во время экскурсии, неожиданно заговорил:

– Господа, кое-что можно обсудить и сейчас! Так получилось, что у меня в Дуэ есть полный комплект набора леса для большого сруба. Остается связать этот лес в плот и отбуксировать его в Маоку. Буксировку могу взять на себя – полагаю, что сумею договориться с правлением Приморского пароходства о предоставлении для этой цели одного из каботажных пароходов. Буксировка не будет стоить правлению ни одной лишней лопаты угля. И плотники хорошие есть, трезвого поведения – они соберут сруб за три-четыре дня.

– И во сколько же это обойдется нашей компании? – подозрительно прищурился, останавливаясь, Демби. – Я должен согласовать все это с партнерами!

Ландсберг рассмеялся:

– Это обойдется вам в обязательство отправить моих плотников по окончании сборки обратно в Дуэ, Георгий Филиппович! Всего-то! Ну и конечно, дадите пару рабочих для шпатлевки и уплотнения сруба. Это, надеюсь, не разорит компанию «Семенов, Демби и К°»?

– А вы-то с какой радости такой добренький, господин Ландсберг? – продолжал допытываться Демби. – Отдаете сруб, готовы отправить его сюда за счет правления пароходства, даете артель плотников…

– Да вот, все мечтаю «выслужиться» перед островным начальством. Думаю, может зачтется на том или этом свете?

– Ну-ну! – все еще подозрительно поглядывая на коммерсанта, пробурчал шотландец. – Пойдемте, Карл, обсудим детали! А господин Берг пока прочтет конфиденциальное письмо моего старшего партнера!

Вспомнив о полученных письмах, Агасфер, извинившись, отстал от спутников, достал конверты. Вопреки совету, первым он прочел письмо от Настеньки.

Это было хорошее, теплое письмо любящей женщины, написанное торопливым полудетским почерком, со строчками, набегающими друг на друга и круто сваливающимися вниз на правом краю листа. Настенька писала, что малыш у нее под сердцем часто будит ее по ночам своими толчками и шевелением. И что каждый раз, проснувшись от этих толчков, она вспоминает о муже. А утром непременно посылает кого-нибудь из гостиницы на телеграф – в надежде получить от любимого весточку. И что, получив такую весточку, она громко читает ее для малыша и прислушивается к его «ответам».

Ее по-прежнему часто навещают доктор и господин Даттан. Приносят все, что она ни пожелает, и отказываются брать деньги за фрукты и сладости. Акушерка называет срок родов между 15 и 20 октября. Она и ждет, и боится одновременно: говорят, что дети выходят на свет очень больно для своих мамочек. А иногда и убивают их своим появлением на свет. Она, конечно, не думает, что их малыш такой недобрый, но все-таки было б лучше, если б ее Мишенька был рядом…

Вздохнув, Агасфер сложил письмо и вскрыл второй конверт, с гербом компании «Семенов, Демби и К°»

«Здравствуй, душа моя, любезный Компаньон господин барон фон Берг! Не хочу ходить вокруг да около, передавать приветы и спрашивать о погоде. Начну с главного: дело вроде поворачивается к войне с япошками. Форты устанавливают новые орудия, все последние эшелоны приходят только со снарядами. А самое главное – гражданские япошки, как крысы, побежали из Владивостока. Закрываются конторы с японским капиталом, прекратил работу филиал японского банка. Продают все задешево, а не могут продать – просто бросают. Вот я и думаю, любезный Компаньон мой, – не поторопились ли мы с нашей фабрикой для рыбных консервов? Построить, вложить денежки, а потом всего лишиться – не обидно ли будет? Я тут разведать насчет войны ничего не могу – военные как сдурели. Как ни спросишь – паникером обзовут. Может, у вас там, на острове Сахалине, что пояснее слышно? Ежели что, грузи ты за ради бога ящики обратно на пароход вместе с инженерами и вези сюда. А вдруг начнется, я смогу отправить оборудование в такую глухомань, что ни один косорылый не найдет! Хотя и самому не верится, что эти безумные азияты поднимут меч на Великую Русь! В обчем, смотрите там сами, господин Берг, и принимайте решение! Демби-то что? Он сунет свою волынку в мешок и юркнет в Нагасаки. Его не тронут. А мы с вами, дорогой господин Компаньон, можем и пострадать. Особенно ты, душа моя! Остаюсь при сем другом, товарищем и компаньоном – Яков Семенов, коммерсант».

Ретроспектива 11

(май 1889 г., о. Сахалин)

Взяв фонарь, Сонька пошла в сараюшку, где продолжала биться закрытая в подполе Шурка-Гренадерша. Откинула мешки, которыми было завалено творило погреба, отошла подальше, держа за спиной револьвер, взятый у Никитина.

– Слышь, Шурка, выходи! Я одна! Только давай без глупостей: сама во всем виновата! И вилы свои там оставь, никто тебя не тронет – слово варнацкое даю!

Шум в подполе прекратился. Немного погодя, творило чуть приподнялось: Шурка изучала обстановку. Потом столь же тихо творило опустилось и снова распахнулось – на сей раз настежь, с грохотом. Сонька и опомниться не успела, как Шурка в каком-то непостижимом прыжке выскочила наружу, тыча во все стороны вилами.

– Шурка! – Сонька выхватила из-за спины револьвер. – Успокойся! Я одна, говорю! Слово тебе дала…

Словно не слыша, Гренадерша ринулась на нее с вилами наперевес – у Соньки едва хватило силы воли не броситься прочь. Не двигаясь с места, она лишь взвела громко щелкнувший курок. Спокойствие и неподвижность Соньки заставили Шурку резко остановиться. Острия вил качались возле самого лица аферистки.

– Вилы опусти, дура! Я ж все равно раньше выстрелить успею! Угомонись: сама во всем виновата. Кто тебя подслушивать заставлял? А? Быстро говори! Если сама прознаю – тебе не жить!

Переход от защиты к нападению застал Шурку врасплох. Помедлив, она опустила вилы, потом бросила их, вцепилась в собственные волосы и завыла в голос:

– Сонечка Ивановна, прости ты меня, дуру грешную! Никто меня не подговаривал, сама из любопытства бабьего подслушивала. Ну и поживиться промеж вас, фартовых людей, хотела при случае…

– Ладно, ладно, не ори! Всех соседей перебудишь. Пошли в дом. Нога-то не покалечилась?

– Калоша спасла, – сквозь слезы улыбнулась Гренадерша. – Испугалась больше, думала: зверь какой вцепился в ногу!

Ковыляя вслед за Сонькой в избу, Шурка все-таки прихрамывала. Уже на крыльце, схватив Соньку за руку, она зачастила:

– Кабы я не слушала ваших разговоров, ты бы про Найденыша не узнала! Так что, считай, и от меня польза есть! Но ты, Софья Ивановна, баба лихая! С Богдановым спуталась ради дела – я бы в жизнь к нему близко не подошла!

«Да кто тебя, старую, к себе близко подпустил бы», – улыбнулась про себя Сонька.

– Разошлись твои-то варнаки? – опасливо спросила Гренадерша, заглядывая в темень избы.

– Давно разошлись. Поди, и дело уже сделали, – закинула удочку Сонька, проверяя, не заподозрила ли хозяйка про ее, Сонькино, отсутствие.

– Какое дело-то?

– Сама не знаю. Без меня решали, – соврала Сонька. – Не привыкли, чтобы бабы в их мужские дела лезли. А у нас с тобой умишко-то, чай, тоже есть! Ты вот насчет Найденыша подсказала, я бы тоже могла чего-нибудь присоветовать… Ну, завтра, ежели наши гости что и сделали, то услышим! Водочки не хочешь, Шурка? Осталась, и закуска тоже. Выпьем с тобой на сон грядущий – и чтобы обид меж нами не было!

– Водочки? Это можно! – обрадовалась Шурка. Но тут же насторожилась: – Тока если из одной бутылки, и ты первая выпьешь!

Выпив, Шурка раскисла, полезла к Соньке обниматься и клясться в вечной дружбе. Попросила завести граммофон и завороженно слушала арии из опер. Переменив третью пластинку, Сонька решительно сказала:

– Второй час ночи, Шурка! Спать пора! Завтра послушаешь еще – музыку-то я купила, не в прокат взяла!

Уже засыпая, она услышала осторожное шлепанье босых ног по полу, выхватила из-под подушки револьвер.

– Шурка? Ты чего подкрадываешься?!

– Я не подкрадываюсь. Свечку-то затепли, что-то сказать тебе хочу!

Сонька зажгла свечу. Шурка стояла посреди комнаты, улыбаясь и кривясь одновременно.

– Софочка Ивановна, денежку тебе отдать хочу! Лишку я с тебя взяла!

⁂

Утром, собираясь на проверку, Сонька предупредила хозяйку:

– Слышь, Шурка! Ежели фараоны спрашивать будут про меня да про вчерашних гостей, лишнего не сболтни! Можешь сказать, что приходили какие-то мужики, водку пили, да граммофон слушали. А разошлись после часа ночи, поняла? Из дома никто не выходил. Ясно?

Гренадерша перекрестилась:

– Господи всемилостивый… Нешто правда на дело твои варнаки ночью ходили?

– Не знаю, и знать не хочу! – отрезала Сонька. – И тебе лишнее ни к чему! Поняла?

⁂

Пока шла перекличка, в рядах арестантов, живущих вне тюрьмы, пошел шепоток про убийство лавочника Никитина. Толком никто ничего не знал, но тюремщики бегали озабоченные, у многих арестантов спрашивали: где ночевал? У Соньки ничего не спросили, однако надзиратель поглядел на нее с подозрением: видимо, вспомнил, что разрешил ей вчера вечером не отмечаться.

Едва отстояв перекличку, Сонька быстрым шагом пошла за околицу – туда, где закопан был вчера железный ящик Никитина. На ходу придумала причину – на тот случай, если кто спросит: куда, мол, направилась? А травки поискать для настойки от женских болезней… Сама же беспокоилась о том, не выкопали ли мужики добычу, не перепрятали ли?

Не доходя до оврага, стала рвать первую попавшуюся траву, складывать в тряпицу. Зайдя за кусты, скатилась вниз – и наткнулась на Черношея: тот, услышав шаги, спрятался в кустах, да неудачно: жиденькими кусты оказались.

– А ну выходи, паскуда! Кому было сказано – неделю не подходим! И слово варнацкое друг другу дадено, забыл? Где лопата?

– А сама-то что приперлась? – огрызнулся Черношей. – И без лопаты я пришел, не бери на испуг! Просто поглядеть… Разговоры-то в посту слыхала?

– Слыхала. Мало ли что говорят. – Сонька обошла вокруг места, где был закопан ящик. Подсунула под пласт дерна руку, пощупала: ящик был на месте. Поправила дерн. – Пошли, пошли, пока кто-нибудь не увидел. Иди вперед, я чуть погодя!

Еще на крыльце Шуркиной избы Сонька услыхала мужские голоса. Обмерла, застыла на месте: неужто так быстро дознались? Однако нерешительность Соньке была не свойственна: пошаркав на крылечке обувью, зашла в избу как ни в чем не бывало. В ее комнате были гости: Шурка и двое надзирателей. Один рылся в постели Соньки, второй с любопытством рассматривал граммофон. Увидев Соньку, Шурка в голос закричала:

– Вот, Софья Ивановна, что деется-то! Пришли, шарют, про тебя спрашивают! Я им говорю: на проверке она! А они не уходят!

– Мадам Блювштейн? – шаривший в постели обернулся: – Жалоба на вас поступила, мадам! Соседи недовольны, что в избе полночи граммофон орал, кричали тут, песни пели…

Сонька улыбнулась: про песни вертухай напрасно сказал, никто вчера тут песен не пел.

Смело прошла к столу, поинтересовалась ехидно:

– А в постели у меня кого искал? Уж не Богданова ли?

Старший надзиратель крякнул, ногой подгреб табурет, сел напротив:

– Что за гости тут вчера были, мадам? Имена, клички?

– А вам-то что за дело, господин начальник?

– Что за дело, говоришь? Агафонов, обыщи-ка ее!

– Давно баб не щупали, господин начальник? – Сонька порадовалась про себя, что еще за околицей, завернув в тряпицу, спрятала револьвер Никитина. Она рванула на себе кофточку, под которой сверкнуло кружевное белье. – Ну, пощупай! А то милого моего в камере заперли, и пощупать некому!

Старший надзиратель чуть смутился, но быстро нашелся:

– Почему не по уставу одета, Блювштейн? Почему вместо халата статская одежда, белье? Кто дозволил?

– На проверки по уставу хожу. А так никому не должно быть дела до моего белья! Привыкшая я к нему. Что, в карцер за это посадишь, начальник? Не положено за это в карцер, я законы знаю!

Вертухай побагровел от Сонькиной наглости, стукнул кулаком по столу:

– Тут один закон – я! Как скажу, так и будет! И в карцер с «браслетами» загремишь, коли захочу!

– Ну, захоти!

– Мадам, откуда у тебя статская дорогая одежда? Граммофон? Фонарь тебе зачем? Это все денег стоит! Между тем ссыльнокаторжным денег иметь при себе не положено!

– На свечках сэкономила! – расхохоталась Сонька. – На свечки-то 30 копеек в месяц выдают, а я иудейка, мне ваши свечки православные ни к чему!

– Ох, договоришься ты у меня, Сонька! Сей же час говори: кто у тебя вчера был? Куда пошли гости твои?

Сонька поняла, что напор надо сбавлять. Схватилась за щеки, округлила глаза:

– Стало быть, верно на проверке про убийство говорили? Ну, тогда пиши, начальник: были у меня Пазухин, Черношей, Кинжалов да Марин. Только водки они столько выпили, что еле расползлись! Двое, по-моему, под забором так и спали.

– В усмерть упились! – вставила слово и Шурка-Гренадерша. – Как будто последний день на свете живут!

– А ты помолчи пока! – рявкнул старший надзиратель. – Сонька, о чем разговоры шли?

– А чего это вы меня, господин начальник, как девку подзаборную, кликаете по имени? – взъярилась Сонька. – О чем пьяные мужики говорят? О бабах, кто с кем живет. Кто за что на каторгу пришел – да не помню я, господин начальник!

С тем «следствие» и ушло. Пригрозив, ежели что, вернуться.

⁂

Убийство на каторге – вещь обыденная. Редкий день в островной столице не хоронили людей с проломленными головами, задушенных и отравленных. Но обычно это был, по выражению тюремного и полицейского начальства, «совсем дрянной народишко». Смерть богатого лавочника Никитина выходила из ряда вон.

Первой весть об убийстве принесла в пост сожительница жертвы, лишь за несколько дней до этого сменившая лавочника на другого мужчину. Пожив с ним неделю, разбалованная Никитиным бабенка поняла, что все мужики одним миром мазаны.

– Мой-то лавошник побьет сгоряча да спьяну, а потом гостинцами осыпает, – рассказывала она товаркам. – Ну, и ушла, дура, к приставу – тот давно сманивал. Думаю себе: мужчина солидный, начальство как-никак. А ён еще хуже оказался: тоже водку трескает, за волосы таскает, а потом вместо гостинцев «холодной» грозит. Думаю себе – повинюсь перед Никитиным, авось обратно примет! Утром пошла, гляжу – дверь прикрыта, но не на замке. Захожу – батюшки! Лежит мой Никитин поперек избы, язык вываленный, синий, на шее шнурок затянут. И рубаха вся в кровишше. На потолок глянула – у Никитина там казна была спрятана – доски сорваны, яшшика нету! Ну, я в полицию…

Побывав на месте преступления, начальник Александровской полиции никаких «следствиев» заводить не стал, а пошел прямо к вице-губернатору фон Бунге, который был еще и товарищем Приморского окружного прокурора – именно ему следовало докладывать о преступлениях корыстной направленности. Тут корысть была налицо: Никитин слыл человеком весьма зажиточным. Первичный капитал сколотил в майданщиках. Выйдя на поселение, открыл лавочку, но по-прежнему принимал краденое, скупал пушнину у охочих до «огненной воды» гиляков. По слухам, и золотишко к нему несли незаконные старатели, промышлявшие где-то в Тымовской долине.

Осмотрев для начала входную дверь в жилую половину избы, фон Бунге отметил: замки и засовы целые – стало быть, открыл убийцам дверь сам. А коли так – знакомому открыл. Осмотрел избу, потрогал оставшуюся не взломанной дверь в лавку, двойной потолок, где, по словам сожительницы, Никитин хранил специально заказанный железный ящик с деньгами и прочим добром – стало быть, ночные гости шли именно за этим.

Был снят первый допрос с зареванной бабы-сожительницы. Та, по ее словам, даже и не знала, сколько и чего в том ящике было. Но назвала плотников, которые два года назад соорудили под обычным потолком второй. Плотники показали тайную защелку, откидывающую несколько досок в ложном потолке – она оказалась нетронутой. Потолок ломали топорами, грубо, пробовали доски в нескольких местах – стало быть, Никитин тайное место не указал. Вызванный из лазарета доктор Сурминский обратил внимание следствия на десяток прижизненных ран – разрезов и проколов. Стало быть, Никитина перед смертью пытали.

Железный ящик мог сделать в посту один-единственный человек – но тот, как выяснилось, недавно был убит своим прислужником, полупомешанным Богдановым. Случайным было то убийство или нет?

Полицейские обошли соседей – никто ничего не видел и не слышал. Доктор о времени смерти Никитина высказался весьма неопределенно: судя по трупным пятнам и окоченению членов лавочника, убийство произошло не позднее 10 часов до обнаружения трупа.

Фон Бунге велел вскрыть для осмотра лавку Никитина, а сам отправил записку смотрителю Александровской тюрьмы Тирбаху с просьбой попытать стукачей: не слышал ли кто про готовящееся либо совершенное убийство.

Уже через час Бунге нашел в лавке, в ящике с мылом тетрадку с тайной бухгалтерией лавочника. Разобраться с ней оказалось несложным, и вице-губернатор уже после грубых подсчетов присвистнул: если верить записям, в ящике только бумажных денег было свыше 52 тысяч. Сумма, что и говорить, умопомрачительная! Образно говоря, пять годовых жалований губернатора. Другая методика подсчетов только подкрепляла изумление фон Бунге: за 3–5 рублей в посту продавали яловую телку.

А в ящике, судя по записям, было еще 45 золотых империалов, полтора десятка шкурок соболей, золотые изделия неизвестного количества и веса. Ну и самородное золото – полтора фунта.

Убийцы между тем не оставили никаких следов, могущих указать следствию дальнейший путь их розыска. Перекличка в тюрьмах показала, что все арестанты в наличии. Тирбах в ответной записке сообщил, что моментально собрать информацию от стукачей возможным не представляется, на это требуется время – ради сохранения их жизни.

Оказавшись в тупике, фон Бунге снова позвал сожительницу убитого лавочника, велел внимательно осмотреть избу – все ли на месте? После долгих понуканий и криков выяснилось, что нет на месте карманных часов, которые лавочник приобрел незадорого у какого-то иностранного пропившегося матроса и которыми, по словам женщины, очень дорожил из-за мелодий, которые часы могли наигрывать.

Оставалось строго предупредить всех скупщиков краденого (лавочников и кабатчиков) о немедленном сообщении в полицию, ежели кто-то попытается подобные часы продать или заложить.

Как ни странно, именно этот пустяшный след позволил уже к вечеру определить одного из убийц.

Часы с музыкой предложил кабатчику Ильину один из ссыльнокаторжных, Кинжалов. Так случилось, что кабатчик видел эти часы у покойного Никитина и немедленно отправил полового с запиской к начальнику полиции. Кинжалова схватили и стали выколачивать из него имена подельщиков.

Кинжалов держался до утра: доносить на товарищей было смертельно опасно, каторга мгновенно расправлялась с заподозренными в предательстве. А на следующее утро один из тюремных надзирателей, в чьи обязанности входила домовая проверка подозрительных личностей, живущих вне тюрьмы, сообщил фон Бунге об имевшей место накануне сходке варнаков у Соньки Золотой Ручки.

Всех гостей Соньки нашли и арестовали – причем, словно невзначай, показали их арестованному раньше Кинжалову. И тот сознался – не назвав при этом почему-то саму Соньку.

Ну, а дальше было совсем просто: подозреваемых допросили поодиночке, сообщая при этом детали налета и убийства и давая понять, что остальные подельщики уже вовсю каются в расчете получить от суда снисхождение. Все, кроме Черношея, в конце концов сознались в убийстве. На Соньку, как на подельщицу, указал один Пазухин.

Впрочем, через несколько часов, попав в общую камеру, Пазухин изменил показания и заявил, что оговорил женщину спьяну, будучи обижен ее неуступчивостью по бабьей части.

Не теряла времени и сама Сонька. Как только ей сообщили о том, что Кинжалов попался с часами (а ведь предупреждала она неразумных, чтобы нитки не брали у Никитина, кроме ящика!) и, стало быть, поимка остальных – лишь вопрос времени, ночью решила перепрятать награбленное. Захватив свой сундучок, пару мешков и фонарь, она отправилась к ящику, благополучно вскрыла его оставленным у себя ключом, и забрала сначала все бумажные деньги. В полуверсте от ящика нашла укромное местечко, переложила купюры в сундучок и закопала. Второй ходкой унесла самородное золото, монеты и украшения – спрятав добычу неподалеку, в трухлявом дупле упавшего дерева. Пушнину, как ни было ее жалко, оставила в ящике: девать ее было некуда, а домой нести, ввиду возможного обыска, опасно. Ящик снова зарыла, замаскировала дерном и ушла домой, смертельно боясь, что в избе Шурки ее уже ждут.

Но все обошлось: обыск у Гренадерши сделали только на третий день после убийства. И конечно же, ничего не нашли. Шурка подтвердила, как и договаривались: приходили такие-то, много пили, а потом разошлись. Жиличка, мол, из дома не выходила.

Заглянули и в сарайчик, нашли вход в новый погреб, догадались, что Шурка должна была подслушивать Соньку и ее гостей. Но, как ни стращали пристегнуть за соучастие, Шурка стояла насмерть. Да, иногда подслушивала, но из простого женского любопытства. Ничего, относящегося к преступлению, у Соньки говорено не было. А если и было, то она, Шурка, не поняла…

Фон Бунге очень хотелось арестовать и Соньку: интуиция подсказывала, что без нее тут не обошлось! К тому же она была вхожа в дом мастера Найденыша, состояла в любовной связи с его прислужником Богдановым и вполне могла что-то разнюхать про тайники его производства. Но прямых улик не было, да и Пазухин, поначалу показавший на нее, впоследствии категорически отрицал участие Соньки в убийстве.

К фон Бунге приходила делегация заказчиков Найденыша. Обсудив это дело между собой, заказчики сундуков и тайников заявили о наличии у мастера некой тетрадки, в которую он зарисовывал чертежи своих схронов. Заказчики очень просили эту тетрадку поискать и уничтожить – от греха подальше. Полиция перерыла всю мастерскую Найденыша, но тетрадку, разумеется, не нашли. Попробовали допросить и Богданова. Однако тот, хоть и не буйствовал, однако, по словам медиков, впал в глубокую депрессию и вообще ничего не говорил.

Кто-то из налетчиков, пытаясь заслужить снисхождение, показал место, где закопали ящик. Его вскрыли, но, кроме пушнины, ничего в нем не обнаружили. Между тем грабители ранее показали, что ящик был очень тяжелым. Кто успел забрать оттуда награбленное? За Сонькой снова установили круглосуточное наблюдение, но было поздно… И с ближайшим каботажником во Владивосток ушло наспех оформленное уголовное дело четырех обвиняемых. Ждали приговора, который должен был вынести Окружной суд в Приморье.

А Соньке не давал покоя второй адрес, листок с которым она вырвала из тетради Найденыша. Тем более что Шурка-Гренадерша обнаружила саму тетрадь под стрехой уборной, куда ее впопыхах спрятала Сонька. Часть листов, будучи неграмотной, она употребила по гигиеническому назначению, остальные использовала для растопки печи. И аферистка решила найти хоть одного подельника для ограбления Лейбы Юровского: он, по слухам, беспокоился насчет тетрадки больше других.

А довериться она могла пока только Митьке Червонцу: он был подельщиком Соньки в убийстве и ограблении Махмутки.

Дождавшись, когда полицейским надоест сидеть ночами на крыльце у Шурки, Сонька сумела незаметно переправить Червонцу записку с приглашением встретиться под восточной стеной вольной тюрьмы.

Встретившись, договорились быстро: Сонька не стала скрывать, что пойманная четверка ходила на дело по ее наводке. Но якобы без нее, и к тому же нарушила ее строжайшее указание: не зариться на мелочи. Имени намеченной жертвы Сонька из предосторожности называть не стала: Митька Червонец мог отказаться от кровавого налета из-за малых детей Юровского.

Проникнуть в дом Юровского оказалось легче легкого. Глухой ночью подбросили огромной собаке, бегавшей по двору ростовщика, кусок мяса с крысиной отравой. Когда пес, отскулившись, тяжко пал на бок и, подергавшись, затих, проникли во двор. Митька бесшумно снял боковые доски с боковины крыльца. Осталось чуть подкопать под первым венцом дома, и грабители, миновав неприступную дверь со множеством замков и засовов, оказались под сенями. Подняли две доски пола – вот они и в сенях! Сонька была одета в мужские штаны и армяк, скрывающий формы. Лица из предосторожности замотали тряпками, оставив для глаз узкие щели.

Ворвались в избу, жену ростовщика с выводком детей загнали в кладовку, подперли дверь и пригрозили сжечь всех в случае малейшего шума. Ростовщика в кальсонах и длинной ночной рубашке под дулом револьвера усадили на стул и связали. Рядом стала Сонька с топором в руках. По уговору, она должна была все время молчать. Зато Лейба Юровский заливался соловьем:

– Господа грабители, вы таки даром тратите свое время и напрасно пугаете моих детей с законной женой! Я всего лишь бедный еврей, который зарабатывает свои гроши мелкой торговлишкой. Тут куплю старый армяк, там продам рваные штаны… То поклеп на меня, господа грабители! Вас обманули! Если во всем доме вы найдете рубля полтора – считайте, что вам повезло, – но в этом случае вы оставите моих детей без куска хлеба!

Под эти причитания Червонец сорвал с кровати перину и стал взламывать массивный сундук, привинченный к полу. Юровский замолчал, и запричитал снова лишь тогда, когда крышка откинулась, и Митька Червонец с изумлением оглянулся на Соньку: сундук был абсолютно пуст!

– Ну вот – я же говорил вам, господа, что у меня и мышей-то в доме нету – все сбежали от голода, хе-хе…

– Выламывай третью половицу от стены! – приказала Сонька подельщику.

Хотя она старалась говорить хриплым низким голосом, ростовщик с подозрением обернулся на нее, обшарил глазами невнятную фигуру.

– Зачем ломать пол, господа? У меня и погреба-то нету…

– Заткни ему пасть! – не выдержал Червонец. – Засунь чего-нибудь, чтоб замолчал!

Сонька метнулась к столу, сорвала скатерть и попыталась заткнуть Юровскому рот. Но тот мотал головой, выталкивал кляп языком и продолжал причитать.

– Ага, таки ты и есть та самая Сонька! – закричал Юровский. – Госпожа Блювштейн, вы ведь тоже из евреев, как и я! В моем доме ничего ценного нету! Клянусь пророком Моисеем, что буду молчать, если вы уйдете!

Сонька подняла топор, но опустить его на голову связанного старика не смогла. Крикнула Червонцу:

– Кончать его надо! Узнал он меня! Давай сюда!

– Погоди! – тот продолжал рубить доски пола. – А если там ничего нет, а мы его кончим? Пусть пока поживет, жид пархатый!

Он, наконец, сумел поддеть доску топором, ухватил ее обеими руками и, поднатужась, поднял. Схватил фонарь, посветил в дыру и победно закричал:

– Сонька! Да тут денег как в банке! – Он упал на колени и принялся выгребать из дыры плотно увязанные пачки денег.

Юровский завыл в голос, бешено рванулся, упал вместе со стулом, к которому был привязан. Словно эхо, завопила из кладовки жена, закричали до сих пор молчавшие дети.

– Митька, он сейчас распутается! Кончай его – успеем «слам» собрать! – закричала, в свою очередь, налетчица, заметив, что Лейба выкрутил одну руку из веревок и пытается содрать остальные узлы.

Только тогда Червонец смог оторвать взгляд от кучи денег под полом, подхватил топор и встал над Юровским. Размахнулся – Сонька отвернулась – и с протяжным «хе-е-ех» опустил топор.

– Ах ты, паскуда верткий! – удивился Червонец и снова занес топор.

Наконец в доме стало тихо. Замолчала и Сима Юровская в своей кладовке, притихла ребятня.

– Нечего отворачиваться, чистоплюйка сраная, – прошептал Митька. – Пошто сразу не сказала, что тут цельный бедлам жидовский?

Сонька переступила через тело, еще продолжавшее мелко сучить ногами, достала из-под армяка пустые мешки. Посветила в дыру фонарем и, не удержавшись, присвистнула:

– Прыгай вниз, собирай, я принимать буду. Сверху всего не собрать!

– А сама чего не прыгаешь? – тяжело уставился на нее Червонец.

– Там крысы, наверное. Боюсь…

– Эх вы, бабы! Бабы и есть! – Митька бросил попытки выдернуть топор, расколовший со второго удара череп ростовщика и глубоко вонзившийся в пол. Спрыгнул вниз, матюгнулся и стал пихать в мешки пачки денег. – Смотри-ка, в рванине ходил ведь! Принесешь старье какое али колечко – за каждую копейку едва не в драку лез!

– Майданщиком, говорят, был…

– Ну, был… Так там же тоже все копеечное! А майданил он… сколь же? При мне в камеру зашел, раньше меня на волю выскочил… Лет семь-восемь, выходит! А «сламу»-то! Ну, вот: все достал, по-моему! Сонька, делиться сразу будем! Уйдем чичас отсель в тайгу и поделим! Тебе, как наводчице, одну треть выделю! – непререкаемо заявил Червонец.

У Соньки были свои соображения на сей счет, однако она спорить не стала: очень уж тяжелые мешки получились. Одной не выволочь…

Червонец вылез из подполья, отряхнул руки, покосился на кладовку, в которой было пока тихо.

– А с этими что? Они ведь наверняка слышали, как Лейба тебя называл…

– Скидывай одежду! Всю! – вместо ответа скомандовала она, сдирая с себя армяк и штаны. – Всё в кровишши! Я у крыльца мешок оставила – там чистое… – Она собрала окровавленную одежду, комком кинула под дверь кладовки, щедро полила керосином из найденной баклажки. – Нож давай!

Отрезала от свечи малюсенький кусочек, меньше трети вершка. Запалила, осторожно поставила огарок на прокеросиненную одежду.

– Минут через 15 полыхнет! – шепнула она. – Пошли отсель!

Вышли, сгибаясь под тяжестью мешков, через дверь, еле справившись со множеством замков и запоров. Оделись в чистое – и растворились в ночной тьме.

Отошли от поста с версту, в густом подлеске нашли заранее припрятанные лопаты.

– Дернину сначала сыми! – продолжала руководить Сонька. Проворно расстелила большую тряпку. – Землю не раскидывай, сюда сыпь!

Митька Червонец хмыкнул, уселся на мешок побольше, свернул самокрутку, закурил.

– Чего расселся? – накинулась на него Сонька. – Светать скоро будет, а нам еще «слам» считать, яму копать, в пост возвращаться.

– Не ори! Раскомандовалась тут! – с неожиданной злобой отозвался Червонец. – Я в другом месте свою долю «ныкать» буду! Перекурю вот и пойду! Считать не будем – я себе побольше мешок возьму, и все! А ты – хошь копай, хошь глотай, мне едино!

– Мы не так договаривались! – Сонька пнула свой мешок. – Значит, мне одну треть выделяешь?

– Может, тут и поболе будет. Я так, на глазок!

– На глазок? Хороший у тебя глазок, Митенька! В свой мешок «катеньки» кидал, в мой все остальное, помельче! Это по-варнацки?!

– Ты к чему это, сука жидовская? – подивился Червонец, начиная подниматься с мешка. – Тогда с Махмуткиных денег мне малую долю выделила – думаешь, я забыл?! И нынче я все сделал, ты Лейбу и «мочкануть» не смогла – и опять пополам хочешь?!

Не отвечая, Сонька вытянула вперед руки с зажатым револьвером, дважды нажала на курок. Червонец кувырнулся через мешок, упал навзничь, раскинув руки.

– Я не половину, все хочу! – прошипела она, светя фонарем в лицо подельщика.

Пули вошли наверняка: одна в глаз, вторая в грудь. Приставив дуло револьвера ко лбу Червонца и зажмурившись, Сонька выстрелила для верности еще раз.

Через два часа, еле волоча от усталости ноги, в мужской одежде, добрела до околицы поста. Прислушалась: пожарных колоколов не слыхать. Значит, с поджогом что-то сорвалось… Свидетели остались, стало быть… Но тут уже ничего не поделаешь!

Еле забралась на крыльцо, нашла в потайной щелке загнутую проволочку, отодвинула ею щеколду засова. Прошла мимо храпящей Гренадерши, скинула мужскую одежду, засунула в печь. Накинула ночную рубашку, разбудила Шурку, велела сжечь то, что в печке.

– Всю ночь, как есть, где-то блукала! – ворчала Шурка, гремя печной заслонкой. – С лица спала вся… Ох, доведут тебя мужики, Софья Ивановна!

– Помолчи! – Сонька кинула ей несколько червонцев. – Я когда на проверку пойду, ты, где хошь, достань лошадь с подводой! Скажи: хворост заготавливать на зиму! Я полежу еще часок, силов нету! Новости поузнавай в посту…

И заснула. Как ни расталкивала ее Шурка около семи часов – разбудить не смогла.

А в восемь часов с четвертью к Соньке нагрянули с проверкой.

– Ну, где твоя жиличка? – услыхала Сонька грубые мужские голоса. – Сбежала, поди, опять?! А-а, тут она! Почему на проверку не явилась?

– Заболела моя жиличка, – затараторила Шурка. – Всю ноченьку, как ни есть, в жару металась, под утро только уснула. Доктора бы ей…

– Доктора? Будет ей в карцере доктор! И «лозаны» за нарушение устава будут. Ну, показывай – где она?

Стуча сапогами, в комнату ввалились два надзирателя и солдат караульной службы. За минуты, выигранные для нее Шуркой, Сонька успела с силой натереть лицо грубым суконным одеялом, накинуть на лоб мокрую тряпицу. Приподнялась на локтях, а при виде надзирателей, словно без сил, рухнула в кровать.

– Чего так темно у вас тут? – недовольно заворчал старший вертухай. – Слышь, старая! Ставни-то открой, не видать ни черта!

Всмотрелся в лицо Соньки – серое, с яркими красными пятнами, с запавшими глазами.

– М-да, похоже, и вправду заболела! Но рапорт все одно напишу: положено! Неявка на перекличку – сурьезное нарушение!

– Господин начальник, доктора бы мне! – простонала Сонька, пряча под одеяло ладони в кровавых от лопаты мозолях.

– Так к тебе доктор и пошел! – хмыкнул вертухай. – К барыням визиты делают наши доктора, по рублю берут. А к арестантам – чести много!

– Шура, дай господину начальнику два рубля, что на дрова отложены! – простонала Сонька. – Попросите все ж доктора, господин начальник – может, смилуется!

Вертухай две рублевки взял, встал, покосился на младшего надзирателя.

– Ладно, передам доктору. А придет или нет – за то ручаться не могу! И рапорт напишу, так и знай! Пошли отсель, пока заразой какой не надышались…

Сонька металась по дому, ломая пальцы и недоумевая. Раз пожар у Юровских не случился, – стало быть, должна Сима с детьми выбраться из кладовки и в полицию заявить. Ростовщик ее узнал – и по имени называл, и по фамилии… Должна была Сима услыхать! Тогда почему за ней не идут, не арестовывают?

…Она не знала, что торопливо установленный ею огарок свечи, не догорев, скатился с кучи одежды на пол и погас. Когда грабители ушли, Сима раскачала дверь кладовки, и установленный вместо подпорки ухват свалился. Юровская осторожно приоткрыла дверь и первое, что увидела – расколотый, как переспелый арбуз, череп мужа с лужей крови и мозгами наружу. У Симы закатились глаза, и она потеряла сознание. Ребятня, похныкав, уткнулась носами в теплое тело матери и заснула.

Часа через полтора – Сонька уже была дома – Сима очнулась, снова выглянула из кладовки и увидела двух крыс, пирующих на голове мужа. И снова свет померк перед ее глазами…

Надзиратель же, встретив в тюрьме доктора Перлишина, протянул ему рубль.

– Что это вы, милостивый государь? – вспыхнул Перлишин. – С ума сошли?

Надзиратель пояснил, что деньги за визит передала арестантка, небезызвестная Сонька Блювштейн. Что нынче она на перекличку не явилась по причине болезни, а так это или нет – он не знает.

У Перлишина с утра было хорошее настроение: ему нынче удалось отстоять от порки ивовой лозой сразу трех арестантов. Припомнив знаменитую аферистку и поставленный ей диагноз беременности, он решил съездить к ней.

– Что ж, – пробормотал он, конфузливо пряча рублевку. – Разве что в порядке исключения – все-таки европейская знаменитость, что там ни говори. Протелефонируйте на конюшню, вызовите мне экипаж. И сами далеко не уходите – покажете, где живет ваша Сонька!

Глава двенадцатая

(октябрь 1903 г., о. Сахалин)

Вернувшись из Маоки, Агасфер счел своим долгом нанести визит губернатору, поблагодарить за предоставленный катер и рассказать о начале строительства консервной фабрики. А заодно и о полученных из Владивостока тревожных вестях. Ляпунов, прочитав письмо Семенова, поморщился:

– Милостивый государь, вы, право, словно сговорились все: войной меня пугаете! Ну и что с того, что японцы начали покидать Владивосток? Это политика, сударь мой! Россия от Ляодунского полуострова не отступается, Маньчжурию отдавать японцам не желает – и правильно делает, между прочим! А японцы закрытием учреждений в Приморье и массовым отъездом оттуда нам свое недовольство выказывают! Ну, скажите мне, положа руку на сердце, господин фон Берг: сильно ли экономика Дальнего Востока от подобной демонстрации пострадала? Нешто не проживем мы без японских банков во Владивостоке, без мизерной торговлишки с этими азиатами?

– Проживем, разумеется, – пожал плечами Агасфер. – Так не в этом же дело, ваше высокопревосходительство!

– А коли не в этом, – хитро прищурился Ляпунов, – тогда извольте объяснить, сударь мой: если война, на ваш взгляд, неминуема, отчего же вы этакое дело, как строительство консервной фабрики, затеяли? На паях с приморскими купцами дело подымаете – так ведь и собственные средства вкладываете, а, господин фон Берг? И немалые, надо полагать. Или надеетесь на некие особые с японцами отношения и полагаете, что в случае чего они фабрику эту у вас с Семеновым и Демби не отберут? Яков Лазаревич правильно пишет: только его компаньон Демби, будучи шотландского происхождения и имея в Японии и недвижимость, и давнюю коммерцию, ничем не рискует! А вы, милостивый государь?

– Могу в свое оправдание лишь напомнить мнение его высокопревосходительства, военного министра Куропаткина. Ежели помните, Михаил Николаевич, он, помимо всего прочего, заявил о необоснованности опасений за судьбу Сахалина по одной простой причине. Япония не устает бесконечно подчеркивать свою цивилизованность, в том числе и в международных делах. Между тем существует международное право, в одном из положений которого четко сформулировано: местности, употребляемые для ссылки и наказания преступников, не могут являться театрами военных действий и не подлежат вторжению неприятеля. Таким образом, я считаю себя застрахованным от оккупации и прочих военных бед.

– Хм… А то, что Япония не подписала эту международную норму – вас не смущает?

– Военный министр считает, что тем больше у них оснований придерживаться этой нормы…

– Вот и славно, господин барон! Слава богу, у меня в этом вопросе есть верный союзник. Кстати, о вашей фабрике: когда планируется выпуск первой партии продукции?

– Норвежские инженеры обещают уже в этом году, ваше превосходительство. Там же архипростое оборудование: котлы, да небольшой цех металлопроката. Двадцать тысяч готовых банок они привезли с собой.

– Мое содействие требуется, Михаил Карлович?

– Пока нет. И, предупреждая ваш следующий вопрос, я поставил перед компаньонами вопрос о привлечения к новому промыслу каторжников. Так что вот когда они дадут согласие – надо будет строить в Маоке казарму для арестантов и охраны.

– Ну, чего-чего, а леса и арестантов у нас хватает. Что ж, благодарю, барон!

⁂

У себя в кабинете Агасфер достал записи и пометки, сделанные во время последней беседы с фон Бунге и задумался.

Тарасенко – нач. воинской команды

Сурминский, Перлишин – доктора

Шурка-Гренадерша – квартирная хозяйка Соньки

Семен Блоха – первый сожитель Соньки

Пазухин – арестант-«тачечник», единств. оставшийся живым фигурант дела об убийстве Никитина

Некто – кто был пятым «иваном» на совести Соньки?

Богданов – дважды был Сонькиным сожителем

Комлев – штатный палач каторги

Сима Юровская – единств. свидетель по второму убийству

Ландсберг – причина стычки с Сонькой?

Сонька – почему решила перейти в православие?

Тарасенко он сразу решил из своего списка вычеркнуть: что он может рассказать? О тактике и стратегии поимки? Доктора… Почему-то при их упоминании фон Бунге ехидно хихикнул. Ладно, разговор с ними подготовки не требует – в отличие, например, от Шурки, которой кто-то едва не отрезал язык…

К Богданову тоже не подойдешь запросто и не спросишь: что за любовь у тебя с Сонькой?

Комлев? Кто-то из старожилов каторги, то ли надзиратель, то ли смотритель, как-то упоминал про искусство палача – но Агасферу слушать про кровавые подробности было неинтересно, и тогда разговора он не поддержал. Теперь жалко, конечно… Хотя можно и завести знакомство: в связи с отменой на каторге смертной казни и плетей Комлев, считай, без работы остался. Кто-то упоминал, что он чуть ли не в няньки подался – ну, в это поверить трудно. Шуткует народ…

Сима Юровская сошла с ума – надо поинтересоваться, где она. В больничке под надзором или на воле?

Отложив свои записи, Берг встал из-за стола и подошел к окну. В чахлом садике несколько кустов рябины уже были тронуты первыми осенними заморозками. Листья покраснели, но пока еще держались, отчаянно бились на ветру. На дощатом тротуаре за палисадником то и дело появлялись фигуры редким прохожих – то тюремный чиновник в черном мундире, то спешащие куда-то дамы местного полусвета, то поселенец в немыслимой серой хламиде. Все спешили по своим делам, глядели преимущественно под ноги, лица были озабочены либо угрюмы.

Агасфер на мгновение прикрыл веки, представляя себе далекие, кажущиеся нереальными петербургские улицы. Там, в далекой Северной столице России, он часто и бездумно стоял у окон и глядел на прохожих. Люди за стеклом были другими! Они больше улыбались, не шоркали ногами, смело подставляли лица свежему ветру. Другим был тогда и он, веселый и улыбчивый Мишель Берг. Он знать не знал никаких Комлевых, Богдановых и Сонек Золотая Ручка. Он просто жил и радовался жизни.

Память тут же перебросила его мысли на пару десятилетий вперед, в Петербург начала нового века – там жил уже другой Михаил Берг, и на подоконнике в минуты напряженных размышлений рядом с живой лежала металлическая рука…

Агасфер вздохнул: в прошлой его жизни был явный смысл. Он просчитывал каверзы врагов, размышлял над тем, как их обыграть, вывести на чистую воду. Решая аналитические головоломки и просиживая ночи над дешифровкой вражеских донесений, он ощутимо чувствовал пользу того, что делал. А что он делает здесь и сейчас, на далеком небольшом острове, прилепившимся к восточной окраине Евроазиатского материка?

Чего он ждет, чем живет, на что надеется? Что оставила ему жизнь? Не самое приятное окружение каторжного острова, общество, в котором он был чужим для всех. И туманные перспективы будущей службы отечеству – перспективы, которых еще ждать да ждать.

А пока, чтобы не взвыть волком от тоски, чтобы приблизить это свое туманное будущее, он вынужден оттачивать ум разбором мелких и крупных делишек островных обитателей – всех этих Сонек, Богдановых, Никитиных.

Берг невесело усмехнулся, вслух утешил сам себя: когда-нибудь и ты, Агасфер, доберешься своей истины! Ну а пока…

Пока, как ни крути, а без Ландсберга, пожалуй, не обойтись! Вот кто все здесь знает! А если и не знает, то подскажет имя того, кто знает… Вот только захочет ли о своей болячке, о каторге, говорить?

⁂

Повод для визита к Ландсбергу не надо было и искать: прошло больше недели после возвращения из экспедиции в Маоку, а тот сам вызвался отправить туда разобранный сруб для дома вместе с артелью хороших плотников. Недолго размышляя, Агасфер разыскал Ландсберга по телефону и тут же получил приглашение на семейный обед.

– Чем вас удивить, дружище? – поинтересовался Ландсберг. – Буквально вчера я побродил по тайге с ружьем и вернулся, как вы понимаете, не с пустыми руками. Могу предложить тушеную дикую утку с грибами, зайца на вертеле и бекасов в белом вине.

– Звучит весьма заманчиво. Мне, право, неудобно напрашиваться, но сам я готовить не умею, а у моего японского учителя и домоправителя в едином лице кухня несколько своеобразная… Я, признаться, не рискую пробовать его стряпню!

– Прекратите кокетничать, Берг! Я спросил лишь потому, что уже угощал вас медвежатиной, а дичь в качестве постоянного присутствия на столе не всем приятна. Так что, если вам по душе более привычные блюда из телятины или свинины – только скажите! Ольга Владимировна, признаться, предпочитает традиционную русскую кухню!

– Тогда я полностью полагаюсь на вас и Ольгу Владимировну! – заявил Агасфер.

– Вам бы по дипломатической линии пойти, – рассмеялся Ландсберг. – А теперь признавайтесь, мой друг, зачем я вам понадобился? Я прямо по телефонным проводам чувствую ваше нетерпение, и оно отнюдь не кулинарного свойства!

Агасфер в который раз подивился интуиции этого человека и принялся было отнекиваться, но Ландсберг, нащупав тропинку, с нее уже не сходил.

– Давайте, давайте, признавайтесь, Берг! Я спрашиваю не просто так: если разговор у нас будет о каторге, я приглашу на обед крупного специалиста по этой теме. И весьма интересного, кстати говоря, человека. Уверен, что он вам понравится, да и само знакомство с ним будет полезным! Ну, так как? Звать моего компаньона?

– Компаньона? – удивился Агасфер. – Впервые слышу, чтобы у вас был коммерческий компаньон!

– Тут не в коммерции дело, – несколько туманно пояснил Ландсберг. – В общем, я приглашаю его. Нет возражений? Даю отбой!

Явившись в назначенный час, Агасфер застал у Ландсберга невысокого, крепко сбитого человека с открытым приятным лицом и рыжеватой бородой. Одет компаньон Ландсберга был без претензий – примерно так, как одеваются приказчики в богатых торговых заведениях или коммерсанты средней руки. Держался скромно и в то же время с достоинством.

– Знакомьтесь, друзья! Господин инспектор Главного тюремного управления и одновременно чиновник для особых поручений при канцелярии губернатора Михаил Берг. А это ваш тезка и мой давнишний друг, приятель и компаньон, Михаил Карпов.

Вглядываясь в лицо нового знакомца, Агасфер готов был поклясться, что за несколько месяцев, проведенных на Сахалине, никогда не видел этого человека – хотя за это время перезнакомился, кажется, со всеми вольными обитателями острова. Да и Ландсберг никогда прежде не упоминал ни о каких компаньонах. Может, присматривает за каким-нибудь филиалом в другом округе и случайно появился здесь?

Впрочем, вопрос быстро разрешился.

– Михаил предпочитает, чтобы его называли Михайлой, так что запомните, если хотите сделать человеку приятное. Михайла – из каторжников, как и я. Только его тюремный статус был гораздо выше моего, – продолжал представлять гостя Ландсберг. – Он из «бродяг». Чтобы вы знали, друг мой, тюремный бродяга – это выше даже «ивана». На Сахалине Михайла уже второй раз, поэтому вхож в любую тюрьму, в любую камеру. Несколько лет тому назад он вышел на поселение, но старых связей не рвет. Не из закоренелости своей каторжной натуры, а из соображений полезности. Много раз выручал меня и советом, и делом. Ну и я, как только на каторге оперился, помогаю Михайле чем могу. Иногда даже втайне от него – потому как он человек гордый, и помощи принимать не желает. Так что правильнее сказать – мы с ним компаньоны. И вообще, он очень интересный человечек, так что прошу любить и жаловать! Кстати говоря, Михайла – человек образованный. Знает несколько языков, да и в науках сведущ. У него дома целая обсерватория – астрономию обожает!

Слушая Ландсберга, Агасфер поражался спокойствию, с которым хозяин говорит о тюремном прошлом – своем и чужом. В его тоне не было ни бравады, ни надрывных нот.

– И ты, Михайла, приглядись к моему гостю. Господин Берг, как и я, некогда был гвардейским офицером, мы и служили саперами, как выяснилось. Только в разное время. И покинул службу он тоже не своей волею. Много пережил. И еще, мне кажется, Михайла, у господина Берга есть какая-то тайна. – Ландсберг прищурился, смягчая приветливой улыбкой некоторую бестактность сказанного. – Тайна, которую мне очень хочется разгадать. Ну, ты человек наблюдательный, может, тебе повезет больше, чем мне!

Михайла молча поклонился и промолчал.

– Прошу за стол, господа! – позвала супруга Ландсберга. – Прошу, пока все не остыло. Успеете, наговоритесь!

После обеда мужчины перешли в кабинет Ландсберга, и снова, второй раз за день, Агасфера кольнула память. Глубокими покойными креслами и книжными шкапами кабинет отдаленно напомнил Бергу уютную библиотеку полковника Архипова в его петербургском особняке. Вот только столь любимого полковником арманьяка здесь, увы, не подавали – гостям вместе с кофе и сигарами был предложен шустовский коньяк и английский бренди.

Михайла, с удовольствием понюхав предложенную сигару, спрятал ее в карман, и вместо нее закурил ловко скрученную самокрутку.

Выпустив несколько клубов дыма, Ландсберг вопросительно поглядел на Агасфера:

– Вы хотели о чем-то спросить, друг мой? Самое время, по-моему!

Агасфер откашлялся и решился:

– Понимаю, Карл Христофорович, неприятна вам эта тема, наверное. Но, кроме вас, право, не знаю – к кому и обратиться. Не захотите говорить – не обижусь, слово офицера! А вопросы мои будут касаться некогда знаменитой во всей Европе особы… Соньки!

– Слово офицера, – словно эхо, задумчиво повторил Ландсберг. – Боже мой, чего бы я не отдал за право самому произнести эти слова! Но, видимо, не суждено… Ладно, Берг, спрашивайте. Чем могу – помогу. И Михайла подскажет, если что. Хотя, признаться, не понимаю – зачем вам нынче Сонька Золотая Ручка сдалась? Ну, был конь, да изъездился, как говорят… Впрочем, раз спрашиваете, – стало быть, нужду имеете. Спрашивайте! Что именно вас интересует?

– Слышал я, что не заладилось у нее что-то с первым сожителем, и она подкупила палача, чтобы тот засек его до смерти. Как, по-вашему, это правда?

– Полагаю, что да. Комлев лет двадцать тут палачом. Виртуоз в своем деле, если это, конечно, делом можно назвать. И арестанты-первоходки, которые только что сюда попадают, сразу собирают на палача денежку. По пятачку, гривеннику – кто сколько может. Чтобы Комлев сек с бережением, если проштрафишься, как тут говорят. Палач, между прочим, рискует: рядом с наказуемым ведь и надзиратель стоит, удары считает. Если увидит, что халтурит палач – тот и сам может на «кобыле» оказаться! Но, как видите, двадцать лет Комлев отработал – и не попался! Потому и говорю – виртуоз!

Помолчав, Ландсберг поинтересовался:

– А вы саму плеть-то близко видели? В стеклянном ящике обычно хранится, как раритет некий… Не доводилось? Кожаная, плетеная, о семи хвостах – тоже плетеных. На конце каждого хвоста – узел. Страшная штука! А ударить ею можно по-всякому. Иной наказанный, на моей памяти, после 50 плетей сам вставал и на нары шел отлеживаться. Товарищи лампадным маслом пару дней помажут ему спину – глядишь, и снова в тайгу на «урок» человек пошел! А другому два десятка плетей всю кожу с мясом, до костей сдирал Комлев. Тут уж не меньше чем на полгода в лазарете «отдых». А если сотня плетей назначена – считайте, верная смерть! Я, Михаил Карлович, только на Сонькином наказании присутствовал, когда ей после второго побега полтора десятка плетей назначили. Твердо могу сказать – с бережением ее Комлев бил. В нескольких местах только полоски кожи сорваны были. Да и сама встала с «кобылы» тогда, платьишко подхватила и пошла в камеру. Да…

– А Семен Блоха? – Агасфер торопился покончить с неприятными вопросами.

– Тому вместе с Сонькой наказание вынесли, поскольку вместе бежать пытались. Ей пятнадцать назначили, ему сорок. Но его при задержании подстрелили, он в лазарете месяца два, не меньше, лечился. А пока от огнестрела лечился, поссорился он с Сонькой. Они еще до побега денежками разжились – ограбили и убили торговца одного, из кавказцев. И пока Блоха в лазарете лежал, Сонька еще два ограбления организовала. Ну, вы про них, наверное, слыхали – Никитина убили и Юровского. Подельников Сонькиных – четверо Никитина убивали – арестовали, она на них полицию, слышал, и навела…

– Немножко не так было, Христофорыч! – осторожно кашлянул, вступая в разговор, Михайла. – Один из грабителей, дурень, часы никитинские в трактире заложить пытался. Мало, значит, ему казны лавочника показалось, не утерпел и прихватил. А Соньку полиция раньше пытала – кто у нее накануне убийства в гостях был? Ну, она всех четверых и назвала! Одного названного ею с часами крадеными поймали – от него ниточка и к остальным потянулась. Признались, короче, но Соньку не выдали! Хотя один, Пазухин, по-моему, попытался было и ее к этому делу пристегнуть. Но у каторги тогда Сонька в агромадном авторитете была, и неразумному сумели передать, чтоб молчал насчет нее. Он и отказался от своих слов на допросе. Оговорил, мол, из ревности!

– А к Юровскому она вдвоем с Митькой Червонцем через несколько дней пошла – не с кем больше было! – продолжил Ландсберг. – Спешила Сонька! А после налета и застрелила Червонца где-то в тайге. Труп нашли через несколько дней…

– Послушайте, Ландсберг, откуда вы знаете такие подробности? – Агасфер был потрясен.

– Ну, не я один – полагаю, вся каторга про это знала!

– Но дела считаются нераскрытыми!

– Конечно! А вы как думали, Берг? Полагаете, я, как честный человек, должен был пойти и донести, как только узнал? Мы бы с вами сейчас не разговаривали, в таком случае! И Михайлу своего я подвел бы – его бы тоже зарезали… У каторги – свой суд, свои законы!

– Так что, все-таки, с Блохой-то получилось? – после долгой паузы спросил Агасфер.

– Сонька жадная завсегда была, – снова подал голос Михайла. – Не захотела делиться с Блохой – когда в первый раз с ним бежать пыталась, весь «слам» у нее был. В лазарет к нему явилась, когда он подстреленный лежал. Он ей дал понять, что про Никитина и Юровского все знает. Напомнил ей: раз у тебя сожитель – делись! И попросил для начала «заступиться» за него перед палачом – чтобы тот сорок плетей бережно ему дал. Два-три рубля – такая пустяшная цена была тому бережению. А Сонька сообразила, что если Блоха живым останется, то делиться придется непременно! И что сделала, стерва! Заплатила Комлеву не за жизнь, а за смерть! С сорока плетей Блоху три раза во время экзекуции водой отливали. Нашатырем в чувства приводили – доктор чуть не плакал, на ухо ему шептал: скажи, что сердце прихватило – я порку остановлю! Тот молчал – то ли из гордости, то ли еще по какой причине… Унесли его в лазарет без памяти – Комлев постарался, Сонькины денежки отработал! Через неделю Сема Блоха помер, в сознание так и не пришел.

Михайла перекрестился. Все трое несколько минут помолчали.

– Значит, пятый «иван», которого на совести Соньки считают, это и есть Червонец?

– А кому больше быть? – вздохнул Михайла. – Пока Сему Блоху не засекли, каторжанская головка к Соньке человечка своего прислала. Велено было ей две трети «слама» – так у нас деньги, добычу называют – каторге отдать. Тогда бы ее за Червонца простили. Сонька вилять начала: рада бы, мол, поделиться, да нечем! Мол, кто-то подсмотрел, как она «слам» прятала – да и украл. Дала ей каторга две недели срока. А тут Блоху засекли до смерти – каторга все поняла, Соньке приговор свой вынесла. И она все поняла – вот и пошла во второй побег. Налегке пошла, без «казны» своей. Народишко говорил – нарочно открыто пошла, чтоб поймали: ей же за околицу Александровского поста нельзя было без специального дозволения… А тут – днем, на глазах у всех, побежала к морю! Ну, догнали ее караульные, спрашивают: куды собралась? В бега, говорит… Ну, ее и взяли.

– Глупо, наверное! – передернул плечами Агасфер. – Отдала бы, сколько просят – жила бы спокойно. Награбила-то не меньше ста тысяч – у одного Никитина больше пятидесяти. Всем бы хватило, и ей в том числе…

– Тут вы ошибаетесь, Берг! – заговорил Ландсберг. – У каторги законы суровые, но справедливыми их не назовешь. И Сонька это знала! Сначала бы две трети отдала, потом с остальным пришлось бы попрощаться. И вторая ваша ошибка: только ассигнациями у нее было больше 150 тысяч. Плюс золото – приисковое и краденые драгоценности, которые то ли Никитин, то ли Юровский скупал.

– Господи, а точную сумму-то вы откуда знаете, Ландсберг?

– Позвольте мне не отвечать на этот вопрос, друг мой!

Агасфер испытующе поглядел на собеседников. Получается, Сонька показательный побег устроила, чтобы поймали: за второй побег плети полагались и одиночная камера. От каторги, выходит, решила спрятаться…

– Ну, хорошо. Стало быть, высекли ее и в камеру? – допытывался Агасфер.

– Не сразу. Месяц после комлевских «ласк» отходила, – хмыкнул Михайла. – Там, в лазарете, говорят, и с Богдановым сговорилась – чтобы в охранители пошел к ней. Докторов уговорила Богданова отпустить – смирным он стал к тому времени. Под ее ответственность, стало быть… А ее после лечения начальство возьми да и в одиночку определи. С кандалами, на три года!

– Четырех месяцев только и не досидела до полных трех лет, – вставил Ландсберг. – Прибыл к нам тогда его высокопревосходительство генерал-губернатор Гродеков. По тюрьмам с ревизией прошел. Соньку в кандалах увидел – и в крик: что, мол, с ума посходили? Женщину в кандалы?!

– В тот же день ее не только выпустили, но с перепугу в поселенки перечислили, – кивнул Михайла. – Свободной Сонька снова стала! Вот тут она и с «Квасной» развернулась, и с домом свиданий… Варнаков наняла, кроме Богданова…

– А с Богдановым почему снова сошлась? Тоже тайна?

– Как раз нет! – рассмеялся Ландсберг. – Он ведь ненормальным был, психопатом! Его вся каторга боялась. Он и взял Соньку под свою защиту. Хотел вместе с ней в Приморье уехать. Не дозволили ему, однако! Богданов ее до самого трапа провожал – наверное, сундучок со «сламом» перехватить хотел! – закончил Ландсберг. – А она, судя по всему, здесь добычу где-то оставила…

Агасфер сделал в голове отметочку. И продолжил «допрос»:

– А почему она вернулась на Сахалин?

– Вернулась, потому что в Приморье была под неустанным присмотром полиции. Тут ей куда как свободнее было! А там жить бы ей пришлось до конца дней за чертой еврейской оседлости, как и всякий иудейке. Это одна причина. Вторая – награбленное-то здесь осталось! – объяснил Михайла. – Вот и вернулась!

– А почему православие приняла – знаете?

– А-а, переход в православие! – Ландсберг бросил быстрый взгляд на Михайлу. – Позвольте мне не отвечать, Берг! По крайней мере, сегодня!

Агасфер крякнул, но ничего не сказал. У него вертелся на языке последний вопрос, но при Михайле задавать его не хотелось. Словно почувствовав это, Михайла, выудив из жилетки огромные часы-луковицу, охнул, сослался на «кучу делов» и стал прощаться.

Воспользовавшись тем, что он пошел благодарить Ольгу Владимировну за кулинарное мастерство, Агасфер тронул Ландсберга за плечо:

– Вы говорите, что Михайла и посейчас вхож в камеры тюрем? И что он пользуется у арестантов авторитетом?

Ландсберг кивнул:

– Сказать, что мой компаньон остался у каторги своим в доску, было бы неправдой. Но к нему прислушиваются и уж, во всяком случае, не обижают. Хотите потолковать с кем-то по ту сторону тюремных стен?

– Вы удивительный человек, Ландсберг! Все понимаете с полуслова!

– И с кем же?

– Собственно, за решеткой, наверное, только один Пазухин. Но для откровенной беседы с другими рекомендация не помешала бы с Богдановым, Шуркой-Гренадершей, Комлевым… Может быть, Михайла подскажет и других собеседников.

Ландсберг пожал плечами:

– Что касается Пазухина – поговорите с моим компаньоном сами: вы с ним теперь лично знакомы! Для разговора с Шуркой и Комлевым, думаю, он не помощник. А Богданов мертв – разве я не упоминал об этом?

– Мертв? То-то мне показалось, что вы говорите о нем словно в прошедшем времени! Но я полагал, что имеется в виду его варнацкое прошлое. И давно он помер? Сам или кто-то помог ему отправиться на тот свет?

– Что касается «помощи», то, видимо, без нее не обошлось. Богданов был крепким и здоровым мужиком лет 42–45. Наверное, отравили: на Сахалине есть растение, которое именуется борцом. Причины смерти от него схожи с сердечным приступом. А вот когда… Понимаете, Берг, я не веду каторжную летопись. В памяти откладываются события, имеющие ко мне прямое отношение. А с этим субъектом пересекаться, слава богу, не довелось. Вроде весной, после открытия навигации – это точно!

– И Сонька к этому времени успела вернуться на Сахалин, полагаю?

– Почему вы так думаете? – Ландсберг бросил на Агасфера быстрый и острый взгляд. – Делаете логические построения?

– Что-то вроде того, – признался тот. – Вы рассказывали, что Богданов провожал Соньку едва не до трапа парохода, все надеялся перехватить «слам», если та его повезет. Это раз. Что Сонька резко изменилась после возвращения – это два. Думаю, ее изменение как-то связано с архиепископом камчатским и курильским Евсевием[96] – мне говорили, что она, будучи в Приморье, усиленно добивалась встречи с ним. Так что ее переход в православие может быть итогом этой встречи. Потом она возвращается на Сахалин – а тут снова гоп-компания с Богдановым во главе. Богданов был единственной помехой на ее пути – и она устранила эту помеху. Это три!

– Дорога в ад вымощена благими намерениями[97], – невесело усмехнулся Ландсберг. – Так, кажется, говорят богословы? Что ж, возможно, вы правы. Я просто не думал об этом…

– Карл Христофорович! – Агасфер взял Ландсберга на пуговицу на сюртуке. – А у вас с Сонькой были стычки? Вы враждовали?

– Кто вам сказал? – поднял брови Ландсберг. – Впрочем, понимаю… У Соньки был период активного поиска «денежной добычи». Она рыскала по острову, как голодная волчица, вынюхивая богатых людей и пытаясь поближе подобраться к их «закромам». Ну а я, как вам известно, считаюсь одним из главных богатеев на Сахалине. Вот досужие сплетники и полагают, что меня-то она никак не могла обойти!

Он мягко высвободил из пальцев Агасфера пуговицу, оглянулся, словно досадуя на задержавшегося в доме Михайлу.

– Ну а на самом деле? – не отставал Агасфер.

– На самом деле? Была какая-то неуклюжая попытка шантажа, – небрежно бросил Ландсберг. – Но я, как вы догадываетесь, не лыком шит. Отбился… А-а, вот и Михайла! Ты что, компаньон, рецепты у Ольги Владимировны выпытывал? Ну-ка, признавайся: можешь ли дать господину барону «рекомендацию» для откровенной беседы с Пазухиным? Ну, который был помилован по убийству и ограблению Никитина и на пять лет прикован к тачке?

Михайла потеребил бороду, подумал:

– Потолковать-то с ним можно… Но вот будет ли толк? Слыхал, что и надзиратели к нему боятся подходить. «Уроки» сполнять отказывается, сидит на своих нарах, как сыч в дупле. А что взять с арестанта, у которого «бессрочка»? Чем ты его испугаешь, чем еще накажешь? Попробую, коли есть у господина Берга такое желание. Согласится Пазухин – дам знать.

– У нашего гостя есть еще желание потолковать с Гренадершей и с Комлевым. Как полагаешь, Михайла, получится?

– С Комлевым – запросто! Он нынче без работы остался, вот подрядился у поселенца Евдокимова детей нянчить. За полтинник что хошь расскажет! А вот насчет Гренадерши – прямо и не знаю, что посоветовать, господин барон! Она маленько с придурью, еще когда на поселение вышла, была. Теперь топор за пазухой носит. И силищи баба просто необыкновенной. Воля ваша, господин барон, а я бы поостерегся на вашем месте. От говна дальше – оно и не воняет, так в народе говорят.

– Я, пожалуй, рискну, – задумчиво ответил Агасфер. – Где она обитание-то имеет?

– А вот ежели вы сейчас тоже уходите, могу мимо избы ее провести, показать, – вызвался Михайла. – Только с вами, извиняйте, не пойду! Ну ее к бесу!

Ретроспектива 12

(май 1889 г., о. Сахалин)

Повезло Соньке на сей раз по полной программе! То ли от волнений, то ли от перетасканных ночью тяжестей у нее открылось кровотечение – что она и обнаружила, заметив на полу после своей беготни капли крови. Откинула одеяло – вся простыня и матрац в крови. Представляя себе скандал, который учинит ей за порчу белья Шурка, ушедшая искать подводу, Сонька и вовсе было растерялась. А тут и доктор с надзирателем на коляске в сопровождении соседской ребятни подъехали.

Соображала Сонька быстро. Мгновенно припомнила свою липовую беременность для освобождения от плетей и этого доктора. Скривившись, снова бросилась в изгаженную кровью постель, укрылась до носа одеялом, прикрыла глаза.

– Эй, хозяйка! – зычно позвал вертухай. – Показывай свою болящую: доктора я привез!

– Ну, что вы, милейший! – запротестовал медик. – Вынесет нам ее? Мы и сами зайдем-с!

Слава богу, Шурка оставила входную дверь открытой. Доктор и надзиратель, еще раз кликнув «живых», зашли в дом, протопали в горницу. Доктор поставил саквояж на стол, заметил растоптанные босыми ногами капли крови на полу, многозначительно кивнул на них надзирателю и подсел к Соньке:

– Ну-с, что у нас случилось, мадам?

– Доктор, «скинула» я, наверное, своего ребятеночка… Кровь так и хлещет с меня…

Перлишин приподнял одеяло, крякнул и повернулся к вертухаю.

– Тут дело медицинское, любезный! Вы уж на улице побудьте…

Выгнав надзирателя, доктор внимательно осмотрел больную, начал задавать специальные вопросы. Сонька не раз в своей жизни пользовалась услугами подпольных повивальных старух и больничных акушерок, знала – как и что отвечать на такие вопросы.

– Давно ли открылось кровотечение?

– С вечера, как пришла после проверки.

– Боли в спине были?

– Уж так ломило, так ломило, доктор…

– Гм… Выделения были болезненнее, чем обычно?

– Да, я еще удивилась: с чего бы это?

– Так… Поднимали ли накануне тяжести? Перенапрягались?

– А с хозяйкой бревно распиливали, да колуном колоть поленья пришлось.

Доктор мягко пожурил Соньку и продолжил расспросы, внутренне ликуя и представляя себе, какой именно рапорт он напишет на имя этого «бурбона», смотрителя тюрьмы Тирбаха.

– Скажите-ка, милая, а сгустки при выделении были?

– Были, доктор, да большие какие-то.

– А вы их не сохранили?

– Что вы! Хозяйка сказала, что такой грех поскорее закопать надо, желательно – в освященную землю. Собрала и ушла искать место.

– Предрассудки, милая! Гм… Что ж, должен вам сообщить, мадам, что у вас действительно был самопроизвольный аборт, называемый в народе выкидышем.

– И ребеночка теперь не будет? О-о-о…

– Не плачьте, мадам! Видимо, так уж Бог распорядился. Да и вы сами виноваты – бревна перетаскивать изволили!

Доктор оставил несколько порошков и выписал рецепт в аптеку при лазарете. Рекомендовал несколько дней полежать в постели, не вставая. Он обещал передать свои рекомендации тюремному смотрителю, так что насчет проверок можно не беспокоиться. Вот только лежать он рекомендовал бы так, чтобы ноги были несколько выше головы.

– Лучше бы в лазарет, конечно, – на случай повторного кровотечения. Как вы смотрите, мадам, насчет лазарета? С местами, правда, в женском отделении проблема, но…

Сонька, тяжко вздохнув, полезла под подушку, достала узелок, стала руками и зубами развязывать узел.

– Доктор, вы так добры! Не побрезгуйте, я на доброе копила. Все одно в православие хочу переходить – вот, жертвую на страдающих и скорбных болезнями в вашем лазарете! Лекарств хоть купите им каких – а я и в колидорчике, в уголочке пристроюсь, ежели на то будет ваша милость!

Перлишин, увидев две скомканные десятирублевые купюры, извлеченные из узелка, поначалу было возмутился: места в лазарете не продаются, сударыня! Я, мол, вполне бескорыстно вам предложил. Впрочем, ежели вы серьезно подумываете насчет перехода в православную веру, тогда… Тогда это можно только приветствовать.

– Я лично передам эти деньги отцу Илиодору, мадам!

– Зачем отцу Илиодору? Чтобы он на свечи все потратил? Лучше уж на лекарства больным, доктор. А для отца Илиодора у меня еще узелок есть, не сомневайтесь!

Если доктор и сомневался, то весьма недолго. Его, впрочем, можно было понять: тюремное управление округа становилось слепым и глухим, когда речь заходила о необходимости трат казенных средств на лекарства и медицинские принадлежности. А тут волею случая подворачивалась возможность сразу два благих дела сделать: и самые нужные лекарства для аптеки заказать, и ряды православных увеличить!

– Что ж, мадам, как говорится, то, что с легким сердцем дается, то и приниматься с радостью должно, – переврав Евангелие, вынес вердикт доктор. – Ежели вы искренни, то не смею отказываться! Я немедленно напишу вам расписку… Позвольте поблагодарить вас за доброе сердце! И теперь уж я вас в этой грязной избе не оставлю!

Кликнув надзирателя, доктор объявил ему, что забирает тяжко хворающую мадам Блювштейн в лазарет. Вот так-с!

Вертухаю пришлось повторить сказанное дважды: на его памяти это был первый случай, чтобы арестантку честью клали в больницу. Уразумев, что не ошибся, он предложил вызвать для перевозки болящей лазаретную телегу, на которой обычно отвозили на погост некрашеные гробы с усопшими арестантами.

Доктор возмутился:

– Какая телега?! Разместим больную в нашем экипаже. А сами пешочком пройдем…

А тут появилась с подводой и Шурка-Гренадерша. Поахала насчет испоганенных простыней, получила за них и на новый тюфяк от Соньки королевскую плату и мгновенно успокоилась. Новостей в посту, шепнула она, никаких нету…

По призыву доктора Шурка помогла застелить казенный экипаж и даже лично перенесла в него Соньку. Та, обняв Шурку за шею, успела шепнуть ей на ухо:

– К вечеру постараюсь отпроситься за бельишком. Подводу не отдавай! Если что – договорись с хозяином лошади насчет завтрева…

С тем процессия в сопровождении многочисленных зевак отбыла, а доктор со своим саквояжем всю дорогу распекал надзирателя за дремучесть и недоверие к просвещению вообще и к медицине в частности.

Шурка побежала в лавку за тканью для нового тюфяка и к хозяину подводы – договариваться насчет завтрашнего дня.

Сонька же с наивозможным бережением была доставлена в лазарет. Встречали ее предупрежденный запиской Перлишина доктор Сурминский и диакон Илиодор.

Коротко посовещавшись, доктора решили положить болящую в процедурную: сие помещение все равно не использовалось по прямому назначению из-за отсутствия в лазарете множества медикаментов. Не упоминая о том, что в процедурную до сих пор выносили умерших пациентов, дожидавшихся своей очереди на захоронение, ей было объявлено об этой милости.

Двери в процедурной не было, и без конца мелькающие в коридоре люди, а также заглядывающие к «барыне» зеваки раздражали Соньку. К тому же ночка у нее выдалась тяжелая, и она слабым голосом попросила доктора Перлишина о дополнительной милости: разрешить повесить в дверной проем занавеску. Разрешение было моментально дано, и лазаретный фельдшер, пыхтя, завесил дверной проем старой нечистой простыней.

Хотя простыня довольно часто шевелилась, и в щелке появлялись чьи-то любопытные глаза, ткань давала какое-никакое ощущение изоляции и позволяла аферистке сосредоточиться на вопросе, не дающем ей покоя: что произошло в доме убитого и ограбленного Лейбы Юровского? Почему об этом ограблении до сих пор никто не знает?

Запланированного Сонькой пожара не произошло, это было ясно как день. Но почему тогда Сима Юровская не подняла тревогу? Неужели она с детьми до сих пор не может выбраться из своего заточения в кладовке? И почему никто не обвиняет ее, Соньку, в этом ночном налете – ведь ростовщик ее явно узнал и громко называл ее имя! Как ни беспокоилась насчет всего этого Сонька, усталость и ночное напряжение все же взяли верх, и она забылась тяжелой дремой.

А пост Александровский загудел только к вечеру. О налете сообщили дети ростовщика. Перепуганные и оголодавшие, они выбрались из кладовки и пошли попросить хлебушка у соседей. И сообщили тем, что Полкан во дворе лежит и не шевелится, что папка на полу не просыпается с вечера, а по его лицу бегают крысы и что-то едят в его разбитой голове. Не вылезает из кладовки и запертая там мамка. Она то спит, то плачет. Когда не спит – сосет палец, раскачивается и что-то бормочет. Первопричиной всего этого дети назвали ночной визит двух страшных дяденек, которые привязали папку к стулу, а их с мамкой загнали в кладовку. И еще дяденьки порушили избу, облили все керосином и выломали из пола доску…

Сосед-поселенец пошел полюбопытствовать, и, едва заглянув в дом, помчался с докладом в полицию. Снова открылось следствие, руководимое фон Бунге. Нашло оно немного: сосущую палец бабенку и совершенно пустой сундук. Приглашенный слесарь, слазив в подполье, с секретом разобрался быстро: при попытке взлома сундука его дно распахивалось и вновь закрывалось, являя грабителям совершенно пустой ящик. А то, что лежало в сундуке, сваливалось под пол.

– Найденыша покойного работа! – вынес вердикт слесарь.

Проверка тюрем выявила исчезновение арестанта из отпетых – Митьки Червонца. Снова вспомнили про Соньку – но у нее на сей раз было железное алиби, подтвержденное доктором Перлишиным.

Сима Юровская тронулась умом. Все попытки расспросить ее о ночных «гостях» заканчивались истерикой либо кататоническим ступором[98]. Никаких утешительных прогнозов на ее счет островная медицина не делала.

Все это рассказал Соньке заглянувший к ней Сема Блоха. Прослышав о новой пациентке в женском отделении, он улучил момент, когда весь медицинский персонал был срочно вызван полицией в дом Юровских, и, опираясь на палку, пошел разыскивать старую подельницу.

– Ну, здравствуй, Софьюшка! – Блоха бесцеремонно плюхнулся на ее койку.

Вскрикнув от неожиданности, та приподнялась на локтях, уставилась на посетителя безумными глазами. Она, конечно, ожидала не его, а полицию…

Постепенно испуг прошел, Сонька снова улеглась, натянула до подбородка одеяло, пропахшее карболкой.

– Здравствуй, говорю! – криво усмехнувшись, повторил старый вор. – А я слышу – знакомая вроде в лазарете появилась – дай, думаю, навещу! Извини, Софья, что без гостинчика явился – да где его взять-то? Это ты у нас, слышно, богатой стала. Деньгами разбрасываешься: аж два червонца на нужды лазарета пожертвовала! Вот и получила за это отдельные «хоромы»… Что ж, доктора – тоже люди, тоже есть-пить желают…

– Здравствуй, Семушка! Ты меня не попрекай: с меня столько кровишши вытекло, что еле живую сюда привезли. Тут последнее отдашь…

– Последнее, говоришь? – Вор поморщился, помассировал рукой заживающую ногу. – А народишко болтает, что ты в православие собралась перекинуться, попу длинногривому посулила на нужды церкви толику от своих достатков пожертвовать.

– Ну и что, что обещала? Значит, так надо было! – не желая обсуждать эту тему, Сонька отвернулась к стене, пальцем дотронулась до плохо выбеленных бревен стены.

– Кто ж спорит? – почти весело согласился Сема Блоха. – Надо так надо! А про последний ночной разбой в посту слыхала?

Он коротко рассказал про то, что и сам недавно узнал: про убийство Лейбы Юровского, про его спятившую жену…

– Люди говорят, что Митьку Червонца нигде найти не могут, – закончил рассказ старый вор, с насмешкой поглядывая на Соньку. – И что его это рук дело. А ты как полагаешь, Софьюшка?

– Мне-то откуда знать? – Сонька бросила на посетителя быстрый взгляд. – Я со вчерашнего вечера не в себе была, из избы не выходила…

– Ну, не выходила и не выходила, – согласился Сема Блоха. – И Митьку Червонца давно, поди, не видала?

Сонька промолчала.

– М-да, вот народец у нас злой какой! – вздохнул Сема Блоха. – Никитина, слышь, когда жизни лишили и убивцев поймали, один из них, Пазухин, на тебя ведь показывал. Подельщицей называл, июда! Между прочим, Софья, это я каторге поклонился, корешков своих, «иванов», попросил потолковать с неразумным. Они и потолковали, по-нашенски. Пазухин-то и образумился!

– Спасибо, Семушка.

– Спасибо, говоришь? «Спасибо» – это такая штука, Софья, что в карман не положишь, в стакан не нальешь! – вздохнул вор. – Я полагаю, что к Комлеву-то ты сходила, поклонилась рублевиком, чтобы помягче он со мной обошелся, а? А то ведь доктора днями мне осмотр устроили, неделю мне дали для окончательного заживления раны, да и пожалуйте на «кобылу», говорят…

– Ты же еще с клюкой ковыляешь, из лазарета не выписанный!

– Кому печаль? Только мне, как я погляжу… Так что, не нашла времени насчет меня побалакать, что ли? Или не нашлось для старого знакомца пары рублишек, а? – Взгляд у Блохи стал жестким, смотрел он на Соньку вприщур, поигрывал самодельным костыликом. – А может, недосуг тебе, Софьюшка, все это время было? Не до старых друзей? Али весь «слам» на лазарет пожертвовала?

– Схожу, непременно схожу, Семушка! – Сонька прижала руки к груди. – Вот чуток полегче станет, и схожу, поклонюсь Комлеву!

– Не опоздаешь, подруга? А то ведь все недосуг тебе, жить торопишься! Вот и Митька Червонец ко мне днями заскакивал, совета просил. Зовет меня, грит, твоя подруга Сонька на дело. И темнит, мол, при этом, адресок для «скока» не называет… Ну, теперя-то с адреском все понятно – детишек у Лейбы много, мог Митька и отказаться грех на душу брать! Что, не так, Софья?

Та промолчала, чуть слышно скрипнула зубами.

– Мнится мне, Софья, что спроворила ты нынче ночью с Митькой Червонцем Лейбово дело, а? – Старый вор, оглянувшись на занавеску, наклонился к подруге совсем низко, в ухо выдохнул: – Митьку-то, поди, уже черви где-нибудь в тайге едят, а? Делиться ты не любишь, зна-а-аю!

– Напраслину на меня возводишь, Семушка, – вздохнула Сонька. – Был грех, уговорилась я с Митькой «сламу» в одном месте поискать, да не получилось: вишь, как меня скрутило-то! Он пришел в ночь, как уговаривались – а я бессильная лежу, встать не могу. Выругал меня Митенька по-всякому, дверью хлопнул и ушел. А куда? Меня Шурка всю ночь выхаживала, не веришь.

– У твоей Шурки спросишь, как же! – усмехнулся вор. – Понесет семь верст до небес, да все лесом…

– И потом, Семушка, я же не «мокрушница»![99] – попробовала перейти в наступление Сонька. – Опаивала по молодости просто филь сонным зельем, было дело! Но чтобы топор в руки взять?..

– А откуда тогда знаешь, что Лейбе-ростовщику головешку топором раскололи? – вкрадчиво поинтересовался вор. – Приснилось, что ли? Я так тебе скажу, Софья: пока ты на воле, по Расеюшке крылышками трещала, не слыхать было про твои мокрые дела. Но в каторге-то народишко ой как меняется! Тут, на Сахалине, ты троим только на моей памяти смертный приговор вынесла! Прямо под топор, да под удавку подвела. И сама рядом при этом была…

Сема Блоха встал, поморщился от боли, вздохнул:

– Ладно, Софья, пошел я! Но Богом прошу: не доводи до греха! Сходи к Комлеву! Я вот сразу определю по ударам – поклонилась ты ему за меня али нет! И коли нет – не обижайся тогда, Софья! В жизни нашей за все платить надобно: и за плохое, и за хорошее. И ты заплатишь! Прощевай пока!

Сонька проводила гостя ненавидящим взглядом, с остервенением ударила кулачками по одеялу – раз, другой, третий…

⁂

Полиция и лично фон Бунге перерыли весь дом и лавку Юровского в поисках каких-либо записей либо тайной бухгалтерии – и ничего не нашли. Заявление старшего сына Лейбы, парнишки 13–14 лет от роду, о том, что у папки было 100 тыщ ассигнациями, в расчет не приняли: уж больно велика была сумма.

Так заведенное было дело об ограблении и убийстве ростовщика Лейбы Юровского и начало сохнуть на корню…

⁂

– Доктор, можно войти?

Перлишин, что-то быстро писавший в своем кабинете, повернулся всем телом на стук и робкий голос. Узнав Соньку, сдвинул очки на кончик носа, улыбнулся:

– А-а, это вы, мадам! Отчего не лежится?

– Душно что-то, доктор! К вашей милости обратиться хочу: погулять можно на улице? Недалече, тут где-нибудь, воздухом подышать!

– Ну, если только недалеко… И следить за своим состоянием непременно! Не приведи господи, кровотечение если откроется опять – бегом сюда!

– Еще один вопрос у меня к вам имеется, господин доктор, – пустила Сонька слезу, закусила уголок платка. – Сожитель мой, Семен Блоха у вас в мужском отделении лазарета лежит. Знаете, поди: мы с ним вместе бежали, да его солдатики подстрелили.

Перлишин аккуратно ручку на подставку положил, снял очки, начал протирать стеклышки платком. Стараясь не глядеть на хлюпающую Соньку, придвинул бумаги ближе.

– Очень я вас понимаю, мадам, но поделать ничего не могу. Закон есть закон! Раны на ноге у Семена Блохи затянулись, смешанная военно-медицинская комиссия его нынче осматривала, признала выздоровевшим. Так что… Сами понимаете, сударыня: наказание, ему назначенное, никто не отменит.

Сонька заревела навзрыд, уткнулась лицом в стену.

Доктор снова сорвал с носа очки, шмякнул их в сердцах об стол.

– Скотство, конечно! – сердито забормотал он. – Лечишь, лечишь их, на ноги подымаешь – а для чего, спрашивается?! Выпорют вашего Семена в субботу как сидорову козу – и снова ко мне определят. Лечите, мол, господин доктор Перлишин! Так что нечего здесь сырость разводить, сударыня! Я вместо него свою спину не подставлю! Думать надо было, когда в побег настропалились! Идите, куда собрались, мадам Блювштейн! Идите, пока не передумал!

Сонька заплетающимися ногами побрела к выходу. А доктор, снова с остервенением взявшись за протирку очков, негромко произнес вслед:

– Не имею права советовать такое, но все же… Если увидите еще вашего Семена – подскажите ему: пусть во время экзекуции на боль в области левой грудины пожалуется. Ну, где сердце… Попробую вмешаться, хотя!.. – он безнадежно махнул рукой.

⁂

Палач Комлев сидел в своем закутке за надзирательской, подравнивал ножом свеженарезанную лозу. На Соньку, поклонившуюся с порога, глянул мельком, пренебрежительно. Молча строгал гибкие прутья, ждал, когда посетительница сама о деле заговорит.

– Господин Комлев, я к вам по важному делу пришла. Ох! Присесть-то можно? А то долго стоять мочи нету…

– Садись, коли пришла! – Комлев поставил пучок лозы в ведро с водой, проверил на ногте остроту ножа, посмотрел на Соньку не мигая. – Никак заступиться за кого пришла, бабонька?

– Спросить сначала хотела, господин Комлев. Поскольку много слышала о вашем ремесле нелегком… Правда ли люди говорят, что вы с плетью чего захотите сделать могете?

– Могу! Ты за кого заступиться-то хочешь, бабонька?

– Об Семке Блохе речь…

– Сколько ему плетей-то назначили твоему милому?

– Сорок, батюшка, господин Комлев!

– Ну, бабонька, тут и рублика хватит! – ухмыльнулся палач.

Сонька помолчала, теребя угол платка, потом подняла на Комлева полные слез глаза:

– А ежели и вовсе он мне не милый? Ежели слез и горя я от него приняла столько, что на две жизни хватит?

Комлев начал терять терпение:

– Вот что, бабонька: ты говори прямо – чего тебе от меня требуется? А я отвечу…

– Сколько возьмешь, Комлев, чтобы с сорока плетей зверя до смерти засечь?

Палач впервые проявил какой-то интерес к столь необычному предложению. Ухватился за подбородок, что-то прикидывая в уме, потряс головой:

– С сорока плетей трудно такое сполнить, бабонька! Было б шестьдесят! Попробовать можно, но – дороже встанет, бабонька! «Пятишку», не меньше, клади.

Сонька развязала уголок платка, достала золотой империал с профилем покойного государя Александра III и положила его на угол стола.

– Засечешь насмерть Семена Блоху – себе оставишь, господин Комлев…

Палач вытер вмиг вспотевшие ладони о штаны, осторожно взял монету в руки, повертел перед глазами, на зуб попробовал.

– Эх, бабы, бабы, опасный вы, однако, народец. Видать, и правда много тебе горя Блоха сотворил, коли червонца не жалко. – Комлев вытащил из кармана потертый кошелек, бережно упрятал в него звякнувший империал, покрутил головой.

– Ежели доктора не отымут у меня наказуемого – сполню!

⁂

– Ну, что, сударыня, вернулись? – приветливо встретил Соньку доктор Перлишин. – Как самочувствие?

– Спасибо, доктор! Так, немножко покровила – хорошо, что тряпочка с собою оказалась…

– Пойдемте-ка, я вас осмотрю! – сделал озабоченное лицо доктор. – С выкидышем не шутят, знаете ли!

После осмотра Сонька, сделав умильное лицо, снова начала отпрашиваться:

– Доктор, мне б за бельишком прогуляться до квартиры. Да травки лесные у меня заготовлены, от всяких женских болезней. Я потихоньку, туда и обратно. Отдыхать по дороге буду!

Поворчав для порядка, доктор согласился. И даже записку охранную написал – на тот случай, если болящую попытаются задержать тюремщики.

Сонька быстро собралась и пошла к Шурке-Гренадерше. На случай слежки шоркала башмаками медленно, держалась руками за поясницу. Добравшись до избы Шуркиной и увидев во дворе распряженную лошадь и телегу с задранными вверх оглоблями, невольно улыбнулась.

– Ну что? Как ты, Софочка Ивановна? Обмишулила доктора? – захихикала Шурка и тут же сделала испуганное лицо. – Про Юровского-то слыхала? Симка, говорят, рехнулась вовсе! Ее в окружную больницу забрали, а ребятенков-то ейных куды теперь?

– Без нас разберутся. Ты давай-ка, запрягай лошадь – за хворостом поедем! То есть ты за хворостом, а я вроде как за травкой целебной в тайгу, от своей хвори!

Когда последние дома поста скрылись из виду, Сонька обернулась к Шурке:

– Ты, милая моя подружка, сейчас слезай, дальше я одна поеду. Через час, много два вернусь. И не вздумай следом тащиться, выслеживать! – Сонька показала Гренадерше револьвер, незаметно подобранный ею в тайнике у околицы. – Мне теперь терять нечего: одним жмуриком больше – одним меньше, разницы нету! Во-он сухостоя сколько – пообламывай пока. Вернусь – в обиде не останешься, слово даю!

– Ага! И не сомневайся, Софочка Ивановна, все исполню! – Гренадерша спрыгнула с телеги, и, на ходу засучивая рукава, ринулась ломать хворост.

Не теряла времени и Сонька. Углубившись немного в тайгу, привязала лошадь к дереву, крадучись, кустами вернулась немного назад: хотела убедиться, что Шурка не крадется за ней. Убедившись, что та и не подглядывает, поехала искать свои тайники.

Память не подвела, все было на месте. Не теряя времени, Сонька собрала весь «слам» от двух ограблений, пересчитала, упаковала под завязку сундучок – получилось больше 150 тысяч. Золото и побрякушки 10 тысяч ассигнациями упаковала в отмытую банку из-под керосина, похищенную из Шуркиного сарая. Все это старательно закопала в разных местах. Сундучок – подальше, банку из-под керосина – поближе к дому.

Вернувшись, сунула Шурке ассигнацию, велела на завтра вместе с подводой нанять мужиков-дровосеков.

– Мы с тобой, Шурка, как бырыни жить станем! Только языком не маши понапрасну. Понятно? Ну, трогай! Мне в лазарет пора возвращаться! Доктору глазки строить, да ножки почаще раздвигать. Пусть глядит, с меня не убудет!

⁂

В субботу надзирательская при Александровской тюрьме наполнилась народом. За одним столом писарь озабоченно бумажки перебирал, проверял список наказанных. Отдельно доктор и смотритель тюрьмы сели. У доктора склянка с нашатырем приготовлена. Случается, наказанный от боли потеряет сознание – такого положено в чувства приводить.

Комлев с дозволения начальства себе особую форму придумал и собственноручно из собственного материала пошил – красную блузу и черный высокий колпак, натягиваемый до самых оттопыренных ушей. Стоит себе в углу возле «кобылы» неподвижно, команды начальства ждет.

Большая часть наказана по запискам. Это означает, что не в добрую минуту арестант где-нибудь на улице вольному чиновнику попался, шапку не за 20 шагов сдернул, а меньше. Или показалось подвыпившему чиновнику, что без почтения человек в халате с желтым «тузом» на спине ему дорогу уступил.

Кроме «записочников», за «лозанами» пришли не исполнившие «урок». То, что топор корявый арестанту выдали, или у пилы половины зубьев нет – никого не касается. Часто бывало, что нарядчику лесина, с великим трудом «урочниками» из тайги выволоченная, тонкомером покажется – всей артелью за «лозой»!

Старшему надзирателю жаловаться не стоит: тяпнув с утра пару стаканов водки вместо завтрака, тот поглядит на дерзеца налитыми кровью глазами и велит писарю приговор подправить: сечь такого-то не тонкой частью прутьев, а комлями! Чтобы на следующий раз умнее был…

Наказанных плетью на самый конец «представления» оставляют – так уж тут повелось. Доктор Перлишин, не имея возможности никак иначе свою медицинскую власть проявить, приказал для арестанту Блохи табурет принести – как только что поднявшемуся с больничной койки.

Зрителей нынче – душ сорок. Все, как один, перепоротые в свое время. Теперь явились поглядеть, как других секут. Сочувствия наказанным выказывать тут не принято. Наоборот, палача подбадривают:

– Комлев, не халтурь! Не гладь спину-то! С оттягом лупи, как меня в свое время!

Надзиратель на часы поглядел, писарю кивнул: пора начинать. И начинается…

Писарь выкликает «очередника», и тот, сняв рубаху, подходит к доктору. Перлишин слушает его грудь и спину, заглядывает в рот, задает дежурные вопросы:

– Болен?

– Никак нет!

– На сердце не жалуешься?

– А чего на него жаловаться…

Доктор снова садится на стул, перекладывает какие-то бумажки – чтобы не смотреть.

Пока палач работает лозой, надзиратель со своего места глядит, из стакана в оловянном подстаканнике отхлебывает нечто желто-коричневое. Не чай, разумеется, – водку, подкрашенную чаем. Все про это знают, включая смотрителя. Встанет надзиратель, только когда очередь до плети дойдет: плеть – дело серьезное.

Сема Блоха со своего табурета тянет шею, высматривает в толпе зрителей Соньку. А ее нет… Почему нет? Об этом только Комлев знает…

Вот и до Блохи очередь дошла. Он встает, прислоняет к стенке палку, на которую опирался, снимает рубаху. Но доктор спорит со смотрителем, сует ему какую-то бумагу. Смотритель Тирбах козыряет другой бумагой, видимо, более весомой. Пожав плечами, доктор подходит к Блохе. Задает вопросы, получает ответы. Жалоб нет, и Перлишин отступает. Сема переходит в ведение палача, садится на скамью-«кобылу». Комлев достает из застекленного ящичка плеть, внимательно ее осматривает, делает пару пробных взмахов и делает Блохе знак: ложись!

Пока надзиратель далеко, Сема Блоха кивает, чтобы Комлев подошел поближе. Тихо спрашивает:

– Слышь, Комлев, заступился за меня кто-нибудь? Сонька приходила к тебе?

– Приходила, как не прийти! Ты рубаху сымай, штаны спускай и ложись!

Блоха, перекрестившись, ложится на живот, обхватывает «кобылу» руками. Комлев для чего-то проводит рукой по его спине, отчего Семен вздрагивает.

Надзиратель, отхлебнув из своего стакана, тяжело поднимается и становится с другой стороны скамьи, кивает палачу: начинай!

– Ну, поддержись! – гаркает Комлев свою традиционную присказку, перехватывает короткую рукоятку плети, и, чуть присев, наносит первый удар.

Удар такой, что надзиратель поспешно отступает, хватается за щеку, смотрит на брызги крови и поспешно вытирает руку о форменные штаны. А Комлев продолжает работать плетью. Со второго удара Сема Блоха закусывает руку, глухо мычит. С третьего – кричит во весь голос так, что зрители замолкают. Это уже не развлечение – убийство…

Палач кладет плеть в плеть, со спины Семы свисают клочья кожи, под «кобылой» появляется лужица крови. Девятый удар разрывает мышцы до ребер, и выгнувшийся было Семен перестает кричать, затихает.

– Прекратить! – кричит доктор. – Немедленно прекратить!

Он поднимает веко Семена, подносит к его лицу банку с нашатырем. Тот со стоном открывает глаза, бессмысленно смотрит на стенку.

– Ты что делаешь? Что делаешь, скотина? – обрушивается доктор на Комлева. – Ты же убиваешь его!

Комлев пожимает плечами, глядит на свое прямое начальство – надзирателя. Тот молчит, только покашливает в кулак.

– Отойдите, господин доктор! – кричит со своего места смотритель. – Кожа, видать, у негодяя тонкая – палач-то при чем? Он долг свой выполняет! Комлев! Наказуемый в сознании?

– Так точно, ваш-бродь! Мыграет глазами, ваш-бродь!

– Продолжить экзекуцию!

В мертвой тишине подает голос и человек на «кобыле»:

– Давай, Комлев! «Ласкай» меня! Ну, не тяни!

Экзекуция продолжается. Еще семь плетей, и Блоха снова теряет сознание.

– Доктор! Где ваш нашатырь?

Смотритель подзывает Комлева:

– Ты, брат, нынче что-то свиреп очень! – хрипло шепчет он. – Полегче давай, слышь?

Через пять ударов – снова спасительный омут беспамятства для жертвы. Доктор срывается с места, грозит палачу кулаком.

Перлишин пытается прослушать сердце жертвы со спины, но только перепачкался в крови. Арестанты, сбившись в угол, притихли, Комлева никто больше не бодрит.

– У наказуемого сердечные перебои! – делает заключение доктор. – Требую немедленно остановить казнь!

Смотритель колеблется, спрашивает у Комлева: сколько дал уже?

– Двадцать восемь плетей, ваш-бродь! Менее половины осталось!

Перлишин садится на пол рядом с «кобылой», берет голову жертвы руками. Встретившись с Семеном глазами, раздельно и довольно громко говорит:

– У тебя сердце больное? Я тебя правильно понял? Господа, у него больное сердце! Экзекуцию прекращаем!

И вдруг в тишине слышится хрип жертвы:

– Комлев, продолжай! Только не останавливайся больше! Никого не слушай, жарь! Надзиратель поднимает доктора с пола, отводит в сторону:

– Слышите, господин доктор? Не мучьте вы больше его! Ему же легче будет, в беспамятстве-то! Не останавливайте Комлева больше!

Усадив доктора, машет рукой палачу.

На 35-м ударе Тирбах, мельком взглянув на спину наказанного, более схожую с тушей на скотобойне, громко объявил:

– Сорок! Все! Наказанного в лазарет! Все свободны! Все – вон! – Он кричит уже в голос. – Комлев, ко мне! Дверь запри!

Оставшись наедине с Комлевым, Тирбах схватил его за грудки, сильно встряхнул:

– Ты чего это сегодня, с-с-скотина? Сам на «кобылу» захотел?!

Комлев, с прежним равнодушием глядя начальству в лицо, попытался пожать плечами:

– Обнакновенно порол, ваш-бродь! Как всегда! Кто ж знал, что наказуемый таким хлипким окажется?

Тирбах трясущейся рукой лапнул кобуру, вынул револьвер и ткнул Комлеву стволом в лицо так, что из носа у того брызнула кровь. Комлев не пошевелился, только тихонько шмыгнул носом и переступил с ноги на ногу.

– Напрасно вы этак-то, ваш-бродь! Обидно-с! Скока лет, верой и правдой…

– Пшел вон, с-скотина! Узнаю, что подкуплен – лично застрелю!

Глава тринадцатая

– Ну-с, не передумали, друг мой? – Ландсберг, прищурившись, всмотрелся в лицо собеседника. – Можете не отвечать, вижу, что вы упрямец! Впрочем, если бы меня ждали во Владивостоке жена и новорожденный наследник, я бы тоже не колебался! Итак, проверим нашу готовность! Провиант?

Ольга Владимировна Дитятева, супруга Ландсберга, заглянула в свой «гроссбух» и отрапортовала:

– Полторы сотни котлет из телятины и свинины, сорок плошек с кашей, сто двадцать тарелок супов замороженных[100], три десятка жареных и вареных курочек, замороженная дичь в сыром виде кусками. Водки 10 бутылок. Хватит ли? Может, добавить еще что-нибудь?

– Господь с вами, Ольга Владимировна! – вытаращил глаза Агасфер. – Тут запасов не на две недели, а месяца на два! Мне и на обратную дорогу хватит, полагаю!

– Дай-то Бог! – вздохнула Дитятева.

– Собаки сундук, боюсь, не потянут! – продолжал Агасфер.

– Те упряжки, что я для вас арендовал, потянут! – заверил Ландсберг. – Обе проверены мной в охотничьих экспедициях. Кстати, на этих же нартах три дня назад пришла первая партия консервов с вашей фабрики. Каюры надежные – только, барон, умоляю: не угощайте их водкой! Это дикие дети природы, один раз попробуют – и не будет у нас каюров, а будут горькие пьяницы. Так, идем дальше: зимняя одежда! Не жмет, не давит, не болтается? Спать в снегу в ней, как я рекомендовал, не пробовали?

– Лежать лежал часа три, уснуть не смог, – признался Агасфер. – Но тепло в ней, даже жарко!

– Оружие у вас свое – маузер и винчестер, если не ошибаюсь? Патроны салом смазали? Отлично! Так, что еще? Ну, гостинцы вашей Настеньке и малышу в тюке. Второй тюк, поменьше – меховые сувениры для Кунста, Албертса и прочих деловых партнеров. Старался подбирать одинаковые шкурки, но уж как получилось – поглядите по реакции одариваемых. В этом мешке – ракетница, компас, несколько ножей. Ну, с экипировкой вроде все!

– У-ф-ф! – вздохнул Агасфер. – А сетку-накомарник, простите, зачем положили? Что, на почтовых станциях летающие насекомые одолевают?

– А это вы у Ольги Владимировны спросите, – с серьезным видом подмигнул Ландсберг. – Она со мной как-то ездила на собачьей упряжке на зимовье, знает!

Агасфер вопросительно повернулся к Дитятевой, но та, фыркнув и скривившись, вышла из комнаты.

Рассмеявшись, Ландсберг пояснил:

– Ездовые собаки гадят не останавливаясь, на ходу. Так что дерьмо летит в лицо погонщикам и пассажирам – особенно если едете против ветра! Так что вперед лучше не глядеть!

Дитятева с сердитым лицом заглянула в комнату:

– Карл, ты уже все рассказал? Можно заходить?

– Да мы тебя и не гнали, Олюшка! – улыбнулся Ландсберг. – Не мог же я промолчать про «собачий сюрприз», который ожидает нашего друга! Итак, повторим: первые нарты с легким грузом выйдут из Дуэ в семь часов утра, проложат колею насколько возможно. Так что по следу, проложенному первой упряжкой, вы на вторых нартах поедете быстрее. Выезжаете за час до полудня и часа через три догоняете первые нарты. Там меняетесь местами, первая упряжка отдыхает несколько часов и движется за вами. Ширина пролива в этом месте, напротив Мариинска, примерно 90 верст. Так что к вечеру, по моим расчетам, достигнете материка и делаете привал. Утром следующего дня тем же порядком выдвигаетесь через тайгу к почтовому тракту – но с меньшей разницей во времени. До тракта расстояние от побережья около 60 верст – но ехать будете медленнее. Во-первых, придется объезжать бурелом, во-вторых – в тайге уйма непуганой дичи. И собаки будут постоянно кидаться в сторону за вспугнутой птицей либо лисой. Полагаю, что к вечеру достигнете почтового тракта и поворачиваете на юг. Станции расположены примерно через каждые 30 верст. Ночевать будете в тепле, гарантирую! Если там не было метелей – дорога наезженная, до Софийска домчитесь быстро. Ну а там – вторая ночевка и утречком пересядете на почтовых. Каюры с упряжками будут ждать вас на тракте, на последней станции, я с ними договорился. Оттуда рукой подать до Софийска – это окружной центр Приморья. Там поедете уже по замерзшему Амуру – до Хабаровки и далее.

⁂

– Значит, все-таки едете! – фон Бунге в глубокой задумчивости переставлял на столе канцелярские мелочи и, кажется, совсем не обратил внимания на полдюжины новеньких консервных банок, которые Агасфер с некоторой гордостью выставил перед ним. – Вы прожили на Сахалине, считайте, полгода – и уже уезжаете, барон. Жаль, очень жаль…

– Послушайте, Федор Федорович, о чем вы говорите? – огорчился Агасфер. – Право, вы меня словно не в короткую поездку провожаете, а на войну! У меня сынишка во Владивостоке месяц назад родился, я его не видал еще! Это даже как-то не по-товарищески, Федор Федорович. Про «консервный сюрприз» я уж и не говорю. Это же первые сахалинские консервы, господин вице-губернатор, а не корзинка грибов, извините!

Словно очнувшись, фон Бунге встал из-за стола, обошел его кругом и обеими руками взял Агасфера за плечи, слегка встряхнул:

– Простите, дружище! Что-то я, действительно, не того… Да и то сказать – время-то какое нынче! Я привык к вам, привязался, можно сказать – а вы на собаках едете за черт знает сколько верст! А консервы… – Бунге повертел в руках один из блестящих цилиндров из жести, даже понюхал для чего-то. – Михаил Карлович, их что – и вправду можно есть?

– Ну, знаете ли! – возмутился Агасфер, выхватывая банку из рук вице-губернатора. – Шпроты норвежские, небось, едите и не нюхаете, за деликатес почитаете! А я вам на блюдечке первые дальневосточные консервы приношу! И что слышу?! Другой бы на вашем месте Петербург реляциями победными засыпал, коммерсантов-патриотов к наградам представил… Нет, Федор Федорович, я, пожалуй, еще подумаю – возвращаться мне или нет? При таком отношении…

– Ну, будет, будет вам, батенька! Того и гляди – вправду обидитесь… Сколько у вас консервов?

– Три ящика из Маоки привезли, пять дюжин банок. Ну, один ящик я во Владивосток захвачу, надо же Якова Лазаревича Семенова, порадовать! А остальное – в вашем распоряжении!

– Надо бы, полагаю, с нашим «судебным генералом» потолковать, – ухватился за подбородок Бунге. – Хорошо бы придумать что-то типа губернаторской дегустации нового сахалинского консервного продукта! И представление на вас в Петербург сочинить и отправить – думаю, не меньше чем на Станислава[101] потянут ваши консервы! Хотя лично я бы к «Владимиру»[102] представил!

– Ну вы и сказанули, Федор Федорович! Не вздумайте, коли добрым товарищем меня считаете! Подведете под монастырь!

– То есть как это подведу?! – взъерошился Бунге.

– Так и подведете! Я ведь до сей поры на государственной службе числюсь. Прочтут ваше представление в Петербурге и заволнуются: то есть как это так, господа? Какое такое право имел инспектор Главного тюремного управления, в ущерб своей основной деятельности, коммерцией заниматься?! Вот и выйдет мне вместо ордена позорная отставка!

– Черт возьми, а ведь вы правы! Так что ж теперь делать-то?

– А ничего, Федор Федорович! Голова у вас светлая, пока я месяц в странствиях пробуду – что-нибудь да придумаете. А на сегодня и вашего благословения будет достаточно.

⁂

Каюр-гиляк с пренебрежением наблюдал, как Агасфер с помощью Ландсберга крепил на передке нарт распорку с противомоскитной сеткой. Сплюнул, когда приятели обнялись перед расставанием – у них в племени это считалось совсем уж бабским делом!

– Ну, с Богом! – проговорил, наконец, Ландсберг. – Пошел! Ложитесь на нарты, дружище! Каюр сам заскочит…

Агасфер с непривычки неуклюже взгромоздился на слишком хилые, на его взгляд, нарты. Псы, больше похожие на волков, сразу насторожились: встали из снега, поглядывая на погонщика и на своего вожака, заскулили. Гиляк-погонщик вооружился длинным шестом, что-то гортанно крикнул и побежал вдоль проложенной первыми нартами колеи. Собаки завыли, рванулись следом. Нарты резко дернуло, и Агасфер покрепче вцепился здоровой рукой в верхние обводья.

Нарты разгонялись все быстрее. Вот и погонщик, крякнув, прыгнул на переднюю часть нарт, защелкал бичом. Собаки завыли сильнее, нарты ощутимо прибавили в скорости. Агасферу в глаза полетела снежная пыль, и он, вспомнив про инструкции Ландсберга, лег ничком, опустив голову. Смотреть, собственно, было некуда: кругом, насколько хватало глаз, искрилось белое безмолвие, сливающееся на горизонте с небом.

– Через какое-то время вас от однообразия пейзажа и звуков потянет в сон! – предостерегал его Ландсберг. – Не вздумайте спать: вылетите из нарт при первом толчке! Вас, конечно, не потеряют, подымут – но не в этом дело! Упадете на острую льдину – можете сильно покалечиться!

– Может, следует разговаривать с погонщиком? – предположил Агасфер.

– Не вздумайте! Он будет слишком занят упряжкой и не станет отвечать на ваши вопросы. Просто лежите, думайте о своем, сочиняйте стихи, вспоминайте таблицу умножения, – словом, старайтесь как-то загрузить мозги!

Сейчас, вспоминая эти наставления, Агасфер невольно улыбался: когда-то в детстве, повторяя таблицу умножения, он преследовал как раз противоположную цель: поскорее забыться сном.

Погонщик, управляя упряжкой, не забывал порой искоса поглядывать и на своего пассажира, иногда выкрикивал что-то непонятное, показывал вперед.

В полудреме, от которой избавиться так и не удавалось, Агасфер внезапно ощутил какие-то изменения в езде. Собаки прибавили ходу – упряжка догоняла ту, что вышла на лед пролива первой. Заметив впереди серые тени, Агасфер поглядел на часы и в который раз подивился точности расчетов Ландсберга: с момента выезда прошло ровно четыре часа!

Его каюр, одновременно орудуя шестом и используя тормоз в виде короткой палки, окованной по одному краю железом, заставил упряжку свернуть на снежную целину. Через несколько минут они догнали свору собак передовой упряжки и разом остановились.

Уложив собак в снег, каюры направились друг к другу. Встал и Агасфер.

Не без опаски обойдя собак, выгрызающих из подушечек лап кусочки льда, он подошел к каюрам. Поздоровался с погонщиком первой упряжки, поинтересовался – сколько, на его взгляд, пройдено верст по льду.

– Моя не знает! – улыбнулся тот совершенно беззубым ртом. – Однако большую часть пути прошли! Видишь, серый полоса впереди? Это, однако, другой берег!

Агасфер, сколько ни вглядывался, никакой полосы не приметил, но говорить об этом не стал. Вернувшись к своим нартам, он достал из мешка мощный бинокль и попытался разглядеть берег материка впереди, но так ничего и не увидел, кроме сверкающей снежной белизны.

Тем временем погонщики достали из мешков вяленую рыбу и стали кормить собак. Псы мгновенно расправились с кормом и блаженно развалились на снегу, наслаждаясь отдыхом.

Агасфер, хоть и не замерз, ожидал, что и его угостят кружкой горячего крепкого чая – но привал, видимо, в планы гиляков не входил. Перебросившись несколькими отрывистыми гортанными фразами, погонщики побрели каждый к своей упряжке. Хотя пассажира никто и не звал, Агасфер не стал ждать приглашения и поспешил: поднял собак и погнал упряжку по снежному нетронутому покрову.

Только теперь Агасфер понял и оценил разницу между ездой по набитой колее и снежной целине. Увязая в снегу по брюхо и глухо воя, упряжка рвалась вперед, но двигалась намного медленнее, чем утром. Каюр то и дело соскакивал с нарт и бежал рядом с псами, подбадривая полудикую свору.

Агасфер тоже хотел соскочить с нарт, чтобы собакам было легче, но погонщик прикрикнул на него и недвусмысленным жестом приказал оставаться на своем месте.

Прошел час, другой – и, наконец, Агасфер увидел ту серую полоску, о которой ему говорили. Увидели ее, видимо, и псы: они изо всех сил налегли на постромки, и нарты покатились ощутимо быстрее.

Вскоре серая полоска почернела и превратилась в стену деревьев, отчетливо различимых и без бинокля. Выскочив на берег, упряжка по команде каюра сбавила ход и вскоре вообще остановилась. Гиляк отвязал собак, закрепив короткой веревкой каждую к отдельному дереву. Вожак упряжки, как заметил Агасфер, остался на свободе, однако никуда не убежал, улегся в снег неподалеку от своего вожатого.

– Однако, костер жечь пора! – сообщил каюр и первый побрел за хворостом в подлесок. – Здесь вторую нарту ждать будем, здесь ночевать!

Ничтоже сумняшеся, Агасфер приволок свою охапку хвороста к костру и был неприятно удивлен, когда каюр жестом велел ему разводить свой костер.

– Ну и черт с тобой, – пробормотал Берг и отправился в подлесок за второй порцией хвороста.

Он умело разжег костер, достал котелок и бросил в него замороженный «блин» супа. Сделал приглашающий жест погонщику, однако тот отказался с таким видом, будто «белый господин» пытался угостить его чем-то отвратным. Что он набросал в свой котелок, Агасфер рассмотреть не успел. Пока суповой «блин», шипя, переходил в жидкое состояние, подоспели вторые нарты. Их вожатый замешкался с упряжкой, и, воспользовавшись этим, псы затеяли драку. Впрочем, она быстро прекратилась – стоило гилякам приблизиться к собакам, как те с виноватым видом разбежались.

Переход через тайгу, к почтовому тракту, прошел в полном соответствии с предсказаниями Ландсберга. Ехали с утра целый день. Собаки несколько раз бросались в сторону за взлетевшей тетеркой, опрокидывая нарты. Один раз подняли отдыхающую лису. Упряжки перепутались, упряжь порвалась, и часа два у гиляков ушло на поиск в тайге собак и возвращение упряжек в рабочее состояние.

К вечеру все же выехали на почтовый тракт, и упряжки по накатанной дороге с огромной скоростью помчались на юг. Через четверть часа в воздухе поплыл запах дыма, а еще через 10 минут упряжки остановились возле добротного дома с надписью «Почтовая станция».

На шум, поднятый дюжиной собак, из дома выскочили трое детишек от 5 до 10 лет – в длинных рубашках до колен – двое в огромных, не по размеру валенках, а третий, самый старший, босиком. Увидев гостей, детишки тут же юркнули обратно в дом, а вместо них на крыльце появился мужик неопределенного возраста с окладистой бородой, за которую он тут же озадаченно ухватился.

– Господи… Откуда ж вы взялись, господа проезжающие? – пророкотал хозяин. – Неужто с острова?

– Оттуда, оттуда, господин начальник! – Агасфер соскочил с нарт, потопал ногами, разгоняя кровь, выбил об колено запорошенную шапку с длинными ушами. – Мир этому дому! Погреться-то пустите?

Хозяин распахнул дверь и, не отпуская бороды, посторонился, пропуская гостя.

– Не беспокойтесь, мои каюры на улице ночевать будут, они привычные, – предварил вопрос хозяина Агасфер.

– Оно так. Я ихнее племя знаю! А вот гостей, признаться, я нынче не ждал, – произнес хозяин. – Вторую неделю тракт пустой, как метлой вымели! Надо у бабы спросить, осталось ли чего в печи? Яишенкой, в крайнем случае, обойдетесь, ваш-бродь?

– У опытного путешественника все всегда с собой! Сейчас принесу! – весело отозвался Агасфер, прикидывая число едоков. И тут же спохватился: – А лошадки-то свежие на завтра найдутся?

– Коли пачпорт в порядке, все найдется! – заверил хозяин. – Говорю же, две недели ни единой души на тракте не было! А вы куда следуете, господин проезжающий? Аж во Владивосток… Понятно! Метелей давно не было, дорожка укатанная. Дня за три, Бог даст, доберетесь! А обратно когда изволите возвращаться?

– Думаю, недели через две-три. Мои гиляки здесь меня поджидать будут. Не возражаете, хозяин?

Хозяин не возражал: ему-то что? Единственно, попросил, чтобы каюры собак своих на привязи держали.

⁂

Утром третьего дня пути по Николаевскому тракту – не обошлось без подмазывания ямщиков и хозяев станций с тем, чтобы ехать до глубокой ночи, – заиндевевшая от ночного морозца тройка почтовых лошадей остановилась у крыльца красно-кирпичного здания владивостокского почтового двора. Убедившись, что телефон на почтовом дворе наличествует и работает, Агасфер покрутил ручку и попросил барышню соединить его с резиденцией Адольфа Ивановича Даттана: мчаться одному к супруге с малышом, не зная последних новостей о семье, отчего-то казалось неудобным.

– Господин Берг? О-о, здравствуйте, дорогой друг! – отозвался Даттан. – А мы с Анастасией Владимировной, получив вашу депешу из Софийска, никак не раньше завтрашнего дня вас поджидали! Впрочем, было у меня подозрение, что вы поторапливаться будете, хе-хе! Откуда телефонируете? С почтовой станции? Вот что, господин барон: не торопитесь извозчика искать, дождитесь меня! Я сейчас же разгонную коляску из нашей конюшни вызову, да и подъеду! Есть некоторые новости, хм…

– Какие еще новости, Адольф Иванович? Настя здорова? А малыш, Андрей? Ну, это и есть главная для меня новость!

– Да все здоровы и ждут вас не дождутся, Берг! Не волнуйтесь на сей счет! Моя новость делового, или, точнее сказать, пикантного свойства. Просто не хочется при Анастасии Владимировне – лучше я вам по дороге ситуацию обрисую! Подождите меня, сделайте милость! Минут через двадцать буду у вас!

Буквально взлетев в подъехавшую через полчаса коляску, Агасфер обрушился на Даттана:

– Ну можно ли так, Адольф Иванович? Что за пикантные новости? Что за интриги? И без всего этого душа не на месте, а тут вы еще! Говорите прямо, не тяните!

– Успокойтесь, друг мой, малыш здоров, его милая мамочка тоже. Снял для них уютный домик, нашел сиделку. Доктор два раза в неделю их посещает – так что там все хорошо!

– А где плохо?

– Да может, и не так скверно, но знать вы о сей пикантности должны. Вам имя Манасевича-Мануйлова о чем-нибудь говорит, Михаил Карлович?

– Манасевич-Мануйлов? Знаю этого типуса. Нешто он здесь, во Владивостоке? – настроение у Агасфера моментально испортилось.

– В том-то и дело, что тут! – Даттан помолчал. – Обратите внимание, друг мой, я совершенно не намерен лезть в ваши дела. Не потому, что мне все равно – у вас есть какая-то харизма, вы мне глубоко симпатичны. Я уважаю и вас, и ваши личные тайны – у кого их нет! Возможно, мы с вами стоим по разные стороны некоего барьера, а возможно, и по одну его сторону. Поэтому давайте поступим так: я расскажу вам про все, что тут без вас делалось и делается, а вы принимайте решение. Понадобится моя помощь – говорите без стеснения. Если смогу – помогу. Если нет – скажу честно. И вашей откровенностью не воспользуюсь. Слово чести.

– Принято к сведению, – кивнул Агасфер. – Итак?

– Манасевич-Мануйлов появился здесь вскоре после инспекционного визита военного министра, господина Куропаткина. Но прибыл он, насколько я понял, не из Петербурга, а из Иркутска. То есть вслед за вами. Он просто идет по вашему следу, как мне кажется. У Мануйлова обширные полномочия от директора Департамента полиции Лопухина…

– Какого рода полномочия? – быстро спросил Агасфер.

– Главным образом по линии борьбы со шпионством, – усмехнулся Даттан. – Сего господинчика я пока не расшифровал: то ли он дурак и болтун, то ли это у него такая стратегия с тактикой…

– Он далеко не дурак! – покачал головой Агасфер.

– Мне тоже так показалось. Знаете, у охотников есть различные приемы промысла. Один в скрадке неделю сидит, зверя дожидается. А другой флажки развесит и велит загонщикам как можно больше шуму поднять, а сам ждет с ружьем – кто на него выскочит. Так вот вторая линия его полномочий – вы, дорогой друг!

– Не больше и не меньше! – хмыкнул Агасфер. – Стало быть, я – шпион?

– Ну-ну, господин Берг, поменьше пафоса! Или вы забыли наш с вами разговор накануне вашего отбытия на Сахалин? Кстати, тогда вы меня не слишком убедили, и кое-какие сомнения у меня остались.

– Сомнения?

– Либо вы работаете на Японию по собственной инициативе, либо выполняете чье-то задание. Причем заметьте: я не пытаюсь докопаться до истины! Шпион или контрразведчик – мне все равно! Лишь бы сам человек был мне симпатичным!.. Черт, мы уже подъезжаем, а разговор-то только начался!

– Мы его непременно продолжим, – заверил Агасфер. – Пока ответьте на пару коротких вопросов, а вечером я вас жду. Первенца положено «обмывать», не так ли? Манасевич-Мануйлов знает о Настеньке и ребенке?

– Думаю, что специально ему никто не докладывал, но городишко-то маленький! Сам он по поводу вашего семейного положения ни мне, ни моим знакомым вопросов не задавал. Но это, как вы понимаете, ничего не значит. Возможно, это козырь, придерживаемый опытным игроком.

– Но он знает, что я на Сахалине?

– Скорее всего, да. Вероятно, он рассчитывал найти вас либо здесь, либо в Хабаровке. А когда не нашел, начал задавать вопросы.

– А о моем нынешнем приезде он знает?

– Скорее да, чем нет: он не вылезает из телеграфной конторы и совсем запугал всех телеграфистов.

– Ладно, поживем – увидим. Значит, я жду вас вечером, Адольф Иванович!

Захватив несколько свертков и пакетов, Агасфер выпрыгнул из коляски и принялся нетерпеливо стучать в дверь – обратив при этом внимание на то, что коляска с Даттаном не отъезжает. Не успел Агасфер удивиться этому, как дверь внезапно распахнулась, и на пороге возникла мощная фигура с револьвером в огромной лапище.

– Чего расстучался? – поинтересовалась фигура.

– То есть как – чего? Жена у меня тут… И сынишка.

– Петр, не пугай человека! – крикнул, посмеиваясь, через голову Агасфера Даттан. – Это муж мадам Берг!

– Прощения просим, – буркнула фигура, убирая револьвер. – Служба у нас такая… Господином бароном фон Бергом будете? Добро пожаловать тогда. Заждались вас.

А сверху, по лестнице, смеясь и плача одновременно, уже бежала Настенька в развевающемся пеньюаре. На верхней площадке появилась еще одна женская фигура с кружевным свертком в руках – надо полагать, сиделка. Сверток тихо покряхтывал.

– Мишенька! Ты приехал! Боже, как хорошо!

Гостинцы и подарки посыпались на пол. Агасфер подхватил супругу на руки, прижал к себе, закружил.

– Мишенька, вот твой наследник! Еще не окрещенный, но имя мы с тобой ему уже выбрали, правда? Андрюша! Андрей Михайлович! Серафима, ну что же ты стоишь? Показывай господину Бергу сынишку!

Не выпуская жену из рук, Агасфер стал быстро подниматься по лестнице, и только тут Настя спохватилась:

– Мишенька, погоди! Ты же с мороза, холодный! И руки надо помыть! А так только издали можно глядеть!

Сиделка повернулась к Агасферу боком и откинула кружевной уголок конвертика, за которым оказалось что-то красно-розовое, с плотно прижмуренными глазами и открытым ротиком, готовым заплакать.

Настя потащила Агасфера на кухню, помогла снять походную одежду, удивляясь тому, что она вся меховая. Умывшись, Агасфер поспешил к сынишке, попутно выслушивая новости, вперемежку сыпавшиеся на него.

– Родился Андрюша 24 октября, рано утром. Ну, про это я писала. Адольф Иванович настоял на том, чтобы сменить квартиру. Он же и Серафиму нашел, и охрану велел поставить – видел, какой Петр здоровый? Я у господина Даттана спрашиваю: зачем это? Говорит, что неспокойно бывает нынче – в общем, надо! Вот это Андрюшкина комната – самая светлая! А там гостиная, наша спальня, столовая. Закрытая комната – твой будущий кабинет – ну, я там ничего не делала, сам обустроишь по своему вкусу. Ты же когда-нибудь вернешься насовсем с этого противного Сахалина? И еще у нас есть домработница, или горничная, только она пока еще не пришла. И телефон свой у нас теперь есть! Серафима, дай ты господину Бергу хоть подержать сыночка! Мишенька, ты, наверное, голоден? Господи, что это я о себе, да о себе? Как ты добрался? Неужели правда на собаках? И не страшно было через пролив?

⁂

А вечером Берги принимали гостей и визитеров. Все хлопоты по приему гостей опять-таки взял на себя Даттан. Заявившись часа через два после приезда Агасфера, он привел с собой метрдотеля из «Немецкого клуба». Согласовали меню «высокоторжественного» ужина на 6–8 персон.

– Я о вашем визите не распространялся, – многозначительно поглядев на Агасфера, сообщил Даттан. – Но твоему купчине и партнеру, Семенову, конечно, не сказать не мог. С супругой обещал явиться. Мое начальство приглашено, но вряд ли придет: господа Кунст и Албертс, сами понимаете, люди очень занятые. Доктору вашему, Бронштейну, приглашение передал – ну, без него никак: он первенца и принимал! Как вы насчет Шнитке? Если не возражаете, я ему телефонирую.

– А ваша супруга, Адольф Иванович? Неужели не возьмете с собой? С нею восемь персон, включая меня и Настеньку, получается. Приведете? Ну, вот и славно!

Воспользовавшись Настиным объявлением о том, что сынишку пора кормить и укладывать спать, мужчины решили перекурить. Для этого выбрали будущий кабинет главы семейства.

Едва закрыв за собой дверь Агасфер, повернулся к собеседнику:

– Адольф Иванович, этот Петр с револьвером – ваша инициатива?

Тот молча кивнул.

– Это совершенно необходимо? Действительно, в городе неспокойно? Или?..

– Вот именно – «или», Берг! Знаете, сразу после несколько театрального появления у нас господина Манасевича-Мануйлова я навел о нем справки – к счастью, есть у меня еще в столице свои люди. Очень скользкий и опасный тип. В Париже оставил о себе весьма недобрую память, шантажируя и интригуя направо и налево. Ходят слухи, что пару раз организовывал акции физического воздействия на слишком упрямых и лично принимал в них участие. Как он втерся в доверие к директору Департамента полиции – непонятно! Распускает о вас слухи как о матером преступнике и заговорщике. Вот по пути из Иркутска сюда у вас не было никаких… инцидентов?

– Ах, вот оно что… Был один инцидент, как вы изволите выражаться, Адольф Иванович. Напоролись мы с Настенькой на вооруженную засаду.

– И чем кончилось, позвольте полюбопытствовать?

– Я застрелил всех нападавших, – пожал плечами Агасфер. – Вы бы лучше спросили: кто был в той засаде.

– И кто же?

– Офицер из заграничной спецслужбы, любовница и сообщница шпиона и русский наркоман!

Даттан застонал и покрутил головой:

– Боюсь спросить – каким образом инвалид-чиновник сумел обзавестить такими врагами? Не не скажете, полагаю?

– Пока нет, Адольф Иванович. Может, как-нибудь потом…

Помолчали.

– Говорите прямо, Адольф Иванович: у него есть ордер на мой арест?

– Не знаю, дружище. Правда, не знаю! Но лучше бы вам с ними не встречаться. Как я погляжу, рука у вас тяжелая, и решения вы быстро принимаете. Не знаю даже, что и делать.

– Что же мне, не успевши приехать, обратно на Сахалин сбегать? А Настенька с Андрюшей? Оставлять страшно, а взять с собой, как вы понимаете, я не могу. Вы можете себе представить младенца на нартах собачьей упряжки?!

– Как ни крути, а я вижу только два варианта, Берг. – Даттан задумчиво рассматривал тлеющий кончик сигары. – Либо откупиться, либо… Либо считать, что вы снова попали в засаду!

– Опомнитесь, Адольф Иванович! Одно дело – застрелить действующего австрийского агента с двумя приспешниками, и совсем другое – полномочного представителя Департамента полиции.

– Беру свои слова назад. Тогда «барашек в бумажке». Судя по отзывам, это редкий мерзавец и мошенник. Но сколько он потребует? Не пару штофов водки, полагаю…

– Второй вариант, между прочим, имеется! – помолчав, заговорил Агасфер. – Манасевич-Мануйлов – бугор. Ваши друзья сообщили вам об извращенных пристрастиях этого субъекта?

– Что-то такое упоминалось. В связи с князем Мещерским[103], по-моему… Погодите, вы предлагаете подсунуть Мануйлова такого же «бугра» и сыграть на этом? Где ж я вам его возьму, милый барон? Бугры себя не афишируют – тем более в небольших городках типа нашего! Но – погодите: нас, по-моему, зовут! Ладно, будем пока думать!

⁂

Все гости явились с подарками для новорожденного, чем немало смутили Агасфера и Настю. Не с пустыми руками явился и незваный, девятый гость… Услыхав шум в передней, Агасфер, извинившись, выбрался из-за стола и поспешил спуститься в переднюю, где увидел плотного мужчину лет 35–40, с гладко выбритым лицом и аккуратными усиками – его не пускал наверх Петр. Это был Мануйлов – размахивая бумагой с гербами и печатями, он сулил стражу всех чертей.

Вздохнув, Агасфер велел Петру впустить гостя и принять у него тяжелое драповое пальто.

– Давно бы так, господин Берг! – Мануйлов тут же выудил из верхнего кармашка смокинга серебряную ложечку. – А я не с пустыми руками! Для вашего наследника, барон, прошу!

– Что вам угодно, господин Манасевич-Мануйлов? – холодно осведомился Агасфер. – У меня собрались несколько самых близких друзей – неужели вы не могли отложить свой полицейский визит на день-два?

– Ну-у, зачем вы так? – без малейшего смущения укорил Мануйлов. – «Полицейский визит»! Мы, по-моему, не враги с вами, Берг. Или вам привычнее именоваться Агасфером? И где же правила русского гостеприимства? Голодного накормить, холодного обогреть… Признаться, я озяб и весьма голоден!

Мануйлов ловко проскочил мимо слегка ошарашенного Агасфера и безошибочно направился в столовую.

– Позвольте рекомендоваться, дамы и господа! Надворный советник Манасевич-Мануйлов Иван Федорович! Ну-с, где тут наш новорожденный?

Посюсюкав над младенцем, он аккуратно положил на его конвертик свое подношение и оглянулся в поисках свободного стула. Ничего не понимающая Настя распорядилась принести стул для нового гостя. Болтая и смеясь, Мануйлов просидел за столом с полчаса, потом очень естественно спохватился: дела, господа, дела! Простите великодушно – вынужден убежать.

Соблюдая этикет, Агасфер отправился провожать гостя. Уже надевая пальто, Мануйлов повернулся к хозяину и без намека на улыбку произнес:

– Жду вас завтра, господин Берг, в своем нумере. Я остановился в гостинице «Европа». Надеюсь, обойдемся без глупостей в виде срочных отъездов?

Что и говорить, вечер был окончательно испорчен.

⁂

Шагая на следующее утро в гостиницу, Берг угрюмо размышлял над тем, что идет, в сущности, навстречу своей судьбе.

В секретном архиве Министерства внутренних дел империи хранилось объемистое дело коллежского асессора Ивана Федоровича Манасевича-Мануйлова. На обложке надпись: «Совершенно секретно. Выдаче в другие производства не подлежит. Хранить вечно». Несмотря на устрашающую надпись, в свое время Агасферу удалось буквально на десять минут остаться в хранилище с этим делом наедине. Этих минут оказалось достаточно для того, чтобы его уникальная память навсегда отпечатала в мозге все, что в папке содержалось. Он родился предположительно в результате любовной связи князя Мещерского с иудейкой Ханкой Мавшон. Воспитывал его купец 1-й гильдии Федор Манасевич – отсюда и двойная фамилия.

Окончив омское реальное училище, он переехал в Санкт-Петербург, где принял лютеранство, он избрал для себя вольную стезю газетчика. Вчерашний иудей стал сотрудником антисемитского журнала «Новое время». Смазливый пухлый юноша обратил на себя внимание известных светских «бугро». Его осыпали подарками и деньгами, возили по шантанам и вертепам, у него рано развилась страсть к роскоши, кутежам и мотовству. Вскоре он вступил в «Голубой клуб» Северной столицы и с помощью приближённых ко двору его императорского величества покровителей, поступил на государеву службу в Императорское человеколюбивое общество.

Из меморандума в личном деле Сапфира следовало, что он быстро схватывает и понимает новое. Образованный, эрудированный, начитанный Сапфир свободно владел немецким и французским языками, был человеком с ярко выраженными лидерскими наклонностями. Он легко нарушал моральные нормы и бравировал этим, в выборе средств достижения цели неразборчив и вероломен…

Вот и гостиница. Агасфер замедлил шаги, отворачиваясь от свирепого ветра, дувшего с моря. Может, не ходить и воспользоваться намеком Даттана, устроить «охоту на охотника»? Ругая себя за такие мысли, Берг распахнул тяжелую дверь и легко взбежал по лестнице на второй этаж. Будь что будет! В недавно вышедшей книге «Русский Рокамболь» весьма красочно были расписаны многие подвиги Манасевича-Мануйлова на ниве шпионажа и бытового беспутства. Особо была выделена его страсть к стяжательству и мздоимству. Рассказывалось, что он часто задерживал платежи даже своим агентам, пускал в оборот предназначавшиеся им деньги, и просто обсчитывал их. Его враг алчен? Что ж, Агасферу есть чем соблазнить его!

⁂

– Господин Манасевич-Мануйлов, давайте сбережем ваше и мое время! Какие претензии ко мне у Департамента полиции?

– Может быть, вы все же присядете, Берг? Закуривайте свою любимую «манилу»: за два последних десятилетия претензий к вам накопилось более чем достаточно! Устанете стоять-с, хе-хе! Не желаете? Может быть, сесть вам мешает пистолет, заткнутый за пояс? Тогда я буду по возможности краток. Начну с дипломатического скандала, который едва не разразился по вашей вине в 1874 году. Расправившись со вторым лицом японского посольства, вы вызвали гнев государя со всеми вытекающими последствиями. Исключение из списков элитного батальона, всероссийский розыск, от которого вы, правда, удачно скрылись. Чем вы занимались в последующие 20 лет – никому не известно! В этом еще предстоит разобраться суду Особого присутствия…

Сапфир встал, подошел к широкому окну, за которым начиналась легкая метель, невольно поежился и снова повернулся к Агасферу.

– Выплыв из небытия, вы присоединились к группе заговорщиков и по их наущению занялись неузаконенной деятельностью. Вступали в контакты с агентами европейских разведок, выезжали по фиктивным документам в Европу, где расправлялись с российскими подданными без суда и следствия. А при попытке нынешнего директора Департамента полиции его высокопревосходительства Лопухина вернуть вас в рамки законности и правопорядка скрылись из Петербурга. Объявились в Иркутске, где также под фиктивными документами исполняли должность инспектора Главного тюремного управления. Здесь же отмечены ваши подозрительные контакты с японской разведкой. Далее вы сбежали из Иркутска во Владивосток, по дороге расправившись с двумя немецкими путешественниками, имеющими все необходимые разрешения и бумаги. Чем вы занимались на Сахалине с лета нынешнего года – неизвестно. Можно только предположить, что не последнюю роль в вашей деятельности сыграли напряженные отношения, сложившиеся в последнее время у России с Японией. Уф-ф! Ну что, достаточно?

– Я не вижу смысла вступать с вами в полемику, господин Мануйлов. Вы умный человек и прекрасно понимаете, что практически все обвинения в мой адрес высосаны, как говорится, из пальца. – Агасфер бросил на стол бювар, застегнутый блестящим декоративным замочком. – Здесь собраны некоторые документы, позволяющие, на мой взгляд, рассмотреть вопросы, связанные с моей личностью и деятельностью, под другим углом зрения. Извольте убедиться, господин Сапфир!

Манасевич-Мануйлов, услыхав свою оперативную кличку, высоко поднял брови и открыл было рот, чтобы поинтересоваться источником такой осведомленности собеседника, но воздержался. Хмыкнув, он покрутил головой и промолчал. Он прошел к двери нумера и запер ее, положив ключ в карман сюртука. Потом с неопределенной улыбкой взял бювар, уселся с ним на козетку, щелкнул замочком и начал быстро просматривать содержимое. Просмотрев, он захлопнул бювар и в упор уставился в лицо Агасферу:

– Государственные облигации, векселя и банковская книжка на предъявителя, зарегистрированные в крупных банках акции… Неплохой набор, Берг! Совсем неплохой! Я, правда, не подсчитывал итоговую сумму…

– Двадцать пять тысяч рублей, господин Манасевич-Мануйлов. Ровно!

– Взятка должностному лицу?

– Прекратите, Сапфир! Вы можете, конечно, поднять шум – а можете и положить бювар в чемодан, забыть обо мне и заняться своим непосредственным делом. – Агасфер вынул из кармана бланк шифротелеграммы, пришедшей ночью на имя Мануйлова. – Можете не трудиться с расшифровкой, господин надворный советник! Как вы знаете, в свое время я имел доступ к кодам военной разведки и посему нынче не лишил себя удовольствия первым поздравить вас!

Мануйлов схватил бумагу, в которой за подписью министра внутренних дел Плеве сообщалось о назначении Мануйлова и Комиссарова директорами Отделения по розыску о международном шпионстве по японскому направлению.

– Я бы на вашем месте поторопился в Петербург, – улыбнулся Агасфер. – Комиссаров – субъект весьма хваткий. Как бы он не убедил высокое начальство за время вашего отсутствия в том, что в новом Отделении будет достаточно и одного директора!

Мануйлов оценивающе поглядел на бювар, перевел взгляд на собеседника.

– Вам не занимать хваткости и деловой логики, господин Агасфер! – процедил он. – Аргументы в вашей подборке хороши, спору нет. Но в них не учтена ваша коммерческая деятельность! Вы являетесь совладельцем консервной фабрики! Весьма перспективное дело!

– Перестаньте жадничать, Сапфир! Фабрика на уровне фундамента, отдача от нее пока нулевая.

– Что ж, Агасфер, вы умеете быть убедительным! – Мануйлов бросил ему ключ от номера. – Кстати, не подскажете, кто на самом деле те несчастные немецкие путешественники, которые имели неосторожность встать на вашем пути?

– Один – гауптман Гедеке, австрийский агент. Второй – ротмистр Терентьев, находившийся в розыске военного суда. Их липовые документы – вот они. Можете записать их разоблачение на свой счет, я не претендую!

– Ну, что ж… Всего доброго, Агасфер! Мне придется доложить его высокопревосходительству, что я вас так и не нашел…

– Благодарю вас. И последнее, господин Манасевич-Мануйлов! – Агасфер открыл дверь номера и в упор поглядел на собеседника: – Если вы нарушите наше соглашение, или причините хоть малейшее зло моей супруге и сыну, я убью вас! Хотите знать – как именно?

– Было бы любопытно, – пробормотал Мануйлов. – Должно быть, вы уже придумали для меня что-нибудь особенное!

– Так казнят предателей в Китае, – с недоброй улыбкой пояснил Агасфер. – Жертве привязывают к обнаженному животу большой горшок и начинают нагревать его, предварительно запустив в горшок крысу. Обезумевшая тварь начинает искать спасения в животе несчастного. Потом…

– Довольно, Агасфер! – содрогнулся Мануйлов. – Я уже понял, что связываться с вами опаснее, чем иметь дело с дюжиной ядовитых кобр.

Когда за Агасфером захлопнулась дверь, Мануйлов раздернул занавеску, разделяющую комнаты, и уставился на двух людей с восточным разрезом глаз.

– Вы хорошо запомнили этого человека?

Хунгузы одновременно кивнули.

– Я нынче же уеду, а вы должны следить за ним, и когда он поедет обратно… В общем, доехать до Сахалина он не должен!

Хунгузы переглянулись.

– Очень опасно вызвать гнев человека с железной рукой, – пробормотал один. – Он убивает врагов с такой же легкостью, как ты давишь ногой таракана!

– Да это просто старые бабьи сказки! – рассердился Мануйлов. – Убить однорукого гораздо легче, чем здорового человека. В конце концов, я вам заплатил! А когда вы выполните поручение, вам заплатят еще!

Ретроспектива 13

(май 1891 г., о. Сахалин)

Выписавшись из лазарета, Сонька вернулась к Шурке-Гренадерше. Теперь, когда будущее и окончательный побег с проклятого острова были финансово обеспечены, ей дышалось легко. В укромном месте в тайге, не слишком далеко от поста, был зарыт сундучок со 150 тысячами рублей. Можно было не торопясь, обстоятельно продумать детали. Впрочем, досадных деталей было предостаточно!

Прежде всего – вес сундука: без малого два пуда[104] деньжищ! Дух захватывало от такого «слама» – но вес и размеры сундука для побега неудобны. А еще и золото – фунтов 5–6 мелких самородков и с фунтик «рыжевья»[105]. Нешто придется бросать такое добро?!

Для подобного «приданого» ни плот, ни лодка, которую можно было бы купить или украсть, не годились: пролив в окрестностях Дуэ слишком широк. И шторм налететь может – не успеешь и до середины пролива добраться, как перевернешься и отправишься к Нептуну вместе со «сламом».

Этот вариант был пригоден для мыса Погиби, где коварный Татарский пролив сужался до 6–7 верст – но переправа в том месте сулила другие трудности. На своем горбу столько не унесешь, добывать лошадь с коляской в посту – чистое безумие. Стало быть, нужен сильный спутник, а то и два. Но кому довериться? Мужики – по большей части дураки, но все же не настолько, чтобы не сообразить, что в тяжелой поклаже не камни. Сообразят – и придушат хозяйку.

С тоской и даже некоторой теплотой Сонька не раз вспоминала унтер-офицера Михайлова, без памяти влюбившегося в нее во время одной из последних отсидок и устроившего ей побег из тюрьмы в июне 1886 года. Сонька искренне подарила рослому как гренадер Михайлову ночь любви в стогу сена, в нескольких верстах от места побега – и ушла от него рано утром, пока тот сладко и утомленно спал. Спал с улыбкой на губах – наверняка последний раз перед тем, как отправиться в каторгу за свою шальную беззаветную любовь!

Но таких михайловых на Сахалине сроду не было! Нет и, наверное, никогда не будет. А если б и нашелся? Погиби было излюбленным местом побега сахалинских арестантов. И, как нетрудно догадаться, было под постоянным приглядом островных тюремщиков.

Даже переберись Сонька через пролив благополучно – что ей делать со своим грузом в глухой тайге?

Нет, этот вариант решительно не годился!

Удобнее всего было бы обольстить моряка (а лучше капитана или первого помощника) с одного из кораблей, которые довольно часто становились на рейде Дуэ. Конечно, она не так молода и привлекательна как раньше, но Сонька не сомневалась: она и сейчас сумела бы это сделать!

Так ведь не дадут же! Обольщение требует времени и соответствующих нарядов. А она – под зорким прицелом десятков глаз не только тюремщиков, но и обывателей. Да и не знакомятся офицеры с «золушками» в тюремного кроя платьях, на улице. Для такого знакомства ей непременно следовало попасть на бал, либо вечеринку в Общественном собрании Александровского. А вольных женщин, жен островного начальства, здесь слишком мало. И появление среди них «таинственной дамы Икс» имело бы следствием немедленное Сонькино разоблачение…

Обольстить кого-либо из местных богатеев, которому без вопросов продали бы билет на пароход Добровольного флота или на судно каботажного плавания, и под густой вуалью, под видом горничной-любовницы гордо подняться по сходням? Но богатеи наперечет: братья Бородины, коммерсант Есаянц и, конечно, Ландсберг. Кроме того, и Бородины, и Есаянц в свое время были тюремными майданщиками. А каторжное прошлое сродни каиновой печати: как ни замазывай, как ни маскируй… Либо предадут, либо выбросят в пути за борт. Оставался, таким образом, один Ландсберг – но Сонька сильно сомневалась в том, что он согласится ей помогать.

Во-первых, у него семья, к которой, судя по всему, он сильно привязан. Не станет он из-за Соньки подвергать себя риску снова надеть халат с бубновым тузом на спине. А во-вторых, моральные устои не допустят привязки к кровавым деньгам.

В общем, надо было думать, думать и думать. Заставить свои мозги крутиться на полные обороты. Сонька верила в себя. Верила, что рано или поздно выход из положения будет найден!

Она помнила рассуждения отца, который ради детей привел в дом неласковую мачеху – смазливую, но глупую и злопамятную бабенку. Тяпнув стаканчик-другой, Лейба старался укрыться от визга и причитаний жены в комнате дочерей и всякий раз шепотом говорил:

– Когда-то сдуру я сказал вашей мачехе, шо без ума от ее красоты! И шоб вы думали, девочки? Я таки и живу до сих пор без ума! Ваша мачеха с утра надевает на свою морду глаза и следит за каждым грошиком, который попадает в карман вашего отца, шоб она мине была всегда здорова.

Как-то она стащила с веревки в соседнем дворе гимназическую форму – но не просто так, а «с умом». Забежав в лавчонку отца, попросила у него рубль, который поклялась вернуть нынче же вечером.

– Твоя мачеха считает из окна всех моих клиентов, Софочка, и за этот несчастный рубль твоему отцу достанется как за три рубля! Зачем тебе деньги, деточка?

Сонька сказала, что это пока секрет, но пообещала непременно вернуть деньги с процентами.

– Не делай мине смешно, дочка, – вздохнул тот. – Какие могут быть проценты с родного дитятки?

Она отправилась в Дюковский сад на склоне Водяной балки, что на слободской стороне Одессы, переоделась в кустах в гимназическое платьице и кружевной передник. Выбрала уединенную скамейку под старой липой и с бьющимся сердцем принялась ждать, поглядывая в сторону главного входа. Вскоре появился и сообщник – отставной околоточный дядя Гершом. Он принял от девочки рубль за свой короткий маскарад и тоже поспешил в кусты – переодеваться в старую полицейскую форму.

Сад, разбитый еще в 1810 году по приказу Дюка де Ришелье для обрамления его резиденции, наполнялся гуляющей публикой только по вечерам. В жаркий полдень он был практически пуст – лишь редкие прохожие искали здесь прохладу на тенистых аллеях.

Наконец Сонька дождавшись своего «клиента» – одинокого одышливого толстяка в чесучовой тройке – и принялась горько плакать. Толстяк не мог пройти мимо – он тут же присел рядом, принялся расспрашивать и утешать «гимназистку», гладить ее по головке.

– Да шо вы ко мне пристаете, господин хороший? – вдруг в голос закричала Сонька, дергая за тайную ниточку на своем платьице. – Оставьте меня жить! Помогите, люди добрые!

На глазах опешившего толстяка платье на плечах и груди «гимназистки» тут же лопнуло и повисло лоскутами. Толстяк попытался было встать со скамейки – но тут же из кустов, как черт из табакерки, выскочил усатый городовой. Ему было продемонстрировано «порванное» платье и трусики – тоже заранее чуть порванные и моментально Сонькой полуспущенные. Городовой взял толстяка за шиворот и вознамерился тащить в участок, куда тому попадать совсем не хотелось. «Недоразумение» обошлось доброму толстяку в восемь рублей – пять рублей девочке за «обиду, порванную одежду и молчание» и три рубля городовому – чтобы тот поверил в недоразумение и отпустил.

А Сонька в кустах переоделась в обычное свое платье и побежала возвращать долг отцу, не скрыв от него способа своего заработка. Старый Лейба долго хохотал и приговаривал:

– Я ж тебе говорил, Софочка: внутри голова гораздо ценнее, чем снаружи!

Вспомнив свою первую аферу, Сонька невольно улыбнулась. И решила про себя, что непременно что-нибудь придумает и на сей раз. Придумает и убежит с этого проклятого острова. И «слам» непременно сохранит!

⁂

…Они с Шуркой уже собирались ложиться спать, когда в дверь заколотили. Вооружившись неизменными вилами, Гренадерша пошла в сени, и после долгих переговоров открыла. Как оказалось, к ним прибыл посланец каторжанской «головки», состоящей из самых отпетых и безжалостных варнаков, нахальный и гордый своим поручением глот. Пройдя в избу, посланец со значением перечислил несколько имен наиболее страшных и всесильных варнаков и бродяг, а под конец озвучил причину своего появления. Каторга приглашала Соньку на сходняк.

– Что, прямо в ночь? – удивилась и немного испугалась Сонька.

– Мне велели, я передал! – цыкнул зубом глот и попытался спереть Шуркину сковородку, висящую на стенке. Возмущенная Гренадерша отставила вилы, схватила нахала за шиворот и буквально вынесла его за порог, швырнула куда-то в темноту.

– Там жди, поднарник! – сурово велела она, хотя тоже испугалась.

Пренебречь приглашением было немыслимо. Не ожидала Сонька от столь неожиданного внимания каторги к своей персоне ничего доброго. Догадывалась она и о причине вызова. Однако делать было нечего. Слушая охи и причитания Гренадерши, Сонька оделась, вышла на крыльцо, позвала посланца:

– Эй, где ты там?

– Здеся, здеся! – откликнулся глот. – Так пойдешь?

По пути в острог Сонька твердила про себя как молитву: она должна обвести этих тупых и недалеких арестантов вокруг пальца – а иначе какая же она Сонька Золотая Ручка, аферистка и мошенница высшего воровского разбору?

Солдат караульной службы, дремавший в будочке у ворот острога, узрел ночных посетителей. Однако предпочел отвернуться и ничего «не заметить». Караульщиков и надзирателей ночью в острог и тройное жалованье не заманило бы.

Провожатый глот предупредительно отворил перед Сонькой набухшую от сырости дверь второго «нумера», и на нее обрушилась волна спертого зловония. Под ногами зачавкала вечная жидкая грязь. При виде посетительницы камера, как по команде, разом смолкла, и даже самые завзятые «мастаки» побросали карты.

Кое-где на нарах чадили плошки с растопленным свиным жиром. Осмотревшись в полумраке, Сонька приметила нары, на которых горело несколько свечей, и смело направилась в ту сторону. Встала перед широким помостом, на котором в самых живописных позах развалились могущественные «иваны». Сонька, знающая местный этикет, неглубоко поклонилась и выпрямилась, переводя быстрый взгляд с одной физиономии на другую.

Цвет каторги ужинал. «Иваны», все как один в серых плисовых штанах, заправленных в короткие сапоги с «музыкой»[106], в косоворотках с расшитыми воротниками и лаковых картузах с надломленными короткими козырьками, делали вид, что не обращают на посетительницу своего внимания. На чистом рушнике были разложены кружки нарезанной ниткой колбасы, сало, почищенные и залапанные нечистыми пальцами вареные яйца, ломти белого хлеба. «Казенку», как и было принято на каторге, пили не из стаканов либо стопок, а из домашних чашек с отбитыми ручками.

Глоты, окружавшие арестантский «олипм», провожали голодными глазами каждый кусок, который «иваны», не торопясь, отправляли в заросшие бородами рты. Иногда чем-то не понравившийся кусок отлетал в сторону, где тут же вспыхивала схватка за каждую подачку.

Сонька убедилась, что ничего хорошего она нынче тут не услышит. Во времена дружбы с Семой Блохой самые уважаемые каторжане почтительно приветствовали королеву аферисток, усаживали на лучшее место, улыбались и всячески выказывали ей свое расположение. Сегодня было не так – но ничего поделать она уже не могла. У нее оставалось единственное «оружие» – быстрый ум, да еще острый язык.

Видя столь явно демонстрируемую холодность, Сонька поклонилась еще раз и пошла в атаку:

– Хлеб да соль, люди добрые! Вы меня звали, уважаемые, я пришла! Ежели не вовремя – скажите, в другой раз приду…

Только тут ее «заметили». Швырнув кусок колбасы в толпу глотов, «иван» Московит с деланым удивлением повернулся к остальным:

– Люди, кто-то тут вроде вякнул? Аль мне послышалось?

Начиналась жестокая игра с непредсказуемыми последствиями.

– И голос вроде знакомый, – поддержал игру другой «иван» по кличке Костыль. – Вроде как Соньки Золотой Ручки голос-то…

– Померещилось тебе, Костыль! – хохотнул третий. – Сонька – известная «аристократка» и «фармазонша»[107] высшей пробы, а не «мокрушница»!

– Была я Сонькой Золотой Ручкой и помру ею! – прервала их Сонька. – От самых уважаемых людей я эту кличку получила – не вам и лишать меня ее, насмешки надо мною строить!

Не ожидавшие такого отпора, «иваны» переглянулись. Наконец, Московит спросил:

– Так ты хочешь сказать, что «масть»[108] не меняла? А кто тогда Пазухина, Марина, Кинжалова и Кривошея полиции сдал? Кто Митю Червонца в тайге с пулей в голове оставил? С чьего поганого шепота Сему Блоху засекли насмерть?

– Никого я полиции не сдавала! Сами они попались – на часы дешевые у Никитина позарились! Митя Червонец – на мне, не спорю! А что же мне, уважаемые, женщине слабой делать было? Ждать, чтобы он мне головешку лопатой раскроил? Не успела бы стрельнуть – не говорила бы сейчас с вами! И за Сему Блоху я вам не ответчица! Я сожительница ему честная была! Я к Комлеву ходила, поклонилась ему денежкой, чтобы с береженьем бил. Отчего до смерти милого моего засек – с него и спрашивайте!

«Иваны» снова переглянулись: надеясь на свой авторитет, они не могли и представить, что в подобных спорах побеждают не аргументы, а тот, у кого язык лучше подвешен.

– Коли так все – разберемся, Сонька! Ты садись пока с нами, покушай, коли не побрезгуешь!

– Когда это я брезговала хорошей компанией? – Сонька смело уселась на нары, выплеснула остатки чьей-то водки на пол, подставила чашку. – Наливай!

Одним глотком опорожнила, выбрала кусок сала почище, кинула в рот.

Кто-то из «иванов» крякнул:

– Вот это по-нашенски!

– На халяву и уксус сладок! – покачал головой Костыль. – Чужое глотать – хитрость невелика! А сама-то, милая, людей уважить не желаешь? Поделиться, к примеру, «сламом» непомерным?

В камере повисло тяжелое молчание.

– Ну, чего примолкла, красавица? – подал голос «иван», которого все кликали то ли по фамилии, то ли по кличке – Баранов. – «Слам»-то не тобой единой добыт, крови на нем много и нашенской…

– С каких это пор честный вор должен делиться? – Снова пошла в наступление Сонька. – И от кого я это слышу?! От уважаемых на любой каторге людей, или от крыс поднарных? Согласная я: подельщика обмануть, без доли оставить – последнее дело! Но где тут подельщики-то мои? Из них один Пазухин в живых и остался. Так он сам себя доли лишил тем, что на меня фараонов навести пытался. А законы каторжанские что об этом говорят? Лишается тот подельщик доли! Так что никому и ничего я не должна, уважаемые.

– Ты погоди, бабочка, не торопись сию обитель покидать! – остановил Московит вставшую было Соньку. – Выслушай прежде, что каторга порешила!

– И что же вы решили, не спросясь меня, уважаемые? На сходняк позвали, а сами промеж себя уже договорились? Я ведь жизнью и свободой рисковала, пока вы тут в картишки перекидывались. Жалко, что Пазульского[109] Бог прибрал. Непременно бы заступился за меня каторжанский старец!

– Ша! Хватит без толку языком молоть! – хлопнул ладонью по нарным доскам Баранов. – «Слам», тобой добытый, велик и непомерен. Не унести тебе его одной! Делиться надо! Хочешь, Сонька, без оглядки жить и от каждого куста не шарахаться? Принеси обчеству две трети добытого. Поглядим тогда – простить ли тебе кровь «иванов»? Все! Иди, бабочка! Эй, кто-нибудь! Проводите гостью честью, чтоб не случилось худого раньше времени! А время твое, девонька, через две недели как раз и кончится!

Вернувшись в избу Шурки-Гренадерши и не отвечая на ее расспросы, Сонька повалилась на койку, закусила угол подушки зубами, чтобы не закричать в голос, не завыть раненой волчицей, не зареветь от злости.

Немало прожила Сонька Золотая Ручка на белом свете. И в великосветском обществе своей была, и с вежливыми, но коварными варшавскими ворами общалась, и с одесскими блатарями общий язык находила. В столичном городе Петербурге на таких «блатных хатах» без боязни ночевать оставалась, что не каждый отпетый близко осмеливался мимо той хаты проходить. В Новгородском централе без страха под одним армяком с закоренелыми убийцами от холода спасалась. И вот нигде не боялась Сонька Золотая Ручка так, как тут, на проклятой Сахалинской каторге.

Боялась не боли – доставалось и ей. Случалось, били ее кулаками и грубые мужики, и обходительные с виду венские и берлинские тюремные надзиратели. Но везде и всегда знала Сонька Золотая Ручка, что сойдут синяки и заживут треснувшие ребра. Что старые друзья непременно заступятся и объяснят неразумным, что нельзя обидеть «файную барышню» и не получить за это пулю или нож с спину. Сама «масть» королевы аферистов и мошенников служила ей лучшей рекомендацией в блатном мире.

Никто и никогда не осмелился бы посягнуть на ее добычу. Много раз у Соньки вежливо просили помощи деньгами, либо участием в крупной и многоходовой афере. Когда была при деньгах, не отказывала даже незнакомым ей блатарям – если те приходили «с приветом» от знакомых или друзей.

Были в непутевой и путаной жизни Соньки моменты, когда, приезжая в чужой город, она искала местного «старшого» и просила у него позволения погастролировать. «Старшой» был вправе отказать, если ее «гастроль» мешала его собственным планам, но чаще давал добро. В этом случае этикет «аристократки» не позволял Соньке покинуть чужую территорию и не отблагодарить «старшого», давшего ей возможность провернуть крупную аферу или мошенническую сделку на его земле.

Здесь же, на Сахалинской каторге, она испугалась. Да, она сменила масть и два раза подряд пошла на мокрое – но кто и когда прописывал спрашивать на это дозволения и отдавать за удачный налет даже не десятину, а две трети добытого «слама»?

Сонька тихонько завыла от бессилия, рванула зажатый зубами угол подушки. Посыпались перья.

– Да что случилось, Софочка Ивановна? – заголосила Гренадерша, с жалостью глядя на испорченную подушку. – Скажи! Может, присоветую что… Может, вместе придумаем чего – я ж тут давнее тебя, на Сахалине энтом проклятом!

Сонька так резко села в койке, что Гренадерша шарахнулась вспять, едва не перекувырнулась через табурет, оказавшийся под ногами.

– Что случилось, спрашиваешь? – пепеля хозяйку яростным взглядом, как виноватую во всем, прошипела Сонька. – Варнаки твои проклятые ни за что требуют «сламом» поделиться! Вот что случилось!

Шурка, нащупав табурет, осторожно на него опустилась. Помолчав, только и спросила:

– Срок большой даден?

– Две недели! Да какая разница, Шурка! Два дня, две недели, два месяца! За что?!

– Отдай, Софочка Ивановна! Отдай ты им, проклятым, чего просют! Жизни ведь лишат!

– Дура! «Отдай»! Ты хоть знаешь, сколько отдавать надо?! Сто тыщ! Сто тыщ, понимаешь ли ты своим куриным умом?!

– Ох… Да нешто такие деньжищи на свете бывают? – Шурка, ошарашенная величиной суммы, вытаращила глаза, округлила щербатый рот. – Это когда мы с телегой за хворостом ездили, ты такой «слам» в тайге прятала?

– Что, жалеешь, что не знала тогда? – зло ощерилась Сонька. – Сама бы, небось, придушила за него, коли б знала! А я-то, дура, тебя хотела с собой взять, мир показать… К дочкам поехать хотела, пачпорта новые купить и в Америку перебраться, подальше отсюда!

Сонька снова тихонько завыла, держась обеими руками за голову и монотонно раскачиваясь.

– Отдай, Софочка Ивановна! – уже тверже повторила Гренадерша. – Коли каторга приговор дала – не унести тебе такое богатство отсель! Следить за тобой станут, глаз не спустят! А коли сбежать попытаешься со «сламом» – поймают, отберут и замучают до смерти! И меня заодно – кто ж поверит, что под одной крышей жила с тобой и нисколечко не знала!

– Молчи, Шурка! Молчи, не доводи до греха! Уйди отсель, дай подумать!

– Я-то уйду! – Гренадерша встала, направилась было к себе, однако вернулась, выхватила из-под Соньки порванную подушку. – Зашить надо, пока совсем вещь не спортилась…

И уже из кухни, гремя чем-то, громко сказала:

– Ты уж прости, девонька, но ежели меня пытать каторга начнет – все скажу, что знаю! И место в тайге укажу, где ты меня оставила хворост ломать. Недалече от того места ты «слам» закопала – потому как быстро вернулась! Укажу – может, и снисхождение мне от каторги выйдет!

– Только попробуй! – Сонька влетела в кухню как фурия, с растрепанными волосами, с бешенством в прищуренных глазах. – Убью! Крови на мне и так предостаточно, больше или меньше от твоей станет – разницы нету!

Хотела ближе подскочить к Шурке – и остановилась: та проворно ухватила вилы, с некоторых времен всегда стоявшие у нее под рукой, нацелила на жиличку четыре длинных блестящих зуба:

– Не дури, Софочка Ивановна! Пырну ведь! На каторге всяк за себя! Сама по ентому закону живешь, знать должна! Говорю тебе: сама к варнакам не пойду, потому как до смерти их боюсь! А коли сюды явятся, пытать станут – все скажу! Каждый сам за себя! Это каторга!

Сонька вдруг перестала буравить Шурку взглядом. Как ни в чем не бывало подошла к осколку зеркала, висевшему на стене, поправила волосы и пошла к выходу, прихватив фонарь и теплую кофту: ночи на Сахалине зябкие.

– Никак за револьвертом своим направилась, Софочка Ивановна? – издевательски пропела ей вслед Шурка. – Сходи, сходи, милая! Дуру нашла! Я давно высмотрела, где ты его прячешь! И кругляшку, в которую пули пихают, выташшила, да и выбросила в колодезь! Сходи, убедись, Софочка Ивановна!

Скрипнув зубами, Сонька хлопнула дверью.

У околицы поселка, особо не таясь, она пошарила в густых зарослях бузины и нашла банку из-под керосина, в которой хранила револьвер. Так и есть, не наврала мерзавка Шурка: барабан у револьвера отсутствовал. Им теперь только гвозди заколачивать… Присела Сонька на пригорок и сама не заметила, как слезы ручьем полились – настолько обидной показалась последняя потеря.

⁂

На рассвете она вернулась домой и стала собираться на традиционную утреннюю проверку. Отметившись в тюремной канцелярии, поспешила в лазарет, к доктору Перлишину.

– Ну, что у вас опять случилось, мадам? – доктор нынче был явно не в духе.

– У меня ничего, доктор. У меня все хорошо. Я хотела спросить про Богданова.

– А что Богданов? Он давно успокоился, изрядно растолстел на казенных харчах и только занимает место в камере. Требует освобождения. Я жду возвращения своего коллеги, чтобы устроить консилиум и выписать Богданова.

– А когда вернется господин Сурминский?

– Да зачем вам, мадам, это знать?

Сонька пустила в ход испытанный прием – слезы. Плача, она рассказала, что женщина она одинокая и слабая, что всяк ее может обидеть. А с Богдановым она одно время жила – до его приступа. И если господа доктора считают, что Богданов выздоровел, то она может взять его к себе – под ее женский ласковый присмотр.

– Не знаю, не знаю, мадам Блювштейн! Психическое заболевание у Богданова окончательно не излечивается, и в один прекрасный день у него может случиться новый приступ. Спокойная семейная жизнь, безусловно, является весьма позитивным фактором, но вы должны быть готовы ко всякому. И в любом случае нужно ждать доктора Сурминского, а он вернется из Корсаковского округа через неделю-другую.

Пошел отсчет последней недели отпущенного Соньке срока. Курсируя между лазаретом, телеграфной конторой и пристанью в надежде узнать что-нибудь о приходе парохода с юга острова, Сонька видела, что за ней в открытую следят. Наблюдатели выглядели по-разному, но цель у них была одна: не допустить, чтобы Сонька отправилась в тайгу перепрятывать «слам».

Вернувшись домой на 12-й день, Сонька встретилась с перепуганной до смерти Шуркой-Гренадершей.

– Приходили нынче оттеда! – заголосила она, едва Сонька появилась на пороге. – Велели передать: два дня у тебя остается! Послезавтра ждут тебя вечером в морозовском кабаке. Софочка Ивановна, отдай ты энтим варнакам долю ихнюю!

– Не просят, а требуют, – устало опустилась на табурет Сонька. – Требуют две трети, а заберут все! Ты хоть понимаешь это, дурья башка? А пароход с Корсакова только через пять дней приходит…

– Какой тебе пароход? – не поняла Шурка. – «Слам» с тебя требуют! Жизни ведь лишишься! И я через тебя тоже пострадать могу!

– Не вой, и без тебя тошно!

Был у Соньки вариант на случай задержки парохода. Рискованный и болезненный – но был! И сегодня она уже сама сходила, не доверяя Шурке, к Комлеву. Поклонилась двумя рублями, сказала, что завтра назначат ей 10–20 плетей.

– Ты уж полегче меня «попользуй», господин Комлев! – слезно попросила она. – Чтобы в лазарет попала после твоей «кобылы» ненадолго…

Комлев о наказании Соньки ничего не слыхал, но от вопросов удержался. Палач не был любопытен. Спрятал две рублевые ассигнации в кошелек и молча кивнул головой. Да и какая ему была разница – кто заступается за наказанного: сам ли, али кто другой…

А нынче вечером, чтобы не мучиться без сна, Сонька послала Шурку за водкой. Выпила с ней полштофа и легла спать.

Утром, отправившись на проверку, немного не дошла до канцелярии, поймала за рукав прохожего оборванца, сунула ему двугривенный, приказала:

– Я сейчас по лесной дороге в сторону Дуэ побегу, а ты к солдатикам сразу, понял? Побег, мол, открылся! Баба убежать хочет!

⁂

– Так куда ты направлялась, мадам Блювштейн? – рыгнув перегаром, осведомился смотритель Александровской тюрьмы Тирбах у Соньки, когда двое солдат караульной службы привели ее в канцелярию.

– Кукушку послушать решила! – дерзко улыбнулась Сонька. – А что, другим можно, а мне нет?

Тирбах от такой наглости даже икнул.

– Пятнадцать плетей! – присудил он.

И тут же сел писать докладную на имя его высокопревосходительства генерал-губернатора: по существующему порядку, наказание плетью утверждать должен был тот самолично.

– А пока, арестованная Блювштейн, пока в «холодную» отправляйся, до завтрева!

⁂

Так Сонька и рассчитывала: ночка в карцере, утром выпорют, потом в лазарет недельки на две. В лазарете она Богданова обработает, и выйдут они оттуда вместе, сожителями. Рядом с Богдановым она будет в безопасности: побоятся варнаки с ненормальным убийцей связываться. А потом поглядим, что будет. До следующего богдановского приступа она успеет верную дорожку с острова нащупать! И всех с носом оставит! Только и видели ее тут со «сламом»!

Однако случилось непредвиденное – то, что Сонька в своих планах не учла. Легко утвердив наказание плетьми за попытку побега, его высокопревосходительство подумал, побарабанил пальцами по столу и вызвал к себе вице-губернатора фон Бунге и смотрителей Александровской и Дуйской тюрем.

– Господа хорошие… Кажется, именно эта особа была под большим подозрением в двух последних убийствах с ограблениями?

– Она, она, ваше высокопревосходительство! – зачастил Тирбах под одобрительные кивки присутствующих. – Доказать только не смогли, к сожалению! А так – голову на отсечение даю – без нее не обошлось!

Ляпунов покосился на фон Бунге – тот неопределенно пожал плечами.

– Значит, так решим! – губернатор добавил к своей резолюции о плетях пару строк, поставил размашистую подпись. – Утвердить наказание за попытку побега в виде пятнадцати плетей – одно. Второе: ради спокойствия местного народонаселения назначить Софье Блювштейн три года содержания под стражей, в кандалах! Чтобы неповадно, стало быть, и ей, и прочим было!

Сказано – сделано. Собравшиеся на следующее утро в канцелярии зрители с удовольствием глазели, как Комлев, сорвав с Соньки платье, влепил ей плетей. Каждый свист семихвостки в воздухе сопровождался комментариями и подбадриванием толпы:

– Чаво ты ее по жопе-то гладишь, Комлев?

– Режь от плеча!

– Как оно, бабочка?

Улюлюканье и подбадривающие возгласы стихли, когда Сонька, встав с «кобылы» и без особого стеснения прилюдно и, не спеша одевшись, приготовилась направиться в лазарет. Однако ее остановили. По знаку Тирбаха писарь выскочил в коридор и привел кузнеца с подручным, которые принесли походную наковальню. Опешившую Соньку усадили на пол, двое караульных сели ей на ноги, чтобы не брыкалась. Еще пара ухватила за плечи и за горло. Несколько ударов молотом сотрясли пол в канцелярии, и вот уже Сонька закована в браслеты. А Тирбах, подкручивая усы, огласил приговор губернатора полностью: три года одиночки в кандалах!

– Что же вы делаете, люди! – закричала Сонька. – Я ж и бежала-то понарошку, от варнаков спасалась!

В отчаянии она попыталась выкрутить руки из кандалов – но кузнец был догадлив, браслеты специальные подобрал. Только руки себе Сонька и раскровянила…

– Увести арестованную в одиночку! – скомандовал Тирбах. – За дерзость и неповиновение – первые три дня на хлеб и воду! Исполнять!

Первые два дня Сонька не спала, не ела, билась в камере пойманной птицей, стучала в двери и стены кандалами, требовала доктора. Доктор явился, осмотрел исхлестанную спину, повреждения кожи счел незначительными. На первый раз помазал ей спину какой-то едкой мазью сам, потом обещал присылать фельдшера.

Через неделю Сонька смирилась, через две, выпросив бумагу и карандаш, написала слезливую жалобу губернатору и заодно умолила караульного отнести записку Шурке-Гренадерше. Страшную казнь обещала ей, если та покажет кому-то место, где хворост ломала.

Караульный к Шурке не пошел, а отдал записку надзирателю. А тот, ничего не поняв, скомкал ее и выбросил в уборную…

⁂

Недели тянулись, складывались в совсем уж длинные месяцы. Сонька писала покаянные обращения к губернатору, обещала исправиться и остепениться. Пробежав глазами первые две-три жалобы, Ляпунов на каждой написал отрицательную резолюцию. А на будущее сделал строгое внушение правителю канцелярии Марченко: избавить его от жалоб этой особы!

О Соньке стали постепенно забывать. Помнили о ней только фотограф, да тюремный персонал, нашедший в отзвуках былой славы аферистки европейского уровня источник заработка. Соньку стали иногда выводить из камеры и фотографировать «для истории» сценку заковки в кандалы. Фотографии по рублю за дюжину охотно раскупали заезжие посетители острова-каторги – моряки с торговых и военных судов, время от времени заходивших за углем в Дуэ. А когда она пробовала бунтовать и отказывалась выходить на съемку, ее начинали кормить одной соленой рыбой, без хлеба и воды.

Глава четырнадцатая

(лето 1904 г., Пост Александровский – Маока, о. Сахалин)

– Дозвольте войти? – Ландсберг сухо кивнул открывшему ему дверь японцу и поинтересовался: – Господин Берг дома? Принимает? Доложи: коммерсант Ландсберг!

Агасфер уже шел навстречу из глубины дома.

– И дома, и принимает. Особенно – старых друзей! Желаю здравствовать, Карл Христофорович. Проходите, дорогой друг!

Повысив голос, Агасфер крикнул:

– Ямада-сан, у нас гость! Приготовьте нам чаю! Или лучше кофе, Ландсберг? Не будь сейчас раннее утро, я предложил бы что-нибудь покрепче, конечно…

Мужчины пожали друг другу руки, уселись на диван. Ландсберг с любопытством оглядел почти спартанскую обстановку квартиры, занимаемой Агасфером.

– Не отказался бы от чашки кофе, – решил он.

– Ямада-сан, нам кофе, пожалуйста! – тут же отозвался Агасфер. – Ну, рассказывайте, что новенького в мире, Карл Христофорович! После удовлетворения моего прошения об отставке губернатор почти потерял ко мне интерес и уже не раз дал мне понять, что посещение статским лицом «ставки островного главнокомандования» нежелательно. А вы у нас теперь человек мобилизованный, военный, имеете под началом целую дружину!

– Шутить изволите, Берг? – хмыкнул Ландсберг. – Мобилизовать-то меня мобилизовали, однако без присвоения военного чина! Я единственный гражданский начальник саперной дружины! Представляете нонсенс? Не командир, а начальник! Впрочем, все это ерунда.

Ландсберг вынул из кармана большой конверт с клубком телеграфных лент и стал осторожно распутывать его.

– Я только что из телеграфной конторы, – пояснил он. – И захватил пару депеш, пришедших на ваше имя… Черт бы побрал этого бездельника-телеграфиста! Напялил вместо форменной почтовой военную фуражку с кокардой и делает вид, что занят решением стратегических задач обороны острова! Даже наклеить ленты на бланк не удосужился!.. Ага, вот, кажется, и кончик нашелся! Получите!

Агасфер с нетерпением вытянул две бумажные ленты, осторожно расправил их на столе.

– Малыш, слава богу, здоров. И Настенька тоже. Немножко беспокоится насчет путешествия – тут что-то военная цензура вычеркнула. В общем, скоро, по всей вероятности, увидимся!

– А я, мой друг, только позавчера едва уговорил Ольгу Владимировну уехать с Георгием на материк, в Де-Кастри. Оттуда на почтовых или в нанятом экипаже они направятся во Владивосток, а там по железной дороге в Петербург. Кстати, супруга передает вам привет и заверения в том, что будет молиться за благополучие вашей семьи, Берг!

Японец принес кофе и с поклоном удалился.

– Я был вчера на пристани, тоже хотел попрощаться с Ольгой Владимировной, но, к сожалению, пришел поздновато: она уже была на борту парохода, а вы разговаривали с какой-то дамой в инвалидном кресле. И я, не желая мешать вам, не стал подходить.

Ландсберг остро взглянул на собеседника, отхлебнул кофе и постарался перевести разговор на другую тему:

– Не знаю, как насчет всего остального, но кофе варить ваш японец умеет! Кстати, вы забираете его в Маоку?

– А куда его девать? – резонно спросил Агасфер, отметив для себя этот поспешный перевод разговора. – Оставить здесь, чтобы его арестовали как японского шпиона?

– А он не шпион?

– Послушайте, друг мой! Мы знакомы с вами два года. Вполне достаточно для того, чтобы доверять друг другу. Уверяю: я привез с собой учителя японского языка, не более! Он и на улицу-то почти не выходит, если не считать утренних походов на базар за свежей рыбой и какими-то травами!

– Ладно, бог с ним, с вашим японцем. Вернемся к вашей семье: Берг, друг мой, видит бог, я никогда не лез к вам в душу, хотя порой очень хотелось, – усмехнулся Ландсберг. – Однако ваше решение перевезти на остров супругу с дитем в то время, когда все, кто может, бегут отсюда – выглядит более чем странно!

Агасфер поперхнулся кофе. Однако ему удалось, кашляя, благополучно поставить чашку на столик. Он укоризненно поглядел на гостя:

– Карл Христофорович, вы-то из меня почто душу тянете? – взмолился он. – Что тут странного? Война с Японией началась три месяца назад. Под Порт-Артуром идут ожесточенные бои. Железнодорожное сообщение между крепостью и Дальним прервано. Думаю, Порт-Артур обречен, и максимум через несколько месяцев он будет, увы, сдан врагу. Япония, считай, добилась, чего хотела, и не удивлюсь, если вскоре начнет предлагать России мир. Скажите, пожалуйста, зачем им Сахалин?

– Я мог бы ответить тремя словами, дружище: рыба, уголь и лес! Но есть и еще одно обстоятельство, самое важное! Хоть у меня в доме и не живут японцы, я хорошо знаю их национальные амбиции, Берг! Вот скажите мне, друг мой, для чего вообще ведутся войны?

– В основном, за новые территории, – Агасфер снова потянулся к своей чашке. – Но Япония уже получила Ляодунский полуостров, выгнала Россию из Маньчжурии. Нешто им мало?

– Берг, неужели вы столь наивны? Япония пока не выиграла у России новых территорий, а отбила свое, уже отвоеванное! Народ в стране до предела милитаризован. Он не простит армии и правительству такое вот, вничью, окончание войны! Притом у них никакой надежды на контрибуции! Россия никогда и никому в своей истории не платила контрибуций! И в Японии знают это! Сахалин, я уверен – их последняя ставка в этой войне!

Агасфер внимательно поглядел на гостя, подумав: если бы Ландсберг знал, что именно из-за расчетов на воинственность Японии он и торчит на острове столь долго! И что если его собственные контраргументы в пользу «ненужности» Сахалина для агрессивного соседа окажутся в конечном итоге верными – значит, он просто потерял это время…

– Ладно! – вздохнул он. – Что сделано, то сделано! Решение принято, и надо его исполнять, вот и все! Кстати, Ландсберг, не подскажете: как мне самому-то попасть нынче в Маоку? Ляпунов в последнее время холоден, и я, боясь получить отказ, просто не решаюсь снова просить у него катер.

– У одного моего знакомого в Де-Кастри есть личный паровой катер, если только его уже не мобилизовали для военных нужд. Хотите – узнаю? Но если получится с катером – на меня как на лоцмана на сей раз не рассчитывайте. Уж я-то точно мобилизован. И мое двух-трехдневное отсутствие могут счесть дезертирством!

– Боже упаси, не надо таких жертв, дружище!

Ландсберг встал, чтобы откланяться.

– Будет скучно – милости просим! А если вам вдруг срочно придется уезжать – не забудьте попрощаться, Берг.

⁂

– Признаться, Георгий Филиппович, я все чаще и чаще ловлю себя на мысли о том, что волею судеб очутился на этаком новом необитаемом острове! – Агасфер налил себе вторую чашку кофе.

Хозяин фактории Демби вынырнул из-за газеты трехмесячной давности, спустил очки на кончик носа и с доброй насмешкой уставился на собеседника.

– Необитаемый остров? Вы считаете необитаемым клочок земли, на котором живет почти 40 человек? И кто же тут, по-вашему, Робинзон? Кто Пятница? И кто, черт побери, в таком случае остальные три с лишним десятка человек?

– Ну зачем понимать все буквально? – усмехнулся Агасфер. – Я имею в виду вовсе не количество здешних обитателей, а сам способ нашего существования! Никакой связи с внешним миром, никаких новостей… По территории бродит парочка почти одомашненных косуль – этих будем считать заменой робинзоновского попугая. Мимо бухты почти ежедневно проходит два-три корабля, и многие уже приветствуют нас гудками как старых знакомых. Каждый занимается своим делом – если, конечно, не считать трех надзирателей, которые, похоже, забыли о своих должностных обязанностях и мирно работают рядом с теми, кого должны охранять.

– А к чему их охранять и пересчитывать, если арестантов палкой с фактории не выгонишь? – пожал плечами Демби. – Они работают так же, как и нанятые мной вольные рабочие, получают те же деньги… И надзиратели, в конце концов, попросились в цех нашей фабрики: к чему слоняться целыми днями без дела, если можно заработать тугую копеечку?

– А что вы думаете о финале нынешней японской авантюры? – неожиданно спросил Агасфер. – Нынче уже конец июня 1904 года, а последние известия, которые мы имеем, – это серия позорных поражений России на суше и на море.

– А какое нам до этого дело, Михаил Карлович? – буркнул из-за газеты хозяин фактории. – Если русское судоходство между Владивостоком и Николаевском не нарушено – стало быть, Владивосток японцами пока не взят. Война России и Японии – это не потасовка между католиками и протестантами в шотландском пабе: там можно примирить противников максимум за час. Откровенно говоря, меня больше беспокоит отсутствие каких-либо известий от нашего партнера из Приморья. У нас кончаются запасы баночной жести для консервов. И бензина для генераторной станции, питающей нашу фабрику, осталось на месяц-полтора. Яков Лазаревич умеет считать, и должен предвидеть все это.

– А завтра-послезавтра мы должны будем остановить одну из производственных линий, снять с нее рабочих и бросить все силы на строительство второго складского помещения для готовой продукции, – кивнул Агасфер. – Мы затоварились консервами, которыми, похоже, никто на свете не интересуется. Один из складов забит ими под самую крышу! Самое бы время выбросить на рынок наши консервы и поглядеть, есть ли на них спрос. Это тоже должен был взять на себя господин Семенов, наш партнер.

– Не забывайте, что через пару недель начнется рунный ход красной рыбы, которую тоже надо кому-то ловить и обрабатывать для производства. – Демби скомкал старую газету и швырнул ее в угол. – А о сезонных рабочих не слыхать! Черт побери, Михаил Карлович, вы умеете заражать пессимизмом! Лучше поговорите с вашей благоверной! Если уж она не бунтует по поводу нашего робинзонства, то все остальные наши проблемы – пустяки!

Агасфер перехватил свою Настеньку на полпути к «ферме» – так тут именовали небольшой скотный двор с пятью-шестью десятками кур, небольшим гусиным стадом, а самое главное – с тремя дойными козами. Без их молока обеспечить питание маленького сынишки Насти и Агасфера было бы неразрешимой проблемой.

Направляясь навстречу Настеньке, Агасфер отметил, что вертикальная морщинка между бровями на лице супруги получила постоянную «прописку». И что за последние недели ее лоб перестал разглаживаться. Берг понимал супругу: не дай Бог, приболеет малыш – а младенцы на это способны в любую минуту – это станет огромной проблемой. Ведь ближайший к фактории детский доктор находится во Владивостоке!

– Доброе утро, милая! – Агасфер прикоснулся губами к виску супруги. – Ну, как там поживает наш Андрей Михайлович?

Настя кивнула в ответ, неопределенно пожала плечами:

– Плачет чаще обычного – ты же знаешь! Наверное, зубки первые скоро полезут…

– Настенька, надо еще немножко потерпеть! – не дожидаясь упреков, заторопился Агасфер. – Я думаю, что все определится в ближайший месяц. Ну, максимум, в полтора. Если бы ты знала, как я раскаиваюсь в том, что завез тебя с сынишкой в эту глухомань! Но мы же с тобой предвидели все это, не так ли?

– Мишенька, да я нисколечко не сержусь на тебя! – Настя обняла мужа, прижалась головой к его плечу. – Но очень уж долго все решается! А больше всего меня гнетет неизвестность: никто не может сказать, когда все это кончится?! Сегодня у нас что?

– Нынче 22 июня, – вздохнул Агасфер. – Я просто уверен, что все скоро кончится!

⁂

Ни сам Агасфер, ни кто другой на фактории в бухте Беллинсгаузена не мог, разумеется, предвидеть, что очень скоро, в 9 часов утра 22 июня 1905 года, на юге Сахалина будут уже вовсю грохотать артиллерийские залпы. А рейд Дуэ будет заполнен кораблями подошедшей с острова Хоккайдо военной эскадры с дивизией генерал-лейтенанта Харагучи. Пока же лишь рыбаки с фактории, ежедневно выходящие в море на баркасах, чтобы не пропустить начало рунного хода рыбы, обратили внимание на то, что Татарский пролив стал необычайно пустынным.

Пока Агасфер и Демби ломали головы над причиной внезапного прекращения судоходства в проливе, японские войска, захватив Квантунский полуостров, перерезали железнодорожное сообщение с Порт-Артуром и планомерно вели подготовку к его полномасштабной осаде. Вторая Тихоокеанская эскадра еще достраивалась на далеких западных верфях…

⁂

Девятого июля отошедший от причала фактории утром в море рыбацкий баркас вдруг развернулся и вновь устремился к причалу.

– С юга подходят три шхуны, – доложили рыбаки.

Все население фактории высыпало на берег. С кораблей тоже заметили и удобную бухту, и толпу людей на берегу. Одна из шхун под российским флагом, заложив крутой вираж, направилась к берегу. Однако осторожный Демби, подозревая японскую провокацию, велел людям покинуть причал. Женщин и нескольких детей под охраной охотников на всякий случай отправили на заимку.

Однако шхуны оказались русскими. Командовал экспедицией, как выяснилось, полковник Арцишевский. С Демби начальник обороны Южного Сахалина оказался знаком, тот представил ему своего молодого компаньона. Узнав, что Берг не столь давно исполнял должность чиновника для особых поручений при генерале Ляпунове, Иосиф Арцишевский скинул значительную долю начальственной напыщенности и, не особо чинясь, согласился позавтракать в узком кругу.

За столом, отставив четвертую пустую стопку виски из запасов Демби, полковник позволил себе расстегнуть китель и, доверительно понизив голос, сообщил цель экспедиции. Выполняя план командования по подготовке к возможной атаке японцев на Сахалин, было принято решение о создании в тайге замаскированных схронов для снабжения партизанских отрядов.

– Партизанских отрядов? – поначалу не понял Демби.

– Только это военная тайна! – приложил палец к губам Арцишевский. – Говорю об этом только вам, и больше никому! Поможете подыскать в тайге пару-тройку подходящих мест для обустройства тайников?

– Каким они должны отвечать условиям? – деловито поинтересовался Агасфер.

– Не далее версты полутора от побережья, глухое и в то же время легко узнаваемое место, одинаково доступное в случае нужды как летом, так и в зимнее время.

– Ну, Иосиф Алоизович, тут мы вам с Георгием Филипповичем плохие подсказчики, – покачал головой Агасфер. – Дадим вам пару охотников в проводники, они тут всю тайгу насквозь знают. И места нужные укажут… А мы с господином Демби подкинем для ваших тайников консервов! Подкинем, Георгий Филиппович?

Демби молча кивнул.

– Только этих проводников, господа, я буду вынужден с собой забрать, во избежание разглашения военной тайны! – значительно поднял палец полковник.

Военной тайны, впрочем, не получилось. Когда хозяева и гость покончили с затянувшимся завтраком и вышли на поляну перед факторией, солдаты, смешавшись с местными обитателями, азартно обсуждали места оборудования тайников.

– Только вы уж, братцы, шибко далеко от берега мест не указывайте, – просили солдаты. – Нам же на горбу своем все это добро таскать придется!

Пряча улыбку, Агасфер подозвал двух охотников, поставил перед ними задачу. Однако, заметив в толпе своего японского учителя, Ямаду, улыбаться тут же перестал. Вот ему-то схроны для будущих партизанских отрядов знать было совсем не обязательно! Подойдя к нему, он коротко поклонился и предложил прямо сейчас позаниматься языком.

Если японец и понял, что его желают изолировать, то виду не подал. Поклонившись в ответ, он заявил, что будет готов через две-три минуты.

Отправив вместе с охотниками для выбора схронов своих помощников, Арцишевский после обильного завтрака выразил желание вздремнуть. Демби тут же предложил ему койку в гостевой комнате фактории.

⁂

– Позволю себе заметить, что вы сегодня были не слишком внимательны и сосредоточены при повторении давно пройденного нами материала, – заметил японец, возвращая Агасферу исписанные иероглифами листы бумаги.

Коротко глянув на бумагу – сплошь в отчеркнутых красным карандашом ошибках, Агасфер поднял на собеседника взгляд.

– Да, сенсей, сегодня, видимо, не мой день! – улыбнулся он.

– Позволю себе задать вам прямой вопрос, господин Берг: вы назначили этот внеочередной урок лишь затем, чтобы я не увязался за солдатами в тайгу и не узнал место тайников с оружием и продовольствием?

– Вы не ошиблись, господин Ямада! – кивнул Агасфер.

– Неужели вы внезапно изменили свое решение со временем перейти на службу великой Японии, господин Берг?

У того был уже готовый ответ:

– Вовсе нет, господин Ямада! Дело в другом: заметив рядом японца, люди господина полковника Арцишевского непременно озаботились бы наличием на фактории человека из воюющей с Россией страны. Вас все равно отстранили бы от поиска мест для тайников, а заодно попал бы под подозрение и я. Чего доброго, полковник решил бы оборудовать схроны подальше отсюда.

Японец немного подумал, потом коротко, не вставая с места, поклонился:

– В вашем рассуждении есть логика, господин барон. Простите мое невольное подозрение. Я не сомневаюсь, что когда команда полковника Арцишевского закончит свои дела здесь и отправится дальше, вам нетрудно будет выяснить у охотников точные места расположения схронов и показать их мне. Я не ошибаюсь, господин Берг?

– Не ошибаетесь, – поклонился в ответ Агасфер. – В свое время вы будете знать всё.

Расставшись с Ямадой, Агасфер поспешил к Демби. Надо было посоветоваться: вопрос японца посеял в его душе тревогу. Выслушав Агасфера, Демби кивнул:

– Ваши опасения разделяю, – тем более что ваш японец с самого начала мне сильно не понравился. А если тут вдруг объявятся его соотечественники? Кстати, а вы заглядывали в его дорожный мешок, барон?

– Георгий Филиппович! До сего дня у меня не было повода, слово чести!

– Понимаю… Ладно, при первой возможности все же заглянем в его мешок.

После отъезда экспедиции Арцишевского Ямада вел себя как обычно: либо сидел на берегу с удочкой, либо запирался в своей комнате. Однако уже на второй день Демби незаметно отозвал Агасфера в сторонку.

– Сегодня ваш Ямада с охотником Жердяевым идет к схронам, – буркнул шотландец. – Сказал, что по вашему поручению должен проверить – достаточно ли тщательно замаскированы подходы к тайникам. Посулил охотнику водки. Когда они уйдут, мне скажут…

– Спасибо, Георгий Филиппович. Комнату Ямады пойдем проверять вместе.

⁂

– Что ж… Все, кроме этого саквояжа, – обычная ерунда. А тут замочек сложный!

Осмотрев замок саквояжа, Агасфер не согласился со старым шотландцем: замок был достаточно примитивным. Когда-то давно, в Петербурге, сыщик Медников и слесарь Тимоха учили его разбираться и с более сложными замками.

Стянув наполовину перчатку с протеза, Агасфер извлек из незаметного гнезда тонкую стальную пластинку – отмычку. Сунул ее в щель замка саквояжа, повернул и покачал – замок послушно щелкнул. Шотландец поднял брови:

– Черт побери, недаром вы на каторге столько времени провели! Злодеи вас многому научили, – хмыкнул он.

– Не злодеи и не на Сахалине, Георгий Филиппович. – Агасфер раскрыл саквояж и вытряхнул на кровать его содержимое.

Переглянулся с шотландцем: в саквояже, помимо дорожных мелочей, оказался пистолет неизвестной Агасферу системы и офицерская книжка, в которой Агасфер с трудом, но все же разобрал подлинное имя своего учителя.

Демби смотрел на Агасфера с неопределенным выражением лица. А тот и сам несколько растерялся: не сомневаясь, что японец приставлен к нему не случайно, такого он все же не ожидал.

– Будем думать! – только и нашелся что сказать Агасфер, старательно укладывая содержимое саквояжа на место.

Расставшись с Демби, Агасфер направился в свою комнату, и, не раздеваясь, повалился на кровать. Закинул руки за голову и принялся размышлять. Думал он долго.

По заданию Разведывательного отделения Генерального штаба все время после поспешного отбытия из Петербурга Агасфер готовился жить среди японцев. Жить и, как всякий разведчик в глубоком тылу, наносить противнику ущерб. Узнавать и передавать на родину вражеские секреты. Он каждый день, каждую минуту готовился рисковать не только своей жизнью, но и жизнью своей Настеньки, а теперь еще и сына, Андрюшеньки. Нынче эта далекая неопределенность становилась реальностью.

Доверие врага нужно заслужить – а это никогда не было простым делом. «Запродавшись» по заданию своего руководства японскому резиденту еще в Иркутске, Агасфер, по сути, провалил все его приказы и поручения. Определив предателей в штабе командующего округом генерала Горемыкина, он не стал рекомендовать их японской резидентуре для вербовки. Не смог переступить через себя и жить с ощущением того, что по его воле и с его благословения предатели начали бы зарабатывать свои сребреники. Владивостокский японский резидент, называющий себя Танакой, во время встречи достаточно прозрачно намекнул ему, что догадывается об истинной причине «неудач и ошибок» Берга.

Агасфер знал, что если ему удастся попасть в Японию, то впереди его ждут многочисленные проверки на лояльность, тотальная слежка и наблюдение за каждым его шагом. Новые шефы будут скрупулезно оценивать и результативность нового агента.

Бергу доводилось слышать, что русская «охранка» ради внедрения в ряды политических противников своего агента изредка, но все же допускала крайние меры. Чтобы заслужить доверие будущих «товарищей», агентам разрешали осуществлять террористические акты и устранять порой довольно значительных персон.

Здесь, чтобы заработать «очки» на своей лояльности, ему просто ничего не надо было предпринимать. Ямада, найдя в тайге тайники, либо приведет в негодность оружие и провиант сам, либо со временем укажет схроны своим соотечественникам. Это было для Агасфера неприемлемым. И значит, у него оставался один-единственный выход.

Тяжело поднявшись, он взял ключ от закрытого до лучших времен фабричного цеха. Зашел в сумрачное помещение, огляделся: пожалуй, больше всего для последнего разговора с Ямадой подойдет конторка табельщика… Он сунул заряженный и со снятым предохранителем пистолет в верхний ящик стола, прикрыл его листом бумаги.

По молчаливому соглашению с Демби, Агасфер еще несколько дней назад организовал охрану территории фактории – сразу после визита команды Арцишевского. Он определил посты ближней и дальней охраны, составил график караулов, собрал весь мужской состав фактории и ознакомил рабочих, каторжников и их немногочисленную охрану с новой инструкцией.

Внешняя охрана лагеря была усилена: теперь заступали на караул не по двое, как раньше, а по трое – третий человек выполнял функции связного, и в случае появления вблизи японских разведчиков должен был немедленно поднять по тревоге дежурного по лагерю. О том, что вражеские лазутчики уже появились на острове и активно собирают нужную японскому командованию информацию, сообщил Арцишевский.

В случае неожиданного, но вполне допускаемого появления японских разведчиков вблизи фактории и во избежание возможных конфликтов с ними, караульным было категорически запрещено оказывать им даже малейшее сопротивление.

– Это в ваших же интересах! – внушал Агасфер недовольным караульным. – Судя по всему, японцы рассматривают партизан и народное ополчение не как полноценных противников, на которых распространяются правила ведения войны, а как бандитов, которых они в случае малейшего сопротивления безжалостно уничтожают. У них не должно быть сомнения в том, что мы – мирные рыбаки и фабричные рабочие.

Помолчав, он закончил:

– Я не буду задерживать тех, кто посчитает своим долгом бороться с врагом в открытую и вступит в одну из формируемых нынче дружин ополченцев, о которых говорил полковник. Это, в первую очередь, касается ссыльнокаторжных. Как вы знаете, для ополченцев из их числа царским манифестом оглашены немалые льготы. Дружинникам сильно сокращаются сроки назначенного им наказания – вплоть до полного помилования. Но прошу иметь в виду, что для японцев вы продолжаете оставаться арестантами, то есть бандитами, без малейших шансов попасть, в случае чего, в число военнопленных. Подумайте обо всем этом, господа, нынче же. Посоветуйтесь со своими товарищами. Каким бы ни было ваше решение, оно будет принято мной и господином Демби с пониманием.

Записаться в ополчение выразили желание шесть человек – двое ссыльнокаторжных и четверо вольных рабочих. Отговаривать и задерживать их, как и говорил Агасфер, никто не стал. Припасы и продовольствие для них погрузили в один из выделенных Демби баркасов. Там, где рельеф береговой линии позволял, баркас предполагалось тянуть на прочной веревке с берега.

Провожать товарищей, уходящих в Дуэ и Александровск, вышел почти весь персонал фактории. Мужчины махали вслед уходящим шапками, давали советы и наставления. Немногочисленные женщины, все, как одна, закусили уголки платков и тихо плакали.

И вот последний ополченец исчез в мелколесье. Постояв немного, провожающие повернулись и зашагали обратно к фактории.

– Господин Ямада, у меня есть к вам весьма серьезный разговор! – Агасфер тронул японца за рукав. – Думаю, что в конторе фабрики нам никто не помешает.

Тот молча поклонился и последовал за Агасфером своим обычным упругим шагом.

У дверей цеха Агасфер снял с гвоздя ключ, отпер дверь и, пропустив японца, запер дверь изнутри.

– Не хочу, чтобы нам кто-нибудь помешал, – объяснил он.

Пройдя в конторку, он уселся за стол, жестом предложив Ямаде сесть напротив. Оттягивая начало разговора, Агасфер перебрал и выровнял лежащие на столе бумаги, часть их спрятал в ящик стола, не задвинув его при этом. Одновременно он убедился, что маузер по-прежнему на месте.

– Господин Ямада, нынешняя война, к сожалению, развела нас с вами по разные стороны баррикады, – начал он. – Целый год мы прожили с вами под одной крышей – и в Александровске, и здесь, на фактории. Мы не стали друзьями за это время. Более того, я не могу сказать, что за прошедшее время больше узнал о вас. Но вы очень старались научить меня японскому языку, и я глубоко благодарен вам за это.

Ямада снова молча поклонился, не вставая со стула и не сводя с Агасфера глаз.

– Ваша вчерашняя вылазка к тайнику для будущих партизан вынуждает задать вам несколько вопросов. Не скрою, господин Ямада, кое-что я хотел узнать от вас и раньше. Тем более что военные действия между нашими странами не дают нам возможность и далее играть в молчанку. Вы согласны, Ямада-сан?

– Спрашивайте, господин Берг! – поклонился японец. – Если смогу, я отвечу на ваши вопросы.

– Совершенно очевидно, что вы – не просто учитель языка. И я не нанимал вас также в качестве домоправителя и телохранителя. Вас приставил ко мне человек, называющий себя господином Коити Танака, который, насколько я понимаю, является если не резидентом японской разведки во Владивостоке, то одним из руководителей этой резидентуры. Скажите, пожалуйста, Ямада-сан, какие функции на вас возложены?

Ямада, как будто он готовился к подобному разговору, ответил немедленно:

– Я всего лишь маленькая фигура в большой игре, господин Берг. Не знаю, как заведено в русской разведке, но в нашей рядовые «пешки» знают только то, что им положено знать. Что касается вас, то я обязан был как можно лучше обучить вас японскому языку, а также принять все возможные меры, чтобы вы остались целы и невредимы до часа икс. Также мне было поручено наблюдать за вами, и в случае перемены ваших настроений и потери лояльности к Японии, или в случае вашего прямого предательства интересов моей страны уничтожить вас. В свое время я должен передать вам задание моего руководства и проследить, чтобы оно было выполнено точно и в срок. Это все.

– Что ж, благодарю за откровенность. Поскольку мы с вами сейчас сидим и мирно беседуем, необходимости устранить меня у вас не возникло, господин Ямада. Я не поспешил, разумеется, признаться русским властям, что подписал обязательство работать на великую Японию. И не получил за минувший год ни одного задания от вашего начальства. С этим вопросом все ясно. Теперь давайте поговорим о том, что вы делали возле тайника в тайге – или что намеревались сделать…

Агасфер словно машинально сунул руку в ящик стола, достал оттуда коробку папирос, повертел ее перед глазами и небрежно бросил обратно в стол. Так учил его в свое время его старый друг и начальник Лавров: если хочешь неожиданно для врага вынуть оружие, приучи его к тому, что ты часто опускаешь руку туда, где оно лежит. Но достаешь оттуда (из кармана, стола и т. д.) безобидные предметы.

Доставая папиросы, Агасфер краем глаза наблюдал за реакцией японца – тот явно напрягся, однако не вскочил с места, даже не пошевелился.

Однако Агасфер хорошо помнил мгновенную реакцию Ямады в ночной схватке с проходимцами, когда тот провожал его на пристань поста Дуэ. И поэтому посчитал, что время для главного вопроса и разоблачения еще не настало.

«Надо, чтобы японец привык, что я постоянно запускаю руку в этот ящик», – подумал он и сказал:

– Наши люди сжились с вами. Они не видят в вас врага. Однако меня удивило то, что вчера вы фактически рискнули раскрыться перед охотником Жердяевым. Он проводил вас к тайнику. После этого Жердяева никто не видел. Вы убили его?

– А вы как полагаете, господин Берг?

– Мне понятны ваши чувства, Ямада-сан! – Агасфер снова достал папиросы и даже понюхал пачку – перед тем, как бросить обратно в ящик стола. – Рискну предположить, что вы решили уничтожать эту «шваль» Жердяева лишь потому, что чувствуете приближение своего часа.

– У японцев есть поговорка, точный смысл которой можно перевести примерно так: хитрость и предусмотрительность может помочь даже одному воину справиться с пятью дюжинами врагов. Могу сообщить вам, что шестеро добровольцев, которых вы и старый шотландец Демби благословили записаться в добровольцы и отпустили, никогда не будут сражаться с японцами! Я отравил продукты, которые они взяли с собой.

– Вот оно что… Жаль, что я не догадался о ваших подлых замыслах раньше! Но теперь уже поздно, полагаю…

– Господин Берг! Я присягал своему императору на верность и не имею права бездействовать в отношении тех, кто представляет для его солдат даже небольшую угрозу!

– Благодарю за откровенность… А ведь вы, господин Ямада, жили здесь с этими людьми долгое время, ели с ними за одним столом…

Ямада упрямо наклонил голову:

– Это вопрос морали, господин Берг. Он несравним с кодексом чести японского солдата, принимавшего присягу императору. После нашего нынешнего откровенного разговора я уже не могу, к сожалению, гарантировать безопасность для вас и вашей семьи. Не могу – потому что вижу, что в вас ошиблись! Вы не друг великой Японии!

В каморке наступило тягостное молчание. Прервал его снова японец.

– Вы меня удивляете, господин Берг! – Он выпрямился на стуле и даже закинул ногу на ногу. – Почему вас волнует судьба шести бесполезных для Японии отщепенцев, а не ваша судьба?

– Потому, что они – русские! Мои соотечественники, мои товарищи!

– Долг – превыше всего! – напыщенно произнес японец, бросив короткий взгляд на коробочку, которую однорукий варвар, явно нервничая, не выпускал из пальцев и снова сунул в ящик стола.

– Значит, вы без жалости убили Жердяева, а еще раньше отравили продукты! – рука Агасфера плотно обхватила рукоятку маузера. – И видимо, лейтенант Такахаси Каору считает это цивилизованным способом ведения войны?

– Вот как! – услыхав свое настоящее имя, японец впервые удивился. – Вы и в мой саквояж успели залезть, господин барон? Мне придется переписать кое-что из вашей характеристики…

Закончить японец не успел: прогремели выстрелы. Агасфер стрелял в него, не вынимая пистолета из ящика стола. Три пули, попавшие в левое предплечье и грудь, отбросили японца назад. Однако, даже будучи серьезно раненым, он не потерял самообладания. Падая, японец успел вытащить откуда-то из-за воротника нечто похожее на стальную звезду с ладонь величиной и попытался метнуть ее в Агасфера. Но тот уже вскочил на ноги с маузером в руке. Четвертая пуля вошла Ямаде в левый глаз, и боевая четырехлепестковая звезда «сюрикен» упала на стол перед Агасфером.

Агасфер присел на корточки и, положив дымящийся маузер на пол, пощупал сонную артерию на шее японца. Затем выпрямился, закрыл дверь в конторку, вышел из цеха и быстрым шагом направился к Демби, неся в руке «сюрикен».

Опустив подробности, он сообщил ему главное: продукты, которыми фактория снабдила добровольцев, отравлены. А японца он был вынужден застрелить.

– Георгий Филиппович, надо срочно посылать гонца вслед за отрядом! Кого-нибудь из охотников, я думаю…

– Вчера вечером и сегодня утром я глаз не спускал с вашего японца, – пыхнул трубочкой Демби. – И выходит, совершенно напрасно! Он действительно помогал таскать мешки с мукой и упакованное мясо к баркасу. Чертов самурай! Насчет гонца вы правы: отряд надо попытаться догнать… Я отправлю Борзенко, он мужик проворный и хорошо знает местность. Действуем!

Ретроспектива 14

(зима 1894 г., о. Сахалин)

Загремел дверной замок, послышалось недовольное бормотанье вертухая. Завизжав обледенелыми петлями, дверь камеры широко распахнулась. Сонька Золотая Ручка, не открывая глаз, поглубже зарылась в постеленное на нарах тряпье, натянула тулуп до самого носа, пытаясь согреть дыханием охватывающие запястья браслеты кандалов. Но браслеты были тяжелы[110], одиночная камера почти не отапливалась, и холод от металла оков проникал в кровь, вызывая дрожь во всем теле…

Клубы морозного воздуха мгновенно заполнили маленькую камеру, вытесняя жалкие остатки тепла, скопившиеся с вечера. Не вылезая из-под тулупа, Сонька грубо, по-мужски выругалась:

– Чего надо, мать твою так и раз эдак? Дома, небось, дверь зимой прикрываешь, начальничек сраный! Опять фотографироваться? Шоб вы все подавились этим аппаратом, как я вашей пайкой!

Надзиратель хихикнул:

– Арестованная Блювштейн, на выход! С вещами, в канцелярию – марш!

– Куда меня переводят? – Сонька по-прежнему лежала неподвижно.

– Там скажут, не задерживай! Али хворостину взять, чтобы пошевеливалась?! – пригрозил надзиратель.

– Шоб вам всем сдохнуть, а тебе первому! – Сонька с кряхтением стала выбираться из своего теплого гнезда. Надела поверх двух платьев и халата с бубновым тузом – все это она не снимала с осени – тулуп. Потуже замоталась в него, подняла воротник и неверными шагами пошла к выходу.

В тюремной канцелярии навстречу ей поднялся незнакомый чиновник. Остановил жестом Соньку, кивнул куда-то в сторону:

– Сначала к кузнецу, мадам!

Повернувшись, она увидела кузнеца. Сколько раз этот же кузнец вместе с ней принимал участие в фотографировании…

– Тулуп снимай и садись, кума, на пол! – весело поприветствовал ее кузнец. – Сымать сейчас твое «украшение» стану. Солдат-то не надо звать, чтобы держали? Клади левую руку на наковальню!

Выбив зубилом и тяжелым молотком заклепку, кузнец велел переменить руку. Еще два удара – и вторая заклепка, зазвенев, отлетела на пол. Кузнец взял щипцы, слегка разогнул браслеты, и Сонька, наконец, вынула из них вялые, ставшие непослушными руки.

– Вставай, кума! Со свободкой тебя, как говорится! – кузнец легко поднял Соньку за шиворот, толкнул к столу начальства. – Спасибо хоть бы сказала…

Сонька рассматривала свои руки как нечто чужое, инородное, как сквозь сон слушала бубнеж незнакомого тюремщика:

– Арестованная Блювштейн, слушай внимательно: согласно распоряжению его высокопревосходительства Приамурского генерал-губернатора, генерала от инфантерии Гродекова и приказу по управлению островом Сахалин его высокопревосходительства губернатора Сахалина Ляпунова срок твоего заключения под стражу отменен с сего дня… Учитывая тяжесть понесенного наказания и глубокое раскаяние в содеянном, согласно жалобам и всеподданнейшим заявлениям вышеупомянутой Блювштейн, его высокопревосходительство губернатор Сахалина соизволил издать распоряжение за нумером… о досрочном перечислении ссыльнокаторжной Блювштейн в категорию ссыльнопоселенцев… Довести до сведения упомянутой Блювштейн, что при условии ее примерного поведения и отсутствия нарушений Уложения о наказаниях срок ее пребывания в упомянутой категории без права выезда с острова Сахалин может быть значительно сокращен. Выдать Софье Блювштейн полагающееся денежное довольствие за фактическое пребывание под стражей в размере 11 рублей 20 копеек. Подписано: губернатор острова Сахалин Ляпунов, правитель канцелярии военного губернатора Марченко… Ты все поняла, Блювштейн?

Помолчав, Сонька, не поднимая головы, глухо спросила:

– Я могу идти?

– Да-да, разумеется! Тока распишись – здесь и тута. Причитающееся тебе денежное довольствие, согласно этому распоряжению, получишь у артельщика канцелярии. Свободна, Блювштейн! Свободна, я тебе сказал! – повысил голос до крика тюремщик: – Пошла отсюда!

По улицам поста мела злая низовая поземка, искала в тряпье малейшую щелочку, чтобы забраться под одежду, застудить, заморозить человека…

Запахнув тулуп, обмотав голову тряпьем, сгибаясь под порывами ветра, Сонька не шла – ползла к Шурке-Гренадерше. Доковыляла, принялась стучать в дверь ногами в стоптанных «котах». Стучать пришлось долго, наконец, в сенях что-то громыхнуло, звякнуло.

– Кого там носит? – послышался Шуркин недовольный голос.

– Открывай, Шурка!

Загремели засовы, дверь приоткрылась, в щели показался моргающий Шуркин глаз и прядь седых волос.

– Носит вас… Иди своей дорогой, убогая! Самой жрать нечего, Бог подаст!

– Шурка! – Сонька из последних сил заколотила в доски правым кулачком – левая рука пугающе болталась как тряпка. – Это же я, Софья…

– Сонька? – Дверь приоткрылась пошире, затем и вовсе распахнулась. – Софочка Ивановна, Господи, а я тебя и не узнала! Заходи, заходи, родная! Совсем постарела, Господи! Не признала я тебя ведь поначалу – что тюрьма с человеком делает-то! Выпустили, никак?

– Выпустили, – Сонька протиснулась мимо все еще сомневающейся Шурки, хотела доковылять до табурета – не смогла, рухнула кулем на пол.

Охая и причитая, Гренадерша подняла Соньку, сняла с нее тулуп и тряпье, усадила, кинулась растапливать печь и греть воду.

– В баньку бы тебя, Софочка Ивановна! Дух от тебя тюремный, чижолый, аж задохнуться можно… Да где ж ее взять, баньку-то с травками? На соседней улице, у поселенца Ермилова банька есть – так без полтинничка не пустит, сквалыга! Ничо, я чичас воды нагрею, дома помоемся как смогем!

– Есть деньги… Возьми в тулупе узелок, выдали вспомоществование… за тюрьму с кандалами… Попроси, пусть Ермилов твой баньку истопит – может, отойду… И тулупчик подай – зябко мне, Шурка…

Продолжая причитать, Шурка цепко схватила деньги, сунула полтора рубля за пазуху, убежала. Велела ждать – будто Сонька куда-то уйти была сейчас способная! Так и продремала до прихода Гренадерши на табурете, закутавшись в тюремный тулуп.

Шурка скоро вернулась, затормошила Соньку, снова стала одевать да в тряпье кутать. Повела в баню.

Там пришлось подождать в теплом предбаннике, пока баня прокалится – Сонька не возражала и уснула, свернувшись в калачик в немыслимом после сырой камеры тепле.

Отмыла Шурка жиличку свою, отхлестала вениками таежными – березовым, хвойным, дубовым. Два раза на снег голую выводила – и снова в парную запихивала. Пошептавшись с Ермилихой, одолжила у нее самодельные санки, на которых та воду с родника возила. Погрузила на них закутанную до бровей спящую жиличку, увезла к себе. Заставила выпить кружку кедрового настоя на самогоне и уложила спать.

Утром Сонька проснулась, словно толкнул кто. Не то чтобы совсем здоровая, с ясной головой, слегка отошедшая от тюремной стылости. Попробовала посгибать руки – боли почти не чувствовалось, если не считать левой, по-прежнему вялой и словно чужой. И трясучка-лихоманка прошла, выбила ее вчера Шурка вениками да горячей водой. Хотела подняться – Шурка заглянула в комнату, не позволила: лежи, Софочка Ивановна! Не пришла еще твоя пора, успеешь, набегаешься… Спросила позволения денег на курочку да на телятину взять. Сонька денег дала, велела узнать – что в каторге творится? Знают ли там об ее, Сонькином, освобождении, не придут ли варнаки требовать то, что не успели отобрать?

Убежала Гренадерша, дав Соньке спокойно полежать да подумать.

Судя по поведению Шурки, «слам» в тайге был цел, не нашел его никто. А что? Наверняка не нашли – иначе по посту непременно пошли бы слухи. Сто пятьдесят тыщ – это не рублевка, найденная на рынке: подобрал, да пошел себе дальше. Ежели каторга опять на приступ пойдет, на зимнее время сослаться можно. Снегу в посту по колено, а в тайге – по пояс. Так что до лета вам, господа варнаки, ждать придется!

Плохо, что и самой до лета мучиться придется: не сходишь, не проверишь, душу не успокоишь. Найти-то Сонька свой «слам» хоть нынче найдет, потому как место для него выбрала приметное, на пригорке, где и снег неглубокий. Но не проверишь: следы дорогу к денежкам укажут! Если уж идти к тайнику – так только с тем, чтобы насовсем его оттуда забрать и в более надежное место перепрятать.

Похвалила себя Сонька и за то, что несколько маленьких нычек, что для жизни или на мелкие расходы надобны, она сразу от большой кучи отделила и спрятала так, что в любой день, как потребуются, дотянуться до них можно. Две, например, прямо в посту: в музее, возле которого скелет кита выставлен. И в лазарете, пока Сонька там пребывала, очень удобную нычку нашла. Ту, что в лазарете, сразу, к примеру, посетить можно.

За размышлениями, в тишине опять задремала Сонька: так на нее тепло хорошо протопленной избы подействовало.

Разбудила ее вернувшаяся Гренадерша. Новости Шурка принесла, кроме продуктов. Одну хорошую, другую – плохую. Рассказывала между делом, возясь у плиты с обедом. Сонька, как была в старенькой, еще дотюремной ночной рубашке, туда пришлепала, шаль только накинула, да валенки старенькие Шуркины обрезанные надела.

Хорошим было то, что «головка» каторжанская разбилась, поменялась за три года. Один варнак на «сменку» ушел, другого зарезали. В общем, забыла каторга пока про Соньку – куда как хорошо! Стало быть, тише воды, ниже травы себя вести надо, деньгами не швыряться – чтобы не вспомнил никто.

– А плохая новость, Шурка?

Плохим было то, что не сегодня-завтра должен заявиться в гости «жених» – Богданов. Даже сплюнула с досады Сонька: вот про кого бы ввек не вспоминать! Тогда, три года назад, хотела она Богдановым от каторжанских варнаков прикрыться. К доктору несколько раз ходила, наплела ему семь верст до небес про любовь, да про то, чтобы в сожители к ней ненормального убийцу выпустили.

По рассказам Шурки выходило, что выгнали Богданова из тюрьмы вскоре после того, как ее посадили. Выгнали, да и про нее, про Соньку, рассказали – как она его добивалась. На любовь Богданову было наплевать – он тут же какую-то бабу в сожительницы присмотрел. Но ведь нашлась и «добрая душа» какая-то, что про Сонькино богатство ему рассказала. А Богданов, хоть и ненормальный, но денежку очень даже любил. Особенно денежку большую. Вот и передали Шурке-Гренадерше, что в кабаках – и по пьяной лавочке, и по трезвости, не раз Богданов похвалялся, что ждет не дождется бога-а тенькую бабенку с «агромадным “сламом”». И что бабенка та сама по нему сохнет, а как выйдет из тюрьмы, так он на ее денежки-то и погуляет всласть!

От такой новости не то что опечалишься – волчицей взвоешь! Ну не обидно ли! Враги все сгинули, так этот живорез ненормальный того и гляди объявится!

⁂

И ведь объявился, ирод! Тоже наверняка не обошлось без «доброй души» – шепнул Богданову кто-то, что выпустили Соньку. На второй день и примчался к Гренадерше, дверь чуть не сломал, так уж к «невесте с приданым» рвался. Шурка, по привычке, за вилы схватилась – Богданов вилы те у нее мигом вырвал, через коленку переломил, а ей только пальцем погрозил: неласково, мол, тещенька, встречаешь! Ну да мы с тобой сговоримся, полагаю – а глянул на Шурку такими глазами, что та мигом через сени на улицу вылетела.

Богданов Соньку внимательно осмотрел, головой покачал: совсем ты, бабонька, старушонкой стала! Ишь, вся в морщинах, руку на перевязке держишь. Нахмурился было, а потом разулыбался: с лица-то, мол, не воду пить! Верно, бабонька? Подмигнул: где жить-то станем? Тут, что ли? Так от кабаков далековато… Давай-ка, Сонька, домишко другой купим! К площади поближе, к базарной.

Попыталась Сонька двумя путями Богданову от ворот поворот дать – не вышло. На упрек в предательстве: не дождался меня, мол, живешь уже с кем-то – пожал плечами, похлопал себя по ширинке, заржал:

– А тут, Сонька, на всех бабов поселковых хватит! И воопче: на себя-то в зеркало глядела после тюрьмы? Кому ты такая морщинистая нужна, кроме меня? А про бабенку-сожительницу и вовсе забудь: только топну – духом из избы вылетит!

Попробовала Сонька на бедность нынешнюю поплакаться: какая новая изба, милок? Были, были денежки, да и сплыли, пока в тюрьме сидела: власть отдать ей, мол, заставила, вторую нычку лихие люди нашли, разорили.

Тут Богданов улыбаться перестал, дотянулся ручищами до горла Соньки, сдавил слегка, поднял ее и к бешеным своим глазам приблизил. Пока Сонька, задыхаясь, ногами и руками махала, Богданов, оскалившись, сказал:

– Еще раз соврешь – по плечи в землю вобью! Каждую косточку по пять раз переломаю! «Слам» мне нужен, поняла, дура?

И, отшвырнув в угол, как паршивого кутенка, велел собираться.

Собирать-то нечего было. Пока Богданов, вытащив руками из горшка на плите полусваренную курицу, алчно ее жрал, Сонька выскочила во двор, побежала к прячущейся в сараюшке Шурке.

– Шурка, он меня куда-то тащит! Сбегай к исправнику, скажи: убивать меня повел! У него глаза бешеные прямо – может, заарестуют придурка! Я денег тебе дам потом – сбегай, выручи!

– И не проси, Софочка Ивановна! Не пойду! Не будет его исправник заарестовывать, потому как сам боится! – Гренадерша, присмотревшись, углядела вспухшее горло Соньки, багровые следы пальцев на нем. – Он тебя душил?! Не пойду! И меня придушит, изверг! Придушит и не почешется – потому как за такую старую ненадобь ничего ему не будет!

И Шурка решительно заперлась в сараюшке изнутри.

Богданов привел Соньку в чужую избу, выгнал, как и сулил, прежнюю бабу-сожительницу. Плюхнулся на кровать, начал снимать штаны. Поманил Соньку, покрутил ее перед собой, словно полено выбирал.

– Да, совсем постарела ты в тюрьме, бабонька! Уж и не знаю – как с моим антиресом мужеским быть… Ты пока за водочкой сбегай, да капустки квашеной принеси! Авось с пьяных-то глаз половину морщин на твоей роже не увижу! Иди, сказано! И не вздумай сбежать куда! Все равно найду!

⁂

Только на третий день смогла Сонька отпроситься у Богданова на часок – да и то потому, что деньги кончились, не на что водку покупать было. Побежала в лазарет, к доктору Перлишину. Повалилась перед ним на колени, стала умолять спасти ее от Богданова:

– Приступ у него, господин доктор! Поглядите! – Рванула ворот платья, показала страшные синяки и багровые пятна на горле и груди. – Заберите его в лечебницу! Или меня оставьте у себя – убьет ведь!

– А кто просил, мадам, выписать его под вашу ответственность да пригляд? – вздохнув, напомнил доктор. – Ладно, посиди здесь, к господину Выставкину схожу, посоветуюсь с полицией – что тут сделать можно.

Но начальник полиции доктора и слушать не стал.

– Богданов числится за тюрьмой для испытуемых, к полиции касательства не имеет.

– И что, жалоб на него в полицию никогда не поступает? – иронично поинтересовался доктор.

– А на кого они не поступают? – резонно возразил Выставкин. – И на него, и даже на вас, доктор! Это же каторга, а не Пажеский корпус, батенька!

– А придушит он завтра эту свою сожительницу – кто тогда отвечать станет? – Перлишин уже понял, что пришел напрасно.

– Когда придушит – разберемся! – весело пообещал Выставкин. – Между прочим, его на волю вы, господа эскулапы, выпустили. После убийства некоего Найденыша, если не ошибаюсь, его полиция в цепях к вам привезла! А вы его иголками потыкали, пилюлями покормили, да и с рук долой! Что, не так? Рекомендую вам написать рапорт на имя смотрителя Александровской тюрьмы. С мотивированной просьбой перевести упомянутого Богданова в кандальное отделение. С мотивированной! Только мотивов-то у вас пока нету, если не ошибаюсь?

– Да там меня и слушать не станут! – махнул рукой Перлишин.

– Тогда заберите его в лечебницу и держите у себя… Здесь полиция может вам поспособствовать – в случае сопротивления упомянутого Богданова.

– Ему нужна отдельная палата, – буркнул, вставая, доктор. – А вы прекрасно знаете, что стационарное отделение лазарета переполнено! У меня койки свободной нету – не то что палаты!

⁂

– Ничего не могу поделать, мадам! – объявил доктор Соньке, вернувшись от начальника полиции. – Вот, ежели угодно, могу презентовать вам порошочек. В случае буйной активности вашего сожителя всыпьте ему в воду или даже водку – полдня покоя вам обеспечено!

Сонька, пока доктор отсутствовал в кабинете, успела достать из тайника тощенькую пачечку червонцев и была довольна результатом своего визита. Молча взяла порошок и подняла на доктора усталые глаза:

– Я, доктор, по молодости неплохо разбиралась в фармацевтике. Во всяком случае, по части снотворного и успокаивающих снадобий. Надо полагать, что между приемом этого вашего порошка и началом его действия проходит какое-то время. Это же не калий циан – вот он действует мгновенно. А время наступления действия успокаивающих и снотворных лекарств зависит не только от дозы, но и, например, от того, натощак принимается снадобье или после еды.

Перлишин поднял на Соньку удивленный взгляд:

– А вы действительно неплохо разбираетесь в фармацевтике, мадам. Впрочем, вспоминая то, что писали о ваших авантюрах газеты, ничего удивительного. Но если вы намекаете на калий циан, то об этом не может быть и речи!

– А все остальное для Богданова – это мертвому припарка! – невесело рассмеялась Сонька. – Нет, господин доктор, я не такая дура, чтобы просить у вас смертельный яд. Впрочем, и вы далеко не дурак, чтобы предлагать мне что-либо подобное. Я о другом, доктор. Я показала вам синяки от рук Богданова – а вы, добрая душа, порошочек мне предлагаете! Стало быть, ваши рекомендации таковы: как только он меня в следующий раз душить кинется, надо попросить его погодить, дать ему снотворное и ждать результата? Доктор, так ведь пока порошок на этакого бугая подействует, он половину поселка передушить успеет. Вы что, не понимаете? Я же вас о другом попросила – забрать куда-нибудь Богданова!

– Увы, это не в моих силах, мадам. Если уж совсем невмоготу станет – подайте прошение о переводе вас куда-нибудь подальше от Богданова. Например, в Тымовский либо Корсаковский округ! Да! А нынче же непременно зайдите в аптеку, скажите, что я распорядился отпустить вам свинцовых примочек на ваши гематомы!

– Премного вам благодарна, доктор, – поклонилась в дверях Сонька. – Бинтик бы мне – левая рука мозжит, сил нету!

– Конечно, конечно! – засуетился чувствующий себя виноватым доктор. – Я сейчас же велю санитару наложить вам на руку согревающую повязку!

Шагая домой, Сонька кое-что придумала. Завернула к сапожнику, и тот за царскую плату в полчаса устроил в ее обувке великолепный тайник. Туда Сонька сунула часть червонцев. Пересчитала оставшиеся: что ж, на первое время хватит Богданову душеньку потешить! Да и она рядом с ним горевать не станет! Хочет сожитель новую избу – будет ему изба! Приличный сруб за 3–5 рублей купить в посту запросто можно!

Хочет милый еще развлечений – да пожалуйста! У властей можно выхлопотать патент на торговлю. Или, к примеру, на квасное дело, как в Корсаковском посту было опробовано! А что? Ее тетушка в Одессе варила великолепный квас, и кое-какие секреты Сонька помнила.

– Где шлялась так долго, собака такая? – увидев заскочившую в дом веселую Соньку, Богданов двинулся к ней с самым недвусмысленным видом.

– А вот водочки принесла, да закусочку к ней, родимой! И еще кое-что, милый! – Сонька шлепнула по столу оставшимися червонцами, скрученными в комок. – Не сердись, касатик, долго ждать пришлось, пока до нычки своей добиралась – люди же кругом!

Богданов мгновенно успокоился, пошелестел ассигнациями, но брови все же нахмурил.

– Что, маловато, Степушка? Так это ж не все! Надо будет – в другое место пойду, третью нычку вскрою, пятую! Заживем, Степушка!

Что-то проворчав, Богданов велел сожительнице раздеться, долго щупал ее одежду, ища заначку. Даже бинт размотать хотел, но нюхнул и сплюнул. Сонька же не дура! Попросила санитара в лазарете помазать бинты чем-нибудь повонючее – знала, что не переносит Богданов дурных запахов. Велел он ей обмотать бинт чем-нибудь поплотнее – чтобы аппетит не портился.

Выпив, Богданов совсем расслабился, на Соньку глядел почти доброжелательно. Вслух только опять жалел, что постарела та в тюрьме быстро. Неаппетитная в бабьем смысле стала…

Сонька делала вид, что не обижается, хохотала, обещала пудры да румян купить, ежели милый позволит, конечно! Только ревновать ее потом к другим мужикам не станет ли?

Богданов загыгыкал:

– Старую собаку хоть медом намажь – громче тявкать не станет! Гы-гы…

Погоди, стервец полудурошный, кипела внутри Сонька, продолжая улыбаться и выпивая через раз по полстопочки. Погоди! Все тебе отольется, поганец, дай только срок.

На следующее утро, похмелившись, Богданов пошел за покупками. И Соньку с собой взял – чтобы, значит, ежели он переберет где – за денежками бы следила, да домой его доставить помогла.

Про большую казну пока не поминал – видимо, успокоился: дойдет черед и до всего Сонькиного «приданого»! А после выдачи Сонькой первой нычки не только доверять ей стал больше – прислушивался даже к ее осторожным советам.

Торговлишку открыть какую? А зачем, Степа? Торговля дело хлопотное. Товар добывай, глаз с вороватых приказчиков не спускай. А сторожа где надежного взять? Возьмешь, а он ночью ломиком по замку, и поминай как звали!

– У меня? У Богданова? Не посмеет! – стучал тот кулаком по столу. Но в конце концов согласился: – Квасная лавка? Тоже дело…

В следующий раз Сонька напомнила Богданову – про корсаковский «кафе шантан». Сомневался, дурень тупой, пока не принесла ему добытый у приказчика из лавки Есаянца альбомчик со срамными картинками. А там на пышных рисованных бабищах только бантики какие-то были да чулочки. Богданов аж слюну пустил: но все же усомнился: в Корсаковском посту все можно было, а можно ли такое устроить тут, в каторжанской столице, под носом у губернатора?

– Все можно, Степа, коли денежки имеются! Ты только мне доверься, а я уж похлопочу, не сомневайся!

Доверился. Сонька одного только боялась: чтобы не поймал ее тяжелый взгляд, не услыхал проклятья, шепотом ему в спину пускаемые.

В таких вот «веселых» хлопотах и тяжелых запоях Богданова пролетел остаток зимы, протянулась длинная сахалинская весна, прошмыгнуло короткое лето. А осенью Богданов – то ли сам вспомнил, то ли нашептал ему кто – снова стал заговаривать о «приданом». Опять Соньку в кулаки брать стал.

Хорошо хоть снег той осенью рано выпал, метели с середины октября пошли одна за другой. Вот и развела Сонька руками: что ж ты раньше не напомнил, милый? Теперь до весны ждать придется, пока снег в тайге стает.

Впрочем, что горевать-то, ежели у нее еще кое-что припрятанным осталось? Да и от водочки, которой она потихоньку в квасной лавке подторговывала, доходец изрядный образовался!

А сама для себя решила: все, Степушка! Как в Одессе говаривали, тебе на кладбище второй год прогулы пишут, пора и честь знать. Тем более что с новой навигацией решила она с Сахалина уехать: начальство тюремное слово сдержало, получила она выданный начальником Тымовского округа паспорт – как крестьянка из ссыльных Рыковского селения Шендель Блювштейн.

Настоящий паспорт, не от сахалинских «блинопеков»[111], не на коленке сделанный! Номер паспорта Сонька наизусть выучила: № 2998–1898[112]. Богданову о паспорте не сказала ни звука, отдала его до поры до времени на хранение доктору Перлишину.

Ну а Богданов – что Богданов? Придет его время – она и без калия циана управу на него найдет! Редко в какой избе на Сахалине в те времена не лежал в заветном месте корешок борец-травы. А у Соньки даже настоечка борца, готовая уже, у Шурки-Гренадерши хранилась. Одно плохо было с паспортом: он ограничивал место проживания Соньки Сибирью. В Европе, стало быть, был недействительным…

Глава пятнадцатая

(июль 1904 г., Маока, о. Сахалин)

Появление на фактории в Маоке японцев караульный элементарно проспал.

Стоял жаркий августовский день, однако ветер над волнами Татарского пролива был прохладен. Баркасы выходили на морское дежурство на весь день, и еду дозорным выдавали сухим пайком. Семен Дерюгин, назначенный в этот день для наблюдения, тайком захватил с собой фляжку с самогоном, и в обеденное время ополовинил ее.

Укрывшись от ветра под бортом, Семен подложил под голову свернутый бушлат и глядел в бездонное светло-голубое небо, по которому скользили высокие облака. Изредка тяжело вздыхал и, как многие, размышлял о том, когда все это кончится. Пространство пролива было пустым. Легкая волна ритмично поднимала и опускала баркас, стоящий на якоре, вместо которого рыбаки использовали большие камни.

Уснул он незаметно, и проснулся уже тогда, когда на баркас легла тень от подошедшей на малом ходу канонерской лодки «Тацута». Он рывком сел на скамью, моргая слипшимися со сна ресницами и соображая – не чудится ли ему скользящий совсем рядом серый в разводах борт боевого корабля.

С борта на него смотрели смеющиеся азиатские лица. Люди с канонерки что-то кричали ему и махали руками. Когда ют канонерки поравнялся с баркасом, Семен услышал ровный тяжелый гул машины. Бурун, поднятый винтами корабля, закрутил баркас на месте. Не отрывая глаз от юта канонерки, Дерюгин принялся торопливо вытягивать веревку с якорем. Когда камень глухо стукнулся о дно баркаса, Дерюгин взялся за весла и поплыл к причалу следом за кораблем.

Бурун за кормой канонерки упал, смешался с волнами. Матрос на носу судна, держа обеими руками лотлинь, монотонно выкрикивал что-то по-японски. Когда до берега оставалось совсем немного, он издал предостерегающий крик, и за кормой «Тацуты» снова вскипел пенный бурун: винты канонерки закрутились в обратном направлении, тормозя судно. Одновременно послышался грохот якорной цепи.

Тяжелый баркас медленно преодолевал сопротивление волн. Семен Дерюгин понимал, что с предупреждением товарищей он позорно опоздал. Оглядываясь назад между яростными гребками, он видел шевелящееся дуло пулемета за штурманской рубкой корабля.

Когда баркас ткнулся носом в прибрежные кусты, с канонерки уже спускались две десантные лодки с вооруженными людьми. Достигнув мелководья, японцы посыпались с лодок, растянулись в цепь и медленно двинулись к зданию фактории.

Там уже заметили непрошеных гостей и засуетились. Кто-то бежал навстречу японцам, кто-то к казарме. Семен в отчаянии стукнул себя двумя кулаками по голове и присел в заросли бузины.

Через несколько минут фактория была захвачена без сопротивления. Японцы выгнали всех на улицу и заняли посты у каждой двери здания фактории, консервного цеха, казарм и кухни.

Только после этого с борта канонерки была спущена третья лодка, в которой сидели офицеры.

Агасфер колол дрова для кухни и приметил «гостей» еще до спуска на воду десантных лодок. Ругнув караульного на баркасе, явно проспавшего корабль, он спрятал маузер в поленнице и неторопливо зашагал навстречу японцам. Успокаивающе поднял руки навстречу кинувшимся ему наперерез солдатам с винтовками в руках. Подбирая слова, он медленно произнес по-японски:

– Мы не военные люди. Мы рыбаки!

Услыхав японскую речь, солдаты переглянулись и опустили винтовки. Жестом приказали Агасферу идти к берегу. Когда он, утирая пот со лба, подошел к выходящим из третьей лодки офицерам, его остановили. Спросили по-японски:

– Вы знаете наш язык?

– Да…

– Что это за место?

– Фактория и фабрика по производству консервов. У нас нет оружия, кроме охотничьего. Господа офицеры могут не беспокоиться…

– У вас нет оружия? – медленно заговорил уже по-русски один из офицеров. – А где же тот браунинг, для которого мастер Сен во Владивостоке сделал такие красивые перламутровые накладки?

Агасфер всмотрелся в офицера, стоящего прямо против заходящего солнца. Всмотрелся и узнал того самого Коити Танаку, с которым говорил в мастерской резчика во Владивостоке. Теперь Танака был в военной форме, со знаками различия пехотного капитана. Он коротко поклонился Агасферу в знак приветствия и, повернувшись к своим спутникам, пояснил:

– Это господин Берг, наш агент и один из совладельцев рыбоконсервной фабрики!

– Добро пожаловать в Маоку, господа! – поклонился Агасфер офицерам, разглядывающим его с неподдельным интересом.

Те кивнули в ответ, и один из них тут же поинтересовался:

– Здесь нет партизан, господин Берг?

– Это очень уединенное место, – уклончиво ответил Агасфер. – Вы можете быть совершенно спокойны, господа офицеры.

– Вы довольно сносно говорите по-японски, – заметил офицер с погонами майора. – Откуда вы знаете наш язык?

– У меня был хороший учитель, господин майор.

– Был? – переспросил Коити Танака. – Куда же он делся?

– Он исчез несколько дней назад, господин капитан.

– Исчез? Странно, странно… Впрочем, мы поговорим об этом позже. Ваша фабрика работает?

– Разумеется, господин капитан! Вот этот склад предназначен для консервов с лососем. Или красной рыбой. Но в данный момент фабрика остановлена: у нас почти закончились жесть для банок и топливо для электрогенератора. Мы уже несколько месяцев без связи с внешним миром. Прошу пройти в факторию, господа офицеры! Я познакомлю вас с младшим партнером компании «Семенов, Демби и К°», господином Георгием Демби.

– Я немного знаком с господином Демби по Владивостоку, – кивнул Танака. – Что ж, показывайте нам свое хозяйство, Берг! Кстати, а где ваша очаровательная жена? Она тоже здесь, я надеюсь?

– Да, она здесь.

⁂

– Вот таким образом, господа! Остров Сахалин захвачен Императорскими войсками – дивизией под командованием генерал-лейтенанта Харагучи. – Танака с удовольствием закурил предложенную ему сигару, пыхнул дымом и продолжил: – При минимальном, замечу вам, сопротивлении местного гарнизона. Его командующий, военный губернатор Ляпунов, подписал капитуляцию, и вскоре русские офицеры и солдаты во главе со своим генералом отправятся в японский лагерь для военнопленных. Вот такие новости, Берг!

– А мирные переговоры между воюющими сторонами? Они уже завершены?

– Пока нет. – Танака переглянулся с офицерами. – Но это дело политиков, не так ли?

– А что будет с нами, господа офицеры? – подал голос Демби. Он знал японский язык гораздо хуже, чем Агасфер, и говорил по-русски. – С нашей фабрикой, в первую очередь? С нашими рыбными промыслами на этом побережье?

Агасфер перевел вопрос.

– Пока трудно сказать, – пожал плечами Танака. – Насколько я знаю, у японского правительства есть какие-то планы насчет этой бухты. Она ведь, кажется, не замерзает зимой? По-моему, здесь планируется создать центр одной из префектур. Так что боюсь, что ваша фабрика не вписывается в планы японского правительства. Выработанные консервы, по законам военного времени, переходят в собственность победителей – так же, как и местные рыбацкие промыслы.

– Ну, что ж… – Демби перебросил трубку из одного угла рта в другой. – Насчет продукции мы, собственно, так и предполагали. А то, что сама фабрика может помешать вашему правительству – это неприятно. Но уничтожать ее просто глупо – все равно что рубить голову курице, несущей золотые яйца! – Он бросил быстрый взгляд на Агасфера и продолжил: – Если господин Берг не станет возражать, фабрику можно демонтировать и перевезти в Японию. У меня есть там несколько выкупленных участков земли. Надеюсь, я не потерял права собственности на те участки?

– Разумеется, нет! – рассмеялся Танака. – Но перенос фабрики – не военный вопрос. Вам придется решать его с правительством Японии. А вы как думаете, господин Берг? Вы согласны перебраться в Японию?

– Только вместе с женой и ребенком.

– Думаю, это решаемо! Моя страна все еще испытывает нужду в иностранных специалистах…

⁂

– А теперь, когда мы остались одни, господин Агасфер, расскажите-ка мне эту историю с партизанами и исчезнувшим Ямадой.

Агасфер, стараясь держаться как можно ближе к правде, рассказал про неожиданно появившихся в фактории ополченцах. Про оказанную им продовольственную помощь.

– Когда партизаны уже уходили, господин Ямада по секрету сообщил мне, что на самом деле он является лейтенантом Императорской армии Такахаси Каору. Он даже показал мне свою офицерскую книжку. Он был полон решимости уничтожить этот отряд. Командиру отряда требовалось несколько добровольцев – главным образом для переноски снаряжения и продовольствия. И Ямада потребовал, чтобы я включил его в число кули. Насколько я понял, он собирался отравить партизан. Он ушел вместе с ними и обещал вернуться, как только выяснит намерения командира и попытается выполнить свой долг. С тех пор я его больше не видел, господин Танака.

– Покажите мне его багаж, Берг! – потребовал Танака. – У него ведь были личные вещи?

– Пожалуйста. – Агасфер проводил японца в комнату, где жил его учитель.

Больше всего Танаку заинтересовал саквояж. Повозившись с замком, он позвал солдата и приказал ему сломать его. Вытряхнув оттуда все вещи, Танака нашел наполовину исписанную тетрадь.

– Знаете, что это такое, Агасфер? Это дневник лейтенанта Такахаси. Он вел его по заданию руководства. И должен был записывать, прежде всего, свои наблюдения за вами. Это – либо ваш пропуск в Японию, либо – смертный приговор!

Агасфер кивнул, припомнив, как во время последнего разговора с японцем тот обронил фразу о том, что ему придется кое-что переписать… Ничего он переписать не успел – Агасфер застрелил его.

– Ночь я проведу на канонерской лодке, – объявил Танака. – И вы вместе со мной, Агасфер! Мои солдаты будут охранять территорию лагеря. Кстати, я так и не видел вашей жены. Где она?

– Она с ребенком и несколькими женщинами в охотничьем домике, недалеко отсюда. Я посчитал, что там они будут в большей безопасности в случае… в случае всяких неожиданностей, господин капитан!

– Вы не станете возражать, если я засвидетельствую ей свое почтение, Агасфер? И заодно хочу убедиться, что в том домике нет никаких неприятных сюрпризов…

– Пожалуйста! – пожал плечами Агасфер.

⁂

– Что ж, поздравляю вас, господин Агасфер! В дневнике лейтенанта, который я просмотрел ночью, о вас только хорошие отзывы. Сейчас мы возвращаемся в столицу острова, и я подготовлю рапорт, который вместе с прочей документацией на ближайшем корабле связи отправится в Японию. Скажу вам по секрету, господин Агасфер, что я намерен поручиться за вас и рекомендовать 2-му управлению Генерального штаба Японии использовать ваши таланты в качестве контрразведчика. Война скоро закончится, но Япония изрядно засорена врагами императора. Думаю, что вашим прикрытием в Японии будет работа в конторе господина Демби. По крайней мере, это ни у кого не вызовет подозрений.

– Благодарю за оказанное доверие, господин капитан! Послужить великой Японии – большая честь для меня! Надеюсь, что не разочарую и не подведу вас.

– Ну-ну, поменьше пафоса, господин Берг! – усмехнулся Танака. – Еще немного и я расплакался бы от умиления. Не забывайте, что ваша жена и ребенок тоже поедут в Японию. Они станут нашим страховым полисом, образно говоря. Страховкой на тот случай, если вы, против ожидания, все же окажетесь не тем, за кого себя выдаете!

Перед отъездом из Маоки японской экспедиции, морской старшина передал Демби японский флаг, который было велено водрузить над зданием.

⁂

3200 русских солдат и дружинников нестройными колоннами брели от селения Онор обратно к побережью, к постам Александровский и Дуэ, где их должны были погрузить на японские транспортные корабли и отправить в лагеря. Для 70 офицеров, подписавших соглашение о капитуляции, генерал Харагучи распорядился предоставить подводы. Офицеры ехали на них по 10–12 человек, лишь для генерал-губернатора Сахалина Ляпунова была предоставлена отдельная коляска на рессорах.

Телеги катились рядом с колоннами, в сопровождении японских конных разъездов, русские офицеры тут же окрестили «почетным эскортом». Справедливости ради надо отметить, что военнопленные за все время пути не услыхали ни одного грубого окрика конвоя. Иногда наши солдаты и офицеры, раздосадованные столь быстрой капитуляцией, навязанной им Ляпуновым, даже провоцировали грубость со стороны победителей – неожиданно сходили с тракта и направлялись без спроса в подлесок, расстегивая на ходу штаны. В этих случаях японские солдаты делали отмашку разноцветными флажками, и авангард колонны останавливался, ожидая следующей, разрешающей движение отмашки.

В Дуэ, рейд которого был тесно занят серыми громадами японских боевых и транспортных кораблей, выяснилось, что двух выделенных транспортов для перевозки всего плененного гарнизона не хватает. После короткого совещания в штабе японского экспедиционного корпуса было принято решение: всех русских офицеров и около 600 солдат отправить на двух приготовленных транспортах. За оставшимся солдатами через 3–4 дня должно было подойти от Де-Кастри отдельное десантное судно.

Среди солдат и дружинников возник ропот: они надеялись, что в незнакомую Японию они отправятся все вместе.

Однако победители были твердо намерены придерживаться санитарных правил.

Ландсберг был в числе немногих дружинников, которых японское военное командование признало комбатантами. Но это не сблизило его с большинством офицеров. В нем по-прежнему видели вчерашнего каторжника и лавочника. К тому же дружина под командованием Ландсберга оказалась едва ли не единственной, оказавшей захватчикам реальное сопротивление. Она была назначена в прикрытие поспешно отступавшему без боев гарнизону под командованием «судебного генерала» Ляпунова и за несколько дней ожесточенных боев с наседающими японцами была почти полностью уничтожена. Это тоже отразилось на взаимоотношениях офицеров и вчерашнего каторжника. За спасенные жизни и свое бескровное отступление его никто даже не поблагодарил.

И вот первый транспорт с военнопленными снялся с рейда и пошел по Татарскому проливу на юг. Через несколько часов по левому борту показалась бухта Беллинсгаузена, где была расположена фактория компании «Семенов, Демби, Берг и К°».

– Смотрите, смотрите, господа! – закричал кто-то из офицеров, разглядывая берег в сильный бинокль. – А вон, кажется, и наш чиновник для особых поручений, однорукий Берг! Учитесь, господа, как нужно войну пережидать!

Бинокль переходил из рук в руки. Офицеры комментировали «отсидку в глуши» Берга, не стесняясь в выражениях. А когда из-за верхушек деревьев показался японский флаг, реявший над зданием фактории, возмущению офицеров не стало предела.

– Господа, давайте все вместе: предатели! Пре-да-те-ли!

Транспорт проходил довольно близко от берега, и дружное скандирование донеслось до кучки людей, махавших вслед пароходу руками и шапками.

– Пре-да-те-ли! Пре-да-те-ли!

Руки провожающих на берегу невольно опустились. Опустились и головы. Стараясь не глядеть друг на друга, люди стали расходиться…

Эпилог

(октябрь 1905 г., Япония)

Для покидающих Японию русских военнопленных была привлечена едва ли не целая флотилия зафрахтованных Российским правительством и Международным Красным Крестом кораблей. Японцы, к немалому удивлению россиян, провожали своих невольных гостей весьма тепло и явно старались оставить о себе только хорошее впечатление. Для офицеров и даже нижних чинов устраивались банкеты, делегации японских военных и различных гражданских организаций засыпали их подарками, цветами и сувенирами.

Ландсберга, как, впрочем, и прочих военнопленных офицеров, возвращающихся домой, вся эта постановочная теплота прощания со вчерашними врагами казалась искусственной и сильно раздражала. Вот и теперь, получив цветистое приглашение японских властей на пароход «Генуя», который должен был отвезти большую группу русских военнопленных на родину, он поспешил отделиться от земляков и ушел в конец причала. Дожидаясь сигнала о начале погрузки личного состава, он присел на круглую каменную тумбу. Здесь никто не помешает ему скормить голубям печенье, упакованное в красивый бумажный пакет, и не обидеть при этом японских дам из очередной депутации, раздарившим русским офицерам свои знаки внимания.

Он крошил печенье, и вскоре у его ног собралась приличная стайка серых беспородных голубей – совсем как в России. С одной только разницей: здесь к голубям присоединились две крупные бело-черные чайки с оранжевыми перепончатыми лапами. От ног человека они держались подальше и сердито покрикивали на сизарей, а то и норовили стукнуть их длинными крепкими клювами, чуть загнутыми на кончике.

– Господин Ландсберг? Боже мой, это вы! Конечно же, вы!

Ландсберг удивленно поднял голову и увидел высокого господина в светлом европейском костюме-тройке и шляпе-канотье желтого цвета. Незнакомец стоял спиной к яркому солнцу, и тень от шляпы закрывала его лицо.

– Простите, не имею чести, – Ландсберг все же встал с тумбы, несколько раздосадованный тем, что некто застал его за таким мальчишеским занятием – кормлением голубей.

– Не имеете чести? – весело повторил незнакомец и сдернул шляпу. – А так?

В движении его левой руки, снявшей шляпу, было что-то необычное, и Ландсберг невольно поглядел сначала на эту руку, а потом уже поднял глаза на лицо. И рука, и лицо оказались знакомыми. Вернее, даже не рука, а протез левой кисти, обтянутый белой перчаткой.

– Берг? Господи, вы ли это? – в свою очередь поразился Ландсберг. – Вы тоже в Японии… Но какими судьбами?

– Военными! – невесело усмехнулся Агасфер. – Как увидел вас, кинулся следом. Руку, признаться, почти протянул, да засомневался в последний момент. Подумал – захотите ли подать свою? Вы помните, когда мы виделись с вами в последний раз? Вы стояли у борта японского транспорта, увозившего сахалинский гарнизон в Японию, а группа офицеров, стоявших рядом, скандировала: «Предатели! Предатели!» Ну, неужели забыли? А я стоял на берегу бухты Беллинсгаузена, над крышей фактории в Маоке реял японский флаг… Подумать только – прошло меньше года, а кажется, что миновала целая жизнь!

– Я никогда не обвинял вас в предательстве! – Ландсберг протянул Агасферу руку, которую тот крепко пожал. – Недоумевал – было дело! Да и сейчас, увидев вас, признаться, пребываю в некотором смятении чувств. Спроси у меня час назад кто-нибудь про вас – наверняка предположил бы, что вы продолжаете трудиться на своей фабрике. Только нынче, по-моему, южная половина Сахалина вместе с Маокой перешла к победителям?

– Вы правы, господин Ландсберг! Тщанием «графа Полусахалинского»[113] России осталась лишь северная часть острова.

– Но как вы очутились в Японии, барон? Тоже попали в плен?

– Можно сказать и так. Вообще это чертовски длинная история, друг мой, – если вы, конечно, позволите мне вас так называть…

– Разумеется, дружище! Вы возвращаетесь в Россию? Пароходом «Генуя»?

– Увы, Карл Христофорович! Я бы очень хотел этого, но… Впрочем, поговорить мы все-таки наверняка успеем: по моим сведениям, пароход отчалит только через три часа. Я знаю тут недалеко немецкую пивную, «биргалку». Помните? Их так в России называли. Если хотите, поговорим там в прохладе, под сенью вентиляторов.

– Пожалуй, но… – Ландсберг с грустной улыбкой ощупал в кармане тощий портмоне. – Вы не поверите – но, имея на банковском счету пару миллионов рублей, в настоящее время я не имею доступа к своим деньгам и беден, как церковная мышь! Впрочем, остатков жалованья военнопленного на пару – другую кружек, наверное, хватит!

– Прекратите, друг мой! Я угощаю! Пошли скорее, пока мы не поджарились тут на солнце и не привлекли внимание полиции!

В пивной было действительно прохладно. Вентиляторы под потолком неторопливо гоняли воздух, а от огромного «корыта» с бутылками пива, пересыпанными колотым льдом, веяло прохладой.

– Одну минуточку! – Агасфер махнул рукой бармену-японцу, заказал полдюжины темного мюнхенского, соленых орешков и только после этого повернулся к Ландсбергу.

– С каким бы удовольствием я бы поменялся бы с вами местами и занял бы вашу полку на «Генуе»!

Проворный официант выгрузил на их столик бутылки с пивом, второй поставил две кружки и опрокинул над каждой по бутылке.

– А вот наливать японцы не умеют! – заметил Агасфер. – Надо лить тонкой струйкой, по стеночке – тогда не придется ждать, пока осядет пена! Впрочем, о чем это я? Какие пустяки! Давайте за встречу, Ландсберг! А потом расскажем друг другу наши истории! Прозит!

Агасфер вытер усы платком.

– Значит, здесь вы были в лагере для военнопленных. Расскажите же, друг мой – каково это испытание?

– Должен признаться, что никаких ужасов в содержании плененных офицеров и нижних чинов тут не было. Жизнь в лагерях была вольной. Нам дозволялось играть в карты, шахматы, салки. Мы пели, плясали и отдыхали днем в любое время. Кое-кто из нас держал даже певчих птиц. Пленным дозволялось побывать в других местах Японии, которые их интересовали. Ездили даже на горячие источники…

Агасфер недоверчиво хмыкнул:

– Неужели это правда?

– Чистая правда, Берг! Конечно, власти осуществляли внешнюю охрану, но она была чисто номинальной. В нашем лагере было множество лавок местных торговцев, а одни из ворот лагеря назывались водочными – через них потихоньку проносили запретную выпивку. А внутри лагеря было самоуправление. И кормили неплохо – офицеры получали на завтрак суп, жареную рыбу, ростбиф, пудинг, масло, чай, сахар, молоко. Для низших чинов – хлеб, масло, суп с мясом и овощами, вареная говядина, чай, сахар.

– Поразительно, – рассмеялся Агасфер. – Как чин главного тюремного управления скажу прямо: в российских тюрьмах меню гораздо проще!

– Кому вы рассказываете, Берг? Вы забыли, что и я носил халат с бубновым тузом на спине! Могу только добавить, что пленные через посольство Франции получали деньги от российского правительства. Унтерам в зависимости от количества лычек полагалось в месяц от одной иены до полутора, нижним чинам – по пол-иены. У нас говорили, что в других лагерях участникам обороны Порт-Артура периодически пересылали и дополнительные пожертвования – иногда по 15 иен! Сравните, дружище: в Японии полтора килограмма риса надо отдать десятую часть иены. На иену можно было купить 4 литра саке – чем наши офицеры вовсю и пользовались.

– Понятно. Никаких лишений, стало быть. А как ваша семья, Ландсберг? Имеете какие-то вести от нее?

– Увы! Перед оккупацией Сахалина, как вы наверняка помните, я успел отправить жену и сына в Петербург, и получил только одно письмо с дороги, из Владивостока. Потом началась война на Сахалине, был плен. Писать и получать письма на родину из нашего лагеря не возбранялось, но вся переписка шла через военную цензуру, что страшно задерживало ее. Так что… Остается надеяться, что у Ольги Владимировны и Георгия все в порядке… А ваша семья, Берг?

– Супруга и сын тут, вместе со мной, – коротко ответил Агасфер.

– Позвольте все же поинтересоваться, барон. Если вы не военнопленный, то в каком качестве вы здесь, дружище?

Агасфер пожал плечами: он не имел права говорить кому бы то ни было правду о своем нынешнем статусе, и для таких вопросов у него была приготовлена вполне правдоподобная легенда.

– История долгая, но я постараюсь не отнимать у вас много времени, Ландсберг. Как вы помните, перед началом войны я подал прошение об отставке и занялся коммерцией вместе с компанией «Семенов, Демби и К°». Все надеялись, что до Сахалина военные действия не докатятся, и фабрика была пущена. Моя супруга настояла на своем приезде в Маоку с маленьким сыном. Мы жили там как робинзоны, совершенно оторванные от мира…

– …а тем временем японцы оккупировали Сахалин, и военный губернатор Ляпунов поспешил договориться с генералом Харагучи о позорной капитуляции гарнизона. Вся воинская команда была вывезена в Японию – несмотря на то, что переговоры о мире уже шли полным ходом, – подхватил Ландсберг. – Вероятно, в конце концов японцы добрались до Маоки и отобрали у вас фабрику. Это все понятно – но как и в каком качестве все же вы оказались здесь, Берг?

– За это я должен проклинать или благодарить господина Демби. С Японией он торговал еще в мирное время, в Нагасаки у него была коммерческая фирма, контора… И он употребил все свое влияние, чтобы забрать нашу семью в Японию. У меня не было выбора, Ландсберг! Либо меня с семьей вышвырнули бы в Де-Кастри, вместе с другими беженцами, либо увезли бы сюда. Фабрику надо было либо бросать, либо демонтировать и перевозить в Японию – на незамерзающую бухту с Маокой у японцев были другие планы. Вот, собственно, и вся моя одиссея, дружище!

– Значит, Демби взял вас с собой в Японию из милости?

– Ну, не совсем так. Или совсем не так. Демби и Семенов успели оценить перспективность консервного дела и фабрику бросать не хотели. Но и норвежская фирма, связанная контактом с моим батюшкой либо его наследниками, не желала иметь дело со сторонними людьми.

– Но сейчас, когда война закончилась, с норвежцами, я уверен, можно было бы договориться – не забывайте, что я тоже коммерсант, Берг! Или вы просто не хотите возвращаться в Россию?

– Вы правы, Ландсберг. Пока не хочу. Должен признаться, что очутился на Дальнем Востоке не по собственной прихоти! И не только по распоряжению Главного тюремного управления, чью форму носил последнее время. Раньше я успел нажить в России могущественных врагов, мне грозил суд Особого присутствия… И эта угроза не миновала до сей поры. Если меня осудят – а пока мои враги сохраняют свои высокие посты, это неминуемо, – то Настенька и наш сын останутся без средств к существованию. Да вот, кстати: помните мою поездку во Владивосток, по случаю рождения сына?

Ландсберг кивнул.

– Так вот: в Приморье я едва не был арестован. Слава богу, что высокий полицейский чин, прибывший специально за мной из Петербурга, оказался падок на деньги. Мне удалось откупиться. Однако на обратном пути на Сахалин меня ждала засада разбойников, посланная тем же столичным чиновником!

– И вам удалось?..

Агасфер пожал плечами. О засаде хунгузов его предупредил японский резидент Танака, он же и послал своих людей на нейтрализацию убийц. Этого он рассказать он, конечно, не мог. И поэтому закончил кратко:

– Так что вернуться в Россию в ближайшее время мне не удастся.

Собеседники разом допили кружки, наполнили их снова, помолчали.

– Ну, а я возвращаюсь в Россию с надеждой, – признался Ландсберг. – Я честно воевал, и надеюсь, что император Николай II сдержит слово о полном прощении и возвращении прав состояния для вчерашних каторжников.

– Искренне желаю вам удачи, дружище! – Берг вытянул из кармашка жилета часы. – У нас есть еще немного времени, Ландсберг. А я очень любопытный человек. Если помните, мы не закончили наш разговор в вашем доме, у камина, перед моим отъездом в Маоку. Кого вы все-таки провожали? Я имею в виду некую даму в инвалидном кресле…

– Вам все еще не дает покоя Сонька Золотая Ручка? – улыбнулся Ландсберг. – Но предупреждаю, эта история длиннее, чем ваша.

– Попробуем успеть!

– Что ж… Сонька, как вы помните, поставила передо мной ультиматум. Я должен был привезти из Приморья «сменщицу» для нее. Дождавшись весенней навигации, я поехал во Владивосток. Там, как и во многих российских городах, есть благотворительное «Общество призрения вдов, сирот и достойных бедняков». Оказалось, что Сонька посетила патронессу этого общества, выдумала какую-то душещипательную историю и получила имена и адреса четырех одиноких женщин своего возраста. Две из них были неизлечимо больны чахоткой. А одна из этих больных несколько лет назад пережила страшную трагедию, и к жизни ее ничего не привязывало. Сонька остановила свой выбор на этой несчастной и назвала мне ее имя. Я нанял частного детектива с тем, чтобы собрать максимум сведений о выбранной Сонькой кандидатке. Для сыщика была придумана трогательная история о сахалинском миллионщике, который некогда своим поведением в молодости свел в могилу мать, а нынче, чтобы хоть частично загладить грех, решил облагодетельствовать любую честную бедную женщину…

Ландсберг отхлебнул из кружки и устремил невидящий взор через плечо собеседника, прокручивая в памяти события минувших дней.

⁂

…Через несколько дней частный сыщик отчитался о своей работе. Сонька не обманула: выбранная ею подходящая кандидатка имела не только схожие с ней фигуру и рост, но и вправду пережила страшную трагедию. Отправившись с мужем и сыном-подростком в путешествие по Италии, госпожа Мешкова с семьей попала там в железнодорожную катастрофу. Сын погиб, а муж угодил в местную клинику с переломом позвоночника и черепно-мозговой травмой. Он никого не узнавал, потерял память и речь, был полностью парализован. Страховое возмещение очень быстро разошлось на докторов и адвокатов. В итальянскую клинику ушли и деньги, вырученные мадам Мешковой за ее небольшое именьице где-то под Тверью и за дом во Владивостоке. Сама Мешкова была сиротой, а родственники мужа – бедны. Приморские благотворители несколько раз объявляли подписку в пользу несчастной, вернувшейся во Владивосток, чтобы продать последнее имущество и коллекцию минералов, которую собирали несколько поколений семьи мужа.

Несчастная ютилась из милости в чуланчике старых знакомых, пыталась что-то заработать перепиской. Бонной она служить не могла из-за чахотки в предпоследней стадии. Ландсберг посетил доктора, ранее пользовавшего мадам – она отказалась от его услуг по бедности. Крупный гонорар Ландсберга побудил доктора еще раз навестить больную и выдать ее врачебную тайну: жить несчастной оставалось не более месяцев…

– Но вы сказали – «предпоследняя стадия» болезни, – мягко перебил Агасфер. – Значит, еще не все было потеряно? Может быть, лечение на водах либо новейшие достижения медицины все же были способны вылечить мадам Мешкову?

Ландсберг покачал головой и объяснил: последняя стадия – это стадия умирания, когда больной уже не встает. Госпожа Мешкова была обречена! Поверенный Ландсберга связался с итальянскими юристами, а те – с клиникой, где умирал парализованный супруг Мешковой. Итальянцы подтвердили неутешительный прогноз: полученные русским пациентом травмы вообще несовместимы с жизнью, он может умереть в любой момент. И напомнили, что два последних месяца его пребывания в клинике, к сожалению, не оплачены…

Потрясенный Ландсберг перевел в «Банк ди Италиа» крупную сумму и дал указания своему поверенному в делах, поручив организовать процедуру перезахоронения сына Мешковой на кладбище Владивостока. Было оплачено также полугодовое пребывание в клинике супруга Мешковой и достигнута договоренность о том, что в случае его смерти тело также перевезут в Россию…

– Исполняя свой человеческий долг, я совсем не думал о Соньке, – уверил собеседника Ландсберг. – И делать мадам Мешковой предложение о «сменке» вовсе не собирался! Решил для себя тогда, что как-нибудь с Сонькой по возвращению разберусь.

…Мешкова сама нашла Ландсберга в гостинице – после того, как владелец местного похоронного бюро явился к несчастной и сообщил, что тело ее сына, будучи забальзамировано, уже пересекло границу Российской империи. Он также предоставил Мешковой на выбор несколько вариантов семейных склепов на местном кладбище, уверив, что все расходы уже оплачены неким меценатом. Следом на имя вдовы пришла депеша из итальянской клиники с благодарностью за погашенный долг и за крупный взнос в пользу больных и страждущих.

Мадам не знала, что и думать. Имя Ландсберга, согласно условиям его пожертвований, никто не назвал. Оно было названо доктором, перед которым мадам Мешкова встала на колени… Позже она разыскала Ландсберга и спросила:

– Зачем вы сделали это?

– У меня есть матушка, которую я не видел больше 20 лет, – только и нашелся что сказать тот.

– Вы потратили больше 50 тысяч рублей только из чувства вины перед своей матерью? Вы лжете умирающей, сударь! Я откажусь от всех ваших благодеяний, если не узнаю правды!

Мешкова припомнила и то, что некоторое время назад ей передали о необычном интересе, который проявляет к ее персоне некая пожилая дама, называющая себя графиней Штендель. Тогда попытки разыскать графиню оказались безуспешными. Мешкова рыдала и требовала рассказать ей всю правду.

Тогда Ландсберг признался, что поначалу хотел просить мадам Мешкову переехать на Сахалин и сыграть роль некоей женщины, которая хотела тайно покинуть остров. Однако, узнав о трагедии вдовы, не счел себя вправе просить ни о чем.

Помолчав, Мешкова тогда поинтересовалась:

– Кто эта женщина, которую я должна была заменить?

– Сонька Золотая Ручка…

– Та самая?

– Увы, мадам! Но вы, повторяю, свободны от каких-либо обязательств передо мной! Я справлюсь со своими проблемами сам.

– Скажите мне, господин Ландсберг, – только не лгите! Мой отказ может как-то повредить вашей жене и сыну?

– Может. Но не повредит! Я справлюсь сам! – повторил он.

– Я скоро умру. – Мешкова показала Ландсбергу платок, в который она кашляла кровью. – Я знаю это, милый лжец! И все же… Пожалуй, я готова заменить эту особу, но не хочу быть похороненной под ее именем. Я хочу лежать рядом с сыном. И рядом с супругом – когда придет его и мое время.

⁂

Еще до поездки в Приморье, только получив ультиматум Соньки, Ландсберг согласился лишь подумать. В ее намерении покинуть остров, что ни говори, были и привлекательные стороны! Она обещала не только избавить остров от своего присутствия, но и самой освободить Сахалин от Богданова и его приспешников-бандитов.

Вернувшись на каторжный остров, Ландсберг встретился с Сонькой и сообщил о скором прибытии «сменщицы» Одновременно он поставил перед старой аферисткой условия: она должна совершенно порвать с прошлым, немедленно избавиться от своей бандитской «свиты» и вести приличный образ жизни.

Все эти условия Сонькой были приняты и выполнены. Ей удалось пересорить шайку Богданова – отпетые устроили кровавую разборку и почти все погибли. Потом был найден мертвым и сам Богданов – скорее всего, кто-то угостил его травой-борцом. Квасная лавка и прочая недвижимость Сонькой были проданы, а вырученные деньги мадам передала на нужды церкви и в местный приют для сирот.

По каторжной столице поползли слухи о неизлечимой болезни Соньки: трехлетнее пребывание в сырой камере наградило ее скоротечной чахоткой. И это оказалось правдой…

– Убедившись, что Сонька выполняет все условия нашего соглашения, я поселил ее и приехавшую госпожу Мешкову в своем доме в поселке Рыковский, – рассказал Ландсберг. – Около двух месяцев Мешкова наблюдала за походкой Соньки, манерой ее речи, слушала рассказы о ее юности и похождениях. Я часто навещал их и готов был самым решительным образом прекратить «комедию с переодеванием». Даже мечтал о том, чтобы Сонька дала мне для этого повод. И вы знаете, Берг, хотите верьте, хотите нет – но Сонька, тесно общаясь с несчастной Мешковой, сильно изменилась сама!

– Так кого же вы провожали? – допытывался Агасфер. – Мадам Мешкову или…

– Вдова угасла к концу лета. И, выполняя ее волю, я отправил ее останки во Владивосток, для упокоения в семейном склепе. А через малое время умирающая Сонька в числе уезжающих с Сахалина беженцев от скорой войны на пароходе отбыла в Де-Кастри. В Татарском проливе штормило, пароходишко несколько дней не мог подойти к берегу, и в конце концов высадил беженцев на острове Обсерватории – небольшом клочке земли близ Де-Кастри. Там Сонька и отдала Богу свою грешную душу.

– Понимаю, – кивнул Берг. – Стало быть, ее могила там, в Де-Кастри?

– Должна была быть там, – поправил Ландсберг. – Вы правы: поскольку она приняла православие и крестилась, сопровождающие ее обратились к священнику поселковой церкви за отпеванием и прочими требами. Однако по странному стечению обстоятельств ни у самой Соньки, ни у ее провожатых не оказалось документов о крещении. И тамошний батюшка категорически отказал в похоронах иудейки на православном погосте. Соньку-Марию и похоронили на острове Обсерватории. Кто-то поставил на могите черный камень с одним словом: «Сонька». Вот так, дружище! Sic transit gloria mundi[114].

– Да-а, – протянул Агасфер. – С быть, все ваши хлопоты по «сменке» были напрасны?

Ландсберг покачал головой:

– Отнюдь! Благодаря ультиматуму Соньки я узнал о мадам Мешковой и, как мог, облегчил ей последние месяцы жизни. Разве это было напрасным?

– Разумеется, нет! – спохватился Берг.

⁂

Оба одновременно глянули на часы и разом поднялись: Ландсбергу было пора идти на перекличку и посадку на корабль. Помедлив, он все же спросил:

– Вы очутились в порту только для того, чтобы поболтать со старым товарищем, барон?

Агасфер смутился:

– Есть и небольшая просьба, Карл Христофорович, – он вынул из кармана два конверта. – Как видите, адресов нет. Ничего, если я попрошу вас по прибытию во Владивосток переложить письма в русские конверты, надписать адреса, наклеить марки и бросить в почтовый ящик? Письма безобидны, но отправлять их отсюда слишком долго: они неизбежно попадут в военную цензуру и могут затеряться.

– О чем речь, дружище! Разумеется! Говорите адреса, барон! – Ландсберг вынул блокнот и карандаш.

– Пишите: одно письмо адресовано перестраховочному товариществу «Злобин и К°», в Санкт-Петербург, дом нумер 17 по улице Таврической. Это по поводу моей консервной фабрики – уведомление о прекращении работы на территории России и прекращении всех сношений по вопросам страховки. Второе письмо написала моя Настенька – своей подруге, и тоже в Петербург. Дом 12 по Дегтярной улице, девице Сурминой. Отправите?

– Не сомневайтесь, барон! – Ландсберг упрятал бумаги в карман френча без нашивок и со споротыми погонами и протянул руку. – Будем прощаться?

– Да, и с надеждой когда-нибудь встретиться! – подхватил Агасфер. – Но только не на Сахалине! Давайте ориентироваться на Петербург, Карл Христофорович!

На душе Берга слегка скребли кошки: оба письма были, что называется, с двойным дном. На Таврической, 17 была штаб-квартира Разведочного отделения Генштаба. А в безобидном деловом письме был зашифрован рапорт о прибытии в Японию и готовности к оперативной работе. Письмо супруги к девице Сурминой дублировало первое.

Ни Ландсберг, ни Агасфер не знали, да и не могли пока знать, что вернувшихся на родину русских военнопленных во Владивостоке ждет долгое разбирательство Особой комиссии Ставки Главнокомандования. И хотя главным объектом разбирательства судебных юристов был генерал Михаил Ляпунов, главный инициатор сдачи в плен Сахалинского гарнизона, офицеров продержали в казармах почти месяц. Продержали под охраной, без права выхода. За это время в казармах расцвело наушничество, дрязги и даже мелкое воровство. И письма Агасфера непостижимым образом исчезли – кому они могли понадобиться?

Ландсберг, невольно подведя Агаасфера, очень переживал. Но поделать ничего не мог: японского адреса Берга у него не было.

Напрасно ждали известий от Агасфера и в Разведочном отделении. Сам же он был в отчаянии – один, абсолютно без связи. И без всякой надежды на то, что когда-нибудь удастся ее восстановить и хоть на короткое мгновение сбросить чужую личину…

Примечания

1

Иван (Абрам) Манасевич-Мануйлов – деятель российских спецслужб, журналист, агент охранного отделения, чиновник особых поручений Департамента полиции, надворный советник. Вместе с Комиссаровым организовал и возглавил в числе прочего Отделение по розыску о международном шпионстве в составе Департамента полиции, занимавшееся контрразведкой внутри страны.

2

Агентурная кличка Манасевича-Мануйлова – с намеком на его гомосексуальные предпочтения.

3

См. роман «Старьевщик».

4

Подлинное имя японского разведчика и руководителя тайного полугосударственного тайного общества. На рубеже веков в Японии существовало немало подобных обществ, созданных для подготовки шпионов со знанием русского, корейского и китайского языков.

5

Полоса отчуждения КВЖД – отведенные по контракту 1896 г. земли для постройки и эксплуатации дороги. Под станционные поселки земли отчуждались по мере практической надобности. В полосе отчуждения допускалось строительство служебных помещений и даже жилых домов для обслуживающего персонала.

6

Так в начале ХХ века назывался нынешний Хабаровск.

7

Так называли девиц, получивших образование и воспитание в Смольном институте благородных девиц.

8

10-зарядный пистолет. Одна из причин популярности пистолета Маузера – его огромная по тем временам мощность. Пистолет позиционировался как легкий карабин, чем он в сущности и являлся: деревянная кобура использовалась в качестве приклада, а убойная сила пули заявлялась на дальность до 1000 м.

9

Обычно под названием «винчестер» подразумевают наиболее популярную модель 1866 г. Первые рекламные объявления гласили, что опытный стрелок мог израсходовать магазин винтовки за 15 секунд. Это говорит о том, что у этой винтовки была высокая скорострельность – около 60 выстрелов в минуту.

10

Нижегородский окружной суд был последним в вольной жизни Соньки Золотой Ручки. Отправлять талантливую артистичную воровку в другие пересылки власти не пожелали: в статейных списках мадам Блювштейн слова «Крайне склонна к побегам!» были подчеркнуты двумя красными жирными линиями.

11

Оверкиль (англ. overkeel) – опрокидывание судна вверх килем (днищем). К искусственным причинам, приводящим к оверкилю, можно причислить ошибки управления судном, некорректный технический расчет остойчивости при проектировании судна, нарушение центра масс судна, вызванное неправильным расположением грузов, а также агрессивными действиями пассажиров.

12

– Господа, обратите внимание на предусмотренные меры против возможного бунта! Капитану корабля стоит лишь дать команду, и пар из котлов машины с температурой более 600 градусов Цельсия мигом отобьет у арестантов желание бунтовать! Они будут сварены как тараканы! (фр.)

13

В вашей деревне у вас наверняка был добросовестный учитель, господин офицер! Я не ошибаюсь? (иск. нем.)

14

Традиционная женская одежда на индийском субконтиненте, представляющая собой кусок ткани, особым образом обернутой вокруг тела.

15

Нычкой обычно называют припрятанные деньги и прочие ценности, имеющие в тюрьме ценность и хождение. В данном случае имеется в виду сам тайник.

16

Котами называли арестантскую обувь, сшитую из грубой кожи.

17

В описываемое время Даттан не был еще полноценным компаньоном фирмы – Кунст и Альберс ценили его как ловкого и небесталанного прокуриста (бухгалтера).

18

Российской торговлей, помимо Минфина и Министерства торговли и промышленности, а также вопросами российского фондового рынка занимался и Государственный совет. В марте 1898 г. им был предложен особый механизм по гарантиям неприкосновенности вложений частных лиц в кредитные учреждения. Участие в регулировании отечественного финансового рынка принимало и Министерство внутренних дел. В частности, в 1894 г. на его Главное управление по делам местного хозяйства был возложен контроль за всеми страховыми компаниями. Это было связано с тем, что страховые общества достаточно рискованно размещали свои капиталы, так что порой попадали под банкротство. Это в свою очередь могло сказаться на социальной и экономической стабильности государства. Исходя из этого, МВД и поручили курировать данный сегмент финансового рынка.

19

Так в русских тюрьмах преступники-профессионалы пренебрежительно отзывались о тех, кто попал в Молох закона по ошибке.

20

Мастаками на тюремном жаргоне называют признанных мастеров – картежных шулеров. «Вольт» в карточной игре – способ незаметно поменять местами плохие и хорошие карты.

21

Категории осужденных-скандалистов, чаще всего подверженные «внутренним разборкам».

22

«Следствие» – жестокая игра-наказание для провинившихся, нарушивших тюремные неписаные законы. Как правило, виновных скручивали тряпками и подбрасывали к потолку, давали возможность падать с высоты на пол. «Усиленное следствие» означало, что под тело падающей жертвы подкладывали твердые предметы вроде деревянных чурок, ломавших ребра, позвоночники, руки и ноги.

23

Самая низшая, всеми забитая категория арестантов.

24

Зимняя верхняя одежда, выдаваемая всем заключенным при отправке на дальнюю каторгу.

25

«Фонарем» на кораблях такого типа называли полое основание мачты, которое обычно использовалось вместо карцера, для наказания арестантов. В тесном отделении «фонаря» нельзя было даже сесть – лишь чуть-чуть согнуть ноги в коленях. В жаркие дни «фонари» для наказания не использовались: уже через полчаса заключенный туда арестант мог умереть от теплового удара.

26

На блатном жаргоне лопатником называют бумажники, кошельки, портмоне. «Сарга» – на тюремном языке наличные деньги.

27

«Жуликом» арестанты часто называли остро наточенные ножи, носимые за голенищем сапог.

28

Поднарник – предельно низкий статус арестанта. В эту категорию обычно попадают самые забитые, всеми презираемые каторжники.

29

Ротмистр Лавров – начальник Разведывательного отделения Генштаба Русской армии, созданного незадолго до начала Русско-японской войны, Владимир Николаевич Лавров.

30

В справочнике 1909 года указывается: «торговля в Приамурье, собственно, и не знает нормальных условий. Подъем и оживление беспорядочно чередуются с угнетением и застоем».

31

Так в то время именовался Хабаровск – несмотря на то, что был резиденцией генерал-губернатора Приамурской области.

32

Генерал от инфантерии Н. И. Гродеков – приамурский генерал-губернатор, позднее – туркестанский генерал-губернатор, член Государственного совета, участник среднеазиатских походов. Военный писатель.

33

Не беспокойтесь (укр).

34

Дверной порог на судне. Обычно 30–50 см в высоту.

35

Во времена парусного флота вахта матроса – четыре часа – делилась на восемь склянок. Ориентиром служили песочные часы. Пересыпался песок из верхней половины в нижнюю за полчаса – одну склянку. Два поворота часов – две склянки и т. д.

36

Марсовыми на парусном флоте была морская элита – матросы, отвечающие за верхние группы парусов. Работать им приходилось на головокружительной высоте и в любую погоду.

37

Автоматический пистолет под названием «7,65 мм пистолет Браунинга образца 1900 года» был изобретен на самом деле еще раньше. Вместе с пистолетом Браунинг разработал и новый патрон калибра 7,65 мм на бездымном порохе. В сочетании с конструкцией пистолета, где коробчатый магазин вставлялся в рукоятку пистолета, оружие получилось компактным и мощным, превосходящим все существующие на тот момент пистолеты и револьверы.

38

Семенов Я. Л. – коммерсант, реальная историческая личность, один из родоначальников отечественной рыбной промышленности на Дальнем Востоке.

39

Ныне город Холмск.

40

На территории России под хунхузами подразумевались исключительно этнические китайцы, составлявшие абсолютное большинство членов бандформирований. Впрочем, их жертвами даже на российской территории было также в основном мирное китайское и маньчжурское население.

41

Имеется в виду Первая Женевская конвенция 1864 г. Комбатант – представитель одной из воюющих сторон, на которого распространяется, при определенных условиях, общие положения, применимые к военнопленным.

42

В японском языке нет звука и буквы «л», поэтому обычно японцы, разговаривающие с иностранцами, заменяют звук на «р».

43

Японское название острова Сахалин.

44

На тюремном сленге «вертухай» означало охранник.

45

«Держать руку начальства» – на арестантском сленге означало «стукачество», сотрудничество с тюремной администрацией.

46

– Господин капитан, простите, конечно – но каков генеральный груз вашего судна? Эти женские вопли… Похоже на бродячий цирк! (анг.)

47

– Вы почти угадали, сэр! В одном из трюмов мы перевозим две сотни сумасшедших женщин-преступниц, выразивших желание остаться в любой английской колонии. По-моему, у вас таких как раз не хватает! (анг.)

48

На тюремном сленге слово «кадет» может означать новобранца, недалекого и неопытного.

49

На международном тюремном сленге фараонами называют полицейских.

50

Винт с плоскими выступающими элементами для передачи крутящего момента. Легко устанавливается без использования монтажного инструмента.

51

Очень худой арестант, скелет.

52

Съемное или стационарное ограждение верхней палубы, открытых палуб надстроек судна.

53

Архипелаг, состоящий из мелких скалистых островов, разделенных узкими проливами. Сильных волнений там не бывает по определению.

54

Контрразведку в России и после создания Разведывательного отделения при Главном штабе осуществляли Главный морской штаб, МИД и, конечно, Департамент полиции Министерства внутренних дел.

55

Морской кабельтов – 185 метров.

56

Станция Иман возникла при строительстве Уссурийской железной дороги в конце 1984 г. Поселок, населенный строителями и торговцами, стал быстро развиваться. Полиция не дозволила Соньке поселиться в самом Владивостоке, и определила ей место жительства за пределами 100-верстовой черты оседлости евреев. Нынче Иман носит название Дальнереченска.

57

Имеется в виду официальное разрешение на устройство рыбных промыслов.

58

Банкой иногда называют сиденье в лодках, в т. ч. надувных.

59

Механизм для передвижения груза, состоящий из вертикально установленного вала, на который при вращении наматывается цепь или канат. Кабестан в основном используется для выбирания судовых якорей.

60

Креманка – вид металлической или стеклянной посуды для подачи сладких блюд.

61

Жесткое деревянное или металлическое ограждение на борту кораблей. Релинг предотвращает падение экипажа или пассажиров за борт.

62

Послать сожительницу «на фарт» – отправить ее на заработок проституцией.

63

По заключенным между Россией и Японией соглашениям последняя получила право прибрежного лова рыбы на юге Сахалина. Именно на эти несколько месяцев из Японии владельцы станов завозили на остров своих рыбаков для ловли и переработки рыбы. Также были на юге Сахалина и русские рыбные промыслы, на это время приезжали сюда поселенцы (т. е. отбывшие наказание в тюрьмах и выпущенные на свободу, но лишенные права покинуть остров).

64

Здесь и далее автор приводит фамилии реальных лиц.

65

Несмотря на то что официально общее руководство тюремными учреждениями на местах осуществлял губернатор, фактическим главой тюрем региона являлся губернский тюремный инспектор из системы ГТУ, который имел соответствующие полномочия и мог набирать штат.

66

Шпанка поднарная – на тюремном жаргоне означает самого забитого, презираемого всеми арестанта.

67

Имеется в виду визит клипера первого ранга «Клифтон», посещавший Сахалин под флагом младшего флагмана английской Тихоокеанской эскадры адмирала Окслея.

68

Тюрьмы на Сахалинской каторге были разные: «кандальная», официально именуемая «для испытуемых». Для тех, кто прошел «испытание» – вольная тюрьма, обитатели которой ходят на работы без конвоя. В свободное время арестант мог покинуть такую тюрьму, сходить в поселок и т. д.

69

Имеется в виду реальная личность – баронесса Геймбрук. Первооткрывательница женской профессиональной школы в России. На каторгу попала за участие в поджоге дома с целью получения страхового возмещения.

70

Бухта в западной части залива Восток, залива Петра Великого, Приморье.

71

У местности, где есть золото, имеется ряд отличительных признаков (рельеф, речки, ручьи, овраги и пр.). Старатель сразу видит эти признаки. А очень опытный старатель способен определить такую местность и по карте.

72

Фон Бунге имеет в виду закон от 21 марта 1851 г. (первая часть десятого тома Свода законов Российской империи).

73

100 рублей Российской империи 1898 г. выпуска с изображением императрицы Екатерины II.

74

Под «лозанами» имеется в виду наказание – березовая либо ивовая лоза, какими секли на каторге за мелкие нарушения. Плеть в руках опытного палача была гораздо страшнее: с семи-восьми десятков ударов человек мог и вовсе не встать.

75

Простонародное название аконита. Все виды этого растения, широко распространенного на Сахалине, содержат одуряющее ядовитое вещество жгучего острого вкуса и потому считаются ядовитыми.

76

«Хрусты» – деньги (уголовный жаргон).

77

11 октября 1835 г., согласно указанию Николая I «О системе российских мер и весов», длина сажени была подтверждена: 1 казенная сажень приравнена к длине 7-ми английских футов, то есть к 2,1336 метра.

78

Бусидо, или «путь воина» – кодекс самурая, свод правил, рекомендаций и норм поведения истинного воина в обществе, в бою и наедине с собой, воинская мужская философия и мораль, уходящая корнями в глубокую японскую древность.

79

Уроком на каторге называли индивидуальные или коллективные трудовые задания, отбываемые в пользу казны, государства.

80

Небольшая хронологическая вольность: «перетасовав» даты открытия КВЖД (июль 1903 г.) и визита на Сахалин военного министра А. Н. Куропаткина (май того же года), автор получил возможность устроить на острове его встречу со старым знакомым, Агасфером. Оба они стояли у истоков создания в Российской армии службы разведки и контрразведки – см. первый роман серии – «Старьевщик».

81

Еще одна вольность автора: на самом деле, военный министр посетил Японию с визитом вежливости уже после того, как побывал на Сахалине.

82

Комлев – штатный палач Сахалинской каторги в описываемое время.

83

«Кобылой» на каторге называли специальную скамью для экзекуций. От обычной она отличалась тем, что ножки с одной стороны были короче, и наказуемый лежал на «кобыле» слегка в наклон.

84

Основным способом определения беременности в конце XIX – начале ХХ веков был «знак Чедвига» – американского доктора, доказавшего взаимосвязь беременности и изменения цвета матки и наружных половых органов женщины. Практиковалось также введение мочи женщины в клоаку лягушки или жабы. При беременности женщины животное начинало метать икру в течение суток.

85

«Петенькой» называли денежную купюру пятисотенного достоинства с изображением императора Петра I.

86

Переводчик при дипломатических представительствах и консульствах, преимущественно в странах Востока.

87

«Хочешь мира – готовься к войне» – латинская фраза, авторство которой приписывается римскому историку Корнелию Непоту.

88

«Пока дышу – надеюсь» (лат.).

89

Компания Ever Ready (США) выпустила первый в мире ручной (карманный) электрический фонарь под названием «Всегда готов!». Корпус первого фонаря был сделан из картона, имел цилиндрическую форму. На торце был установлен отражатель из латуни и лампочка с угольной нитью накаливания.

90

См. роман «Посол: разорванный остров» («Алетейя», 2013). Эномото Такэаки был первым послом Японии в России. От имени правительства и императора Японии он подписал так называемый Петербургский трактат – договор, по которому был решен давний территориальный спор между двумя странами относительно острова Сахалин и Курильских островов.

91

Пядь, или четверть аршина – расстояние между концами расставленных большого и указательного (или среднего) пальцев, примерно 17–18 см.

92

Творило – подъемная крышка, прикрывающая лаз в подвал, погреб или в какое-либо иное место, находящееся ниже уровня пола, земли.

93

Отруб – тонкий конец бревна.

94

«Сушилка», «холодная» – карцер, куда арестантов сажали за разные нарушения.

95

Ограждение по краям наружной палубы судна, представляющее собой сплошную стенку без вырезов или со специальными вырезами для стока воды.

96

1 января 1899 г. владыка Евсевий был назначен первым епископом вновь учрежденной Владивостокской и Камчатской епархии.

97

Наиболее вероятным первоначальным автором изречения считается английский богослов XVII столетия Джордж Герберт, в книге которого «Jacula prudentium» присутствует фраза «Hell is full of good meaning and wishings» – «Ад полон добрыми намерениями и желаниями».

98

Кататонический ступор характеризуется двигательной заторможенностью, молчанием, мышечной гипертонией. В скованном состоянии больные могут находиться в течение нескольких дней, недель и даже месяцев.

99

Мокрушник – убийца (арго).

100

Сибирский и дальневосточный обычай: собирающемуся в зимнюю дорогу путнику варят супы, разливают по тарелкам и выставляют на мороз. Через несколько минут суп превращается в ледышку. Подобными ледышками набивали мешки. На привале было достаточно бросить в котелок ледышку супа – и через несколько минут обед готов.

101

Императорский и царский орден Святого Станислава – орден Российской империи с 1831 г.

102

Орден св. князя Владимира имел девиз «Польза, честь и слава». Называя один из высших орденов империи, фон Бунге имел в виду буквальное толкование смысла награды.

103

Многие современники были убеждены, что «родство» Мануйлова с князем Владимиром Мещерским – просто ширма для гомосексуальной связи.

104

1 пуд – 16 кг, 1 фунт – около 400 г.

105

Изделия из золота, драгоценности.

106

То есть сапоги в гармошку.

107

Аристократ, фармазон – мошенник и аферист высочайшей квалификации, наиболее уважаемый в уголовном мире (арго).

108

Масть – специализация в преступном мире (арго).

109

Реальная личность, один из старожилов Сахалинской каторги. Сидел по разным российским тюрьмам всю жизнь, пользовался на каторге непререкаемым авторитетом среди арестантов.

110

Вес ручных кандалов составлял обычно 5–5,5 фунтов, с цепью – около 7 фунтов (2–2,5 и около 3 кг).

111

«Блинопеками» на каторге звали фальшивомонетчиков и небесталанных граверов, которые могли на подходящем бланке или бумаге и ассигнации любые нарисовать, и любой документ изобразить – лишь бы образец был.

112

Подлинный номер паспорта Соньки Золотой Ручки, выданный по распоряжению военного губернатора острова Сахалин № 2247 от 28 февраля 1899 года. Надо полагать, что рыковской поселянкой Соньку сделали не случайно: подстраховался Ляпунов на всякий случай, хотя жила Сонька исключительно в Александровском округе.

113

На мирных переговорах с Японией опальный экс-министр финансов Витте вновь понадобился царю, но уже в качестве дипломата. Фактически ему пришлось спасать престиж России после страшного поражения в войне, к развязыванию которой он никак не был причастен. Но после того как Портсмутский мирный договор был подписан, на родине многие заклеймили Витте как предателя национальных интересов – ведь половина Сахалина отошла Японии. За это в народе его и прозвали графом Полусахалинским.

114

Так проходит земная слава (лат.)

Content

Вячеслав Каликинский
Агасфер. Чужое лицо

От автора

Для тех, кто не читал «Старьевщика» (вместо Предисловия)

Пролог

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Эпилог

Примечания