Вячеслав Каликинский

Агасфер. Золотая петля. Том 1

От автора

Всякий раз, выбирая тему для общения с читателем, я стараюсь найти в лабиринтах истории наиболее интересное и увлекательное. Белых пятен в нашей истории, увы, хватает: говорю об этом как литератор по образованию и историк по складу инстинктов. Многое из нашей истории по чьему-то убеждению или забывчивости носит до сих пор гриф секретности или ограничения в пользовании. Часто в наше время источники «раскрывают», но происходит это как-то столь незаметно, что о возможности прикоснуться к этому источнику не знают не только любители чтения, но и специалисты.

В своих книгах я стараюсь как можно часто использовать именно такие источники – ограниченного доступа или только что открытые для широкой публики. В этом мне помогает чутье архивиста: почти 10 последних лет, вплоть до отставки я работал в архивной службе.

Книга «Золотая петля», которую ты, читатель, сейчас держишь в руках, посвящена, на первый взгляд, непреходящему интересу людей к кладоискательству. Признаюсь: это небольшая хитрость автора. За авантюрной историей поиска «рассыпанного» по просторам России в 1918−20 годах золотого запаса Империи, волею случая попавшего в руки адмирала Колчака, скрыто множество человеческих судеб и трагедий. Многие из них мало известны даже профессиональным историкам. Или «недостойны» их внимания. Собирая по крупицам материалы для этой книги, я не раз сталкивался с недоумением или возмущением таких профессионалов: зачем, мол, читателю это «грязное белье» нашей истории?

Практически все действующие лица и события, описанные в «Золотой петле», имеют под собой реальную основу. Был, к сожалению, и пресловутый «поезд смерти» народного комиссара по военным и морским делам (читай: главкома Красной армии) Троцкого. И вагоны для этого поезда были закуплены за серьезную валюту за рубежом – в то время как большая часть населения России буквально умирала с голода. Мелькнет в моей книге и Сталин – но не как общеизвестный «палач народов», а серьезный поклонник всякого рода оккультизма на грани шаманства.

Часть повествования посвящена одной из загадочных личностей в истории России – маршалу Блюхеру. Истинный герой революции и Гражданской войны? Но как же тогда быть с задокументированным одобрением маршала и орденоносца деятельности «вождя партизанского движения» на Дальнем Востоке Тряпицына, своим бесовством уничтожившего практически все население Николаевска-на-Амуре? Сжегшего, по сути, весь город? Во время бесчинств Тряпицына в Николаевске в аптеках этого города стояли очереди. Очереди за ядом, который люди предпочли грядущим пыткам и издевательствам. И фармацевты без рецептов отпускали яды всем желающим спасти себя и своих близких от мучений «освободителя» от японской оккупации…

Но все же «Золотая петля» – не политический памфлет или детектив. Вместе с громкими именами в книге живут и вымышленные, собирательные персонажи. Именно благодаря им автор попытался собрать в небольшую команду настоящих «двигателей» истории России, ее истинных патриотов. Они представлены в четвертом, предпоследнем романе литературного проекта «Агасфер» такими, какими их видит автор. Не идеалами для безусловного подражания, а людьми, чьи поступки тоже не всегда укладывались в рамки патриотизма.

Автору не стыдно признаться и в том, что, стараясь строго следовать исторической хронологии событий, ему иногда все же приходилось сознательно передвигать время действия, «оперировать» датами и фактами встреч тех или иных героев романа. Это сделано не по причине исторической безграмотности, а для максимальной концентрации книги, боязни потери читателя на полпути… Это – право автора книги, жанру которой трудно подобрать емкое и всеохватывающее определение. Профессиональные книготорговцы называют такие произведения ретро-детективами. Может быть, они правы?

С уважением к читателям, В. Каликинский

Часть первая

Пролог

(Шанхай, 1905 год)

Осама, покидая Шанхай после разгрома окопавшихся в генеральном консульстве Японии коррупционеров, обещал, что семья Агасфера вернется к нему максимум через две-три недели. Так в конечном итоге почти получилось… Получив весточку о скором приезде жены и сына, Берг с головой погрузился в радостные хлопоты. Три недели пролетели для него в ожидании встречи.

Мистер Кеннет из Шанхайского Бюро недвижимости сумел угодить клиенту, подобрав для него весьма удобный дом с большим участком в престижным Британском сеттльменте. Двор, обнесенный высоким каменным забором, был абсолютно пуст, не считая небольшого флигелька в дальнем углу, – со временем Агасфер рассчитывал поселить там будущую прислугу. Пустота двора только порадовала Агасфера: разбить сад в Шанхае, при наличии денег, не было проблемой. Тот же Кеннет, воодушевленный солидными комиссионными, подсказал ему адрес садоводческой фирмы.

С теми, как и с мебельщиками, удалось быстро договориться, и одновременно с мебельными подводами к дому на Бабблинг-роуд потянулись повозки с плодородной землей, саженцами растений и деревьями-крупномерами. Соседи-англичане только фыркали, удивляясь невиданным темпам работ землекопов и садоводов, трудившихся у нового соседа с утра до поздней ночи. Зато и двор уже через несколько дней было не узнать: там появился декоративный пруд с рыбками, причудливые дорожки, засыпанные песком, пышные кустарники, обещающие обильное цветение уже в будущем году и даже несколько южных деревьев.

И когда из Нагасаки пришла долгожданная депеша от Настеньки, дом и сад были практически готовы… Узнав точную дату и час прибытия долгожданного парохода, Агасфер поспешил в порт.

* * *

…Грузо-пассажирский пароход из Нагасаки, как это обычно водится, опоздал часа на три. Вооружившись биноклем, Агасфер увидел название долгожданной посудины еще до того, как ее взяли «в оборот» два трудолюбивых буксира.

А вот Насти с сынишкой Агасфер, сколько ни старался, разглядеть среди небольшой кучки пассажиров на палубе не мог. Да и то сказать: пароход явно был больше «грузовиком», нежели пассажирским судном. Практически вся палуба была заставлена ящиками, бочками, кипами мешков. Агасфер покачал головой: куда смотрел портовый инспектор в Нагасаки? Случись в пути даже небольшой шторм, вся эта мешанина груза посыпалась бы за борт…

Тем временем буксиры развернули судно, и, упершись носами в его левый борт, дружно выбросили из труб клубы дыма. Поглядев по сторонам, Агасфер определил место, куда буксиры приткнут пароход. Как раз там вспыхнул взрыв ругани: портовый инспектор крыл почем зря машиниста парового крана, припоздавшего перенести подальше от края причала огромную кипу мешков. Машинист, наполовину высунувшись из кабины, отругивался.

Между тем полоса грязной воды с плавающим мусором между причалом и приближающимся бортом парохода неуклонно уменьшалась. И тут Агасфер увидел Настю: держа сынишку на руках, она махала Бергу рукой и показывала малышу отца.

Вот пароход коснулся кормой причала. И в этот момент Агасфер услыхал предостерегающий крик портового инспектора. Обернувшись, он увидел, что крановщик, в нарушение всех правил, пытается сдвинуть кипу мешков на причале стрелой. Зубчатые колеса крана скрежетали и готовы были вырваться из направляющих рельсов. Труба крана отчаянно дымила, двигатель ревел и трясся, а стрела, сдвинув лишь верхушку кипы, дрожала от напряжения.

Агасфер тоже помахал улыбающейся Насте и сыну и вдруг увидел, как исказилось ее лицо, повернутое куда-то в сторону. Одновременно он услышал душераздирающий скрежет металла и звон лопнувшего на кране бокового троса. Его оборванный конец с хищным жужжанием пронесся над головами встречающих и хлестнул по пирамиде бочек на корме только что причалившего парохода. Одновременно борт парохода с треском ударился о край причала.

Время словно резко замедлило свой бег. Бочки на борту парохода от удара троса и толчка медленно качнулись, затрещала и стала лопаться удерживающая их сеть. И так же неестественно медленно пирамида дрогнула и стала рассыпаться – в нескольких саженях от женской фигуры с ребенком на руках у фальшборта.

– Настя-а-а! – закричал Агасфер, отчаянно показывая на падающие цилиндры бочек, и отрешенно понимая, что бежать-то жене, собственно, некуда.

Поняла это и Настя, отступая по узкой палубе от накренившейся в ее сторону смертельной пирамиды.

Сеть звонко лопнула, и тяжелые бочки с грохотом начали сыпаться на палубу, сметая все на своем пути. Удерживая одной рукой сынишку, Настя рвала тяжелый клинкет[1] палубной надстройки – но тот поддавался слишком медленно, первая бочка была уже у ее ног. Настя надломлено вскрикнула. И, падая, успела вбросить тело сына в спасительную щель приоткрывшегося клинкета.

– Настя-а-а!

Но Насти уже не было видно. А по палубе, где она только что стояла, тяжело прыгали и сталкивались огромные цилиндры. Несколько бочек, сломав фальшборт, рухнули на причал – от одной Агасфер едва успел увернуться. Это словно разбудило его – он ринулся к борту, попытался вскарабкаться на пароход. Кто-то оттаскивал его, что-то предостерегающе крича. Агасфер, не оборачиваясь, ударил назад тяжелым протезом левой руки.

Каким-то образом ему все же удалось забраться на палубу, и он рванулся к груде бочек, накрывшей Настю. Здоровой рукой он принялся сдвигать тяжеленные бочки, используя протез левой кисти как рычаг. Часть бочек треснула, из них что-то текло… Теперь в Агасфера вцепилась опомнившаяся палубная команда – еще не понимая беснующегося мужчину, его оттаскивали, били, ругали. Подскочивший боцман сунул в лицо Агасферу револьвер. Не обращая на оружие внимания, Берг рычал и продолжал раздвигать бочки.

И только когда из-под очередной бочки показалась раздавленная рука и легкая прядь пепельно-белокурых, перепачканных мазутом волос, команда притихла и после минутной паузы стала помогать Агасферу освобождать из-под смертельной тяжести разломанное тело его погибшей жены…

Бочки откатывали, сбрасывали, сдвигали. С каждой убранной бочкой тело Насти открывалось все больше и больше. Один раз ему даже показалось, что ее нога шевельнулась, и он рванулся вперед, но боцман, положив на плечи Агасфера тяжелые ладони, удержал его на месте. Шепнул:

– Крепитесь, сэр… Осталось две бочки, и вы сможете увидеть ее лицо. Только я, сэр, настоятельно рекомендую вам не смотреть!

Но отворачиваться Агасфер не стал. И, увидев смятое, раздавленное лицо Насти, он дико закричал, рванулся вперед, попытался поднять тело за плечи. Его с трудом оттащили, загораживая мертвое тело.

Услыхав где-то совсем неподалеку детский плач, Агасфер тут же вспомнил о сыне. Он резко обернулся, определил источник крика, отпихнул клинкет, выхватил Андрейку из чьих-то рук, торопливо ощупал руки, ноги, прижал к себе и без сил опустился на палубу. А сынишка рвался из рук. Звал маму, отпихивал Агасфера…

А тот словно выключился. Он не мог потом вспомнить, как сошел на берег, как вместе с сыном уселся прямо на причал, оказавшись рядом с подлетевшей каретой скорой помощи. Доктор с санитарами пытались отнять у него сына – осмотреть, убедиться, что ребенок цел. Медики с опаской поглядывали на изломанный в борьбе с бочками протез левой руки мужчины, из которого хищно торчал надломленный стержень.

Иногда Агасфер поднимал голову и пытался разглядеть палубу корабля, где его Настю уже накрыли брезентом, безучастно поглядывал по сторонам на собравшуюся толпу. Потом из этой толпы появилось чье-то знакомое лицо – он долго не мог вспомнить, кто это? Человек со знакомым лицом решительно раздвинул толпу, уселся рядом. Обнял за плечи, легонько тряхнул:

– Вы не узнаете меня, мистер Берг? Я Форрест, Гарри Форрест. Мы недавно работали с вами в японском консульстве… Позвольте увезти вас отсюда, мистер Берг!

– Я никуда не пойду, – помотал головой Агасфер. – Здесь моя жена, моя Настенька…

– Я знаю, мистер Берг. И приношу вам самые искренние соболезнования. Но вам надо уйти отсюда – у вас еще есть сын. Вы позволите мне взять его на руки? Вам это… гм, будет трудно, – Форрест смущенно кивнул на изуродованный протез. – Кроме того, вы можете поранить разбитым протезом мальчонку!

– Помогите мне встать, – попросил Агасфер. – Андрейку я понесу сам…

– Как скажете, мистер Берг. Куда вас отвезти? У меня тут автомобиль.

– Домой… Я купил для жены дом… Туда…

– Домой, очень хорошо. А где ваш дом? Скажите мне адрес. Адрес. Понимаете?

– А Настя? Погодите, я не могу оставить ее тут! Я никуда не поеду без нее!

– Не волнуйтесь. Мистер Берг, мы все сделаем. Поможем. Со мной мои люди, они сделают все, как надо…

Форрест помог Агасферу встать. Придерживая ребенка, повел сквозь толпу к автомобилю. С тревогой посматривая на мальчишку – тот словно окостенел на здоровой руке отца, – махнул рукой доктору, велел сесть в автомобиль рядом с Агасфером. Доктор из службы скорой помощи слегка поморщился: у него была своя работа. Однако он не решился спорить с человеком из Британской Ост-Индской компании – это было бы неосторожно.

Когда автомобиль остановился у нужного дома на Бабблинг-роуд, Форрест уже без спроса взял потерявшего сознание мальчишку на руки, занес в дом. Агасфер кивнул на лестницу: детскую комнату для сынишки он обустроил на втором этаже, рядом со своей спальней.

В доме еще чувствовался легкий запах краски и новой мебели. Форрест положил мальчика на кровать, оглянулся на доктора, уступил ему место.

Через несколько минут доктор разогнулся, щелкнул замком саквояжа:

– У ребенка нет видимых повреждений – если не считать пары царапин, не опасных для жизни. Однако совершенно очевидно, что мальчонка перенес глубокий шок. Я напишу вам адрес здешнего детского доктора – он очень хороший специалист. Очевидно также, что ребенку нужен постоянный присмотр – сиделка или сестра милосердия…

Агасфер тупо покачал головой:

– У меня в Шанхае никого нет, доктор. Может, вы порекомендуете кого-нибудь?

– Попробуйте обратиться в Католическую миссию, сэр. Это близко. Вы ведь католик?

Агасфер отрицательно покачал головой:

– Православный…

– Я не думаю, что в Шанхае есть православный приход, мистер, – задумался доктор. – Впрочем, какая разница? Кстати, вот визитная карточка похоронного бюро. Свяжитесь с ними, и они все сделают в надлежащем виде. Вашу супругу… ее тело отвезли в морг больницы святого Иосифа. Но прежде, повторяю, вам нужно позаботиться о сыне. Я сделал ему инъекцию легкого снотворного, часа три он проспит. К моменту пробуждения желательно решить вопрос с сиделкой и, конечно, с детским доктором. Вам бы тоже не помешал врачебный осмотр, мистер: вы весь в крови, на правой кисти видны глубокие раны.

– Не надо… Потом.

– Займитесь им, доктор! – приказал Форрест. – А вы помолчите, мистер Берг: хотите потерять вторую руку? Этим вы мало поможете своему сыну!

Доктор заставил Агасфера снять сюртук и сорочку, отстегнуть протез. Он наложил несколько швов на самые глубокие порезы на правой руке, остальные залепил пластырем.

– Культь левой руки тоже надо показать хирургу, – он покачал головой. – Не пристегивайте пока протез – культь сильно опухла. Возможны трещины в лучевой кости. Да и сам протез, боюсь, уже отслужил свое…

– Я провожу вас, доктор! – вызвался Форрест.

Когда он вернулся наверх, Агасфер так и сидел на краешке кровати сына, бездумно глядя в окно.

– Пойдемте вниз, – предложил Форрест. – Я тоже немножко понимаю в медицине и вижу, что вам нужна добрая порция виски и сигара для прочищения мозгов. В доме есть спиртное?

В столовой Форрест безошибочно достал из буфета нетронутую бутылку бренди, два бокала. Поискав лед, махнул рукой, налил Агасферу и плеснул на дно себе.

– Пейте до дна, – велел он. – Считайте это лекарством…

– Значит, у вас в Шанхае нет ни друзей, ни хороших знакомых, – констатировал Форрест, поставив пустой стакан. – Это плохо… Хотя, учитывая ваш род деятельности, ничего другого, собственно, трудно ожидать. Вы ведь как-то связаны с японской разведслужбой? Можете не отвечать, мистер Берг: события в японском консульстве[2], в которых я принимал участие, говорят сами за себя. Мне, собственно, все равно – на кого вы работаете. Я оказался на причале волею случая и помог вам как белый человек белому человеку. Вы мне симпатичны, мистер Берг, но это, к сожалению, не означает, что я готов бросить свою службу в БОИК[3] и сделаться вашей сиделкой – даже на первое время. Моему начальству это не понравится, я уверен. Так что вам придется брать себя в руки и решать свои проблемы самому, мистер Берг!

– Я знаю…

Форрест встал, чтобы снова наполнить бокалы, мимоходом глянул в окно.

– А что за китайчонок отирается возле вашего дома, мистер Берг? – неожиданно спросил он. – Когда мы приехали, он сидел прямо на крыльце – а сейчас, гляжу, перебрался к дому напротив, но не спускает с вашей двери глаз.

Агасфер равнодушно глянул в окно, пожал плечами:

– Понятия не имею…

– Ну и черт с ним, – решил Форрест. – Итак, подводим наши невеселые итоги. Сейчас я покину вас, но по дороге в свою контору заеду к докторам – детскому и хирургу. Обеспечу их визиты. И конечно же, заскочу в Католическую миссию, насчет сиделки. Не думаю, чтобы в миссии согласились на постоянный присмотр, но несколько дней я вам могу гарантировать. Поговорю кое с кем из приятелей – может, у них есть на примете приличная белая женщина. Но и вы тоже ищите сиделку, мистер Берг: белые порядочные женщины не рыщут по Шанхаю в поисках работы!

– Спасибо, мистер Форрест…

– Можно просто Гарри, если не возражаете. Теперь похороны вашей супруги… Ну-ну, мистер Берг, возьмите себя в руки, черт побери! – Форрест грубовато похлопал Агасфера по плечу. – Слезами горю не поможешь, увы! Так вот, похороны: позвоните по телефону в похоронное бюро – я думаю, все решится с их помощью. Удивляюсь, что эти стервятники до сих пор сами не нагрянули сюда – обычно они дежурят в больницах и моргах… Ага, звонок в дверь! Готов поспорить, что это из похоронного бюро! Я сам открою, мистер Берг!

Форрест вернулся с неким господином в черном фраке, с профессионально-скорбным выражением лица.

– Ну, не буду вам мешать, мистер Берг! – засобирался Форрест. – Я оставляю на столе свою визитную карточку – звоните, если что…

Перед уходом он плеснул Агасферу еще бренди и многозначительно убрал бутылку в буфет.

С гробовщиком Агасфер договорился быстро. Получив полный карт-бланш на организацию похорон, господин в черном фраке несколько повеселел. Пряча аванс, он лишь поинтересовался:

– Дорогой сэр! Мистер… э… Берг, если не ошибаюсь? Соберитесь с духом: у меня к вам не слишком деликатный вопрос. Дело в том, что лицо вашей супруги сильно пострадало во время несчастного случая. Ее, конечно, можно похоронить в закрытом гробу – либо нашим бальзамировщикам придется изрядно потрудиться, восстанавливая лицо. Что потребует не только дополнительных расходов, но и времени, как вы понимаете. Так как прикажете, мистер Берг?

– Я не хочу, чтобы мою Настю заколачивали в ящик! Я хочу увидеть ее!

– Понимаю, сэр. В таком случае, я попросил бы вас дать мне фотографию вашей несчастной супруги… У вас нет фотографии? Что ж, наши специалисты попробуют справиться без нее. У вас не будет больше пожеланий, сэр?

Агасфер покачал головой, но когда гробовщик уже начал с поклонами пятиться к двери, вдруг вспомнил:

– Ах да! Настенька… Моя жена очень любила березы. Возможно ли, подобрать место на кладбище под березой?

– Все что угодно, сэр! Это не проблема! Наша фирма добудет вам березку, даже если людям придется ограбить императорский сад. Не волнуйтесь, сэр!

Выпроводив гробовщика, Агасфер снова поднялся к сыну. Убедившись, что тот крепко спит, он принялся бесцельно ходить по дому, который сегодня был готов к тому, чтобы принять радостную счастливую семью…

В дверь опять позвонили: как оказалось, одновременно прибыли вызванные Форрестом детский доктор и хирург. Профессор-педиатр, сановито отдуваясь, прописал мальчику покой, постоянный присмотр и какие-то успокаивающие порошки. Хирургу не понравился вид культи у Агасфера. Он долго щупал ее, корил пациента за неосмотрительность и под конец прописал какую-то мазь.

Последним визитером была монахиня из Католической миссии. Узнав, что в доме католиков нет, она совсем было собралась уходить, однако крупный гонорар за неделю беспокойства сделал ее более веротерпимой.

Глава первая

Запах золота

(Казань – Омск, 1918 год)

5 августа 1918 года на окраине Казани шел жестокий бой. Мощная артиллерийская канонада перекрывала бесконечный треск винтовочных выстрелов и стоны раненых, брошенных прямо в поле. В самом городе жители попрятались по подвалам и без крайней надобности не выходили на улицу, опасаясь угодить под снаряд или случайно «поймать» пулю. Прислушиваясь к угрожающей орудийной пальбе, горожане гадали: удержат ли красные город или сдадут его восставшим чехам?

У красных был явный перевес в силах, но во многих частях царила анархия. Своеволие революционной поры, когда решение – идти в атаку или нет? – принималось не командиром, а полковым собранием, еще давало о себе знать. «Железный» нарком Троцкий только-только начинал вводить в молодой армии суровую дисциплину, и его тяжелая рука пока не дотянулась до волжских берегов.

Противники красных полков чувствовали себя увереннее: чехам терять было нечего. Совсем недавно небольшой чехословацкий корпус одним ударом захватил почти весь Великий сибирский путь – Транссиб[4]. Внезапный успех окрылил вчерашних военнопленных.

Рядом с чехами наступали добровольческие отряды молодого офицера Каппеля.

Первую мировую войну Владимир Каппель начал как обер-офицер для поручений в штабе армейского корпуса. На должности старшего адъютанта служил в штабах казачьих и кавалерийских дивизий и корпусов. В августе 1916 года был произведен в подполковники и стал помощником начальника оперативного отделения.

На этой должности Каппель и встретил Февральскую революцию. Будучи кадровым офицером и монархистом по убеждениям, он тяжело воспринял эту реальность. Но Каппель руководствовался принципом: армия должна находиться вне политики. И потому он присягнул на верность новой власти – Временному правительству.

В октябре 1917 года Каппель взял отпуск и уехал в Пермь. Уже у себя дома он пережил Октябрьскую революцию, разгон Учредительного собрания, демобилизацию Русской армии, заключение позорного Брестского мира, первые шаги военного коммунизма. Для Каппеля развал страны и начавшаяся смута стали личной трагедией.

В мае 1918 года в Самаре произошло восстание Чехословацкого корпуса. Красный режим там пал, в городе образовалось новое правительство Комуча, которое начало создание собственной армии. Командовать этой армией, а поначалу – небольшим отрядом в три сотни штыков – никто из старших офицеров не рвался. Подполковник Каппель взял эту тяжкую и малоперспективную ношу на себя.

Первые месяцы боевых действий были успешными. Настолько, что большевистский штаб отдельным приказом назначил за голову Каппеля премию, 50 тысяч рублей. Отряд Каппеля освободил ряд городов и взял Казань. Благодаря военным успехам, отряд численно вырос. В августе 1918 года за победу под Симбирском приказом Комуча № 254 Каппель был произведен в полковники.

У офицеров-добровольцев Каппеля не хватало оружия, обмундирование обветшало, но дисциплина была отменной и дрались они лихо.

* * *

К вечеру 6 августа части красного командующего Вацетиса[5] покинули Казань. Две тысячи белочехов и добровольцев Белого движения при четырех орудиях стали хозяевами древнего города. Офицеры Каппеля заняли стратегические узлы – телеграф, вокзалы и банк.

В банке полковник приказал осмотреть хранилища – не предполагая, впрочем, обнаружить там ничего ценного. Все понимали: если в банке что-то и было, отряды Вацетиса явно забрали это с собою.

На следующий день Каппель был занят обычными заботами – обследовал захваченные оружейные склады, улаживал очередные конфликты своих добровольцев с чехами. Внезапно перед полковником появился тяжело дышавший, запыхавшийся от быстрого бега вестовой. Каппель глянул на него, и тотчас понял: случилось нечто чрезвычайное.

– Говори, не тяни! – резко бросил он вестовому.

Но тот облизнул сухие губы и, ничего не говоря, выразительно посмотрел на окружение командира. Полковник понял и нетерпеливо махнул стоявшим вокруг него офицерам. Когда те разошлись, вестовой фамильярно прильнул к самому уху командира и стал что-то торопливо шептать.

Пока он говорил, Каппель усиленно тер руками виски, чтобы скрыть от посторонних усиливающееся волнение. Когда вестовой закончил, полковник медленно опустился прямо на землю, обхватил колени руками и шумно выдохнул, пытаясь успокоиться. Новость ошеломила его: в хранилищах казанского банка обнаружено золото павшей Империи.

Как оно сюда попало? В армейских частях ходили слухи, что перевезти петроградское и московское золото из казны империи на Волгу еще до своего отречения распорядился Николай II – на случай прорыва фронта германскими войсками. По другой версии, золотой запас, еще остававшийся в обеих столицах, был перевезен в Казань по приказу красного правительства.

Если это было так, то надо признать: большевики действовали вполне логично. В наследство от старой власти им достался разваленный фронт и разложившаяся армия. Германцы стояли у порога. Переговоры с немцами в любую минуту могли прерваться. Если бы армия кайзера начала масштабное наступление, то, скорее всего, ни Питер, ни Москву удержать бы не удалось.

Однако судьба сыграла с Лениным и Троцким злую шутку: германское наступление так и не началось… И полковник Каппель в августе 1918 года оказался самым могущественным военачальником Белого движения и самым богатым человеком в мире. В его распоряжении оказалось порядка 500 тонн золота, платины и серебра. Это были слитки и полосы драгоценного металла, украшения, церковная утварь. По оценкам экспертов – на сумму в 1 миллиард 300 миллионов золотых рублей.

Но золото нужно было срочно увозить: прибывший на Волгу наркомвоенмор Троцкий быстро восстановил порядок и боевой дух в красных частях – еще вчера усталая и унылая большевистская армия приободрились с появлением главного идеолога красного террора, приободрилась, остановила чехов и белогвардейцев, а после город за городом стала отвоевывать Поволжье. Красные полки ускоренным маршем, не считаясь с потерями, приближаясь к Казани.

Пароходы стояли на волжской пристани Казани. На них до Каспия и Ирана было, как говорится, рукой подать. Вот она, граница! Будь умнее… Этим нужно владеть одному…

Но Каппель в те минуты решил задачу просто. Он отдал команду отправить ценности в Самару, под особой охраной. А в Самаре в ту пору собрались уполномоченные всей Россией депутаты разогнанного большевиками Учредительного собрания. Именно этим депутатам монархист-полковник посчитал самым правильным и логичным передать попавшее волею случая в его руки царские сокровища.

Позже, когда под натиском большевиков пришлось отступать из Самары, Каппель проконтролировал отправку ценностей в Омск: депутаты решили передать золото империи Верховному правителю адмиралу Колчаку.

Получив в свое полное и бесконтрольное подчинение золотой запас, Колчак приступил к вооружению своей новой Сибирской армии. Он не желал оставаться в Омске и строить «самостийное» Сибирское государство – он хотел непременно начать поход на Москву и освободить Россию от красного ига.

Омск был назначен столицей Сибири, и в эту столицу потянулись тысячи богатых купцов и промышленников со всей России. Многие привезли сюда свои конторы. За миллионщиками в Омск приехали многочисленные комиссионеры, подрядчики и представители концессий и фирм. Колчак разрешил создавать в городе структуры власти, аналогичные дореволюционным. В результате Военное министерство и Главный штаб адмирала распухли до чудовищных размеров.

В Омске сосредоточилось большое количество военных и мужчин призывного возраста, занятых штабной и гражданской работой. Всем им нужно было жилье. Военные власти разрывались в поисках помещений для штабов, воинских частей и формировавшихся соединений, учреждений, для командного состава.

Многие страны мира в сибирской столице были представлены высокими комиссарами, консулами, миссиями, представительствами. На Непроезжей улице обосновалось шведское консульство, а на 2-м Взвозе – датское. Атаманская улица приютила у себя чехов и словаков. На Любинском проспекте расположилась японская военная миссия, штаб которой состоял из 26 офицеров во главе с генералом Муто. В ноябре 1918 года в Омск прибыл Высокий комиссар Франции Эжен Луи Жорж Реньо. Резиденция Высокого эмиссара Великобритании сэра Эллиота находилась на ул. 2-й Взвоз. Американское консульство в Омске требовало предоставить помещения для продолжительного пребывания генерального консула США Джорджа Гарриса. Осчастливила своим присутствием город и китайская военная миссия, прибывшая с генерал-лейтенантом Чжен Син Линем.

Уже через два месяца после прихода к власти Верховный правитель стал расходовать доставшееся ему золото. За восемь месяцев запасы уменьшились более чем на 235 миллионов рублей, что составило 36 процентов доставшейся ему казны империи. Сохранившиеся архивы свидетельствуют о том, что до бегства из Омска Колчак успел отправить во Владивосток и далее семь крупных партий драгоценного металла. Первая отправка произошла в марте 1919 года, когда на восток ушли 1236 ящиков. Следующие отправки датированы 19 и 20 июля, 8 и 26 сентября, 8 и 18 октября 1919 года.

Сам адмирал, безусловно, был честным человеком. Но администратором Верховный правитель России оказался никуда не годным. Колчак-Полярный, прекрасный флотоводец, на суше, увы, оказался полным банкротом. В многочисленных комитетах и отделах его правительства, в разбухших штабах расплодилось неимоверное количество мздоимцев, казнокрадов и откровенных авантюристов. Не упускали своего японские и западные советники, представители и подрядчики отечественных и зарубежных компаний и фирм. На первых колчаковских закупках наживались все, кто только мог.

В Омске, казалось, царил пьянящий запах золота.

И время в сибирской столице словно повернулось вспять. Все было как прежде, до революции. Никаких продовольственных аттестатов, голодных очередей за сырым черным хлебом, никаких пролетарских домкомов, унизительных проверок документов, облав, уличных оскорблений пьяных ремесленников. Богатые витрины многочисленных магазинов, вежливая прислуга, французские хрустящие багеты, настоящий китайский (а не гнусно-морковный!) чай со свежими сливками. Афишные тумбы, пестрящие объявлениями о концертах, спектаклях с участием знакомых громких театральных имен. Вежливые щеголеватые штабные офицеры на улицах, приличная публика на тротуарах… И даже здешняя городская архитектура чем-то напоминала петербургскую.

Набитый до отказа офицерами, чиновниками и иностранцами, белый Омск развлекался как мог. В городе открылись старые и появились новые рестораны, кафешантаны, дома терпимости. Множились бесчисленные кофейни, кабачки и магазинчики. С утра до ночи по всему Омску звучали песни солдат, маршировавших по пыльным немощеным улицам. Работали синематографы, коммерческий клуб.

Всегда был полон городской театр. По вечерам сюда съезжался дипломатический корпус, высшие чины военной и гражданской власти, омский свет. Властительницей репертуара театра была классика, на сцене шли «Анна Каренина», «Царь Федор Иоаннович», «Дети солнца», «Дни нашей жизни». Театр получил исключительное право на постановку «Идиота». И здесь играл сам Давыдов – известный артист московского театра Ф. А. Корша! Его частым посетителем был сам Верховный правитель Колчак. Чудеса, господа! Чудеса, да и только!

Большую популярность имело в России начала ХХ цирковое искусство. И Омск в этом плане не являлся исключением. Еще в 1898 году купец Сичкарёв из Екатеринбурга арендовал на десять лет участок земли в центре города, у Любиной рощи в Санниковском переулке. Здесь он построил цирк-театр – круглое деревянное здание с ареной, амфитеатром и галереей. Он назывался очень торжественно: «Цирк Спорт Паллас». Одним из главных номеров в цирке того времени была борьба. Кумиром многих омичей был Иван Яго – легендарный чемпион мира по французской борьбе.

Сибирское филармоническое общество радовало толстосумов прекрасной музыкой. Беженцы из голодной России спешили записаться в «Общество петербуржцев», составленное из аристократических семей северной столицы. Общество устраивало грандиозные балы по петербургскому примеру.

Обыватели уверяли друг друга, что славный адмирал никогда не сдаст Омск красным! Еще бы: в городе множество военных миссий из Европы и даже Америки, европейские полки чехов и словаков…

Впрочем, эти полки очень скоро разочаровали обывателей. Особенно огорчали их пациенты чешского военного госпиталя на Атаманской улице. Европейские солдаты и офицеры вели себя на улицах Омска нагло и разнузданно. Они приставали к молодым женщинам, взяли за правило не расплачиваться за покупки в магазинах. «Европейцы» несколько раз были пойманы на откровенных грабежах торговых складов, но всякий раз выходили сухими из воды. Чешский комендант станции Омск, в чьем распоряжении находился весь подвижной состав дороги, занимался откровенными поборами с русских купцов и промышленников. На улицах Омска часто можно было видеть чешских солдат, щеголявших в шинелях добротного сукна и новеньких сапогах русского пошива. Сытые, откормленные, торчавшие без дела в тылу, чехи вызывали глухое недовольство не только простых людей. Однако в верхних эшелонах власти их чтили как спасителей от «красного ужаса», и не раз чествовали пышно и торжественно.

Месяц шел за месяцем, и настроение в омском обществе постепенно менялось с радужного на тревожно-ожидающее. Красные за линией фронта накапливали силы, и оборона сибирской столицы стала ощутимо проседать и потрескивать. Одна за другой в Омске стали закрываться представительства заграничных компаний, а купцы и промышленники утверждали, что комендант станции, выпускающий на восток громадное число вагонов с увозимым добром, стал настоящим миллионщиком.

Когда деревья осенью 1919 года засыпали аллеи Любиного сада в Омске толстым слоем багряной листвы, разговоры о том, что город не удержать, стали громкими и повсеместными. Людей пугала инфляция с постоянным ростом цен. Дороговизна в Омске стала ужасающей. За один год цены подскочили до немыслимых размеров. Если в январе 1918 года пуд муки в среднем стоил 2,5 рубля, то в феврале 1919 года мука подскочила в цене от 38 до 45, а в мае дошла до 80 рублей. Стоимость сахара за то же время взметнулась с 27 копеек до 5 рублей за фунт, причем выдавался он по продовольственным карточкам, и около всех магазинов и лавок выстраивались огромные очереди. Совдепия нагрянула, говорили на улицах.

Предусмотрительные люди стали покупать вагоны, нанимали плотников для их утепления и усовершенствования. В вагонах устраивали печки, спальные места и даже клозеты. Запасались дровами. Комиссионеры формировали из десятка-двух таких вагонов состав, арендовали у железной дороги паровозы, и рассчитывали, что как только «припечет», можно будет спокойно и с комфортом уехать от большевиков.

Однако Колчак, опасаясь паники, категорически запретил отправку каких бы то ни было эшелонов с беженцами. И получил в результате ту самую настоящую панику.

Вскоре по всему фронту началось отступление измотанной и обескровленной беспрерывными боями белой армии. И 29 октября Совет министров правительства Колчака вынес постановление об эвакуации.

* * *

В конце октября началось. Погрузка ценностей в вагоны совершалась тайно, по ночам: адмиралу в те дни настоятельно советовали передать казну империи иностранным военным, а он категорически не желал этого. Как не желал и ссориться с явно раздосадованными его упорством высокими комиссарами и главами миссий. Эшелоны грузили почти две недели, до 10 ноября. Вечером 12 ноября, всего за сутки до падения города, Омск покинули семь эшелонов, три из которых были «чисто золотыми». На последнем, восьмом поезде, Омск покинул сам адмирал[6]. Поезда были литированные: «А» и «Б» – состав самого Верховного, «В», «С» и «Д» – теплушки с золотом и классные вагоны с охраной. Был и поезд под литером «Е» – грузо-пассажирский, куда спешно засунули остатки казны и офицеров, обеспечивающих безопасность погрузки и отправки первых семи поездов. Замыкал золотой конвой охранный бронепоезд без литера.

Штаб Верховного правителя и сам адмирал предусмотрели все возможные меры для охраны эшелонов. Однако по мере отдаления золотых эшелонов от Омска с ними стали происходить странные вещи. На рассвете 14 декабря 1920 года на перегоне Омск – Татарское, перед семафором, в хвост одного из золотых поездов врезался эшелон «В». Удар был такой сильный, что девять теплушек с золотом были буквально снесены с рельсов. В поездах вспыхнул пожар, начали взрываться боеприпасы. От этого столкновения пострадало около полутора сотен человек. Золото из поврежденных вагонов было спешно «разбросано» по другим поездам, часто – с непроверенной охраной. Позже выяснилось, что столкновение не было случайным: его организовали некие социалисты.

А странные события продолжались. 20 ноября Верховный правитель России прибыл в Новониколаевск. Прибыл – и задержался в городе на две недели.

* * *

Эшелоны с золотом и личным конвоем Верховного правителя, в нарушение установленного им графика, могли вырываться из Новониколаевской пробки поодиночке, ловя просветы в нескончаемой череде поездов, на которых спешили на Дальний Восток чешские легионеры. Поезда то и дело останавливались: партизаны, выполнявшие приказ Иркутского военно-революционного совета, то и дело разбирали рельсы, взрывали мосты и устраивали на колее завалы. Пока солдаты разбирали препятствия и чинили колею, поезда подвергались атакам конных и пеших партизан. Длинные пулеметные очереди с крыш вагонов не давали им приближаться к колее. Если нападавших было много, чехи отбивались от противника с помощью легкой артиллерии, установленной на открытых платформах.

Ремонт путей шел медленно. Руки солдат почернели от постоянных обморожений и накаленного холодом металла рельсов. Закрутив непослушными пальцами последнюю гайку, солдаты спешили в теплую вонь теплушек. Товарищи освобождали для промерзших ремонтников местечки поближе к раскаленным печкам-буржуйкам. Тут можно было стянуть задубевшие сапоги, размотать портянки и блаженно шевелить пальцами ног, греясь горячим жидким чаем – до следующего нападения партизан.

Впрочем, завалы на железнодорожных путях были не только рукотворными. Сама природа, казалось, противилась людскому движению на восток. Частые метели засыпали Транссиб иной раз почти на сажень. Тогда машинисты сначала пытались пробиться сквозь снежную преграду своим ходом. Состав разгонялся и врезался в сугроб наспех приваренными к паровозу под углом стальными листами. Упершись в непреодолимую преграду, машинисты подавали состав назад, снова разгонялись и давили на снежную массу. Если пробиться своим ходом не получалось, на борьбу со снегом выгоняли тех же солдат.

Частые остановки поездов и длительные вынужденные стоянки вовсю использовались теми, кто был призван охранять золотой запас империи. Его растаскивали десятками ящиков. В «экспроприации» деятельно участвовали не только офицеры личного конвоя Колчака, но и оказавшиеся не менее вороватыми чехи и словаки из приданного литерным эшелонам адмирала военного контингента Антанты.

* * *

Адъютант Верховного правителя трижды за последний час заглядывал из приемной в личную половину салон-вагона Колчака: пора было подавать адмиралу обед. И каждый раз аккуратно, стараясь не брякнуть замком, плотно притягивал дверь. Верховный последние недели почти постоянно пребывал в дурном расположении, и тому, кто отвлекал его от работы или прерывал отдых без серьезной причины, могло нагореть по первое число.

– Неужто его высокопревосходительство все еще спит?

В ответ на вопросительные взгляды офицеров в приемной адъютант лишь беззвучно пошевелил губами и развел руками:

– У окна стоят-с. Думают, полагаю…

– Может, он просто так смотрит, Кондратьев? Обед же стынет! Кашляни, что ли…

– Ага, «кашляни»! Потом до самого Владивостока харкать в солдатской теплушке?

Адмирал действительно напряженно размышлял вот уже второй час. За зеркальным стеклом его салон-вагона, по второй колее, непрерывно двигалась лента поездов чехословацких легионеров. Не то чтобы очень быстро – но двигалась с небольшими интервалами. Они двигались – а он, Верховный правитель России, вынужденно простаивал!

Уперев в холодное стекло свой внушительный нос, Колчак мрачно и неторопливо прокручивал в памяти всю эпопею с затянувшимся пребыванием в России этих легионеров из Центральной Европы.

Еще в день официального объявления войны с Германией Чешский национальный комитет, объединявший чехов-колонистов в Российской империи, обратился к императору Николаю II. Русские чехи заявили о готовности отдать все силы на освобождение своей родины, быть соратниками русских братьев. Это желание было высочайше одобрено – с одной маленьким оговоркой. Воевать чехословацким национальным формированиям дозволялось только под командованием русских офицеров. Позже Верховный главнокомандующий великий князь Николай Николаевич разрешил принимать в дружины пленных и перебежчиков – бывших военнослужащих австрийской армии.

Грянула революция, а добровольцы продолжали успешно воевать. Это вдохновило политических деятелей Чехии, и они добились у Временного правительства разрешения на сформирование более крупных национальных формирований. Новый Верховный главнокомандующий, генерал Корнилов, дал добро на создание чешской дивизии. Чуть позже генерал Духонин подписал приказ о сформировании отдельного Чехословацкого корпуса.

Чехи и словаки ввели у себя французский военный дисциплинарный устав и сохранили русский командный язык. После победного вооруженного восстания большевиков в Петрограде руководство Чехословацкого национального совета заявило о безоговорочной поддержке Временного правительства и невмешательстве в вооруженную борьбу внутри России. В заявлении подчеркивалось и стремление «содействовать всему, что способствует продолжению ведения войны против австро-германцев».

Колчак криво улыбнулся: далее последовал низкий поклон перед французским правительством и президентом Пуанкаре. Чехи просили признать их частью французской армии. Францию не пришлось просить дважды: чехословацкий корпус в России был переподчинен французскому командованию и получил указание о необходимости отправки во Францию.

Попасть туда чехи и словаки могли лишь через территорию России, где уже была установлена советская власть. Правительство Советской России не имело возражений против отъезда корпуса во Францию и предложило иностранцам короткий маршрут через Архангельск и Мурманск. Однако осмотрительные европейцы отказались: Балтика кишела немецкими подводными лодками. И легионеров было решено направить во Францию кружным путем – по Транссибу до Владивостока, а там через Тихий и Индийский океаны в Европу.

Большевики гарантировали беспрепятственную отправку чешских подразделений от Пензы к Владивостоку – в качестве группы свободных граждан с ограниченным количеством оружия для самозащиты со стороны контрреволюционеров… Чехам идея разоружения, разумеется, не понравилась. Они постановили оружия не сдавать.

В мае в Мариинске произошло первое вооруженное столкновение легионеров с красноармейцами, и Троцкий отдал приказ о немедленном разоружении и расстреле тех, которые с оружием в руках окажет сопротивление советской власти. Эта телеграмма была перехвачена чешским командованием. Отразив первые нападения на свои эшелоны и перейдя в наступление, корпус овладел всей Сибирской дорогой…

Колчак всмотрелся в остановившийся напротив его вагона очередной чешский эшелон. В теплушках были распахнуты все окна и люки, из труб поднимался веселый дымок. В вагоне напротив дверь откатилась, и наружу высунусь веселые лица легионеров. Чехи заиграли на аккордеоне и скрипке. Двойные толстые стекла салон-вагона напрочь гасили все звуки, и адмирал только мог догадываться, что музыка была плясовой. Словно подтверждая его догадку, откуда-то из глубины вагона выскочили три молодые бабенки. Задорно притопывая, они исполнили несколько па кадрили, потом с хохотом повисли на шеях своих кавалеров.

Верховный правитель прищурил глаза и без труда рассмотрел в полутьме теплушки штабеля ящиков и груды тюков мануфактуры, на которых красовались громкие имена русских фабрикантов. Вагон был загружен всем этим добром более чем наполовину. И сколько же таких вагонов катится сейчас в сторону Владивостока? Колчак покачал головой: знающие люди докладывали ему, что 50-тысячный корпус легионеров захватил для своей эвакуации из России более 20 тысяч вагонов. Выходит, по два-три чеха в каждом вагоне, набитом отнюдь не военными «трофеями». Адмирал скрипнул зубами: а его армия, армия Верховного правителя России, вынуждена пробиваться вслед за ним не по железной дороге, а вдоль нее! Она тонет в снегах, а эти сытые свиньи играют на гармошках и тискают баб! А русские беженцы спасаются от большевистского засилья по 40–50 человек на теплушку. С узелком или небольшим баулом – бросив все нажитое.

Колчак поморщился, припомнив, что именно он отдал иностранным легионерам на откуп Транссиб. Да-да, именно после его прихода к власти чехи выхлопотали для себя весьма выгодные условия, и, по сути, стали хозяевами Транссиба, заняв полностью одну колею на восток, причем полоса в одну версту по обе стороны железной дороги объявлялась их территорией.

…Эшелоны легионеров продвигались к Владивостоку медленно, несмотря на ясно выраженное распоряжение Ленина: чехи должны как можно скорее покинуть территорию России. Верховному правителю были хорошо известны причины этих задержек. Изначально они диктовались разрухой на транспорте и бестолковостью большевистских начальников. Нераспорядительность местных властей порой лихо компенсировалась вымогаемыми взятками в виде дефицитных продуктов.

Весной нынешнего года Колчаку докладывали: Совнарком разрешил пропускать во Владивосток два чехословацких эшелона в сутки. Позже, сообразив, что такая «эвакуация» растянется на долгие месяцы, Совнарком потребовал увеличить интенсивность пропуска чешских эшелонов вдвое. Но на местах дело обстояло плохо, этот график постоянно срывался.

А потом препятствовать продвижению чехословацкой орды на восток начали и центральные советские власти. Напуганные высадкой японского десанта в Приморье и наступлением атамана Семенова на Читу, московские лидеры отдали распоряжение об остановке движения эшелонов Чехословацкого корпуса. И нарком иностранных дел Чичерин направил телеграмму Красноярскому совету о приостановлении дальнейшего передвижения чехословацких эшелонов на восток.

Разумеется, это вызвало у легионеров взрыв антисоветских настроений. Любая провокация, любое недоразумение могло привести к взрыву. Это и произошло в Челябинске, когда железка, брошенная из вагона, ранила красноармейца. Большевистские власти вызвали на допрос и арестовали чешских караульных. Легионеры в ответ потребовали немедленно освободить товарищей.

И понеслось: легионеры заняли вокзал, арестовали коменданта, захватили оружие, оцепили центр города, разоружили красноармейцев… Честолюбие Троцкого в мгновение ока превратило дружелюбных к большевикам чехов в «контрреволюционную» армию, представлявшую для советской власти военную угрозу. Первые же столкновения показали полное военное превосходство легионеров над красноармейцами. Чехи и словаки со считаными винтовками легко разоружали красногвардейские части – но при этом целью легионеров являлось не свержение советской власти, а лишь стремление попасть во Владивосток.

И Самару чехи совершенно неожиданно для большевиков взяли, припомнил адмирал. И Уфу – причем без боя – заняли. Во второй раз был взят Челябинск. Захватив большое количество пулеметов и артиллерии, они двинулись на Омск. Ну и так далее…

Верховный правитель считал всех новоиспеченных чешских генералов поручиками – каковыми они и были в регулярной армии до революции. Взять того же генерала Гайду – Верховный испытал немалое потрясение, узнав, что вчерашний полковой лекарь не имеет не то что высшего военного, но и полного гражданского образования. Его и лекарем-то, собственно говоря, считать нельзя было. Самозваный медик во время призыва отрекомендовался доктором, имея за душой всего лишь два года обучения искусству парфюмера в Богемском университете.

Претило адмиралу и то, что легионеры корпуса в большинстве своем были из военнопленных – из людей, нарушивших присягу. Адмирал не доверял предателям.

Тем не менее легионеры стали хранителями увозимого Колчаком золота. Воевать им уже не хотелось, и они спешили урвать свою долю из казны империи…

Адмирал отошел от окна, вытер платком похолодевший от стекла лоб. Краем глаза Колчак заметил возникшую в двери вертикальную щель и силуэт замершего за ней адъютанта. Адмирал хмыкнул: ну конечно, время обеда! Сделав вид, что не замечает щели, он легонько шлепнул ладонью по полусфере настольного серебряного звонка. Повернулся к немедленно возникшему в двери адъютанту:

– Господин капитан, вы намерены уморить своего адмирала голодом?

– Никак нет, ваше высокопревосходительство, – гаркнул тот, принимая тон начальника.

– Тогда подавайте, черт вас возьми! Только прежде подготовьте депешу на имя генерала Жанена. Записывайте, капитан: имея самые верные сведения о поборах и грабежах, устраиваемых чехословацкими легионерами на российской земле, считаю необходимым при погрузке их на корабли во Владивостоке масштабно проверить увозимое легионерами в Европу имущество. Эти поборы беспрецедентны и никоим образом не согласуются с задачами воинских формирований. Из перехваченной нашей разведкой депеши Московского совета народных комиссаров в адрес генерала Сыровы следует, что большевики фактически санкционировали массовое ограбление русских национальных богатств. Они разрешили чехам и словакам по прибытии в Приморье беспрепятственно грузить на пароходы все привезенное по железнодорожной колее имущество. Честь русского офицера и полномочия принятого мной на себя долга Верховного правителя России не позволяет мне оставаться равнодушным к чинимым легионерам бесчинствам… Записали, капитан? Передайте дежурному шифровальщику и телеграфисту для немедленной отправки.

Глава вторая

Золото на горизонте

(Шанхай, 1920 год)

Каждый день, спускаясь в свою контору, Агасфер брал со столика возле лестницы небольшой квадратный поднос, на который секретарь с вечера клал визитные карточки жаждущих специальных услуг посетителей и записки с номерами телефонов клиентов, которые хотели решить свой вопрос «дистанционно».

Если поднос был пуст, Агасфер, сохраняя невозмутимое выражение лица, усаживался на обширный письменный стол в своем кабинете, придвигал поближе кипу приготовленных секретарем свежих газет и делал вид, что внимательно изучает мировые новости. На самом деле, мысли Берга были, как правило, далеки от событий в мире.

На дворе стоял 1920 год. Самому Михаилу Бергу, некогда выбравшему псевдоним Агасфер, пару месяцев назад исполнилось 64 года. Возраст частенько давал себя знать болями в пояснице, ломотой в суставах. Все чаще Агасфер просыпался по ночам от боли в руке, потерянной более сорока лет назад. Но горше всего было ощущение нынешней ненужности и понимания того, что большая часть жизни уже прожита.

Легко стукнув в дверь, в его кабинет проник секретарь, принесший шефу первую утреннюю чашку кофе.

– Здравствуйте, мистер Берг. Ваша почта, сэр… И депеша из Японии, от вашего друга. Прикажете приготовить для него комнату, сэр?

– Господин Осама обычно предпочитает останавливаться в отелях, – пожал плечами Берг. – Но люди стареют, и вместе со старостью к ним приходят порой новые привычки. Так что распорядитесь на всякий случай приготовить Южную спальню, Роберт…

– Но в депеше говорится о двух визитерах, сэр…

Агасфер хмыкнул: наверняка генерал везет с собой своего «заменщика». Он никогда не спрашивал Осаму о его возрасте, но предполагал, что тот на пару-тройку лет старше его самого. Значит, и Осаме намекнули на то, что он «засиделся» в разведке Главного императорского штаба.

По имевшимся у него сведениям и недоговоркам Осамы, система разведки Японии за послевоенный период претерпела некоторые изменения. Все добытые шпионами материалы концентрировались нынче в общем отделе Главного штаба Японии. Им руководил генерал-майор Ока. Офицеры этого отдела в основном анализировали полученную информацию. Непосредственно разведкой в России ведали Третье и Пятое отделения Главного штаба, их возглавляли генералы Озава и Мацукава. В этих подразделениях несли службу 37 офицеров. Одним из отделов Третьего отделения и руководил его старый знакомый.

Впрочем, аналитические и разведывательные отделения Главного штаба представляли собой лишь верхушку гигантского айсберга разведки Страны восходящего солнца. Японские штабы вели разведку, используя сеть национальных общественных организаций, религиозных обществ и т. п. Японское правительство искусственно создавало и поддерживало систему замкнутых обществ-корпораций, объединявшую всех подданных Японии в Китае, Корее и России. Во главе обществ, как правило, стояли офицеры или государственные чиновники с широчайшими полномочиями. Они несли ответственность перед правительством за лояльность членов общества.

Для Агасфера не было секретом, что Осаме не слишком нравилась эта система, которая, по сути дела, отодвигала профессиональных разведчиков от работы с источниками информации. Может, это и послужило причиной его отставки?

Заперев дверь на ключ, Агасфер пересел в кресло у камина и закурил тонкую манильскую сигару, стараясь пускать дым в жерло очага. Личный доктор Агасфера наверняка потребовал от Роберта следить за тем, чтобы его шеф поменьше курил. Вот парнишка и старается, принюхивается, и, как подозревал Агасфер, порой даже прячет от него коробки с сигарами.

Агасфер докурил сигару, тщательно упрятал окурок в кучке приготовленных к растопке дров в жерле камина, отпер дверь и вернулся за рабочий стол. Бросил в рот мятную лепешку из бонбоньерки и перелистал ежедневник. Сегодняшний лист был девственно чист – как и вчерашний.

Стукнув в дверь, секретарь доложил:

– К вам генерал Осама, сэр…

– Да-да, разумеется, – Агасфер поднялся из кресла. – Просите, Роберт…

Отодвинувшись в сторону, секретарь пропустил в кабинет двух японцев. Осама был в штатском щегольском костюме из бежевого шелка. Шагнувший за ним японец лет тридцати был в мундире пехотного капитана.

– Господин Берг, – Осама с достоинством поклонился.

– Осама-сан! – поклонился в свою очередь Агасфер, широким жестом указывая на кресла: – Прошу вас!

Молодой офицер кланяться не стал, лишь небрежно кинул правую ладонь к козырьку фуражки.

Исполнив ритуал приветствия, генерал крепко тряхнул руку Агасфера, улыбнулся углами рта:

– Надеюсь, в этом доме чтут традиции, барон? – Он развалился в кресле. – Я умираю от жажды!

Чуть усмехнувшись, Агасфер достал из шкафа бутылку выдержанного бренди, три стакана, лед из холодильного отделения и бутылку содовой.

– Мне только содовой! – остановил его офицер, присевший на край второго кресла.

– Как вам будет угодно, капитан, – Агасфер отметил про себя, что спутник генерала Осамы не представился.

– А мне чистого, Берг. С парой кубиков льда, не больше… Благодарю. Ваше здоровье, барон!

Опрокинув треть стакана чистого бренди, Осама совсем по-русски крякнул и вопросительно поглядел на бутылку. Изучивший его привычки Агасфер снова наполнил стакан, и только после этого пригубил свой.

– Ну, как ваши дела, барон? Как детективный бизнес?

– Особо хвалиться нечем, – пожал плечами тот. – Отказавшись от слежки за неверными женами, я потерял примерно треть своих клиентов.

– Как ваш сын? Андрей?

– Осваивается в Шанхае. Проявляет интерес к древней китайской культуре.

– Он успел получить в Европе степень бакалавра?

– Досрочно, Осама-сан. Я попросил его не задерживаться в Европе: там стало слишком беспокойно.

– А где сейчас спокойно, барон? – вздохнул Осама. – Ладно, не будем терять времени. Со светской частью беседы покончено – не пройти ли нам в ваш садик, барон?

– Как вам будет угодно, Осама-сан, – чуть усмехнулся Агасфер. – Но имейте в виду, никаких «подслушек» в моем кабинете нет, даю слово.

Осама развел руками, словно говоря: верю, но порядок есть порядок. Капитан же откровенно недоверчиво скривился.

В огороженном высоким каменным забором саду, у декоративного пруда с журчащим фонтаном, Агасфер предложил гостям кресла-качалки, а сам присел на огромный валун.

– Хороший сад, – отметил Осама. – Почти как настоящий японский. Вы не теряете с возрастом вкуса, господин Берг! И ваши аналитические записки по-прежнему безупречны. Можно подумать, что в штате вашего детективного бюро работает настоящий оракул: почти все выводы, следующие из ваших выкладок, на проверку оказываются верными.

– Благодарю, – слегка поклонился Агасфер.

– Кстати, об оракулах: этот безухий разбойник по-прежнему живет под вашим кровом? – проявив знание обстановки в доме агента, Осама кивнул на едва видимый за зеленью флигель.

– А вы что-то имеете против, Осама-сан? – безмятежно улыбнулся Агасфер. – Он помогает мне в работе.

– Помогает? Я слышал, что ваш сын привез из Европы какого-то субъекта, который тоже поселился в вашем доме, Берг. Тоже помощник?

– Прежде всего, старый друг. А ими не разбрасываются, господин генерал!

– Да мне, в общем-то, все равно, – махнул рукой гость. – Однако в нашем деле существуют определенные правила, Берг. Как ваш куратор, я должен знать о вашем окружении. В том числе и о друзьях молодости, которые неожиданно появляются в вашем доме.

– Я не забыл об этом, Осама-сан, – слегка поклонился Берг и положил на колени гостя тонкую папку, предусмотрительно захваченную из дома. – Здесь все данные о господине Медникове – впрочем, он прибыл в Шанхай под другим именем.

– Эжен Мади. Французский подданный, который и двух слов на французском связать не может, – проявил осведомленность Осама и тут же поинтересовался. – Надеюсь, вы следите за ситуацией в России, Берг?

– Насколько это возможно, не выезжая из Шанхая, – усмехнулся Агасфер. – Нынче, кстати, на отсутствие новостей из России жаловаться грех: город переполнен русскими беженцами!

– А вас самого не тянет в Россию? – неожиданно подал голос пехотный капитан. – Вы ведь русский, не так ли?

– Вы похвалили мой сад, Осама-сан? – не поворачиваясь к офицеру, поинтересовался Агасфер. – Кажется, вы сказали, что он почти что японский? К сожалению, этого нельзя сказать про вашего спутника, генерал! Он похож на японца чисто внешне: не поздоровался, не представился, входя в незнакомый дом…

Капитан, побледнев от злости, вскочил с кресла. Однако Осама повелительно поднял руку, и капитан, все еще недружелюбно поглядывая на Агасфера, опустился на место.

– Вы правы, барон, – сокрушенно покачал головой Осама. – Нынешняя молодежь совершенно не чтит вековые японские традиции. Позвольте мне исправить его оплошность: это капитан Осама. Осама Масао, мой сын и сотрудник Третьего отдела нашей «конторы»!

– Ваш сын? Вы никогда не упоминали, что у вас есть сын, Осама-сан, – изумился хозяин дома.

– Но ведь вы и не спрашивали, барон. Кроме того, мне хотелось сделать вам сюрприз. Пожалуй, получилось, а? – рассмеялся генерал. – Осама Тадао постарел, однако сумел вырастить замену. Впрочем, не будем отвлекаться, Берг! На чем мы остановились?

– На том, тянет ли меня в Россию, – мрачно напомнил Агасфер, поворачиваясь к Осаме-младшему. – Я прошу прощения, господин капитан, если обидел вас. Однако замечу, что и вы явились сюда с некоторым предубеждением. Неужели пример вашего отца, господин капитан, не является для вас ориентиром того, как надо строить отношения с людьми?

– Я считаю, что со своими агентами надо держать определенную дистанцию, – безапелляционно заявил Осама Масао.

– Прекрати, Масао! – начал злиться Осама-старший. – Я познакомился с господином Бергом, когда ты еще соску сосал! Это вполне достаточный срок для того, чтобы научиться разбираться в людях и ценить их преданность и лояльность.

Молча наклонив голову, капитан замер в своем кресле – однако, судя по выражению лица, своего мнения не изменил. Осама-старший повернулся к Агасферу:

– Между тем, несмотря на некоторую бестактность тона, вопрос Масао имеет самое прямое отношение к вашему новому поручению, Берг. Что вы знаете о золотом запасе Российской империи, к примеру?

– Весьма актуальная нынче тема, – усмехнулся Агасфер. – В начале Первой мировой войны золотой запас России был самым крупным в мире и составлял 1 миллиард 695 миллионов золотых рублей. В течение начавшейся войны значительные суммы золотом были отправлены в Англию – в качестве гарантии взятых военных кредитов. В 1914 году через Архангельск в Лондон было отправлено 75 миллионов золотых рублей – это, если не ошибаюсь, около 8 миллионов фунтов[7]. В пути корабли конвоя крейсер «Drake» и транспорт «Mantois» наскочили на немецкие мины и заставили изрядно поволноваться лордов Адмиралтейства. Они немедленно признали этот путь опасным, и потребовали от России поиска более безопасного альтернативного маршрута переправки золота… Вы что-то хотели сказать, господин капитан?

Осама-старший покосился на полуоткрытый рот сына и рассмеялся:

– Масао, у господина Берга феноменальная память. Погоди, он еще заставит тебя не раз удивиться! Но продолжайте, господин барон, прошу вас!

– В русском правительстве почесали затылки, и уже в течение следующих двух лет 375 миллионов рублей золотом – а это 40 миллионов фунтов[8], господа! – было отправлено по железной дороге во Владивосток, а затем на японских военных кораблях перевезено в Канаду и помещено в хранилища Банка Англии в Оттаве[9]. В феврале 1917 года тем же путем было отправлено еще 187 миллионов рублей золотом. Эти суммы стали гарантией английских кредитов для закупки Россией военного снаряжения на сумму соответственно 300 и 150 миллионов фунтов стерлингов. Таким образом, к моменту захвата власти большевиками золотой запас России составлял 1101 миллионов рублей – с учетом золота, добытого на приисках во время войны.

– Поразительно, – прошептал Масао, недоверчиво глядя на хозяина дома. – Можно подумать, что вы готовились к предстоящему разговору, господин Берг.

Тот пренебрежительно махнул рукой и продолжил:

– В начале 1915 года русское правительство, обеспокоенное приближением немецкого фронта к границам империи, начало эвакуацию золотого запаса из Петербурга в Казань и Нижний Новгород. А после Февральского переворота туда же перебросили золото из Воронежа, Тамбова, Курска, Могилева и, кажется, Пензы. В конечном итоге в Казани к моменту захвата власти большевиками было сосредоточенно более половины всего золотого запаса империи. Представляете, господа, состояние генерального штаба подполковника Каппеля, когда он, выбив из Казани большевиков, обнаружил в банковских хранилищах невообразимое для воображения количество «презренного» металла? А плюс к этому – более 100 миллионов ассигнациями и слитками золота? Большевики перед бегством из города успели захватить с собой всего около 100 ящиков золота… На этом, господа, мои «академические» знания предмета дают сбой: что и куда было растащено далее – можно только предполагать. Или хорошенько потрясти господ из «местечковых» правительств, которые спешно принялись рвать золотого тельца на части.

– Вы не совсем справедливы, Берг! – пошевелился в своем кресле Осама-старший. – Точную арифметику доставшегося Каппелю золота можно отследить до его передачи адмиралу Колчаку.

– Да, пожалуй, – задумчиво кивнул Агасфер. – Адмирал, как и Каппель, был истинным русским патриотом и просто честным человеком. Но ему надо было делать армейские закупки для Белого движения. Кроме того, «единомышленники» буквально брали адмирала за горло и требовали плату за вагоны, паровозы, продукты, даже за дрова для паровозов, черт побери!

Покосившись на японцев, Агасфер помолчал, несколько раз пыхнул сигарой и с некоторой долей иронии закончил:

– Да и иностранные союзники тоже не спускали глаз с русского золота… Но к чему вы подводите нашу беседу, Осама-сан? Золото, которое не успели украсть по дороге, еще в прошлом году попало к иркутским большевикам. Уж не хотите ли вы отправить меня в Сибирь, на поиски украденного?

– А почему бы и нет? – пожал плечами Осама-старший. – Мне кажется, с вашими способностями найти пропавшее золото не составит большого труда. Вопрос в другом: не посчитаете ли вы аморальным «таскать каштаны» из огня для великой Японии? Ведь что там ни говори, а золото-то русское!

– Ну, что ж, – вздохнул Агасфер. – Давайте поговорим об этом. Вы должны помнить, Осама-сан, что на протяжении двадцати лет сотрудничества тема «конфликта национальных интересов» у нас с вами возникает не впервые. И до сей поры вы старались не поручать мне дел, связанных с нанесением прямого ущерба России и русским.

– Вы правы, Берг: я всегда исходил из интересов дела. Вряд ли порученные вам дела были бы выполнены столь блестяще, если бы вашими противниками были бы хоть и бывшие, но соотечественники…

– Но нынче вы переступили за некую грань, Осама-сан, и сами чувствуете это…

Осама молча кивнул.

– Когда-то у меня была родина, господин генерал, – продолжил Агасфер. – И присяга, которую я давал царю и отечеству, для меня не простое сотрясение воздуха. Но родины больше нет – есть некая территория, населенная людьми, чуждыми мне по убеждениям и духу. Последний русский император счел для себя приемлемым отречься от престола династии Романовых. Верю ли я, что мое отечество когда-нибудь возродится? На сей счет у меня есть большие сомнения: к сожалению, в России все зашло слишком далеко. Удержат ли власть большевики, мнящие себя великими патриотами, но не стесняющиеся брать для достижения сомнительных целей деньги и оружие у своих вчерашних врагов? Не знаю…

Чуть повернув голову, Агасфер тихо свистнул особым образом, и через несколько минут возле пруда материализовался юноша-китаец в холщевых штанах и просторной национальной рубахе.

– Принеси нам бренди из кабинета, Линь, – попросил Агасфер.

Поклонившись, юноша исчез.

– Господи, а это еще кто? – хмуро поинтересовался Осама.

– Это не в пользу ваших соглядатаев, генерал. Мальчишка прибился ко мне пятнадцать лет назад. В тот день, когда Настя… Когда я потерял жену, – пожал плечами Агасфер. – Сначала я думал, что это какая-то родня Безухого Ху. Потом выяснилось, что это не так. Когда-то он помог вывести из шокового состояния Андрея, мать которого погибла у нас на глазах… Наверное, сам Бог послал мне его в те страшные дни… Несколько лет я звал его просто Китайчонком – потому что он ни слова не говорил по-английски. Кстати говоря, парнишка проявляет недюжинные сыщицкие способности, Осама-сан. И когда мне нужны новости из Старого города[10], ему просто цены нет!

«Бесценный юноша» бесшумно появился из кустов с подносом в руках. Передав его Агасферу, он коротко поклонился и снова исчез.

– Так вот, – Агасфер плеснул в два стакана бренди, бутылку с содовой молча вручил Осаме младшему. – Так вот, господа: если вас интересует моральная сторона дела, то с этим все в порядке. Империи больше нет! И по мне – пусть лучше русское золото попадет в банковские подвалы государства, с которого можно будет когда-нибудь в будущем и спросить за судьбу запаса империи, нежели этот запас растащат мелкие хищники. Или если золото, к живейшему интересу авантюристов всех сортов и мастей, останется в виде спрятанных черт-те где кладов. Ваше здоровье, господа!

Кивнув с самым серьезным выражением лица, генерал Осама опрокинул свой стакан. Осама-младший рассматривал содовую с явным отвращением и, судя по всему, жалел о своем высокомерном отказе. Агасфер хмыкнул:

– Вот только объясните мне, Осама-сан: как я смогу отсюда, из Шанхая, разыскать для Японии это золото?

– Я рад вашему принципиальному согласию, барон, – улыбнулся Осама-старший. Он протянул руку, и Масао вложил в нее объемистую папку. – Вы правы в том, Берг, что мы больше года присматривали за золотыми эшелонами и тем, что от них нынче осталось. Десятки наших агентов собирают по крупицам все, что имеет отношение к русскому золоту – включая сплетни и досужие вымыслы. Вашей задачей будет для начала выявить в этой «навозной куче» зерна истины. Кроме того, сам Шанхай: при желании здесь можно найти бежавших из России людей, которые если и не имеют прямого отношения к украденному либо похищенному золоту, то знают о тех, кто имеет такое отношение. Мы поможем вам разыскать этих людей, Берг! Да и ваше Бюро детективных и специальных услуг – превосходный инструмент для таких поисков.

Наблюдая за тем, как Агасфер начал листать бумаги в папке, Осама-старший счел нужным добавить:

– От имени правительства Японии я уполномочен предложить вам вознаграждение за реальные результаты в поисках золота, Берг. Скажем, два процента… Или три?

– Не два и не три, Осама-сан. Я достаточно обеспеченный человек, чтобы торговаться за проценты в таком необычном деле. Давайте договоримся, генерал: мое Бюро принимает ваше поручение по розыску неких ценностей. А клиент, то бишь вы, компенсируете расходы Бюро, если сведения о золоте придется покупать. Ваше поручение я буду выполнять, так сказать, дистанционно. Изучу все имеющиеся материалы и предоставлю вам аналитическую записку с точным географическим указанием наиболее перспективных мест, где можно обнаружить утерянные ценности. Решение о командировании в эти места людей для изъятия ценностей, равно как и выбор способов этого изъятия выбирает уже сам клиент. То есть вы, Осама-сан. Тему итогового вознаграждения пока оставим за скобками – к тому же, скорее всего, я назначу для себя отнюдь не финансовое вознаграждение…

– Это не совсем то, что я хотел от вас услыхать, Агасфер, – кисло улыбнулся генерал. – Но для начала сойдет и такая договоренность. Теперь вот еще что: я пришел к вам со своим сыном не случайно. Меня переводят на… Скажем, на другой участок работы, а скоро, вероятно, и вовсе сделают ценный подарок по случаю ухода в отставку. С вами вплотную будет работать Масао. Ну, а я – по крайней мере, первое время – буду курировать и координировать его работу. Итак, я оставляю вам эту папку, а завтра жду вас у себя в отеле с соображениями по существу поставленной проблемы.

С тоской бросив взгляд на остатки бренди, генерал выбрался из кресла и направился по дорожке, сопровождаемый сыном.

Проводив гостей, Агасфер вернулся в сад, уселся на кресло-качалку со стаканом бренди. Новое задание японских спецслужб было для него, что называется, из ряда вон. А самое главное – оно напомнило Агасферу о его одиночестве. Не с кем было посоветоваться, не с кем согласовать будущую работу. Не с кем подумать над тем, как сделать эту работу полезной для России. Андрей слишком молод. Безухий Ху далек от русских дел. Медников? Он потерялся из виду много лет назад, и Берг пока не был уверен, что другу юности можно доверять столь деликатную тему.

Вздохнув, Берг снова свистнул, дождался появления Линя и распорядился приготовить автомобиль. У него остался один-единственный советник, к которому Берг обращался в трудные минуты.

* * *

Могила Насти была расположена в самом конце невеликого православного погоста. Но ее было видно издалека – черный мраморный крест и две уже достаточно подросшие березки по обе стороны, словно часовые.

– Ну, здравствуй, Настенька моя…

Нигде и никогда Агасфер столь остро не чувствовал своего одиночества, как здесь – ни в добровольном «заключении» за высокими монастырскими стенами монастыря в далекой Польше, ни в иркутской «эмиграции», ни на острове-каторге Сахалине, где он ожидал предсказанной петербургским начальством войны с Японией. Даже в настоящей японской секретной тюрьме, где он просидел почти месяц, ежедневно ожидая визита палача… Но думалось Бергу под березками всегда хорошо.

Поправив цветы и прикрыв глаза, он стал припоминать первые дни и недели общения с Безухим Ху и китайчонком Линем.

* * *

На закате дня смерти Насти Агасферу стало особенно тоскливо. И поврежденная в «битве» с бочками культяшка нестерпимо саднила. Слоняясь по тихому дому, Берг вдруг вспомнил о китайчонке, продолжающем нести молчаливое дежурство у дома напротив. Он выбрался на улицу, сел на крыльцо и поманил мальчишку.

– Чего тебе надо? Чего ты второй день тут околачиваешься? Есть хочешь? Денег надо?

Китайчонок в ответ разразился пулеметной очередью фраз на родном диалекте: по-английски он, видимо, совсем не говорил. Видя, что белый мужчина его не понимает, китайчонок прибег к международному языку мимики и жестов. Несколько раз произнеся слово «Ху», он сделал пальцами жест, отсекающий уши и показал грязную ладошку, на которой химическим карандашом вкривь и вкось было кем-то написано одно слово: «help»[11].

Агасфер нахмурился: о помощи явно просил Безухий Ху[12]. Вот уж удивительно, подумал Агасфер. И не ко времени: только сейчас ему и дел, что помогать местным бандитам.

– А где он сейчас? – машинально спросил он по-английски, по-немецки и на всякий случай по-итальянски, досадуя на то, что китайчонок вряд ли поймет вопрос. А если и поймет, то не сможет внятно объяснить. Однако ответ был понятен: китайчонок быстро скрестил перед своей неумытой рожицей указательные и средние пальцы обеих рук. Решетка. Понятное дело: тюрьма.

– Ну, а я-то что могу поделать, малец? – вздохнул Агасфер.

Потрепав мальчонку по вихрам, он направился было в дом. Однако на сей раз китайчонок проявил упорство. Он ухватил Агасфера за брючину и опять затарахтел что-то по-китайски, одновременно отчаянно жестикулируя и даже пытаясь что-то изобразить послюненным пальцем на каменной мостовой.

Из всего этого Агасфер понял, что медлить нельзя и что Безухого вот-вот сделают и безголовым, то бишь казнят.

– Ну, тогда придется ехать, – решился Агасфер.

Заглянув к сыну – тот спал под присмотром монахини, – он нашел запасной японский протез, сделанный в свое время для него Осамой. Однако культя распухла, и горловина протеза стала для нее узкой. Недолго думая, Агасфер сделал на ней длинный разрез, кое-как всунул в горловину культяшку и вышел во двор, где скучала под брезентом последняя покупка, которой он хотел поразить Настеньку – новехонький автомобиль «рено». Ездил на автомобиле он, правда, всего один раз – и то под присмотром продавца. Однако вождение показалось ему штукой нехитрой, и он решил, что справится.

Он повернулся к китайчонку:

– Прыгай, «Сусанин», показывай дорогу!

В полутемном помещении полицейского участка, заставленном дюжиной столов, китайчонок оробел. Он издали показал Агасферу на сидящего в углу белого полицейского в статском и спрятался за дверью.

Агасфер неторопливо приблизился к полицейскому. Тот был занят: сосредоточенно открывал бутылку пива. Справившись наконец с пробкой, полицейский с жадностью сделал несколько глотков и только после этого обратил внимание на посетителя.

– Вам чего, мистер? – угрюмо осведомился он. – Кража? Ограбление? Свидетели есть?

– Безухий Ху, – Агасфер отодвинул предложенную ему бутылку пива. – Это мой человек, инспектор. Я слышал, его арестовали…

Мельком глянув на визитера, инспектор покачал головой:

– Такие штуки тут не прокатывают, мистер, – он по-прежнему улыбался. – Безухий, вы говорите? Это же бандит! Как он может быть вашим человеком?

– За что он арестован? – поинтересовался Агасфер.

– А бог его знает, – признался полицейский. – Попался патрулю во время облавы, оказал сопротивление. Кого-то ранил… Потом выяснилось, что он давно в розыске. Суд уже был, мистер!

Прикрыв от наслаждения глаза, он снова побулькал пивом. Опустив бутылку, полицейский удивился:

– Вы еще здесь, мистер?

– Это мой человек. И он мне нужен, – терпеливо повторил Агасфер. – Сколько вам платят, инспектор?

– Чертовски мало, мистер. Хотите предложить взятку? Не откажусь, не откажусь. Только учтите, я человек обидчивый – если предлагают слишком мало…

Взяв со стола карандаш, Агасфер поискал чистый клочок бумаги – полицейский тут же услужливо пододвинул ему какую-то папку. Изобразив цифру, Агасфер перевернул папку к полицейскому. Тот поднял брови домиком:

– Это в «мексиканцах»[13], мистер?

– Если угодно – в фунтах стерлингов.

– Вы умеете делать бедным государственным служащим приятное, сэр! – похвалил полицейский. – Деньги при вас? А это не ваш автомобиль под окном? Угу… Отгоните его за угол, сэр, и ждите.

Полицейский не обманул: через несколько минут он подтащил к автомобилю человека с мешком на голове и со связанными руками. Пересчитывая деньги и прямо-таки мурлыча от удовольствия, инспектор заметил:

– С вами приятно иметь дело, сэр! Но скажите, ради бога, своему человеку, что если он попадется мне на глаза в Шанхае еще раз, его повесят так быстро, что вы – ха-ха-ха! – просто не поспеете со своей «благотворительностью»!

С наслаждением растирая затекшие руки, Безухий буркнул:

– Ты второй раз спасаешь мою жизнь, белый! Это нехорошо: теперь я у тебя в двойном долгу. Куда мы едем?

– Пока ко мне домой. Отдохнешь, приведешь себя в порядок – и ступай куда хочешь!

Усевшись за руль, Агасфер краем глаза заметил давешнего мальчишку, юркнувшего в салон. Китайчонок и спасенный Ху начали оживленно переговариваться.

Загнав машину во двор, Агасфер протянул Безухому несколько купюр:

– Если тебе некуда идти, можешь пожить во флигеле. Скажи мальчишке: пусть купит то, что ты хочешь и принесет туда.

– Как тебя зовут?

– У меня много имен, Ху. Самое короткое – Берг. Можешь звать меня так.

– Это твой дом? – продолжал расспрашивать Безухий.

– Я купил его для жены и сына, – голос Агасфера был усталым, но ровным. – Но он ей больше не нужен: она вчера умерла. Хочешь меня ограбить или убить?

– У нас говорят: если сомневаешься в человеке– не затевай с ним дел. Ты говоришь глупости, Берг! Спасибо тебе. И помни: я дважды твой должник…

Безухий, как скоро выяснилось, не любил долго оставаться в долгу.

Когда Агасфер на следующий день заглянул во флигель, чтобы поглядеть – не сбежал ли гость, китаец обратил внимание на то, что хозяин перестал носить на левой руке искусственную кисть. Безухий без особой деликатности поинтересовался: почему?

Вместо ответа Агасфер засучил пустой рукав и показал китайцу чудовищно распухшую культяшку.

– Руку надо лечить, железный кулак тебе еще пригодится!

Безухий бесцеремонно понюхал обрубок руки с остатками мази, длинно и сложно выругал «белого дурака-доктора», а под конец накинулся на Берга:

– Твоя рука гниет! Еще неделя – и разовьется очень быстрая гангрена. Ты хочешь оставить маленького сына без отца, вань ба да[14]?! Тебе нужен настоящий доктор.

Повернувшись к китайчонку без имени, который как-то само собой прижился во флигеле, Безухий приказал ему найти и привести настоящего доктора. Тот улыбнулся и исчез. А ближе к вечеру привел во флигель толстого китайца в желтом шелковом халате и позвал «на прием» к нему Агасфера.

Опасливо поглядывая на замеревшего в углу Безухого, китаец осмотрел распухшую культю, долго нюхал ее, и наконец произнес несколько фраз, которые Агасфер, разумеется, не понял.

– Нужна небольшая операция, – перевел Безухий. – Он даст тебе опия, но все равно будет больно. Поэтому тебя лучше привязать к стулу.

Агасфер поглядел на руки китайского доктора с черными каемками под длинными ногтями и поинтересовался: а доктор ли это вообще?

– Самый лучший в Восточном Китае, – заверил Безухий и заглянул под крышку своей знаменитой корзинки[15]. – Вообще-то он не лечит иностранцев и простолюдинов, но я сумел убедить его заняться твоей рукой.

– Ты умеешь быть очень убедительным, Ху, – с долей иронии согласился Агасфер. – К тому же ты успел, как я погляжу, обзавестись очередной милой змеей? Приглядывай за ней получше, Ху: я не хочу однажды обнаружить ее в своей спальне.

Безухий только фыркнул.

Тем временем китайчонок по указанию доктора раздул огонь в маленькой печурке и принес полкотелка воды (Агасфер был уверен, что воду он зачерпнул в садовом прудике). Когда вода нагрелась, доктор принялся бросать в котелок какие-то травы и корешки, извлеченные из своего мешка. Когда вода закипела, вслед за травами пришла очередь бутылочек и склянок с жидкостями и порошками, которые доктор также извлек из своего мешка. Процедив готовое варево, доктор поглядел на Безухого и протянул Агасферу грязноватый комок с характерным запахом.

– Этой опий. Жуй! – приказал Безухий, подходя к Агасферу с веревкой.

Он со знанием дела привязал Агасфера к единственному стулу. Тот не сопротивлялся.

Получив свободу действий, доктор наложил на руку выше локтя пациента жгут и без дальнейших церемоний сделал на культяшке два длинных глубоких разреза. Зашипев от боли, Агасфер отвернулся, потерял сознание и в дальнейшие тонкости операции, естественно, уже не вникал.

Очнулся он снова от боли: доктор, сопя, запихивал в длинную открытую рану на левой укороченной руке горячую травяную гущу из котелка. Нашлось применение и отвару: китаец намочил в нем длинную полоску от бесцеремонно разодранной простыни и перебинтовал ею культю.

– Твои кости в руке уже начали гнить, – сообщил Безухий. – Доктор отскреб кость сколько мог и наложил в рану целебных трав. Завтра он промоет рану и заменит травы. Так будет три дня, потом ты поправишься.

– А если нет? – высказал законное предположение Агасфер, морщась от жгучей боли и ругаясь на чем свет стоит.

– Он очень старался. И будет стараться и дальше, – уверил Ху и многозначительно потряс своей корзинкой. – Иначе я засуну этого длинного крайта[16] в его толстую задницу до самого кончика хвоста. Пошли, я провожу тебя до кровати – сам ты вряд ли дойдешь…

В эту ночь Агасфер так и не смог уснуть: культяшка болела так, что не помогал ни опий, ни лошадиные порции бренди. Наутро монашка заявила ему, что не может оставаться в доме, где по ночам воют, мерзко сквернословят и бродят жуткие китайцы с обрезанными ушами. Кое-как уговорив монашку остаться до вечера, Агасфер принялся лихорадочно размышлять над тем, где раздобыть сиделку.

Каким-то чудом он вспомнил о владельце чайного магазинчика Соломоне: во время одного из визитов он приметил в подсобном помещении молодую женщину, которую еврей из Одессы со вздохом представил как свою дочь.

– Бедная Циля, – заметил тогда Соломон. – Старый дурак-отец затащил ее в такие края, где еврейка никогда не сможет найти мужа и нарожать мне внуков…

Циля с удовольствием согласилась поработать немного сиделкой и помочь бедному мальчику, только что потерявшему мать. Увидев малыша, лежащего с поджатыми ногами на боку и молча сосавшего палец, Циля прослезилась и принялась так рьяно ухаживать за Андрейкой, что Агасфер успокоился.

К немалому удивлению Берга, уже через пару дней, к похоронам жены, дергающая боль в культяшке стала проходить. А через неделю опухоль спала, и тот же самый китайский доктор с невероятным облегчением зашил длинные разрезы шелковой нитью. Он наотрез отказался от предложенного гонорара и едва не бегом, придерживая полы халата, покинул флигель со страшным безухим обитателем.

Первые дни после операции Агасфера ощутимо пошатывало, и Безухий водил его к Андрейке, придерживая за пояс и здоровое плечо. Ковыляя проведать сынишку в первый раз, Агасфер попросил своего провожатого накинуть на его бритый и безухий череп какую-нибудь тряпку – чтобы не испугать ребенка. Тот только фыркнул, по своему обыкновению. Однако испугался не Андрейка, а сиделка Циля, едва удержавшаяся от того, чтобы не юркнуть от внезапно появившегося в комнате человека в черной одежде и с голым безухим черепом под кровать.

Сиделку Безухий одобрил. А прописанные доктором пилюли и порошки, понюхав и даже попробовав на язык, забраковал:

– Толстая баба, хорошая! А пилюли выброси – мальчишке нужна компания таких же мальчишек – иначе он никогда не поправится.

– Где ж их взять, мальчишек?

– Завтра будут, – и, повернувшись к вертевшемуся под ногами китайчонку, Безухий отдал ему очередное распоряжение.

И уже на следующее утро в детской комнате Андрейки оказалось четверо китайчат мал мала меньше. Они робко вошли в дом, держась за подолы рубашек друг друга и с почтительным уважением кланяясь Бергу и Циле. Китайчата с восторгом рассматривали заранее закупленные Агасфером для сына игрушки и уже к вечеру первого дня, осмелев, вовсю играли у кровати в солдатиков, строили из разноцветных кубиков башни и катали за веревочку паровоз с вагонами.

«Рецепт» бандита оказался верным: поначалу Андрей смотрел на шумную суету вокруг своей кровати столь же равнодушно, как и прежде. Потом каждодневные доклады сиделки изменились:

– Михаил Карлович, Андрюшка уже не отворачивается и смотрит на них! Явно интересуется…

– Господин Берг, ваш сын перестал сосать палец…

А через неделю Циля ворвалась в кабинет Агасфера с радостным сообщением:

– Я за водой пошла, возвращаюсь – а Андрейка вместе с нехристями этими на полу играет!

С тех пор про шок в доме уже не поминали.

* * *

Берг достал платок, смахнул легкую пыль с креста.

– Вот таким образом, Настенька, – пробормотал он. – Прости, что Андрея сюда нынче не взял. Негоже, конечно, могилы предков забывать – но молодежи, по моему разумению, больше вперед глядеть надо!

Помолчав, он прислушался к тонким посвистам ветра в ветках берез, словно ожидая услышать ответный шепот.

– Если доведется поехать в Россию, возьму Андрюшку с собой. Опасно? Конечно, опасно! И все ж возьму: пусть на родину поглядит!

На колени Агасферу слетел березовый лист. Он взял его, покрутил перед глазами, понюхал.

– Одобряешь, стало быть, Настенька? Спасибо, родная! А мы к тебе вернемся, право слово! Не оставим тут одну…

Глава третья

Первые прикидки

(Шанхай, 1920 год)

Господа, я проштудировал предоставленные вами документы и полагаю, что в них есть несколько отправных точек для более внимательного изучения. Шансы на успех я пока оценивать не буду: русские в таких случаях говорят: «как бы не сглазить!» Поэтому сейчас я предлагаю всем вместе порассуждать над моими выкладками. Я буду крайне признателен, если вы найдете в них слабые, спорные, либо противоречивые моменты. Не бойтесь меня этим обидеть, господа! Лучше обидеться сейчас, чем потратить массу времени и усилий на напрасные хлопоты.

Агасфер откинулся на спинку кресла и бросил быстрый взгляд на замерших в неподвижности японцев.

– Итак, точка поиска номер один: Казань!

Осама пошевелился и отрицательно качнул головой:

– Погодите, Берг: во-первых, в прошлый раз вы упоминали высокую степень порядочности подполковника Каппеля. Судя по тому, что я слышал о нем, вы правы. Если в банковском хранилище Казани что-то и пропало, то это какая-то мелочь. Стоит ли об этом упоминать? И во-вторых: Казань и Самара – слишком глубокий тыл Совдепии. Даже если там что-то и осталось, никто не позволит нам с «лопатами наперевес» искать мифическое золото в тех краях.

– Что касается первого вопроса, господа: полагаю, что в имеющихся описях золотого запаса зафиксирована отнюдь не мелочь! Итак, 13 октября 1918 года золотой эшелон прибыл в Омск, и запас империи был помещен в Омское отделение Госбанка, под присмотр Комуча[17]. Напомню вам, что щепетильный до болезненности подполковник Каппель сдал новым хозяевам свой огромный «трофей» по описи. Когда через месяц с небольшим, 18 ноября, адмирал Колчак был провозглашен Верховным правителем России, и Комуч доверил ему золото, адмирал подтвердил размер принятого от подполковника запаса – с каппелевскими описями все сошлось до копейки. Однако обратите внимание, Осама-сан: во всех описях упоминается только золотой запас империи! А ведь кроме него, в казанском хранилище был и другой «презренный» металл! В документах упоминаются золотые оклады икон, части инвентаря Главной палаты мер и весов, а также коллекция самородков Горного института – все это не входит в официальную казну империи.

Старший и младший японцы переглянулись.

– Нельзя ли поподробнее, господин Берг? – попросил Осама-младший. – Что это за части инвентаря Палаты мер? И самородки… Насколько велика коллекция самородков?

– Что касаемо Главной палаты, то речь идет о прототипах мер веса – фунтах, метрических килограммах и так далее. В ежегоднике «Коммерческой энциклопедии» за 1856 год упоминается, к примеру, что только золотых эталонных гирь в Палате на то время было около 4 пудов. А коллекция Горного музея содержала свыше 50 пудов только золотых самородков уникального веса и форм. Это – по данным «Коммерческого вестника» 1890 года – и за два прошедших до переворота десятилетия, полагаю, коллекция самородков тоже изрядно «потяжелела»! Среди экспонатов был и так называемый Большой треугольник – огромный самородок весом 2 пуда 7 фунтов и свыше 90 золотников[18].

– Вы нашли эти данные в шанхайских библиотеках? – недоверчиво прищурился Осама-младший.

– Если вам интересно, господин капитан, то эти данные я раскопал несколько раньше: в 70–90 годы прошлого века я был хранителем монастырской библиотеки в Южной Польше. Мне попалось тогда и несколько официальных ежегодников на «золотую» тему: предстоятель монастыря был человеком разносторонних увлечений. И вот как-то отложилось в памяти…

– Я же тебе говорил, Масао: у господина Берга энциклопедическая память! – от души рассмеялся Осама-старший и тут же посерьезнел. – И вы полагаете, Берг, что все это неучтенное в описях золото можно найти?

– Полагаю, что в принципе можно. Тем более что в вашей папке есть любопытная ссылка на то, что подполковник Каппель, посадив основную часть своей дружины в вагоны, сам с небольшой группой офицеров и штабным сейфом выбирался из красного окружения через старомайнские и мелекесские леса. Причем в леса эта группа зашла на трех подводах, а вышла пешим ходом! Возникает закономерный вопрос: зачем им вообще нужны были подводы?

– Может, штабные сейфы? – предположил Осама-младший. – Это же тяжесть!

– Само собой, господин капитан! – усмехнулся Берг. – Но вот скажите мне, как человек военный: к чему бы Каппелю так дорожить сейфом саженной высоты, почти двухаршинной ширины и толщиной не менее аршина?[19] Вы представляете себе, сколько может весить один такой даже пустой сейф из серии штабных? Не меньше 10 пудов, капитан[20]…

– Насколько я помню, в документах есть упоминание о картах, каких-то документах и наградах погибших в боях с большевиками офицеров дружины Каппеля, которые тот непременно хотел сохранить…

– Глупости, капитан! Во-первых, группа Каппеля вышла из лесов пешим ходом – надо думать, сохранив и карты, и награды боевых товарищей! По-вашему, она сложила свои раритеты в узелки?

– А какова ваша версия, Берг? – перебил Осама-старший.

– Она очевидна: Каппель прихватил с собой и часть золота. Боже упаси – не из золотого запаса империи! Те ящики имели специальные отметки и маркировку. Думаю, что он обратил внимание на другие ящики – без герба империи и специальных пометок. Скорее всего, это были самородки и гири из Палаты мер и весов: вряд ли дружина Каппеля покусилась бы церковную утварь. Учтите: на тот момент подполковник еще не присягнул Верховному правителю России и не знал, что будет воевать под его началом! Но бороться с большевиками он собирался и дальше. А впереди осень, потом зима – кто бы снабдил его войско оружием, амуницией, продовольствием? А что касается сейфа… Его взяли для отвода глаз. Или для того, чтобы, найдя в лесу подходящее местечко, использовать его в качестве емкости для сохранности золота.

– Пока это просто версия, барон, – покачал головой Осама-старший. – Версия, ничем не подкрепленная! Я бы даже назвал эту версию утопией: нам никогда не забраться в тылы красных так глубоко!

– Согласен, Осама-сан! К тому же всякое расследование, как известно, требует наличие свидетелей. Наше же следствие характерно тем, что почти все свидетели либо погибли, либо исчезли, растворились на огромном пространстве от Самары до Владивостока. Во всяком случае, вряд ли они выстроятся у моего дома с показаниями. Надо их найти, что, разумеется, далеко не просто! За подводами Каппеля могли следить местные жители, партизаны, или просто мародеры. Возможно, в лесах офицеры случайно наткнулись на грибников – сентябрь, генерал, в России – время грибное! И наконец: я тоже не профан в географии и отдаю себе отчет в том, что на сегодняшний день добраться до мелекесских лесов практически невозможно. Но ситуация может измениться, Осама-сан! К тому же не надо сбрасывать со счетов и то, что в глубоких совдеповских тылах осталось множество групп партизан, не симпатизирующих советский сласти. Так что кто знает, как оно завтра повернется? Будем иметь эту географическую отметку в виду – пока только иметь!

– Хорошо, Берг. Берем лесную точку на заметку. У вас есть еще идеи?

– Есть. Когда золотой эшелон адмирала уже ушел в сторону Иркутска – Верхнеудинска, в распоряжении начальника тыла армии Колчака генерала Петрова осталось 63 ящика с золотом. То ли вагонов не хватило, то ли у адмирала были поначалу какие-то другие соображения насчет этих остатков, – не знаю. Отмечу только, что Петрову был дан приказ догнать основной эшелон. И он старался изо всех сил – поезд генерала Петрова каким-то образом сумел проскочить Иркутск, где был задержаны основные поезда эшелона и казнен адмирал. Впрочем, позже Петрову не повезло: под Верхнеудинском он попал в засаду семеновцев, и те силой заставили генерала «поделиться» его ценным грузом. Отняв у Петрова 30 ящиков, Семенов отпустил генерала – впрочем, позже тому пришлось еще много раз «делиться» с местными властями и платить – за продовольствие для своей команды, за топливо для паровоза, за разрешение проехать. Это обошлось генералу, если верить его свидетельствам, еще в 11 ящиков, Осама-сан. Петров же, в конце концов, добрался до границы с Китаем, и там японцы под расписку изъяли у него остальное. Не надо морщиться, Осама-сан! Нас интересуют эти 11 ящиков. Это почти сорок пудов золота[21], Осама-сан! Я почти уверен, что это золото где-то под Верхнеудинском, у железнодорожников и осталось! Их можно найти, не так ли?

– Хорошо, – Осама-старший сделал пометку в блокноте. – Чем еще порадуете, Берг?

– Вернемся к основному эшелону, Осама-сан. Как ни спешил Колчак в Иркутск, но все же партизаны сумели на 28 часов задержать поезд в районе станции Зима. Есть показания чинов личного конвоя адмирала: за время стоянки какие-то люди дважды подгоняли к застрявшему поезду подводы и грузили их. Чем? Догадаться нетрудно. Грузили солдаты, командовали погрузкой двое офицеров в чине есаулов – причем из последней ходки они вернулись к эшелону вдвоем, без солдат. Что скажете, Осама-сан?

– Догадаться нетрудно. Очевидно, воры нашли недалеко от железнодорожных путей укромное место: выкопать на морозе достаточно глубокую яму просто немыслимо! Они спрятали украденное золото, а ненужных свидетелей убрали. Но у меня вопрос, господин Агасфер: вы упоминаете показания чинов личного конвоя, которые видели подводы и погрузку. Но почему они не вмешались?

– Наверное, потому, что передвижение по станции офицеров конвоя было заблокировано партизанами. А ящики с золотом были в последних вагонах этого поезда. И вот вам еще один ориентир для поисков: показания офицеров конвоя были в Иркутске запротоколированы. А сами офицеры большей частью попали за решетку. Их тоже можно найти, Осама-сан! Найти и уточнить детали той наглой экспроприации. Я не удивлюсь, если выяснится, что допрошенные колчаковцы рассказали не все! И что они знают имена тех есаулов – но решили оставить их, как говорится для себя…

– То есть отсидят свое, выйдут из тюрьмы, найдут есаулов и «попросят» поделиться?

– Я не исключаю этого, господин генерал. Упомяну также кражу золота часовыми в период, когда эшелон был под совместным присмотром чешских легионеров и русских охранников. Когда взорванные за упомянутой станцией Зима пути сумели починить и эшелон двинулся дальше, все вагоны были заново опломбированы. Но уже на станции Тыреть – а это примерно 80 верст от Зимы – обнаружилось, что пломбы сорваны или повреждены! И из четвертого опломбированного вагона исчезло 13 ящиков с золотом. Это 45,5 пудов. Замечу кстати, что в декабре, когда чехи сдали адмирала эсеровскому политцентру Иркутска, а те передали его большевикам, в том же, четвертом вагоне, была обнаружена еще одна недостача: в 19 ящиках вместо золотых слитков оказались камни и кирпичи. Это еще 66,5 пудов. Логика подсказывает, что пропажа и подмена произошли одновременно или с минимальным временным разрывом. Скорее всего, чешская охрана сговорилась с русскими часовыми, и на полустанках, во время остановок, похитители заранее начали собирать камни для подмены. Однако в зимнее время, под снегом, это было, видимо, не так просто. Так что последние 13 ящиков были, полагаю, просто украдены: воры не нашли близ железной дороги достаточно кирпичей.

– Какие, по-вашему, шансы разыскать эту сотню с лишним пудов?

– Думаю, что не слишком большие. Золото, скорее всего, было поделено между чехами и русскими. Чехи нынче уехали во Владивосток, с намерением попасть на родину, а вот русские воры… Насколько я знаю из газет, хотя имена часовых были известны, расследование этой кражи так и не было произведено. Почему? Второй вопрос: куда конвойные могли спрятать украденное золото во время движения эшелона? По сундучкам? Но их наверняка обыскали. Выскочить на полустанке и выкопать норку, чтобы немного погодя вернуться? Летом – возможно. Но не зимой! Ответ на третий вопрос очевиден: воры давным-давно разъехались, и искать их бесполезно.

Осама-старший встал, прошелся по гостиничному номеру, налил себе и Бергу бренди и уселся со своим стаканом прямо напротив Агасфера, колени в колени.

– Столько было золота, – пробормотал он. – И все рассеялось как дым…

– Ну, почему же все? – возразил Агасфер. – Есть еще по крайней мере три точки поиска. Это Холмушинские пещеры в районе соляных копей – примерно в 70 верстах не доезжая Иркутска. Я слышал, кстати говоря, о Холмушинских пещерах. Это известняковые скалы с массой ходов внутрь и весьма большими пещерами или пустотами. Они практически не обследованы. Причем заметьте, Осама-сан, эти пещеры находятся максимум в полуверсте от линии железной дороги. Там исчезло около сотни ящиков – 350 пудов! Куш солидный…

– Согласен. Но если вы правы, то местные жители после прохода поездов могли найти спрятанное золото. Была зима, снег, на котором остались следы людей, черт возьми!

– Могли, – кивнул Берг. – Но местные жители, насколько я сумел выяснить из архивных материалов, боятся и близко подходить к тем пещерам из-за каких-то страшных местных легенд…

– Что ж… Тогда это уже верный след! И количество спрятанного там золота впечатляет! Страшные легенды? Откуда бы колчаковской солдатне знать страшилки о пещерах? Да если бы воры и знали про какие-то легенды… Не думаю, что они стали бы обращать на них внимание. У вас все, Берг?

– Есть еще и золото атамана Калмыкова, – задумчиво добавил Агасфер. – Причем совсем близко, во Владивостоке!

– Золото Калмыкова? – нахмурился генерал Осама. – Вы имеете в виду те 38 пудов ценного металла, которые этот негодяй изъял из Хабаровского отделения Государственного банка? Но ведь это золото Калмыков захватил с собой, когда бежал из Владивостока в Китай.

– Блажен, кто верует, – улыбнулся Берг. – Это золото в ваших информационных материалах вовсе не упоминается, генерал, – и совершенно напрасно. По моим сведениям, 26 пудов драгоценного металла, умыкнутого у Американского Красного Креста, остались во Владивостоке. Это 12–13 ящиков…

– Я слышал об этом, – кивнул Осама. – Но это «тухлый след», Берг! Китайские власти клянутся, что при атамане не было никакого золотого груза. Золото он мог закопать либо по дороге из Хабаровска в Приморье, либо по пути к китайской границе, либо на территории Поднебесной – взяли-то банду там не сразу… Вы улыбаетесь, Берг? Неужели вы хотите сказать, что Гиринский губернатор обманул и нас, и американцев? И просто-напросто присвоил это золото?! Но вы не можете этого знать!

– Про губернатора китайской провинции Гирин ничего плохого сказать не могу, генерал. Как и про начальника Жандармского управления генерала Бао Гуйцина. По итогам проведенного мной месяц назад небольшого расследования выходит, что дюжина ящиков с американским золотом осталась во Владивостоке. И они не закопаны, а находятся в надежном месте, под охраной японских вооруженных сил… Разумеется, эту информацию следует проверить и уточнить…

– Что вы несете, Агасфер? – Осама вскочил на ноги. – Японским военным властям ничего не известно ни о каких ящиках! И о каком небольшом расследовании вы говорите?

– Сначала отвечу на ваш второй вопрос: расследование проводилось мной по просьбе представителя Американского Красного Креста. Эта организация весьма расстроена потерей золота и не очень поверила заверениям китайских властей о том, что у Калмыкова при себе ничего не оказалось. Мои люди побеседовали с членами банды атамана, которые сидят в Гиринской тюрьме. А я навел справки у банкиров: никаких крупных вкладов в последнее время в шанхайские банки не помещалось. А теперь на ваш первый вопрос: генералу Ямаде[22] о ящиках с золотом, надеюсь, и вправду ничего не известно. А вот полковнику Суги…

– Прекратите интриговать, Берг! – едва не сорвался на визг генерал. – Выкладывайте все, что вам известно! Я не позволю облыжно обвинять полковника Суги, зятя самого министра!

– А я никого и не обвиняю, Осама-сан, – запротестовал Агасфер. – Я говорю о результатах предварительного расследования. Чтобы окончательно прояснить этот щекотливый вопрос, нужно кое-что уточнить во Владивостоке. И если хотите, я могу закончить это дело.

– Н-не знаю, Берг, не знаю, – Осама вытер платком взмокший лоб. – С одной стороны, вы почти никогда не ошибаетесь в своих выводах. А с другой… Вы хоть представляете себе уровень международного скандала, который разразится в Токио и Вашингтоне, если ваши предположения имеют под сбой основу?! Боже мой… А что вы сказали представителю Американского Красного Креста, кстати?

– Что у меня спросили, то и сказал, генерал. Передо мной была поставлена задача узнать – не прилипло ли к рукам китайских чиновников американское золотишко? Я ответил отрицательно.

– Что ж, спасибо и на этом! – Осама успокоился.

– Если хотите, я могу поискать для вас это золото… Приморье – это не Россия, туда я еще соглашусь поехать. Вы позволите, генерал? – Агасфер кивнул на бутылку.

– О-о, разумеется, разумеется, господин Берг! Простите, я, видимо, плохой хозяин, – генерал щедро налил бренди, добавил льда и протянул стакан Агасферу. – И коль скоро вы заговорили о России, то…

Агасфер невесело рассмеялся:

– Вы хотите предложить мне тряхнуть стариной и возглавить «золотую экспедицию»? Простите, генерал – но не сошли ли вы с ума? Во-первых, мне уже за 60. А во-вторых, от Тихого океана до Байкала нынче царит жуткая мешанина властей, правительств и оголтелой анархии. У вас, кажется, есть под рукой карта русского Дальнего Востока… Ага, вот она! Давайте посмотрим вместе – просто из любопытства!

Двое японцев и Агасфер с карандашом в руке склонились над картой.

– Ну, Владивосток и Хабаровск еще так-сяк, – заговорил Агасфер. – Пока эти города находятся под контролем ваших войск и американцев. Тут я мог бы действовать практически свободно. Хотя, с другой стороны, в январе нынешнего года, как вы знаете, во Владивостоке произошел переворот, в результате которого к власти пришла Земская управа – коалиционное правительство из эсеров, меньшевиков, земцев и коммунистов. Колчаковские войска, расположенные в Приморье, перешли на сторону новой власти. Зашевелилась и другая вооруженная сила – партизанские соединения Лазо, уже двинувшиеся на Владивосток. Правда, новоявленные «союзники», бывшие колчаковцы и партизаны, пока смотрят друг на дружку косо, но присутствие японцев заставляет их пока жить дружно. Да и вообще японцы не позволяют, насколько я знаю, значительным силам партизан скапливаться во Владивостоке – их главные силы вытеснены в Спасск и Иман. А дальше, Осама-сан? Партизаны занимают также Хабаровск, Благовещенск и прочие города и веси Приамурья, где образовались свои областные «правительства», ревкомы, военно-революционные штабы. Владивостокцев, насколько я понимаю, они считают «соглашателями» и, естественно, не признают.

Агасфер разогнулся и вернулся в кресло, крутя между пальцами карандаш.

– Наконец, в Чите пока сидит атаман Семенов, получивший от Колчака всю полноту военной и гражданской власти на Российской восточной окраине, – продолжил он. – В начале нынешнего года ему пришлось туго, на него навалились с двух сторон. Судя по сводкам, партизаны Восточно-Забайкальского фронта практически контролируют треугольник между Шилкой, Аргунью и Маньчжурской веткой КВЖД. А с победой большевиков в Иркутске натиск с запада силами тамошней Восточно-Сибирской советской армии усилился. В руках Семенова остается пока юго-восток нынешней Читинской области и часть Бурятии. Возможно, его уже раздавили бы, но в феврале атаман получил сильное подкрепление: в Забайкалье пришли каппелевцы. Их командир после попытки взять Иркутск вывел основное ядро своего соединения на Верхнеудинск. Отдельно от него, севернее, пробилась за Байкал группа генерала Сукина из оренбургских казаков и сибирских пехотных частей, также принявших имя каппелевцев.

Осама-старший сложил карту:

– Насколько я понимаю, основной район наших поисков можно сосредоточить на территории нынешней Дальневосточной республики. Станция Зима – всего лишь около 300 верст от Иркутска. Территориально это все в пределах ДВР… Я мог бы раздобыть для вас серьезный мандат от руководителей Дальневосточной республики, – словно между прочим вставил Осама-старший.

– Вы это серьезно, Осама-сан? – удивился Агасфер. – Вы думаете, что президент ДВР Краснощеков забыл, как японцы гонялись за ним по всей Приморской тайге, а за его голову командующий 12-й бригадой японской оккупационной армией генерал Ямада Сиро назначил крупное вознаграждение?

Осама поморщился:

– Во-первых, в то время господин Краснощеков еще не был президентом «буферной» республики, а всего лишь руководил штабом Дальневосточного большевистского подполья. А генерал Ямада выполнял свой долг. А во-вторых, Берг, мандат можно получить в правительстве ДВР не только у президента…

Агасфер внезапно повернулся к японцам:

– Насчет золота Калмыкова мы, считайте, договорились. Насчет всего остального… Скажите, генерал, вы все еще «у штурвала»? Хорошо. Тогда господин капитан, думаю, извинит меня, если я попрошу дать мне возможность поговорить с вами наедине?

Криво улыбнувшись, Осама-младший бросил вопросительный взгляд на отца. И когда тот утвердительно кивнул, не спеша выбрался из кресла и вышел из номера.

– Не будем терять времени, Осама-сан. Я не хочу торговаться: вы и сами понимаете, что если я соглашусь, то шансов вернуться живым из этой экспедиции у меня очень немного. Но я готов рискнуть, и поставлю три условия. Первое: команду для «золотой экспедиции» в Россию я подбираю сам…

– Это ваше право, Берг. Но небольшая поправка: в вашей команде должен быть минимум один японский офицер. Мое руководство ни за что не отпустит бывшего русского разведчика одного на «вольную охоту» за золотом в глубокий русский тыл. Единственным аргументом за будет присутствие в вашей экспедиции офицера Третьего отделения нашей разведки, руководит которым генерал Озава.

– Намерены держать меня на коротком поводке, генерал? – усмехнулся Агасфер. – Что ж, понимаю… Но поймите и вы: мне совершенно не нужен человек, который будет дышать в затылок и совать свой нос во все мои дела. Я уже не говорю о том, что в тех краях, где мы будем действовать, появление японца неминуемо вызовет дополнительные подозрения местных большевиков.

– Все уже продумано, Берг. Негласным руководителем нашей экспедиции будет мой сын.

– Вы готовы рискнуть жизнью сына? – недоверчиво прищурился Агасфер. – Хм-м… Это немного меняет дело, хотя, как вы, вероятно, заметили, что с вашим сыном у меня сложились далеко не безоблачные отношения, Осама-сан. К тому же признаюсь, присутствие Масао будет меня связывать. В сложной ситуации, которых у экспедиции будет с избытком, я легко пожертвовал бы любым японским офицером – за исключением вас и того, кто вам особо дорог, Осама-сан.

– Спасибо, – поклонился генерал.

– То же самое относится и к вашему сыну, – вздохнул Агасфер. – Если с ним что-нибудь случится… Я просто не знаю, как сообщу вам об этом…

– Кандидатура моего сына в вашей экспедиции не обсуждается, Берг, – твердо заявил японец. – Как видите, я вам доверяю, Берг! Причем доверяю самое дорогое, что у меня есть. Кстати, Масао плохо говорит по-русски, зато прекрасно знает английский язык и пару китайских диалектов…

– Надо подумать… В любом случае наша экспедиция начнется не раньше весны будущего года: зима в России – не самое удобное время для поиска кладов. За это время надо разобраться с золотом Калмыкова, придумать не вызывающую сомнения легенду для нашей экспедиции и по возможности заручиться поддержкой местных властей… Я искренне надеюсь, что вы передумаете за это время насчет своего сына, Осама-сан!

– Время покажет, – уклончиво возразил генерал. – А ваше второе условие?

– Само золото, Осама-сан. Я попробую найти большую часть утерянного. Но вывезти золото из России для меня неприемлемо! Так что акцент делаем на «найти». Найти и передать вашему представителю, либо вам самому, точные координаты спрятанного золота.

– Резонно, хотя мы могли бы подготовить специальные вагоны для экспедиции с замаскированными в них объемными тайниками. Не будем забывать, что тяжесть золота вполне компенсируется его компактностью.

– Вы шутите, Осама-сан? Я отказываюсь ехать в Россию и вообще готовить экспедицию, для которой нужно больше двух вагонов-теплушек. Причем их наличие должно быть «железно» замотивировано! Вы же наверняка догадываетесь, что большевики при пересечении границы наши вагоны по винтикам разберут, если заподозрят наличие тайников! Золото найдут, а я буду расстрелян или посажен в советскую тюрьму до конца жизни.

– Я видел подобные вагоны, Берг. Уверяю: внешне они ничем не отличаются от обычных! Можно доработать, в конце концов, стандартные русские вагоны. И в каждой из таких «шкатулок» на колесах можно незаметно вывезти до 40–60 пудов металла!

– Это точка зрения дилетанта, Осама-сан! Да и много ли толку будет Японии от 40–60 пудов золота? Такое количество может не окупить всех расходов по подготовке экспедиции! И потом: большевики подозрительны по своей сути – даже к своим, русским. А уж к иностранной экспедиции… Извините, господин генерал, но если тайники в вагонах – непременное условие, то я – пас! Не скрою: я тоскую по России, мне хочется побродить по русской траве босиком. Посидеть где-нибудь на тихой речке с удочкой на закате… Но не такой ценой! К тому же не забывайте: в нашей экспедиции будет ваш сын!

– Я помню об этом. Но подумайте и вы, Берг: какой толк Японии от координат золотых «залежей» за тысячи верст от границы? Прикажете объявлять новую войну России и направить по вашим координатам военных поисковиков?

– Не утрируйте, Осама-сан! Сейчас мы просто знаем или предполагаем, что где-то в России спрятано украденное у Колчака золото. Иметь точные координаты этих мест – совсем иное дело!

– Не знаю, Берг, не знаю, – проворчал Осама, опрокидывая очередной стаканчик. – Ваши точные координаты золотых кладов – это журавль в небе. Боюсь, что мои руководители не пойдут на такие условия. Разве что эти тайники будут определены вами где-нибудь в Маньчжурии или в Забайкалье…

– Вы имеете в виду казну Дикой дивизии Унгерна? Или золото, которое атаман Семенов, по слухам, совсем недавно вывез из Читы на двух бронепоездах? Но это пока ничем и никем не подтверждено, Осама-сан! Про барона Унгерна я и вовсе молчу: он еще вовсю воюет! А казны у него, может, и вовсе нет!

– Давайте успокоимся, Берг! Успокоимся и не будем забывать, что наша экспедиция если и отправится в Россию, то не раньше, чем летом следующего года! За это время может многое измениться, друг мой! Может «зачахнуть» сама идея экспедиции. Кстати, вы не назвали мне ваше третье условие, Берг!

– Если экспедиция состоится и я вернусь из России живым, вы меня отпустите, Осама-сан… Насовсем. Я стар, я устал…

– Об этом условии можно было догадаться, – кивнул японец. – Вы имеете в виду, что хотите уйти на покой в любом случае, чем бы ни закончилась погоня за золотом? А если вы ничего не найдете? Боюсь, мое руководство не согласится с вашей отставкой…

– Во-первых, точные координаты украденного у Колчака золота я вам гарантирую. А во-вторых, генерала Озаву о моем третьем условии совсем не обязательно ставить в известность, Осама-сан.

– Черт бы вас побрал, Берг! Почему вы все время вынуждаете меня действовать в обход собственного начальства?

– Потому что вы и сами хотите уйти в почетную отставку, Осама-сан! Не мелкой штабной крысой, а на пике славы. С координатами золота русской империи так и получится. Ну, как? Кстати, мне не нужна официальная расписка. Вполне достаточно будет вашего слова офицера, Осама-сан…

– Хм… Ладно, посмотрим… Кстати, Берг, а как с вашим сыном? С Андреем? Вы планируете включить его в состав вашей команды?

– Спросили бы что полегче, Осама-сан, – мрачно покачал головой Агасфер. – Я ведь не видел его почти десять лет – с тех пор, как он уехал учиться в Европу. Две недели назад я встретил практически незнакомого мне молодого человека. Еще неизвестно, как он отнесется к обсуждаемому нами «конфликту национальных интересов». Я не исключаю, что решение отца искать русское золото для японцев может показаться ему неприемлемым!

– Но вы его отец, Берг! Неужели Андрей способен пойти против вас?

– Оглянитесь на Россию, Осама-сан! – вздохнул Агасфер. – Гражданская война развела по разные стороны баррикад отцов и сыновей, сделала смертельными врагами родных братьев. Менталитет наших народов несопоставим, Осама-сан! А я не хочу гражданской войны в собственной семье, генерал… Так что давайте пока действовать по промежуточному варианту. Вы возвращаетесь в свой штаб, знакомите свое начальство с ситуацией и моими прогнозами на поиск золота и берете добро на два моих официальных условия. А я начну поиски золота Калмыкова с китайского Гирина[23]. И если найду в тамошней тюрьме подтверждение своим догадкам, то дам вам знать. И тогда мы встретимся во Владивостоке – эту часть операции я могу провести без Андрея. Одновременно я поговорю с сыном и прозондирую, так сказать, почву для… Как мы назовем нашу операцию, Осама-сан? – неожиданно спросил Агасфер.

– Я не думал об этом. А какая разница, Берг?

– У русских есть поговорка: как вы лодку назовете, так она и поплывет, – усмехнулся Агасфер.

Он взял карандаш и соединил жирной линией города и местности, о которых говорил, получилось что-то вроде замкнутого круга.

– Петля, Осама-сан. Название прямо напрашивается: «Золотая петля»!

* * *

Вернувшись на Бабблинг-роуд, Агасфер, не заходя в дом, направился по дорожкам сада к флигелю. Однако он оказался пуст. Почесав щеку, он хотел уже возвращаться в дом, как вдруг услышал в глубине сада приглушенные голоса. Говорили по-китайски, и Агасфер, недолго размышляя, направился в ту сторону. Обогнув группу густых кустарников, он от неожиданности остановился: Безухий и Линь старательно копались в земле, явно сажая какое-то новое растение.

Заметив Агасфера, Безухий вскочил и принялся старательно отряхивать от налипшей земли колени.

– Вот, учу этого молодого лоботряса правильно сажать дерево, – со смущенным видом пояснил Безухий.

Агасфер молча улыбался, припоминая оскорбленный вид Безухого, когда он предложил ему остаться в доме.

– Чего ты скалишься, Берг? – недовольно проворчал Безухий. – Ты не даешь мне никакой работы – не могу же я целыми днями валяться на лежанке…

– Не даю работы, говоришь? Ну, пошли, поговорим, Ху, – пригласил Агасфер, направляясь к своему любимому месту у пруда.

– Гляди, черепаший сын: самая густая часть дерева должна быть повернута в сторону солнца, – дав последнее указание, Линю, Безухий пошел вслед за Бергом.

– Ху, у нас, кажется, появилась работа, – без предисловий начал Агасфер, едва усевшись в кресло. – Ты уже ездил по моему поручению в Гирин, но нынче мне нужно кое-что выяснить у узников губернаторской тюрьмы. Как ты думаешь, Линь справится с этой задачей?

– Смотря что именно ты хочешь выяснить, Берг, – покачал головой Безухий. – Увидеться с арестантом любой китайской тюрьмы совсем несложно: даешь тюремщику немного денег, и говори с кем хочешь и сколько хочешь. Другое дело – захочет ли сам арестант говорить с молодым парнишкой? Кто тебе там нужен?

Помедлив, Агасфер рассказал Безухому об отряде атамана Калмыкова. И о событиях совсем недавних: о том, что атаман силой захватил почти сорок пудов золота в хранилище Хабаровского банка и намеревался уйти с отрядом в полторы сотни штыков в Китай. Однако ограбление наделало в городе много шума: золото принадлежало Американскому Красному Кресту. Во Владивостоке банду взял в клещи японский стрелковый полк под командованием полковника Суги. И вот с ним-то Калмыков, по словам своих соратников, сумел договориться. Он сдал полковнику похищенное золото под расписку, и получил гарантию беспрепятственного ухода за границу.

Однако с китайскими пограничниками Калмыкову договориться не удалось: слишком «насолил» атаман китайцам, пытая и убивая их подданных и даже топя китайские канонерки на Амуре. Едва он пересек Уссури, как его вместе с приспешниками арестовали. После первой неудачной попытки побега Калмыкова военный наместник Гирина решил отправить его в Пекин, где над ним должен был состояться суд. Однако в пути атаману снова удалось бежать, и его в конце концов застрелили.

– Так что в настоящее время в Гиринской и Фушуньской тюрьмах сидят последние калмыковцы – в том числе полковник Савицкий и войсковой старшина Клок, – те самые, которые учинили налет на банк во Владивостоке. Пока сидят – во всяком случае, военный наместник Гирина не сообщал японцам о суде над этими бандитами или их расстреле, – закончил Агасфер.

– Что ты хочешь узнать в Гирине, Берг?

– Понимаешь, Ху, тут у меня в одном деле концы с концами не сходятся, – поделился Агасфер. – Американцы требовали у китайских властей возвращения им Калмыкова с золотом. Переговоры шли через японцев, а те ни словом не обмолвились о том, что атаман перед уходом сдал золото полковнику Суги. Скорее наоборот: они поспешили сообщить союзникам о том, что Калмыков был убит при попытке к бегству, и нашли при нем всего-навсего несколько тысяч юаней. Понимаешь, Безухий: японцы «порадовали» американцев смертью атамана раньше, чем китайцы подстрелили его!

– А что ты сам думаешь об этом деле, Берг?

– Я полагаю, что атаман, заплатив японцам за возможность уйти в Китай, потребовал на всякий случай расписку. Японцы пропустили банду, но сообщили китайским пограничникам точное место перехода Калмыкова через границу. Атамана там взяли, он откупился от китайцев остатками золота и получил возможность побега. Тут его и «шлепнули», тем самым закрыв дело. Нет ни золота, ни расписки – с тем американцы и остались.

– Так что ты хочешь узнать в тюрьме, Берг? – повторил Безухий.

– Поскольку сообщений о расстреле ближайших к Калмыкову людей нет, скорее всего, они еще живы. А если живы – то точно знают: сколько золота было отдано японцам и была ли расписка?

– Это важно для тебя, Берг? – помолчав, поинтересовался Безухий.

– Понимаешь, мне очень хочется «вставить фитиль» японцам. Думаю, что на самом деле все было так, как я предполагаю.

– Хорошо, Берг, – хлопнув себя по коленям, Безухий встал. – Раз это так, то с Линем в Гирин и Фушунь поеду я: вряд ли «белые черти» Калмыкова, сидящие в тюрьме, будут разговаривать с мальчишкой о таких вещах, как золото.

– Но ты до сих пор сам в розыске у шанхайской полиции, Ху, – напомнил Агасфер.

– Меня ищут только в Шанхае, – возразил Безухий. – У меня есть новые, вполне надежные документы, и я надену проклятый парик. Меня никто не узнает.

– Само собой, я дам тебе денег, Безухий. И на дорогу, и на подкуп тюремщиков.

– Не беспокойся, Берг. Ты же знаешь, что я – богатый человек, и в укромном месте твоего же сада на старость у меня самого припрятано больше даня[24] чистого самородного золота.

Глава четвертая

Золото Калмыкова

(Шанхай – Владивосток, 1920 год)

Поздним ноябрьским вечером Берг и Медников коротали время в плетеных креслах в излюбленном уголке сада. Говорить особо было не о чем – мужчины рассеянно наблюдали за павлином – его Медников приобрел, с позволения хозяина, первым делом после появления в Шанхае – и лениво перебрасывались короткими репликами, поджидая возвращения домой Андрея. Даже бутылка бренди нынче была не тронута – не было настроения.

– Кочет и кочет, – сплюнул Медников в сторону павлина. – И ходит-то по-куриному, гляди, Мишель! Башкой потряхивает, ногу поднимет и замрет – чисто кочет! А уж вопит-то! Задумаешься, а он «каркнет» за спиной по-своему – аж вздрогнешь с перепугу… Только и радости в ём, что хвост красивый…

Агасфер зевнул, глянул на старого друга с насмешкой:

– Тебя послушать, Евстратий, так можно подумать, что этого павлина тебе силком всучили! Сам же вцепился: «Такой, мол, сад – да без павлина! Всю жизнь мечтал, мол». Вот и побаловал себя на старости лет, слушай теперь его карканье, да хвостом любуйся! Спасибо, конечно, что не снежного барса, не рысь или медведя захотел – те не каркают! Едят сразу тех, кто уши развешивает…

– Дык знать бы заранее, как оно орет – в жизнь бы не купил, – оправдывался Медников. – Но хвост у него, признайся, Бергуша, прямо царский! Смотри, смотри – растопырил опять!

Павлин, гордо распустив хвост, неожиданно сложил его и опрометью нырнул в кусты.

– Чего это оно стрекануло? – подивился Евстратий, но Агасфер предостерегающе поднял руку, прислушиваясь. И все равно шагов не услышал – на дорожке беззвучно возник Линь.

Вид у него был усталый, одежда заметно пообтрепалась, лицо и шея стали коричневыми от яростного солнца.

– Явились. Слава богу! – перекрестился Агасфер.

Он шагнул к китайскому юноше, обнял и тут же отстранил, с тревогой заглянул в лицо.

– А Безухий? С ним все в порядке? Живой? Где он?

Линь застенчиво улыбнулся. Тщательно подбирая слова – говорил он по-русски все еще плохо, – заговорил отрывочными фразами:

– Безухий – все хорошо. Он на арба в Старый город остался – белого дьявола охранять. Сюда Безухий боись идти, я один пошел.

– Где ж вы почти два месяца пропадали, черти китайские? – сердито выговаривал Агасфер, нивелируя тон сердечной улыбкой и похлопыванием по плечам. – Я ж наказывал: депеши давать время от времени. Наказывал или нет, Линь?

Тот лишь пожимал плечами.

– А почему Безухий побоялся сюда идти? Какого белого дьявола он охраняет? Самовольничает все? Как съездили-то? – Агасфер буквально засыпал юношу вопросами.

– Съездили хорошо, все сделали. Тюрьма в Гирине и Фушуне нашел, деньги тюремщикам давал, с нужными людьми говорил, – Линь показал четыре пальца. – Столько белый дьявол от Калмыковской банды живой остался. Ты все верно говорил, хозяин. Все был так, как ты говорил.

– Погоди, Линь, сядь-ка! Ничего не понимаю. – Агасфер силком усадил юношу в кресло, присел рядом на корточки. – Я правильно понял, что из банды Калмыкова в живых четверо только осталось? А остальные где? Их ведь не меньше 30 человек должно было в тюрьме остаться?

– Подох остальной мало-мало, хозяин. Китайский тюрьма кормить нет, бить всех шибко. Кто тюрьма сидит – подаяние просит. Который китаец – тем люди мало-мало подают. Белым дьяволам – только плюют в миски. Безухий шибко много думал – потом решил, что все белый дьявол совсем в Фушуне подохнет – одного выкупил у тюремщика, сюда привез. Арба, лошадь покупал – и привез.

– Как привезли?! – Агасфер замотал головой. – От Фушуня только до побережья верст двести! Вы живого человека везли? А если бы полиция? Это ведь не бурдюк с водой: заорал бы – и вас всех арестовали.

– Белый дьявол обратно в тюрьму шибко не хотел, – улыбнулся Линь. – А чтобы молчал, Безухий его всю дорогу ром поил. С опием – дьявол ром глотнет, опий пожует и снова спать.

– Ну, ладно, до побережья добрались – а дальше?

– Дальше Безухий лодка нанял. Один лодка, два лодка, три – так и Шанхай приплыли. Тут опять арба нанял, в Старый город повез. Там у Безухого родственники живут – у них в яма белый дьявол спрятал. Сюда боись ехать – тут инглиш полиция, сеттльмент!

– Зачем же вы столько мучились, горе вы мое китайское?

– Как зачем? – обиделся Линь. – Тебе свидетель нужен? Нужен! Без свидетель японские собаки не поверит, что другой их собака американское золото украл!

Агасфер молча обнял Линя, повернулся к Медникову:

– Иди, Евстратий, Андрея буди: я с одной рукой по темноте боюсь рулить. Поедем, поглядим – что за «улов» нам привезли?

– Сегодня не нада, хозяин! – остановил Линь. – Сегодня белый дьявол ром много жрал, говорить совсем не моги. Спит. Утром поедем, я дорогу покажу… Безухий так сказал!

– Ну, раз Безухий так сказал – ладно. Сам-то устал, поди, Линь? Есть хочешь? Пошли, поищу чего-нибудь в буфете.

– Не нада, хозяин. Мой поел, спать только мала-мала хочу.

– Ну, иди, спи тогда! Молодец! – Агасфер повернулся к Медникову, похвастался. – Вот работнички у меня! Живого свидетеля из тюрьмы притащили, черт-те откуда!

– Это не работники, – серьезно поправил тот. – Это друзья настоящие!

Помолчав, Медников словно вскользь поинтересовался:

– Слышь, Бергуша, а ты с Андреем-то говорил начистоту?

Агасфер помрачнел:

– Знаешь, как на больную мозоль наступать, Евстратий… Нет, не говорил. Несколько раз порывался – и не могу! Ему же все – понимаешь, все! – рассказать придется. А вдруг не поверит? В восемнадцать лет, знаешь ли, весь мир только в черно-белое раскрашен, полутонов нет! Вообразит, что придумал я насчет своей заброски в Японию – чтобы оправдать службу на Осаму… Без меня ведь он вырос, в Европе…

– Выходит, боишься, что отцу родному не поверит? – крякнул Медников.

– И очень даже просто. Он, как вернулся, сколько раз уже о России меня пытает: почему не возвращаемся? А почему бы, мол, не попробовать? Что мы, мол: так и будем в Шанхае жить?

– Может, мне попробовать поговорить? – нерешительно предложил старый сыскарь.

– Не вздумай! – предостерег Агасфер. – Тоже мне, присяжный поверенный выискался!.. Ладно, сам вижу: тянуть более некуда. Завтра поговорю. Съездим вот, на «дьявола» полюбуемся – и потолкую… А сейчас пойду шифровку Осаме готовить. Чтобы тоже завтра с утра и отправить…

Поднявшись на второй этаж, Агасфер прислушался: мягкие прыжки и резкие выдохи доносились из дальней комнаты, превращенной Андреем в зал для тренировок. Дверь в зал была настежь распахнута, и Агасфер, громко кашлянув, заглянул внутрь.

Андрей, одетый в белые штаны и свободную рубаху, мельком обернулся:

– Заходи, отец! Я как раз отрабатываю позу «дули-бу»! Смотри! – Андрей стоял на одной правой ноге, поджав вторую, согнутую в колене, к животу. – Из позиции «гунн-бу» подтягиваем на носке вторую ногу и поднимаем ее коленом к груди. Одну руку нужно занести ладонью вверх над головой, а другая рука, направленная ладонью вниз, прикрывает живот от возможной атаки. Корпус нужно держать прямо, с небольшим наклоном вперед, в сторону противника…

Андрей сделал неуловимое плавное движение и снова замер.

– Принятая позиция, отец, и называется позицией «дули-бу». Она воплощает в себе образ журавля. Для сохранения устойчивости нужно согнуть колено опорной ноги. Теперь нужно попробовать принять толчок партнера…

– Погоди, Андрей! – взмолился с улыбкой Агасфер. – «Гуди-дули – бу-бу»! На журавля похоже, верно, а все остальное для меня китайская грамота! Ты лучше скажи: можешь меня с Линем завтра утром в Старый город свозить?

– Nein problem! Куда прикажете! – Андрей в два прыжка оказался рядом с отцом и поднес к его лицу руки. – Смотри, какие уже мозоли на суставах!

– Мозоли? На таких местах? – недоверчиво прищурился Агасфер, ощупывая необычные затвердения на руках сына.

– А что ты хотел, отец? – рассмеялся Андрей. – Это же кунг-фу[25]… Учитель заставляет меня лупить кулаками по деревянным дощечкам до тех пор, пока они не ломаются! Ты, по-моему, сам хотел, чтобы я освоил это боевое искусство, нет?

– Но мне говорили, что кунг-фу – это не только силовое единоборство, но прежде всего философия познания китайских традиций, – запротестовал Агасфер. – Хороша философия – с разбитыми и изуродованными суставами!

– Не беспокойся, отец. Мой учитель всякий раз, прежде чем вручить мне проклятые дощечки, часа полтора говорит об искусстве владения своим собственным внутренним состоянием, учит осознавать реальность сиюминутно меняющейся ситуации вокруг нас и об умении влиять на эту ситуацию. Разве это не философия? Одно только плохо, – вздохнул Андрей. – Не зная китайского языка, я осознаю это учение через переводчика…Стой, папа! Ты сказал – Линь вернулся?! Когда? Что же ты молчишь? Где он?

Андрей умчался так быстро, что Агасфера только воздухом обдуло. Покачав головой, он пошел в свой кабинет и начал было составлять шифровку в Токио, но тут же бросил, вспомнив, что не знает пока никаких подробностей.

Осаме от Агасфера.

Курьеры из Гирина вернулись. Версия о краже золота п-ком Суги подтверждается документально. Привезен свидетель, войсковой старшина Клок, готовый подтвердить факт передачи золота Суги и получения от него расписки. Позднее расписка была отобрана под угрозой оружия тем же полковником…

Положив ручку, он достал из потайного ящика с шифровальными принадлежностями, пересел к камину, закурил тонкую сигару.

Задумавшись, он вздрогнул, когда неслышно вернувшийся Андрей громко объявил:

– Ага, вот и пойман с сигарой в зубах! Отец, ты же обещал поберечь себя…

Агасфер виновато развел руками и промолчал, с досадой глядя, как Андрей садится на его место и машинально берет в руки листок с незаконченной шифровкой.

– А я думал, ты с Линем болтаешь…

Андрей нахмурил брови, поднял на отца внимательные серые глаза.

– Линь уже спит. Он, наверное, очень устал. А это что такое, отец? Прости, но бумага открыто лежала на столе, и я прочитал раньше, чем сообразил, что это нехорошо.

Агасфер вздохнул: вот так разведчик, подумал он. Вот так разведчик: разбрасываешь бумаги и забываешь… Похоже, завтрашний разговор начнется уже сегодня!

– Это разведдонесение, сынок, – стараясь оставаться спокойным, начал говорить Агасфер. – Сначала составляется текст донесения, потом он шифруется определенным образом и передается резиденту. То бишь начальству…

– «Осаме от Агасфера», – процитировал Андрей. – Агасфер – это ты?

– Да, это мой рабочий псевдоним. Или кличка.

– Отец, ты и вправду шпион? Ты шпионишь на этого Осаму? На Японию? Зачем? – голос Андрея сорвался, однако он откашлялся и глядел на отца, не отрываясь.

– Не все так просто, Андрей! – Агасфер сделал две глубокие затяжки и швырнул сигару в камин. – Ты не поверишь, но я хотел рассказать тебе обо всем завтра.

– Завтра? – в полосе Андрея послышалась горькая насмешка. – Надо же! Потому, что я увидел твою шифровку сегодня? А если бы не увидел? Тогда послезавтра? Или вообще никогда?

Брезгливо отодвинув бумагу, Андрей встал.

Агасфер тоже поднялся с места:

– Всякий разговор надо заканчивать, сын! Давай закончим и этот, раз уж начали.

– Чего уж тут заканчивать? – скривил губы Андрей. – Все ясно и так!

– Сядь! Сядь, – повторил Агасфер уже с металлом в голосе. – Ты уже стал мужчиной, Андрей. А раз стал – негоже мужчине уходить от трудного разговора. Сядь!

Усевшись сам, Агасфер достал новую сигару, но закуривать не стал, так и теребил ее в руках. Андрей сидел на самом кончике кресла, опершись локтями на колени и опустив руки и голову.

– Мы познакомились с твоей мамой в Петербурге, – начал глуховатым голосом Агасфер. – Я уже был на государственной тайной службе. И вскоре после знакомства с твоей мамой, с моей Настенькой, получил очень важное задание. Я должен был надолго покинуть Петербург и вообще Россию. Я пришел к твой маме прощаться… Не думал, просто предположить не мог, что она согласится разделить со мной эту дорогу – мы ведь совсем мало успели узнать друг друга! Мы никогда прежде не говорили с ней о любви, о дальнейших планах – а она сказала, что поедет со мной! Я был счастлив. Почти целый год мы были рядом: жили в Иркутске, потом вместе пересекли Сибирь на тарантасе, на какое-то время осели во Владивостоке. Мама уже была беременна тобой, и через несколько месяцев после твоего рождения приехала ко мне на Сахалин…

– Ты никогда не говорил о том, что вы с мамой жили на Сахалине, – Андрей поднял на отца серьезные и чуть удивленные глаза. – Там же была каторга?

– Еще в Петербурге я получил задание дать себя завербовать японской спецслужбе, Андрей. Это было не очень сложно: в то время вся Россия кишела японскими шпионами. Это случилось в Иркутске. А с Сахалина было легче всего перебраться в Японию…. И мы с твоей мамой попали туда, – продолжил, словно не слыша последнего вопроса, Агасфер. – В Японии я виделся с ней и с тобой очень редко и недолго. Поверь, я очень боялся за вас с мамой, боялся сделать какую-то ошибку, за которую пришлось бы расплачиваться вам с ней. Шла война между Россией и Японией, время было очень… неопределенное.

– Ты хочешь сказать, что раньше был русским разведчиком, отец? – недоверчиво спросил Андрей.

– Я очень мало успел сделать для России, Андрей, – с оттенком вины вздохнул Агасфер, доставая из сейфа золотой хронометр с царскими вензелями Николая II. – Но кое-какие заслуги, как видишь, отмечены самим государем. Впрочем, ты можешь поинтересоваться петербургским периодом моей работы у дяди Евстратия. Там мы служили вместе с ним.

– А он говорил, что вы воевали вместе. Там, где ты потерял руку. Но когда я спрашивал – на какой войне, он только отшучивался, – Андрей взял в руки хронометр. – Ого, какой тяжелый! Его правду русский царь тебе подарил?

– Передал, – поправил Агасфер. – Я не был в России с 1903 года. Сначала Япония, потом Шанхай…

– Ну, а сейчас? Ты же не работаешь на большевиков, отец?

– Не работаю, – подтвердил Агасфер. – Я потерял связь с русской резидентурой в Петербурге еще до переворота в России. Какие-то дрязги в высших эшелонах власти – а я остался крайним. Но даже если бы этих дрязг не было, большевистский переворот в России сделал невозможным возврат к прошлому. Так все и получилось, сынок…

Андрей помолчал, осмысливая услышанное.

– Но если твоего русского начальства уже нет, то зачем ты работаешь на японскую разведку, отец?

Агасфер пожал плечами: он и сам много раз задавал себе этот вопрос. И не находил на него ответа. Но сын не отставал:

– Надеешься, что в России когда-нибудь все повернется к старому?

– Не думаю, сын. Если совсем коротко – то в России полный хаос, Андрей, – поморщился Агасфер. – Люди словно с ума сошли … Россия нынче воюет практически на всех границах и даже внутри оных. На западе – Польша с англичанами, на юге – Врангель, в Чите – атаман Семенов… В Приморье хозяйничают японцы с американцами…

– Не слышно гордости в твоем голосе, – невесело усмехнулся Андрей. – Мы ведь с тобой тоже японцы…

– Мы подданные Японии, – чуть резче, чем следовало, отозвался Агасфер, поправляя стопу газет на столе. – И до сих пор это давало нам возможность спокойно жить и чувствовать себя в Шанхае. А японский паспорт помог тебе, между прочим, получить европейское образование. Разве плохо иметь Оксфордский диплом? Или диплом Болонского университета? К тому же не забывай, Андрей, что мы получили подданство Японии еще до революции в России! Так надо было, понимаешь? И ты поехал учиться в Европу до этой проклятой революции…

– Согласен, отец, – кивнул Андрей. – С русским паспортом – если, конечно, в нынешней России существуют, кроме большевистских мандатов, и паспорта – это было бы, наверное, невозможно. Впрочем, доучиться и получить степень магистра ты мне так и не дал, отец. Вызвал в Шанхай…

– Мы уже говорили с тобой об этом, Андрей, – Агасфер швырнул в камин вконец разлохмаченную сигару. – Я волновался за тебя…

– Ну, и что теперь, отец? Ты полагаешь, что Россия «заболела» так серьезно, что ее уже невозможно «вылечить»?

– А ты спроси у дяди Евстратия – кому мешала его ферма в Подмосковье? Он ведь вернулся туда после переворота. Все своими руками, своим умом нажил! Никого не эксплуатировал! Занимался хозяйством, кормил людей. И что в результате? Пришли большевики, отобрали все стадо в сорок голов, поотрывали головы сотням гусей и кур, а Медникова едва не расстреляли за «частнособственнические» инстинкты… Тихона, дворника знаешь, который каждый день эту Бабблинг-роуд подметает? А ведь он с германской войны полным георгиевским кавалером в Петербург вернулся! И что? Иди, говорят ему новые власти, теперь за нашу власть повоюй! Он и «повоевал» две недели, насмотрелся, как комиссары с русскими крестьянами лютуют. Господи, их-то за что? Он и не смог воевать со своими, подался в Белое движение, а через два месяца в окружение к красным попал. Сорвали с него перед строем кресты его, кровью заработанные, и к стенке поставили. Чудом жив остался, ночью из-под трупов вылез, подлечился у однополчанина и в Сибирь подался. А оттуда – в Китай. В Харбин, потом сюда… Ему что – тоже прикажешь в Россию возвращаться? Ты оглянись, Андрей: сколько братьев-славян сюда, в китайщину понаехало. Неужели от хорошей жизни все? Или родину свою меньше тебя любят?

– Но ты же против новой власти не воевал, отец!

– А кто спрашивать станет? У новой власти в России разговор короткий! Офицер? Стало быть, «белая контра»! Золотопогонник! Чуждый элемент для ихнего пролетариата – значит, добро пожаловать к стенке! А моя биография им и вовсе не понравится. Японским подданным был? Да в России за меньшее нынче расстреливают, сынок!

В кабинете повисло долгое тягостное молчание.

– И что же теперь делать будешь, отец? – наконец нарушил молчание Андрей. – Вернее, что мы с тобой делать-то станем? Я тебя ни за что не виню, поверь! Но нельзя же до конца жизни на японцев работать!

Агасфер присел рядом на подлокотник кресла, обнял здоровой рукой сына.

– Спасибо, сынок, что не отделяешь меня от себя. Что понимаешь. Что не винишь ни в чем… Есть у нас с тобой выход, Андрей. Непростой, и даже опасный, но есть!

– Уедем потихоньку из Шанхая? – разулыбался Андрей. – А что? Деньги у тебя есть, мир большой!

– Из разведки просто так не уходят, сынок. Уйти и до конца жизни с оглядкой жить – не дело. Нельзя нам бежать – искать станут! А японцам терпения не занимать – найдут!

– И как же тогда быть?

– Линь сегодня вернулся, как видишь. Я его с Безухим по последнему японскому заданию посылал, Андрей. Ты про золотой эшелон Колчака что-нибудь слыхал?

– Кто ж не слышал о колчаковском золоте, – невольно усмехнулся Андрей. – А что?

– Вообще-то его каппелевским золотом называть надо. Так правильнее будет, – машинально поправил Агасфер. – Ну, да бог с ним, с названием. Не в нем дело. А в том, что по пути от Самары до Иркутска очень много из того золотого запаса империи порассыпалось, потерялось. Украдено много было… Так вот, Андрей, мой резидент в Японии и его начальство полагают, что часть этого золота еще можно найти…

– Тебе поручено найти это золото?! Но как? Отец, ты сам говорил, что в России бедлам, Содом и Гоморра! Тебе никак нельзя туда ехать!

– Надо, Андрюха, – тряхнул сына за плечи Агасфер, подмигнул. – Поедешь со мной?

– С тобой? Ты не шутишь, отец? Тебе же… Больше шестидесяти уже, верно?

– Шестьдесят плюс твои восемнадцать – получится почти восемьдесят. На двоих – по сорок. Нешто не справимся? В самом соку команда, а?

– Ты все шутишь, отец! – невесело усмехнулся Андрей. – Какой я тебе помощник? Ничего не знаю, ничего не умею…

– Ты Киплинга читал, Андрей? «Книгу Джунглей»? Помнишь, как там сказано: «Мы с тобой одной крови!» Значит, должно получиться! А знаешь, почему должно? Потому что после этого я «в отставку» ухожу. Понял, сын? Уговор у меня с Осамой! Слово им дадено!

– Это же здорово, отец! – Андрей вскочил, обнял отца. – Не обманет он?

– Я Осаму давно знаю. Он свое слово обратно не берет, – Агасфер невольно вздохнул. – Только для этого мы с тобой должны вернуться из России живыми!

* * *

Ответ из Токио пришел быстро. Осама сообщил, что командиру стоящей в Шанхайском порту канонерской лодки 7-го ударного отряда ВМФ Японии отдан соответствующий приказ доставить во Владивосток Агасфера вместе с захваченным в Фушуньской тюрьме калмыковцем Клоком. Капитан-лейтенанту Канэко отдельной директивой Императорского Генштаба вменялось в обязанность помочь агенту Бергу людьми и техническими возможностями.

Помощи не потребовалось. Пленнику перед отправкой выпоили бутылку рома, и спящим подвезли прямо к борту канонерки. Едва прочухавшего Клока под руки завели по сходням. Удивленно-презрительная улыбка капитан-лейтенанта исчезла, когда Агасфер вкратце объяснил причину пьяного состояния «спецпассажира» и длинный путь, который был проделан его «конвоирами» с севера Китая.

– За двое-трое суток пути во Владивосток этого человека надо привести в порядок для допроса, – объяснил командиру Агасфер. – Поэтому поить его больше не надо. Однако, боюсь, господину Клоку, когда он протрезвеет, не захочется возвращаться в Россию. И возможно, он будет проявлять недовольство. Или попробует сбежать…

– Не стоит беспокоиться на сей счет, – нехорошо улыбнулся Канэко. – Я прикажу посадить его в канатный ящик и буду держать там до самого Владивостока…

* * *

Агасфер глядел на приближающийся берег русской земли с трудно передаваемыми чувствами. 17 лет назад рейд в Золотой Бухте был пуст – сегодня здесь щетинились расчехленными пушками серые хищные громады военных кораблей под флагами Японии, Америки, Англии.

Клочья тумана пока не давали рассмотреть причал порта. Отсюда Агасфер много лет назад отбыл на Сахалин, оставив на причале беременную Настеньку… Он вглядывался в бело-серую муть, вцепившись в фальшборт здоровой рукой – словно хотел увидеть причал таким, каким он был без малого два десятка лет назад. Но увы… Вместо групп людей в развевающихся плащах-крылатках – звонко цокающие подковы сапог солдатских взводов в чужой форме, гортанные выкрики команд. Вместо конных экипажей с нарядными дамами по причалу разъезжают мотоциклеты и тупоносые фургоны.

Канонерскую лодку ждала группа людей в плащ-палатках, накинутых поверх военной формы. Едва с борта скинули сходни, военные дружно поднялись наверх. Агасфер двинулся было навстречу Осаме, но тот остановил его:

– Где ваш «найденыш», барон? Я хочу взглянуть на него, прежде чем…

– В чем дело, Осама-сан?

Японец оглянулся на своих сопровождающих, успевших пройти вперед и принимавших рапорт командира корабля. Придвинувшись, зашептал на ухо Агасферу:

– От вас одни неприятности, Берг! Ваша шифровка произвела в отделе эффект разорвавшейся бомбы! Помните – я ведь упоминал, что полковник Суги зять министра…

– Вам не угодишь, Осама-сан! – парировал Агасфер. – Да и какая, к дьяволу, разница – чей он зять? Мои люди потратили почти месяц, чтобы разыскать свидетеля в тюрьме в Фуньшуне, выкупили его у продажных китайских тюремщиков едва живого, и еще месяц, рискуя жизнью и свободой, тайком везли его в Шанхай.

– Тише! – прошипел Осама. – А вы уверены, Берг, что это тот самый войсковой старшина Клок? Учтите, у защитников полковника Суги на руках целая куча документов, в том числе и несколько фотографий этого Клока, и письменное подтверждение китайского военного наместника в Гирине о том, что этот Клок был осужден и приговорен к повешению два месяца назад! Надеюсь, вы не пытаетесь сейчас в подтверждение своей версии подсунуть мне вместо бандита из банды Калмыкова какого-нибудь русского бродягу?

– О-о, господин Осама, даже так? – мгновенно сориентировался Агасфер. – Что ж, у вашего полковника, наверное, очень влиятельные родственники в Генеральном штабе, если вы подозреваете своего агента с двадцатилетнем стажем в «подлоге»!

– Тише, Берг! Я никого и ни в чем не подозреваю! Но полковник Суги, как выяснилось, женат на…

– Мне наплевать на родственные связи полковника, Осама-сан! И учтите, генерал: мне тоже не понравился вид этого бандита, когда его вытащили из ямы в Старом городе и впервые показали мне. Он зарос бородой чуть не до пояса, был худой и грязный, как какой-нибудь пакистанский дервиш. Да и месячная попойка ему на пользу не пошла – его постоянно поили ромом и пичкали опием, чтобы он молчал во время длинного путешествия в арбе через пол-Китая и не привлек внимания полицейских и стражников. Но несколько дней в Шанхае у меня было, Осама-сан! Прежде всего, я не хотел подвести вас! Я не только отпарил бывшего войскового старшину в турецких банях и привел его в соответствие со старыми фотографиями. Я очень подробно допросил Клока и о «деяниях» его банды в Хабаровске, и о знакомстве Калмыкова с полковником Суги, об его привычках и любви к маленьким девочкам. Особое внимание я уделил обстоятельствам передаче полковнику золота. Допросы, между прочим, засняты мной на кинопленку, Осама-сан!

На палубе раздался дробный перестук ботинок бежавшего флотского офицера. Торопливо откозыряв Осаме, он выдохнул:

– Господин генерал, вас срочно вызывает генерал Озава!

– И он тут! – хмыкнул Агасфер.

– Ждите здесь, Берг! – торопливо распорядился Осама. – Я верю всему, что вы мне рассказали. Но золото, Берг! Если мы не найдем у Суги золота, у нас с вами будут очень крупные неприятности!

– Найдем, Осама-сан! – крикнул вслед Агасфер. – Дюжина ящиков – это не кошелек, украденный карманником в трамвае!

* * *

– И где же мы будем искать эти проклятые ящики, Берг? – мрачно осведомился Осама, разливая по стаканам свой любимый бренди. – У полковника было больше полугода для того, чтобы по-умному распорядиться своей добычей. Полковник Суги, разумеется, все отрицает и в принципе спокоен. Во всяком случае, угроз пожаловаться тестю пока не слышно. А вот генерал Озава рвет и мечет.

Мужчины коротали вечер в офицерском клубе, наскоро оборудованном в здании бывшего купеческого собрания на Алеутской улице.

– А если он уже успел отправить золото с оказией в Японию? – продолжил японец. – Или дал распоряжение своим солдатам закопать его где-нибудь вблизи дислокации своего полка?

Агасфер вертел в пальцах свой стакан и едва заметно улыбался.

– Ну, что вы молчите, Берг? С февраля нынешнего года отсюда в Японию ушло 23 парохода с трофеями, то есть с грузами хозяйственного назначения. Он мог отправить золото на любом! Кроме того, в порт заходила уйма японских военных кораблей – с пополнением воинского контингента, боеприпасами… Он мог договориться с любым из капитанов…

– Думаю, что не мог, Осама-сан, – заговорил, наконец, Агасфер. – Золото – штука притягательная. Делиться с кем-то не хочется, да и страшно. Вот представьте себе: попросили вы товарища отвезти 30 пудов золота в Японию. Приезжаете через какое-то время, идете к товарищу – а он делает удивленные глаза: какое золото, друг мой? Не будете же вы в суд на непорядочного товарища подавать, верно, Осама-сан?

– А закопать клад?

– Калмыков давно спланировал свой уход из Хабаровска – на запад, к Семенову, – напомнил Агасфер. – Но с пустыми руками уходить он не хотел. Свой человек в банке предупредил его, что скоро Американский Красный Крест поместит в хранилище золотые слитки. Это для Калмыкова было знаком Фортуны, и он ждал, хотя каждый лишний день в Хабаровске был для него смертельно опасен. Американцы привезли золото в банк только утром 12 февраля. И уже в ночь на 13-е Калмыков совершает налет на банк, забирает золото – но время ухода за кордон уже упущено! Красные к тому времени практически окружили Хабаровск. У Калмыкова в отряде почти 600 штыков и только один путь отхода – на Владивосток! Он бросается на вокзал, реквизирует десяток вагонов и паровоз и мчится со своим отрядом во Владивосток. Клок утверждает, что ехали они почти двое суток: приходилось часто останавливаться, чтобы напилить в тайге дрова для локомотива, починить разобранные партизанами пути и так далее.

– Но ведь этот бандит знал, что Владивосток кишит японскими войсками, Берг! – запротестовал Осама. – Почему вы исключаете, что Калмыков мог спрятать золотой запас где-нибудь на перегоне из Хабаровска в Приморье?

– Вы называете Калмыкова бандитом, Осама-сан, но это не совсем так, – Берг извлек из внутреннего кармана кителя сложенный лист бумаги и положил перед собой. – Вот короткая справка по атаману, я подготовил ее в период работы на Американский Красный Крест. Справку пришлось немного дополнить уже для вас – нового в Приморье человека, незнакомого с деталями здешней политической обстановки. Почитайте, Осама-сан! А потом я продолжу свои умозаключения.

Осама поджал губы, недовольно оглянулся по сторонам. По его мнению, офицерский клуб был не самым лучшим местом для изучения оперативных документов. Но он все же развернул бумагу и принялся читать.

Калмыков родился в станице Грозненской Терской области. Отец – мелкий лавочник из Харькова, мать – местная казачка. Учился в духовной семинарии, но изгнан за оскорбление действием преподавателя. Калмыков поступил в Чугуевское военное училище, вышел из него подпоручиком и направлен на службу в саперный батальон. Через год подделал документы и был принят в общество уссурийских казаков, хотя никакого отношения к казачеству не имел. Перевелся на службу в их полк. Хорошо воевал на фронтах Первой мировой войны, был отмечен несколькими боевыми наградами и даже именным Георгиевским золотым оружием. После Февральской революции казаки потребовали его удаления из полка за кулачные расправы с подчиненными, и подъесаул Калмыков был переведен в штабс-капитаны и отчислен в войсковой резерв Киевского округа.

Но вместо Киева Калмыков снова едет на Дальний Восток, где о его самозванстве не знают. Скрыв историю с отчислением из полка, он приписался к Уссурийскому казачьему войску в станице Гродеково. В октябре 1918 года Калмыков созвал Чрезвычайный войсковой Круг и волей Уссурийского казачьего войска был произведен в генералмайоры.

Колчак и белые власти, за исключением атамана Семенова, не признали столь стремительную карьеру «генерала». Да ему это и не надо было. В январе 1918 года Калмыков начинает тесно сотрудничать с английским майором Данлопом, с генералом Накашимой и подполковником Сакабе. Союзники обещали уссурийцам помощь и поддержку в борьбе с Советами, выделили «генералу» кредит – 2 миллиона золотых рублей.

Калмыков начал войну с большевиками. Взял Уссурийск, вместе с союзниками двинулся на Хабаровск, который контролировал два года. Объединившись с атаманами Семеновым и Гамовым, он отказался признавать власть и руководство союзников и творил, что хотел. Получил прозвище «кровавый» и от красных, и от белых, от союзников и казачества.

Больше всего доставалось от атамана большевикам и китайцам. Последних убивали и грабили, из-за чего у Омского Верховного правителя возникали дипломатические скандалы с Китаем. В декабре 1919 г. отношения Калмыкова с союзниками достигли критической точки. Части 27-го американского полка в Хабаровске были приведены в состояние боевой готовности для защиты от возможного нападения со стороны калмыковцев. Американцы готовились разделаться с атаманом, и тогда он решил пробиваться на запад к Семенову.

Но Красная армия, подошедшая к Хабаровску, перекрыла ему путь. Тогда он взял в госбанке золото Красного Креста и отправился во Владивосток, чтобы оттуда перебраться в Китай. Считалось, что это золото Калмыков захватил с собой. Американцы обратились к китайским властям с просьбой вернуть золото, но те ответили, что никаких ценностей у атамана при аресте не оказалось.

Русские дипломаты в Китае ходатайствовали об освобождении атамана, но китайцы заявили, что атаман обвиняется в нападении на китайские военные корабли и в пересечении китайской границы с оружием в руках. Во время контактов Калмыкова с русскими дипломатами был разработан план побега, атаман спрятался на территории консульства. Взять его на территории дипмиссии было противозаконно, но китайцы нашли выход. Его арестовали. Гиринский генерал-губернатор приказал доставить Калмыкова в Пекин. Воспользовавшись невнимательностью охраны, атаман спрыгнул с повозки, захватил револьвер, несколько раз выстрелил в охрану и скрылся. Вскоре был окружен и застрелен.

– Эта часть справки, которую я передал американцам, Осама-сан, – Берг достал из кармана еще один лист и положил перед японцем. – А вот дополнение, которое будет для вас небезынтересным.

Посланные мной в Фушунь люди, подкупив китайских тюремщиков, вошли в контакт с оставшимися в живых калмыковцами. Будучи допрошены поодиночке, они показали:

– золото в количестве 38 пудов из Хабаровского банка было изъято по приказу атамана Калмыкова полковником Савицким;

– по прибытии во Владивосток пластуны отряда Калмыкова произвели разведку в районе наиболее удобных для перехода в Китай мест. Выяснилось, что берег реки Уссури охраняют солдаты стрелкового полка полковника Суги и что без боя прорваться невозможно;

– атаман Калмыков вступил с полковником Суги в тайные переговоры. Была достигнута договоренность о передаче японскому офицеру 12 ящиков с золотыми слитками, в обмен на которые полковник обещал снять с постов на берегу Уссури охрану и обеспечить тем самым уход в Китай отряда Калмыкова числом 600 штыков;

– 20 февраля 1920 года означенное количество ящиков с золотом было привезено на извозчиках к воротам территории дислокации стрелкового полка. Полковник приказал пропустить извозчиков и 10 калмыковцев на территорию части, осмотрел ящики и подтвердил войсковому старшине Клоку договоренность о беспрепятственном переходе границы. Выполняя приказ атамана, Клок потребовал у полковника расписку в получении золота, каковая и была ему выдана. Однако когда казаки попытались покинуть территорию части, расписка у них была отобрана японским караульным офицером;

– в ночь с 20 на 21 февраля отряд Калмыкова скрытно переместился в место перехода, указанное полковником Суги, и вышел на лед Уссури. Когда примерно половина отряда перешла по льду на китайский берег, японские караульные посты открыли бешеный огонь по уходящим калмыковцам. Стрельба привлекла внимание китайских сторожевых постов, и отряд атамана был встречен на другом берегу шквальным ружейным огнем. Оказавшись между двух огней, отряд потерял больше половины штыков еще на льду. Уцелевшая часть отряда была рассеяна и также погибла под пулями.

– Вы по-прежнему думаете, что Калмыков закопал украденное золото где-то в Приморье, генерал? – поинтересовался Агасфер.

– А вы, Берг, безоговорочно верите сидящим в китайской тюрьме бандитам? – парировал Осама.

– Калмыков был уверен, что уходит из Приморья навсегда. Зачем бы он закапывал золото, если была возможность с его помощью открыть для себя «калитку» в Китай? Клок утверждает, что атаман договорился с полковником о пропуске в Китай очень быстро – едва только Суги услыхал о «золотом ключике».

– Допустим. Стало быть, кто-то из штабных офицеров мог все это видеть, Берг!

– Мог и наверняка видел на территории части извозчиков и каких-то штатских людей – но не золото! А что говорит по этому поводу сам полковник?

– Он не отрицает, что в феврале к нему обратились представители отряда Калмыкова с просьбой открыть участок границы. Полковник утверждает, что эта просьба была им с негодованием отвергнута.

– А как тогда быть с его приказом произвести передислокацию постов на берегу Уссури? Такой приказ нельзя не задокументировать!

– Передислокацию он объясняет полученными сведениями о возможном прорыве границы на другом участке. В его пользу говорит и то, что уходящий по льду отряд Калмыкова был обстрелян солдатами… Берг, я верю вам, как бы мне не было тошно от мысли о предательстве и мздоимстве полковника Суги. Но согласитесь: если мы не найдем золото, обвинения против министерского зятя рассыплются как карточный домик! Поверят не вашему тюремному отребью, а ему! У вас есть хоть какие-то предположения о том, где может быть спрятано золото?

– Есть, Осама-сан. Я много раз допрашивал войскового старшину Клока. И он сообщил мне ряд деталей его переговоров с полковником, которые я не стал упоминать в своей записке. Слушайте: калмыковцы загнали пролетки с золотом на территорию полка и принялись торговаться. Сначала речь шла о десяти ящиках, в каждом из которых было по два пуда золота. Но Суги потребовал отдать ему все девятнадцать ящиков. Сговорились на двенадцати, и Клок потребовал расписку – для гарантии того, что Суги не передумает. Тот поначалу отказался, но калмыковцы упрямо стояли на своем. И полковник сообразил: легко даешь – легко забираешь. В штабе была написана расписка. Вместе с ней Суги передал Клоку письменное разрешение от имени японского командования на проход за кордон «партизанского формирования». Получив бумаги, Клок вышел на плац и показал бумаги Савицкому. Тот дал команду выгрузить двенадцать ящиков прямо возле штаба. Разгрузившись, калмыковцы поехали к воротам, но выехать не успели: их догнал сам полковник с десятком солдат и потребовал вернуть ему только что выданные бумаги. Заметьте, Осама-сан: Клок утверждает, что это были не строевые стрелки, а штабная шушера: писари, каптенармусы, вестовые, денщики. Они были вооружены весьма разнокалиберно: у кого пистолет, у кого карабин или граната. Савицкий был вынужден отдать бумаги, и их выпустили…

– Для чего вы мне все это рассказали, Берг? – помолчав, поинтересовался Осама. – Какая разница – строевики были свидетелями сделки или штабные нижние чины?

Агасфер улыбнулся:

– Большая, господин генерал! Солдат-свидетелей мы бы никогда не нашли. А вот писари и вестовые всегда на месте. У вас есть разрешение на осмотр всех помещений полка, Осама-сан? На допрос самого полковника?

– Только в присутствии генерала Озамы.

– А знакомство со штабными документами вам разрешено?

– Насчет этого разговора не было, – пожал плечами японец.

– Тогда пошли, генерал. Прямо сейчас!

– Но сейчас поздний вечер! – попробовал протестовать Осама. – И полковника Суги в расположении части наверняка нет!

– А он нам пока и не нужен. Пошли, пошли, Осама-сан!

Дежурный по полку с нашивками капитана встретил поздних визитеров весьма подозрительно и заявил, что должен поставить в известность командира полка, господина полковника Суги.

– Звоните! – не возражал Агасфер, удобно развалясь на широком диване.

Дежурный долго крутил ручку полевого телефона, потом попробовал связаться с квартирой господина полковника по городскому телефону – но оба безмолвствовали. Осама, который видел, как Агасфер по пути в штаб немного задержался у распределительной телефонной коробки, сердито молчал.

– Придется посылать на квартиру господина полковника вестового, – наконец, решил дежурный капитан и отдал солдату соответствующее распоряжение.

– Посылайте! Мы подождем, – безмятежно кивнул Агасфер. – Может, дадите что-нибудь почитать, чтобы не было скучно, капитан?

– У меня тут только служебная документация, – буркнул тот.

Посидев еще несколько минут, Агасфер встал, без спроса снял с гвоздика висевший на нем журнал дежурств по штабу нижних чинов и принялся лениво перелистывать.

– Лучше бы вам дождаться господина полковника, – нерешительно буркнул дежурный.

– Хорошо, – согласился Агасфер, вешая журнал на место. – А это у вас что за схема? Эвакуация на случай пожара или чепэ? Интересно… Вот этот квадратик – штаб, верно?

– Так точно…

– А рядом? Арсенал? Понятно. А дальше – казармы? Слушайте, капитан, а где у вас туалет для господ офицеров?

– На первом этаже, сразу возле входа, – капитан вскочил, пытаясь сообразить, что ему делать? То ли идти сопровождать в уборную странного однорукого полковника-европейца, то ли оставаться наблюдать за генералом.

Не сомневаясь в том, какой выбор сделает дежурный, Агасфер направился к выходу. Сбежав по лестнице, он прошмыгнул мимо ненужной ему уборной и рванул дверь в каптерку, где увлеченно резались в карты около десятка нижних чинов. При виде офицера солдаты повскакивали, побросали карты.

– Вольно, солдаты! Можете сесть. Меня интересуют капрал Кимуро, рядовые первого класса Оота, Иендо, Накамура, – Агасфер быстро перечислил двенадцать фамилий из журнала дежурств. – Кого я назвал – шаг вперед!

Помедлив, семеро солдат, поглядывая друг на друга, вышли вперед.

– Очень хорошо, солдаты. Согласно штабному журналу, вы все дежурили двадцатого февраля, и вечером по распоряжению господина полковника Суги относили в арсенал патроны, привезенные партизанами. Так? – рявкнул Агасфер. – Не молчать – отвечать!

Переглянувшись, солдаты подтвердили предположение Агасфера.

– На какой стеллаж вы положили эти ящики? – продолжал греметь Агасфер.

– Ящики были необычно тяжелыми, и господин полковник разрешил складировать их на крайнем стеллаже, – подал голос капрал.

– Молодец! На партизанских ящиках были какие-то пометки?

– Никак нет! Но мы на следующий день пометили их иероглифом «февраль», – признался один из солдат.

– Хорошо, солдаты! Можете продолжать игру! – И Агасфер выскочил в коридор.

Поднимаясь на второй этаж, он открыл распределительную коробку и сунул телефонные штекеры в нужные гнезда.

– Господин капитан, – обратился он к дежурному. – Чутье мне подсказывает, что телефоны уже исправны. – Звоните господину полковнику. А вы, генерал, можете пригласить генерала Озаву: наша загадка практически решена!

– Что сказать генералу? – осторожно поинтересовался Осама, берясь за трубку телефона.

– Что мы готовы показать ему ту самую февральскую пропажу…

– Вы уверены, Берг?

– Разумеется, генерал!

* * *

Дежурный капитан сорвал с дверей оружейного склада пломбу, распахнул створки и отступил в сторону, пропуская двух генералов и двух полковников – своего, отчего-то очень бледного, и чужого, и европейца, веселого как зяблик.

Генерал Озава, насупясь, обернулся к Осаме:

– Насколько я знаю, здесь должно быть около шестидесяти тысяч ящиков, или около двух миллионов патронов. Как вы предполагаете искать то, что нам нужно, генерал?

– Если позволите, господин генерал, – Агасфер проскользнул вперед, блеснул лучом захваченного в штабе электрического фонарика.

Он прошел вдоль одного стенда с одинаковыми темно-зелеными патронными ящиками, светя фонариком. Перешел к другому, уперся лучом фонарика в еле видный иероглиф «февраль».

– Господин полковник, позовите сюда пару ваших караульных! – спокойно попросил он полковника Суги.

– Но…

– Хорошо, обойдемся без солдат! – примерившись, Агасфер ухватил ящик за боковую ручку, стянул его себе на плечо и без особых церемоний кинул на пол.

Офицеры невольно сделали шаг назад, ожидая, что сейчас окажутся по колено в винтовочных патронах. Однако из разбитого ящика выскользнуло несколько десятков тяжелых тускло-желтых брусков, каждый из которых был завернут в пергаментную бумагу с клеймом монетного двора Филадельфии, САСШ.

Некоторое время офицеры завороженно глядели на золото под ногами. Первым пришел в себя генерал Озава.

– Дежурный! – рявкнул он. – Запереть арсенал, опечатать помещение, выставить усиленный офицерский караул. Весь стрелковый полк привести в состояние повышенной боевой готовности. Идемте в штаб, господа!

Он круто повернулся:

– Ваш пистолет, полковник Суги! – властно протянул руку Озава.

Взяв пистолет из дрожащей руки полковника, он передернул затвор, загоняя патрон в казенную часть и, выщелкнув обойму, протянул его обратно Суги.

– У тебя две минуты, негодяй! – не повышая голоса, закончил Озава. – Ступай к себе в кабинет.

Повернувшись к остальным, он с интересом оглядел Агасфера.

– Господин Берг… Вот вы какой – Агасфер… Кстати, мне уже приходилось слышать, что особенно хорошо вам удаются операции по дискредитации старших японских офицеров. Не так ли?

– Что поручают, то и выполняю, господин генерал…

– Изложите мне письменно ваши соображения относительно этой запланированной экспедиции в Россию, – распорядился Озава. – Приложите реестр необходимого оборудования по вашей легенде, и не забудьте реальные математические выкладки относительно рентабельности экспедиции.

– Слушаюсь, господин генерал! У меня все готово, – Агасфер передал Озаве тонкую папку, содержащую несколько листов бумаги и эскизы чертежей.

Глава пятая

Сучья работа

(Владивосток, 1920 год)

Покинув расположение стрелкового полка, генералы Осама и шеф разведки Третьего отдела Императорского Генерального штаба Японии генерал Озава молча разместились в автомобиле и направились в резиденцию, предоставленную приезжим командующим 12-й бригадой японской оккупационной армией Японии. Сообщить Ямаде сногсшибающую новость о находке калмыковского золота в арсенале подчиненного генералу полка по причине позднего времени Озава решил завтра утром.

– Что же нам делать с этой находкой, Осама?

– Учитывая все обстоятельства, я бы предложил вернуть золото американцам: в конце концов, это их имущество. Кроме всего прочего, это будет иметь положительный эффект в плане налаживания добрых отношений с ними, – отозвался тот. – Впрочем, это всего лишь мое мнение, господин генерал…

– Без малого 130 кан[26] чистого золота, – задумчиво пробормотал Озава. – Каков все же негодяй – этот полковник Суги! И почему он не успел переправить это золото в Японию? Тогда этот вопрос решался бы не нами…

– Хорошо, что Суги нашел в себе силы застрелиться. Теперь с министра снимется хотя бы часть позора за своего зятя, – вздохнул Осама.

– Это уже дело прошлое. А нам надо глядеть в будущее! Кроме того, без генерала Грэвса, этого большевистского обожателя, мы действительно вряд ли сможем найти общий язык с правительством ДВР.

– И стало быть, будущее запланированной нами экспедиция останется под вопросом, – подхватил старый разведчик. – Окончательное же решение по поводу возврата американского золота можно возложить на генерала Ямаду.

– Бросьте, Осама! Неужели вы думаете, что Ямаде может прийти в голову утаить от союзников факт находки краденного у них золота и отправить ценный металл в Японию? Ради дюжины ящиков ссориться с союзниками и вызывать международный скандал? Ф-фу… Вы мне лучше откройте секрет, Осама: как ваш этот однорукий черт так ловко нашел это проклятое золото? Я, например, до сих пор под впечатлением – как мальчишка, на глазах у которого уличный лицедей достал из пустой шляпы кролика!

Осама сдержанно улыбнулся:

– Вы же наверняка, и не раз, видели его досье, господин генерал. У него сверхъестественная память, поразительная наблюдательность и блестящие аналитические способности…

– Я понимаю, у него было достаточно времени, чтобы допросить пленника, Осама. Но, как бы он его ни допрашивал, тот не мог сказать больше того, что видел! Бандиты выгрузили ящики во дворе у штаба и уехали. И все! Почему ваш однорукий сразу повел нас в арсенал?

– Видите ли, господин генерал, золото обычно перевозят в специально оборудованной таре. Я могу предположить – только предположить! – что Агасфер сумел выпытать у пленника то, что бандиты перегрузили золотые слитки в стандартные японские патронные ящики. Второе: он не пропустил мимо ушей признание бандита в том, что расписку Суги у него отбирали не строевые нижние чины, а штабная шушера – писари, караульный взвод и так далее. Логично было также предположить, что полковник Суги, разжившись золотом в стандартных патронных ящиках, догадался спрятать «дерево в лесу» – среди тысяч таких же ящиков. А поскольку арсенал совсем близко от штаба, то и перенесли это золото те же самые штабисты. Дожидаясь вас и этого негодяя Сугу, Агасфер полистал журнал дежурств нижних чинов и сразу после этого попросился в уборную. Зная точную дату передачи золота, он нашел в журнале имена дежуривших в тот вечер солдат, заскочил в каптерку, где они обычно собираются, и устроил тем «мини-допрос». Вряд ли полковник Суги приказывал своим солдатам не болтать – скорее всего, он мимоходом упомянул, что отобрал или купил у партизан несколько ящиков патронов и приказал занести их в арсенал. Вот и все, господин генерал!

– Действительно, как все просто, – буркнул Озава. – Вот почему фокусники в цирке никогда не раскрывают своих секретов: отгадки слишком просты. Что ж, я надеюсь, что в экспедиции вашему однорукому тоже повезет.

Автомобиль остановился возле двухэтажного здания, охраняемого японскими часовыми. Осама бросил короткий взгляд наверх: насколько он знал, где-то на чердаке было тщательно замаскированное гнездо пулеметчика. Напуганный обилием партизан и бандитских шаек во Владивостоке, генерал Ямада ничего не хотел оставлять на волю случая.

Выйдя из автомобиля, Озава кивнул своему спутнику, приглашая того зайти:

– Мы не договорили, Осама. Кроме того, хочу угостить вас чашечкой ароматного чая.

– Благодарю, господин генерал, – поклонившись, Осама проследовал за начальством в дом.

Выпив две чашечки чая, Озава махнул рукой денщикам, и те с поклонами попятились из комнаты.

– Итак, Осама, мы с вами говорили о?..

– О некоторой степени везения, свойственному моему старому агенту. Однако осмелюсь заметить, господин генерал, что о везении в намеченной на будущее лето экспедиции не может быть и речи! Нужно принимать во внимание то, что Берг будет заниматься поисками не только на вражеской территории, но под пристальным присмотров соглядатаев всякого рода. Кроме того, он намерен попросить у Краснощекова несколько человек для охраны экспедиции. А это еще 4–5 пар внимательных глаз.

– Стоит ли заморачиваться этими несколькими людьми, Осама? Если экспедиция нарвется на крупную банду анархистов, партизан или просто мародеров, малочисленная охрана все равно ничего не сможет сделать. А если Берг найдет спрятанное золото, охранники будут тому свидетелями. Я уже не говорю о том, что они могут прижать нашего агента и попытаться убедить его передать найденный клад большевистским властям.

– Я разделяю ваши сомнения, господин генерал, однако без охраны, полагаю, все же не обойтись. Две подводы с научными приборами, четыре лошади, запас провизии – да в тех голодных краях половины перечисленного вполне достаточно, чтобы стать жертвой грабителей.

Генерал Озава полистал папку, переданную ему Агасфером, несколько раз недоверчиво хмыкнул и поднял на Осаму щелочки внимательных глаз:

– А это что за штуковина? Похоже на буровую машину.

– Это и есть портативная буровая вышка, господин генерал. Как пояснил мне Агасфер, вышка нужна для бурения небольших скважин для закладки мини-зарядов. Привод вышки – от мотоциклетного либо автомобильного двигателя. Агасфер рассчитывает, что до весны наши технические специалисты смогут собрать и скомпоновать эту штуку. Помимо всего прочего, эта мини-буровая придаст экспедиции научную солидность.

– Солидность? – хмыкнул Озава. – Смотрите, чтобы этот негодяй Краснощеков не вообразил, что экспедиция намеревается искать на территории ДВР нефть или золоторудные месторождения!

– Максимальная длинна бура – меньше десяти сяку[27], господин генерал: на такой глубине нефти просто не может быть.

– А поверит ли русский президент ДВР в преподнесенную ему легенду о геолого-сейсмических изысканиях, придуманную вашим одноруким?

– Признаться, сам я мало что понял из его объяснений, господин генерал, – позволил себе хихикнуть Осама. – Это относительно молодая наука, изучающая строение земной коры, каких-то тектонических подземных плит и прочую непонятную нормальному человеку чепуху. Однако, учитывая амбициозность русско-американского еврея Краснощекова, он непременно захочет быть в русле этой науки и почти наверняка разрешит проведение исследований в своем Забайкалье. Кроме того, никто ведь и не просит у него на экспедицию денег…

– Вот это и подозрительно, – перебил его Озава. – С чего бы пришлым людям рисковать своими жизнями, организовывать экспедицию за свой счет? А денег у новоявленной республики, думаю, негусто. То есть Совдепия поспешно признала этот «буфер» и наверняка помогает ему с финансами – однако вряд ли этот означает, что господин Краснощеков может без отчета тратить помощь центра куда ему заблагорассудится! Даже если проникнется этой идеей…

– Возвращая Грэвсу оплакиваемое им золото, мы рассчитываем, господин генерал, на его содействие, – помолчав, заговорил Осама. – На то, что генерал просто замолвит за идею экспедиции свое слово. А если намекнуть ему на так называемые призовые деньги[28]? Мы оказываем ему большую услугу, и он не захочет остаться в долгу.

– А с чего бы генералу Грэвсу вообще ходатайствовать за эту чертову экспедицию? – нахмурился токиец. – Я уж не говорю о том, чтобы финансировать ее. И как мы, интересно, сможем объяснить американцу свой интерес в этом деле? Он ведь далеко не дурак, Осама! И сразу заподозрит что-то неладное!

– Хорошо, вы правы, господин генерал, – согласился Осама. – Тогда я предлагаю пойти по самому легкому пути. Мы наносим визит генералу Грэвсу и прихватываем с собой Агасфера. Представляем его как фанатика науки, чудака, который спит и видит свои научные изыскания в такой интересной с точки зрения науки местности, как Забайкалье. Причем чудака, вполне обеспеченного, который ради науки готов взять на себя финансовую сторону организации экспедиции. В конце концов, речь идет о десятке-другом ящиков консервов, нескольких мешках крупы… Да и сама экспедиция – три старика и двое молодых разнорабочих – что может быть безобиднее? От Грэвса требуется только его рекомендация для Краснощекова.

– А если Берг не сумеет заморочить голову Грэвсу? Вдруг тот сам или кто-нибудь из его штаба хорошо разбирается в этой, как ее… сейсмике или тектонике?

– Я уверен, что Грэвс не больший знаток, чем мы с вами, господин генерал.

– Ладно, Осама. А вы уже продумали, как объясним ему находку золота, которое он оплакивает?

– И тут ничего сложного, господин генерал! С вашего позволения, я уже все продумал. Патрульный наряд наших стрелков наткнулся на группу подозрительных личностей, роющихся на берегу Уссури. При попытке задержать их они оказали бешеное сопротивление, и патруль вызвал подмогу. Кончилось тем, что бандиты были перебиты нашими солдатами в перестрелке. А там, где они копались, и были обнаружены эти ящики. Командование обратило внимание, что клеймо на слитках американское и доложило по инстанции. Мы можем подкинуть на то место перестрелки труп этого Клока, если желаете. Все равно его надо куда-то девать…

– Хорошая мысль, Осама! Пожалуй, мы так и сделаем… И наконец, последний вопрос – по составу этой экспедиции. Сам Берг в роли ученого-исследователя, китайский бандит Безухий и старый русский сыщик из несуществующей ныне охранной полиции – это, как я понимаю, мозг будущей экспедиции. А кроме них – сын Берга, еще какой-то молодой китаец Линь и некий японец – наши глаза и уши, так сказать. Кому вы доверите эту роль, Осама?

– Если вы не возражаете, то моему собственному сыну. Капитану разведки Осаме Масао. Полагаю, вы знакомы с его послужным списком и не будете возражать против его участия в экспедиции.

– Что? Вы хотите отправить русскому черту в зубы собственного сына? – Озава был удивлен, если не потрясен. – Я не ослышался, Осама?

– Только в этом случае я буду уверен, что экспедиция не исчезнет в бескрайних русских просторах, а Агасфер приложит все усилия, чтобы выполнить ответственное задание и вернуться, господин генерал, – твердо заявил Осама.

Озава помолчал, покачал головой:

– Ваше решение – достойный пример для подражания, Осама. Но вы, конечно, должны понимать, что это – чертовски рискованное решение? Мне кажется, что шансов благополучно вернуться у экспедиции – не более одного из пяти.

– Это еще весьма оптимистический прогноз, господин генерал, – вздохнул Осама. – Но Масао вызвался сам, и я не смею перечить столь искреннему желанию послужить великой Японии! Решение принято, и если вы не возражаете, обсуждению не подлежит.

Озава только развел руками.

– И последняя деталь, господин генерал. Я считаю, что порадовать Грэвса найденным золотом и попросить замолвить словечко за нашу экспедицию должен генерал Ямада. Если просьба будет исходить от разведки, американец впрямь может что-нибудь заподозрить. Есть у вас рычаги влияния на Ямаду, господин генерал?

– Ха! После тог, как он поднял вчера визг об оскорблении его полковника на весь порт и грозил немедленно отправить депешу его тестю? Даже не сомневайтесь, Осама! Уже завтра утром Ямада будет тих и послушен как ягненок! И он выполнит любую мою просьбу – лишь бы его самого не заподозрили в соучастии с хищением золота!

Озава поднял трубку телефона, связался с дежурным по штабу японских оккупационных сил во Владивостоке и отдал несколько распоряжений:

– Лейтенант, предупредите генерала Ямаду, что завтра утром я посещу его по важному и неотложному делу. Второе: вы знаете дислокацию штаба американцев? Необходимо выяснить, будет ли завтра на месте генерал-майор Грэвс. Договариваться с его порученцами о встрече пока нет необходимости – только выясните, понятно? И последнее, лейтенант: раздобудьте мне завтра грузовик, а еще лучше – крытый фургон для перевозки особо ценного груза. С конвоем, разумеется!

– Ну, вы довольны, Осама? – положив трубку, повернулся к нему токиец.

– Безусловно, господин генерал! Одно соображение: может быть, вам следует все-таки составить компанию генералу Ямаде при его визите к Грэвсу? И непременно прихватить с собой Берга – на тот случай, если у Грэвса возникнут какие-то специальные вопросы насчет экспедиции…

– В этом тоже есть резон, – задумчиво кивнул Озава. – Только, ради всех святых, переоденьте его в цивильное! И вообще: какого черта ваш однорукий носит форму полковника императорских вооруженных сил?!

– Исключительно для маскировки, господин генерал! Но я непременно распоряжусь!

* * *

Узнав о неожиданном визите японского командующего экспедиционным корпусом Ямады, генерал-майор Грэвс ничуть не обрадовался: отношения между союзниками, оккупировавшими Владивосток, оставляли желать много лучшего. Особо напряженными эти отношения были с японцами: американский генерал был истинным солдатом и с трудом переносил бурную «хозяйственную» деятельность, развитую сынами Страны восходящего солнца на русском Дальнем Востоке. Те едва ли не ежедневно суетливо грузили свои корабли русским лесом, демонтированным оборудованием фабрик и заводов и прочим добром, которое назвать военными трофеями, по мнению Грэвса, назвать было никак нельзя.

Однако ничего не поделаешь: noblesse oblige[29], как говорят «лягушатники»-французы. Неохотно сняв ноги со стола, генерал встал и даже сделал несколько шагов навстречу незваным гостям.

В кабинет вкатился генерал Ямада, за ним еще один незнакомый Грэвсу японец в генеральской форме. Следом появился пожилой европеец с приятным бритым лицом – левый рукав его статского пиджака был аккуратно подвернут и заколот булавкой. «Нашествие» завершили трое японских солдат, с трудом затащивших в кабинет два патронных ящика. Откозыряв, солдаты тут же удалились.

При виде ящиков Грэвс удивленно поднял брови, однако сдержал готовый сорваться с языка ехидный вопрос и сделал широкий приглашающий жест.

– Добро пожаловать, господа! Располагайтесь, прошу вас!

– Генерал-майор Гревс, позвольте представить вам моих спутников: генерал Озама из Токио и профессор фон Берг, прибывший к нам из Шанхая.

Брови хозяина кабинета поднялись еще выше. Тронув пальцами широкие пшеничные усы, он слегка прищурился из-под круглых очков и заметил:

– Неплохая компания, господа: два генерала Императорского Главного штаба Японии, штатский барон и пара таинственных ящиков! Рановато, конечно, но, может, по стаканчику виски?

Все визитеры дружно отказались. Поскольку обряд представления и гостеприимства был предложением американца и отказом гостей завершен, все расселись.

– У нас хорошая новость, господин генерал, – перешел к делу Ямада. – В этих ящиках находятся слитки золота с клеймом Монетного двора Филадельфии. Еще одиннадцать таких же ящиков находятся у подъезда вашего штаба, в кузове фургона, который охраняют мои и ваши солдаты.

– Боже милосердный! Неужели нашлось золото Красного Креста, который умыкнул негодяй Калмыков со своей бандой? – сорвав с носа очки, Грэвс переводил недоверчивый взгляд с ящиков на визитеров и обратно. – Однако позвольте, господа: я только три недели назад получил от его превосходительства военного наместника из китайского Гирина уведомление о том, что при пойманных бандитах никаких ценностей не обнаружено!

– Тем приятнее наш сюрприз, генерал! – улыбнулся кончиками губ Ямада.

– Но откуда? Я, признаться, уже получил от начальства головомойку за это проклятое золото – хотя, видит бог, моя вина лишь в том, что я в точности выполнил данные мне указания и отправил прибывшее золото сразу после его получения на хранение в местный банк!

Откашлявшись, Ямада преподнес американскому генералу чуть подправленную им версию о перестрелке, в которую вступил патруль японского стрелкового полка на берегу Уссури с бандитским формированием при попытке последнего погрузить на самодельный плот какое-то снаряжение. Было вызвано подкрепление, на место происшествие прибыл сам полковой командир полковник Суги. Результатом столкновения было уничтожение всей банды, однако шальная пуля не миновала и самого полковника.

– Насколько я помню, Калмыков украл из хранилища 19 ящиков, – заметил Ямада. – Недостающие семь, скорее всего, были увезены бандитами в Китай раньше. Будем надеяться, что рано или поздно они «всплывут» и вернутся к вам!

– Как хотите, господа, но повод выпить по стаканчику у нас все же есть! – решительно заявил Грэвс и отдал соответствующее распоряжение адъютанту. – Должен со всей ответственностью заявить, что подобные проявления воинской солидарности между контингентами разных стран говорят гораздо громче, чем все заявления наших политиков! Ваше здоровье, господа!

Общий разговор, как это и предполагалось, перешел на события в России. О новой реалии Советской России – «буферной» Дальневосточной республике – Грэвс заговорил сам.

– Удивительно, господа, как это большевики решились на подобный эксперимент, – с энтузиазмом говорил Грэвс. – Я, признаться, несколько раз выкраивал время, чтобы посетить Верхнеудинск[30] и Читу, чтобы пообщаться с президентом Краснощековым.

– Но нынче осенью в тех краях, насколько мне известно, очень беспокойно, – заметил Озама. – Еще в конце прошлого лета года атаман Семенов перебросил все свои казачьи полки в Восточное Забайкалье, отказался от активных военных действий на Амурском и Верхнеудинском направлениях и засел в Чите, где установил военную диктатуру…

– Вы правы, – кивнул Грэвс. – К тому же в начале года Семенов получил неплохой «подарок»: в Читу прибыла тридцатитысячная армия 29-летнего любимца адмирала Колчака, генерал-лейтенанта Каппеля. Правда, сам Каппель прибыл на место действия в гробу, покрытом знаменами своих лучших полков. Однако Семенов, полагаю, этому только рад: 30 тысяч штыков, остатки золотого запаса Колчака и никакой конкуренции, ха-ха-ха! К тому же адмирал перед своим арестом вынужден был назначить Семенова главнокомандующим всеми вооруженными силами Дальнего Востока. Так что к нынешнему лету атаман получил полную власть в Забайкалье и даже начал пользовался в народе некоторой популярностью. Он выпустил собственные деньги, которые имеют хождение на всей территории Забайкалья.

– И даже папиросы с собственным портретом, – усмехнулся Озава, бросая на стол пачку папирос «Атаманские». – Не угодно ли полюбоваться, господа?

– Но все это проходящее, – пренебрежительно махнул рукой Грэвс. – Думаю, что не открою вам секрета, господа, если сообщу, что большевики крепко зажали Семенова, и он уже давно поглядывает в сторону Китая. Партизаны изрядно пощипали его на восточных рубежах, по железной дороге на Читу с востока движутся регулярные части красных. Думаю, что не сегодня завтра атаман оставит Читу. Кстати, именно этот город президент Краснощеков наметил сделать столицей своей республики!

– Генерал, вы, как мне кажется, с полной серьезностью называете эту совдеповскую марионетку президентом, – прищурился Озава.

– И вы не ошиблись, мистер Озава! О-о, если большевики сами не придушат новую республику еще три-четыре года, мистер Абрам сумеет показать всем, чему научился в Америке и с успехом применяет здесь, в Азии!

– Кстати, о вашем добром знакомом, мистере Краснощекове, – кашлянул Ямада. – Если это не военная тайна – вы не собираетесь навестить его в Чите до конца нынешнего года, господин генерал?

– Собраться-то недолго: достаточно отдать приказ подготовить паровоз, сесть в свой салон-вагон, и через день я уже в Чите – если партизаны опять не разберут где-нибудь по дороге рельсы. А что, у вас есть поручения к мистеру Краснощекову, генерал? – пошутил Грэвс. – Если да, то придется немного подождать: я не собираюсь попадать туда в самый разгар всей этой заварушки с Семеновым. К тому же ходят слухи, что к Чите движется Дикая дивизия этого сумасшедшего Унгерна.

– Насчет него можете быть спокойны, господин генерал, – улыбнулся Осаза. – Я имею самые верные сведения о том, что барон Унгерн застрял возле Гусиного озера, в сотне миль от Читы, и не сегодня завтра под ударами красных развернет остатки своей дивизии обратно к Урге[31]. Партизаны Щетинкина с поддержкой конницы Кубанской дивизии для него – слишком серьезный противник…

– Так что там с поручением к мистеру президенту Краснощекову? – вспомнил, улыбаясь, Грэвс. – Уж не желаете ли познакомиться с ним лично?[32]

– Я бы не назвал это поручением, генерал. В Забайкалье мечтает побывать профессор фон Берг, – Ямада кивнул на Агасфера. – Фон Берг постоянно живет в Шанхае, но иногда, по поручению нашего министерства природных ресурсов, оказывает услуги и правительству Японии. Он ученый очень редкой специальности, если это слово применимо в научной сфере. Он специалист по изучению земной коры, если я не ошибаюсь. У нас ему поручают исследования почвы в тех районах, где намечается большое строительство, – как вы знаете, господин генерал, в Японии очень часты землетрясения. Впрочем, спектр его интересов гораздо шире; признаться я «плаваю» в его науке. И вот, узнав, что вы весьма дружны с президентом ДВР, профессор буквально упросил взять его с собой и представить вам, господин генерал.

– Вот как? – Грэвс с интересом поглядел на однорукого профессора. – Однако, насколько я знаю, землетрясения в Забайкалье не столь часты…

– Если позволите, господин генерал, – кашлянул Берг. – Дело в том, что Забайкалье, как одна из старейших горнорудных провинций России, вот уже более 300 лет остается крупным источником важнейших видов минерального сырья. Здесь получили широкое распространение золоторудные, оловорудные, свинцово-цинковые, редкометалльные и флюоритовые месторождения. Вообще-то я специализируюсь на вопросах тектоники плит земной коры – это современная геологическая теория о движении литосферы, согласно которой земная кора состоит из относительно целостных блоков – литосферных плит, которые находятся в постоянном движении относительно друг друга…

– Погодите, док! – Гревз, взявшись пальцами за виски, ловко ворвался в паузу Агасфера. – Я простой солдат, и от всей этой научной «мути» у меня начинается мигрень. Я не сомневаюсь, что мистер Краснощеков больше оценит ваш энтузиазм относительно всех этих плит, и…

– Но я еще не успел объяснить вам свой интерес именно к этому уголку земли! Дело в том, что Забайкальско-Охотская складчатая область, в состав которой условно включен Буреинский кристаллический массив, уникальна по своему происхождению…

– Пощадите, профессор! – взмолился Грэвс. – Давайте оставим все эти пояснения для мистера Краснощекова! Я уверен, что он больше оценит ваши знания и намерения. Если вы подождете до весны, то, думаю, обстановка в Забайкалье успеет нормализоваться, и я с удовольствием познакомлю вас с господином Краснощековым!

– Я и не рассчитывал попасть к нему немедленно, – отозвался Агасфер. – К тому же я не могу надолго оставлять свою лабораторию в Шанхае, генерал. Но ваша идея насчет будущей весны или лета, думаю, удачна. Тем более что всякие полевые работы в условиях русских морозов невозможны. А в случае одобрения моей идеи мистером Краснощековым, я сумел бы успеть подготовиться к началу будущего лета!

– Забыл упомянуть, господин генерал, – ввернул Ямада. – Барон весьма обеспеченный человек, и занимается своими науками не ради хлеба насущного, а ради удовлетворения собственной страсти. Так что вопроса о финансировании его небольшой экспедиции не стоит. Насколько я понимаю, ему потребуется лишь официальное разрешение на исследования в Забайкалье и небольшая охрана.

– О’кей, док! О’кей! Если вы оставите мне свой адрес в Шанхае, то я тут же свяжусь с вами после всех этих пертурбаций в Забайкалье. И в моем вагоне найдется, разумеется, место и для вас! Вас устроит? Я познакомлю вас с мистером Краснощековым, и вы с ним можете болтать о своих тектонических плитах сколько угодно! Ну, что, господа союзники, еще по стаканчику?

– Благодарю, генерал! – Ямада встал и поклонился. – Как-нибудь в следующий раз. Не забудьте распорядиться о помещении ящиков с золотом в более надежное хранилище, чем автомобильный фургон!

– Да-да, – спохватился Грэвс. – Слушая профессора Берга, я совсем позабыл об этом золоте. Я немедленно позабочусь о нем. Полагаю, вам нужна расписка в получении, генерал Ямада?

– Разумеется…

Написав расписку, Грэвс любезно проводил гостей до выхода, еще раз поблагодарил их за дружественный жест.

Прощаясь с генералом за руку, Агасфер обратил внимание на неприметного человека в статском, крутящего в пальцах легкую тросточку прямо возле часового. Несмотря на заштатную внешность статского, снующие мимо американские солдаты и офицеры не забывали почтительно его приветствовать.

– Вы не знаете, кто это, господин генерал? – поинтересовался он у Озамы, усаживаясь в поджидавший их автомобиль.

Озама хотел было ответить резкостью, но сдержался:

– Если не ошибаюсь, это полковник Александер Мейсон, начальник разведки американского штаба. А в чем дело, господин Берг?

– Кажется, я видел его вчера в офицерском клубе. Только на нем была форма капрала, и он горланил песни в обнимку с группой таких же капралов…

– Что нам за дело до каких-то капралов! – фыркнул Озама.

– До капралов – никакого, – вежливо согласился Агасфер. – Вот только я вчера был там в форме полковника японских сухопутных сил…

Ямада бросил на генерала Озаву гневный взгляд, но промолчал.

Между тем генерал Грэвс лично следил за тем, как солдаты перетаскивали ящики с привезенным золотом в надежное место. Вернувшись в кабинет, он обнаружил там полковника Мейсона, занимающегося при штабе вопросами разведки и контрразведки.

– Ну, что скажешь, Алекс? – Генерал угнездился в своей любимой позе, задрав ноги на стол с бумагами.

Мейсон, на протяжении всего визита японцев не отрывавшийся от стекла Гизелла[33] в смежной комнате, пожал плечами:

– С уверенностью могу только доложить, что второй генерал, который не произнес ни слова за все время визита, – это японская императорская разведка. Генерал Озава, шеф Третьего отдела Императорского Генерального штаба. Прибыл во Владивосток вчера с группой сопровождения. А этого однорукого профессора я видел в офицерском клубе. В форме полковника сухопутных сил Японии.

Грэвс замигал обеими глазами:

– Бросьте, Алекс! Вы, вероятно, ошиблись: он мне такую научную теорию «задвинул» про какие-то движущиеся плиты, что…

– Я слышал эту «ахинею», Уильям! – поднял руку Мейсон. – Согласен: с ходу такое не придумаешь, но и быстро профессора не проверишь. Готов держать пари, что «макаки» задумали какую-то хитрую игру. Настолько хитрую и важную для них, что не пожалели и попавшего им в лапы золота!

– При чем тут золото, Алекс?

– У меня был осведомитель в отряде Калмыкова, Уилл! Еще прошлой осенью он сумел передать мне записку, что за коридор на китайскую сторону полковник Суги требует отдать ему похищенное из хранилища золото. Наше золото, Уилл!

– Почему вы сразу не сказали мне об этом, Алекс? – возмутился генерал.

Мейсон скривился:

– Не было доказательств: мой осведомитель в отряде Калмыкова погиб во время бегства в Китай. Конечно, я все это время приглядывал за полковником Суги. Кстати, вчера он действительно был убит: наши радисты перехватили радиограмму из японского штаба в Токио о его скоропостижной кончине. Только там, к слову говоря, не упоминается ни о какой перестрелке. И нет обычного в таких случаях представления к награде за проявленную доблесть. Вам не кажется это странным, Уилл?

Генерал сбросил ноги со стола, выскочил из кресла и забегал по кабинету.

– Вы хотите сказать, что присланное под мою ответственность золото Красного Креста больше полугода было у японцев, а вы знали об этом и молчали?! И сообщаете мне об этом «пустячке» только нынче, когда они по какой-то причине решили сыграть в благородство и вернули его? Да они сорок раз могли скрытно отправить его к себе в Японию, Алекс!

– Но не отправили! Если бы такая попытка была предпринята, я бы узнал об этом. И не позволил бы увезти золото из-под нашего носа. Вот тогда шуму было бы предостаточно, – поднял палец контрразведчик. – Не обижайтесь, Уилл, у каждого из нас в этой жизни свое предназначение! Ваше дело – принимать парады и воевать. Мое – следить, чтобы вам никто не помешал исполнять свои обязанности.

– И все равно, Алекс, это даже как-то не по-товарищески! – начал остывать Гревс. – Секретить такой серьезный вопрос, как целая куча золота от своего непосредственного начальства! Я ведь вам не «макака»!

– Я еще раз прошу прощения, Уилл, но таковы правила игры! Золото Красного Креста пропало буквально на следующий день, как было получено вашим штабом. Вам самому не кажется это странным? Была явная утечка информации из нашего «корыта», и я обязан был найти проклятый источник утечки!

Продолжая бегать по кабинету, генерал Гревс вдруг круто остановился напротив контрразведчика и уставился на него:

– Уж не подозревал ли ты в этой краже меня, мистер?

Мейсон пожал плечами и ловко крутнул в пальцах трость.

– Сознаюсь, что поначалу я никого не исключал из числа подозреваемых, Уилл. Однако вскоре с чистым сердцем стал подавать вам при встречах руку.

– Ну и сукин же ты сын, Алекс! – покрутил в изумлении головой Грэвс. – Да и работа у тебя, надо сказать, сучья!

Мейсон усмехнулся и пожал плечами: сучья так сучья. Получая секретные сводки из Вашингтона, он, как никто другой, знал, сколько генералов американской армии обычно не могли устоять и перед меньшим искушением. Однако развивать эти тезисы он не стал и свернул беседу на другую тему:

– Понимаете, Уилл, для разгадки этой шарады мне явно не хватает нескольких «кусочков мозаики»! Я, например, не удивился бы, если узнал, что никакого японского заговора нет и не было, а этот гаденыш Суги воспользовался предложением русских бандитов и притырил золото в одиночку. А потом он на чем-то прокололся, и сюда прискакала императорская «кавалерия» из Японии. Полковнику сначала погрозили пальчиком, а потом шлепнули. А золото решили, на всякий случай, или с какими-то далеко идущими целями вернуть по принадлежности. Но почему? Мне кажется, что все дело может быть в этом одноруком профессоре, Уилл! Ему или япошкам для чего-то крайне нужно легально, под благовидным научным предлогом, попасть в Забайкалье!

– Крайне?

– А вы бы отдали свыше 20 пудов золота просто так, Уилл? За пустячок?

– Логично… Но что ему там может понадобиться?

Контрразведчик развел руками:

– А вот этого я не знаю. Но убежден: разгадка в Забайкалье. А истоки «шарады» вполне могут быть и в Шанхае!

– В Шанхае, в Шанхае, – пробормотал генерал и с надеждой поглядел на собеседника. – Но ведь у вас там есть свои люди, Алекс! Наведите об этом профессоре, или кто он там есть, справки!

– Разумеется! Только не за два дня! – широко осклабился Мейсон.

Глава шестая

Подготовка

(Владивосток – Шанхай, 1920 год)

В японском штабе Осама с нетерпением поджидал «парламентеров», отвезших американским союзникам обнаруженное в арсенале полковника Суги золото атамана Калмыкова. Однако если у него и вертелся на языке какой-то вопрос, задать он его не успел. Швырнув свою фуражку мимо кресла, генерал Озама, не стесняясь Берга, с порога заорал на него:

– Черт бы вас побрал, Осама! Мало того, что мы своими руками сунули этой американской собаке под хвост уйму золота, которое не было бы лишним и для Великой Японии! Ваше легкомыслие привело к тому, что операция провалилась уже заранее!

– Не понимаю, господин генерал, – вытянулся Осама.

– Не понимаете?! Сейчас поймете! Я предупреждал вас, что нашему агенту не стоит щеголять на людях в офицерской форме японских вооруженных сил – а у вас хватило ума потащить его в мундире полковника в офицерский клуб! Агасфер и без японской военной формы вполне способен обратить на себя внимание благодаря столь яркой примете, как отсутствие одной руки. Вы что, не понимаете этого?! Покидая штаб генерала Грэвса, мы лицом к лицу столкнулись с начальником его разведслужбы Мейсоном, и я очень удивлюсь, если он при своей профессиональной памяти не припомнит, что уже видел сегодняшнего посетителя вчера, но не в цивильном, а в японском мундире!

Осама подавленно молчал, не смея возражать токийскому начальству. Агасфер тоже помалкивал – хотя мог бы припомнить генералу Озаме, что именно он еще вчера утром приказал подобрать для агента на время пребывания во Владивостоке из одежды что-нибудь не бросающееся в глаза. Учитывая, что город был буквально наполнен японскими солдатами и офицерами, более маскирующего наряда было, пожалуй, и не подобрать. Недаром же говорят: хочешь спрятать дерево – спрячь его в лесу…

– Если позволите, господин генерал, то мы с господином Бергом сидели в достаточно темном углу и пробыли в клубе самое непродолжительное время, – наконец, подал голос Осама. – Кроме офицерского мундира, барон имел вчера также пристегнутый протез и ничем, уверяю, среди прочих японских офицеров не выделялся.

– Не знаю, не знаю! – раздраженно, но уже тоном ниже отозвался токиец, озираясь кругом в поисках своей фуражки. – Кроме того, я вообще не уверен, что вашего Агасфера стоило брать нынче к американцам… – Вот как? – позволил себе усмехнуться Агасфер. – Насколько я помню, именно вы, господин генерал, принимали решение взять меня к американцам – чтобы было кому заморочить им головы тектоникой и способами сейсмологических исследований.

Озама, обнаружив новый объект для нападок, круто повернулся к Агасферу:

– А вам тут вообще никто слова не давал, жалкий гэйдзин![34] – прошипел он.

Осама наступил Агасферу на ногу, призывая помолчать, но тот уже, что называется, закусил удила.

– Вот как! Гэйдзин, говорите вы, господин генерал! Да, я не японец, но, с вашего позволения или без него, я состарился на службе его императорского величества! И имею не только заслуги перед Японией, но и неплохую, как вы изволите знать память, господин генерал! И я хорошо помню, кто именно из присутствующих в этом помещении слишком старательно препятствовал моему расследованию в полку изменника Суго! – Он повернулся к Осаме и с почтительным поклоном закончил: – Прошу вас об одолжении, Осама-сан! Прошу довести до сведения вашего начальства в Генеральном штабе, что я отказываюсь искать для Японии русское золото! Как всякий гэйдзин, я недостоин столь высокой миссии!

– Как бы вам не пожалеть о своих словах, Агасфер…

– Для вас – барон фон Берг, господин генерал, – перебил Агасфер. – Если вы забыли, то могу напомнить: параграф четвертый, пункт второй секретной инструкции номер 3204, санкционированный к неукоснительному исполнению советом гэнро[35] еще в 1904 году. Этот пункт прямо запрещает произносить секретное имя агента японских спецслужб вне специально оборудованных помещений.

С усмешкой кивнув на неплотно прикрытую дверь кабинета, Агасфер без разрешения плюхнулся на диван и закурил любимую тонкую «манилу».

– Не надо так глядеть на меня, господин Озава, – миролюбиво пыхнул он дымом. – Я слишком стар, чтобы бояться умереть.

Не говоря ни слова, генерал Озава круто повернулся и почти выбежал из кабинета.

– М-да, Берг, у вас определенный талант наживать могущественных врагов, – после некоторой паузы криво усмехнулся Осама. – Ваше счастье, что генерал Озава будет молчать о полученном от вас оскорбительном уроке до конца жизни! Я даже не исключу, что и у него рыльце в пушку с этим золотом… Да, кстати, Берг: а что, барон, такой пункт и параграф, о которых вы упоминали, действительно существуют?

– Не знаю, Осама-сан, – рассмеялся Агасфер. – Главное, что в существовании такого параграфа не усомнился ваш начальник! Вот что значит авторитет агента с исключительной памятью! А теперь рискну дать вам совет: садитесь и срочно пишите шифровку в Токио. Пишите, что агент Агасфер отказывается от выполнения задания.

– Я еще не сошел с ума, Берг…

– Да погодите вы! Написать – не значить отправить, Осама-сан! Написать – это ваш долг, а на отправку вы обязаны взять разрешение у своего непосредственного начальника, у генерала Озавы. Хотите пари? Он не разрешит отправить шифровку, и, может быть, придет ко мне извиняться…

– Ну, вы и нахал, Берг…

– Ну, не извиняться – оговорился, Осама-сан. Не хватало еще японскому генералу извиняться перед каким-то «гэйдзином»! Скорее всего, он вызовет меня вместе с вами для какого-либо уточнения и похвалит меня за какие-нибудь старые дела.

– Ну, что ж… Как говорят русские, «поживем – увидим». Хотя, если честно, то я думаю, что вы опять окажетесь правы, Берг! Поэтому пари с вами я заключать не буду.

Осама походил по кабинету, потом ловко выудил из-за сейфа бутылку бренди, вынул из ящика стола стаканы.

– Не выпить ли нам, Берг? От виски, которым угостил нас генерал Гревс, у меня до сих пор какая-то отрыжка, – пожаловался он.

Агасфер пожал плечами, но отказываться не стал. Лишь подумал, что Безухий наверняка не столь уж далек от истины: старший Осама явно спивается.

Он отпил немного из своего стакана, Осама же без паузы налил себе вторую порцию.

– Да, кстати! – вспомнил Осама. – Ваши чертежи уже переданы на механический завод. Так что буровая машина и тайники для оружия к весне будут готовы.

– Благодарю, Осама-сан… Но насчет тайников мы, кажется с вами договаривались?

– Насчет вагонов с тайниками начальство уперлось, – вздохнул разведчик. – У вас, кстати говоря, будет четыре вагона: две теплушки для лошадей и корма, и две платформы. Это не обсуждается! В Японию специально отправлены вагоны русского производства – кажется, Тверского вагоностроительного завода[36].

– Мы же уже говорили с вами насчет этого, – устало вздохнул Агасфер. – Даже если я сойду с ума и загружу тайники в этих вагонах найденным золотом, его количество будет мизерным в масштабах Японии! А риск – слишком велик! Погодите-ка…

Взяв со стола клочок бумаги и карандаш, он набросал контур вагона-теплушки. Поморщившись, припомнил размеры двухосных товарных вагонов с традиционным трафаретом: «40 человек, 8 лошадей».

– Если ваши инженеры будут делать двойными боковые стены, то там поместится не более чем по 12–16 стандартных патронных ящиков – примерно в таких везли на восток золотой запас империи. Итого – около 30 ящиков в двух теплушках. Однако внутреннее пространство «напичканного» золотом вагона заметно уменьшится – это будет видно даже слепому. А уж опытному пограничнику… Нет, я решительно отказываюсь от такого риска! И не хочу подвергать такому же риску вашего сына.

Осама взял листок, рассеянно посмотрел на примитивный чертеж. Махнув рукой, он смял листок и бросил его в урну:

– Вы, как всегда, правы, Берг! Пара эшелонов таких вагонов, пожалуй, удовлетворила бы аппетиты нашего начальства. Но пытаться запихнуть в два вагона все рассыпанное по Сибири золото – это нереально и даже опасно. Отказываться я не буду – чтобы не злить начальство. А вам скажу: забудьте об этих двойных стенках!

* * *

Вернувшегося из дальней поездки Берга ждали с нетерпением и тут же засыпали уймой вопросов. Андрея и Медникова больше всего волновало: «Ну, что там, в России? Как?» Безухого это совершенно не интересовало, а что касается Линя, то он был просто рад, что хозяин вернулся. Вопросов он не задавал: ему было все равно: куда и когда придется ехать – лишь бы вместе с Бергом.

Не теряя понапрасну времени, Агасфер собрал свою команду в кабинете, и, чтобы не повторяться, рассказал об итогах своей поездки во Владивосток. Расстелив на столе карту Дальнего Востока, он показал на ней нынешнюю диспозицию красных и белых сил, а также прочих участников происходящих событий.

– Самая мощная группировка сил в Чите нынче у атамана Семенова. К тому же совсем недавно он получил под свое начало целую армию пробившихся с Байкала остатков каппелевских войск. Однако и японцы, и американцы утверждают, что нынешний альянс атамана и каппелевцев крайне нестабилен. Семенов не слишком доверяет им, и, видимо, имеет на это все основания. Японцы начали отвод своих войск к Владивостоку, и не намереваются, по их уверениям, принимать участия в дальнейшем противостоянии с движущейся на восток красной «ордой». Кстати, атаман дважды обращался к Советам с предложением своих услуг – на условиях полного прощения. И дважды не получил ответа. Так что сейчас его полки и батальоны начинают потихоньку передислоцироваться в сторону границы. Сам он пока остается в Чите…

– Почему? – не выдержал Андрей.

– Золото, мой мальчик, золото. Помимо того, что он выпросил или отбил у покойного адмирала раньше, у него осталось немало презренного металла, который он «вычистил» из хранилищ Читинского банка. Плюс то золото, которое привезли с собой в Читу каппелевцы. По подсчетам японцев – а золото считать они умеют, – у Семенова на руках около 50 тонн.

– М-да, – крякнул Медников. – Этот, как я понимаю, не тот «узелок», который легко унести под мышкой…

– Берг, а почему бы твоим друзьям-японцам, которые охотятся за этим золотом, не забрать его сейчас? Пока оно в одном месте и никуда не увезено? – поинтересовался Безухий. – Мне это кажется более разумным. Тем более что у японцев достаточно сил на Дальнем Востоке, чтобы вернуться в Читу и вытряхнуть из атамана эти 50 тонн…

– Япония де-факто согласилась с Советами о создании Дальневосточной республики еще минувшим летом. И только поэтому начала отвод своих войск. Прямое военное столкновение с красными им выгодно нынче не больше, чем самим Советам. И потом: они прекрасно понимают, что, вернувшись за золотом, им придется сражаться не только с Семеновым, но и с крупными партизанскими соединениями, окружившими Забайкалье. Не-ет, они дожидаются, пока атаман не начнет эвакуацию золотого запаса и попытаются перехватить его по пути в Китай. Либо на границе с Китаем. А еще лучше – дождаться, пока атаман спрячет его. Он же понимает, что в Китай вывезти золото ему, скорее всего, не дадут! И тогда японцы спокойно, с нашей помощью, смогут поискать свой золотой «приз».

Собравшиеся переглянулись.

– Японцы и американцы полагают, что через полгода – как раз к моменту нашей экспедиции – криминальная ситуация в Забайкалье улучшится. Уйдут за кордон семеновцы с каппелевцами – президент новой республики, мистер Краснощеков, обещал их не трогать. К Чите подтянутся двигающиеся с востока части Красной армии и партизанские соединения. Так что и нам работать будет легче.

– Ха! «Легче»! – покрутил головой Медников.

– Ну, у нас еще полгода впереди – поглядим и успеем решить. Сейчас о другом думать надо. Во-первых, нам нужны хорошие документы, – кашлянул Агасфер. – Одних мандатов господина Краснощекова – если он их, конечно, даст – будет маловато. Ну, по этому поводу у меня есть с кем поговорить. Хотя, честно признаться, не хочется… И второе: нам надо как-то легализовать свою «научную деятельность». Скорее всего, американцы захотят меня проверить. Я не исключаю, что их разведчики есть не только во Владивостоке, но и в Шанхае. И потом: они могли знать, что золото Калмыкова, которое им японцы нынче «подарили», на самом деле долго лежало вместе с патронами в арсенале полковника Суги. А коли так, то неизбежно возникнет вопрос: как, мол, так совпало, что пропавшее золото «всплыло» одновременно с моим появлением во Владивостоке?

Помолчав, Агасфер признался, что имел неосторожность попасться на глаза американскому разведчику. А тот вполне мог его видеть накануне, когда он по настоянию японского резидента Осамы щеголял по Владивостоку в военной форме. В Шанхае есть американское консульство. А коли так, то при нем может быть «незаявленный»[37] военный атташе как раз для таких проверок.

– Контрразведчик во Владивостоке мог меня и не узнать. Но лучше подстраховаться, господа!

– И как же? – поинтересовался Медников.

– Поскольку я представился специалистом по сейсмологии, то было бы странным не иметь дома никаких соответствующих схем строения земного шара, чертежей, всяких графиков… Заглянет кто-нибудь невзначай за консультацией – а у меня ничего такого и нету…

– Я погляжу в здешней университетской библиотеке, – вызвался Андрей. – Там что-нибудь должно быть. Отец, я возьму машину?

– Конечно, Андрей! И деньги возьми: вряд ли эти причиндалы даром раздают всем желающим…

– Я поеду с тобой, – вызвался Безухий. – Покажешь мне – что именно нужно, и я наверняка раздобуду тебе необходимые картинки.

– А как быть с документами? – напомнил Агасфер. – Не можем же мы с Андреем ехать в Россию с японскими паспортами! Нет, конечно, Осама своими хлопотами меня не оставит, обеспечит надежными бумагами. Но как знать – насколько надежными? Вот и французский паспорт Евстратия, признаться, вызывает у меня сомнение. Евстратий, признавайся: не на парижском блошином рынке[38] покупал?

– Люди помогли, – буркнул Медников. – Ты же знаешь, с кем я в Париже работал… А чем тебе мой французский паспорт не нравится? В Неаполе по нему при посадке на пароход вопросов не было. Да и здесь, в Шанхае, таможенник-англичанин только глянул мельком… А ты-то, Бергуша, отчего не слишком своим японским друзьям доверяешь?

– Есть у меня на то причина, – не вдаваясь в подробности, ответил Агасфер. – А теперь самый главный вопрос, господа: я могу на всех вас рассчитывать? Предупреждаю: весной мы полезем к самому черту в зубы!

Отказчиков не нашлось.

* * *

Тем временем Александер Мейсон, причисленный в экспедиционном корпусе генерала Уильяма Грэвса к Управлению военно-морской разведки Соединенных Штатов, тщетно ломал себе голову над тем, как выполнить данное им генералу обещание. Главная проблема была в том, что единой службы разведки как таковой в Америке в первой четверти ХХ века просто не было. Кроме Управления ВМР, чьи офицеры занимались чисто морской разведкой, присутствовали на учениях и считали военные корабли чужих держав, частенько не покидая при этом уютных кабинетов и кают, в САСШ была, разумеется, и главенствующая организация – Департамент военной разведки. Краем уха Мейсон слышал, что где-то за кулисами Белого дома существовало даже Централизованное учреждение сбора и анализа информации – однако базировалась эта структура в Вашингтоне и помочь Мейсону никак не могла, даже если бы и захотела это сделать.

На офицерских вечеринках Мейсону не раз доводилось слышать сплетни о том, чуть ли не с началом Великой европейской войны президент Рузвельт приступил к созданию того, что можно назвать его личной разведывательной службой. Рассказывали, что в этой службе были две самостоятельные группы, выполнявшие профессиональные разведывательные задачи, формально запрещенные законом – включая перехват телеграмм и перлюстрацию писем. Одна группа якобы финансировалась Рузвельтом из неподотчетных фондов, а вторая – из его собственного кармана.

Потягивая крепкий бренди, Мейсон неторопливо размышлял о том, что эта самая вторая группа вышла из недр тайного президентского общества «Комната», возникшего еще в 1917 году. Оно состояло из богатых англофилов, жителей Нью-Йорка, часть которых ранее работала в разведке, а часть просто восхищалась романтикой шпионской деятельности. Среди основателей назывались отпрыск американской ветви знаменитой английской семьи Винсент Астор, воевавший в Европе во время Первой мировой войны Кермит Рузвельт, зять Эндрю Меллона Дэвид Брюс, банкир Уинтроп Олдриг, адвокат с Уолл-стрит Генри Г. Грей, судья Фредерик Керноген.

«Комната» ежемесячно собиралась в квартире, в которой не было жильцов и где стоял телефон с не указанным в справочниках номером. «Комната» поддерживала связь с британской «Сикрет Интеллидженс Сервис» (SIS) через писателя и сотрудника SIS Сомерсета Моэма[39].

Но толку от этой проклятой «Комнаты» здесь, во Владивостоке, тоже не было.

Самому Мейсону доводилось бывать проездом в Шанхае. В мире этот город называли и Жемчужиной Востока, и Парижем Азии, и Голкондой Китая, и наконец, Городом Желтого Дьявола. Мейсону же эта «жемчужина» абсолютно не понравилась. Действительно, Шанхай обладал всеми особенностями, присущими английскому представлению об идеальном колониальном городе. В нем царствовала кастовая система и доминировал принцип «разделяй и властвуй». Город был «составлен» из просторных и благоустроенных территорий Международного сеттльмента и Французской концессии, а также тесного, скученного до предела Китайского города. Вдоль улиц и авеню иностранной части Шанхая, утопавших в зелени высоких деревьев, простирались тщательно подстриженные газоны, яркие цветники, сады. За ними поднимались полудворцы и виллы шанхайской знати.

На улицах Международного сеттльмента рослые индусы в красных чалмах, с заплетенными бородами руководили транспортным движением и следили за порядком. Полицейскую службу на улицах французского города несли аннамиты[40] из Индокитая. Постепенно ряды полицейских здесь пополняли русские эмигранты.

Самым надменными и высокомерными обитателями иностранного Шанхая, были англичане. Их сообщество состояло, за редким исключением, из «разночинцев» и авантюристов. Большинство английской «знати» Шанхая у себя на родине в социальном положении не поднялось бы выше мелкого торгаша на Истсайде в Лондоне. В колонии же эти «разночинцы» обрели то, что не могли найти у себя на родине; здесь они стали белой костью, людьми голубой крови, чопорной, надменной колониальной аристократией. В привольных условиях колониального быта и особенностей английского владычества они создали для себя исключительные права и положение, способствовавшие их быстрому обогащению.

Мейсон был знаком с военным атташе при генеральном консульстве САСШ в Шанхае Петерсоном, но связываться с ним даже не стал пытаться. Он рассудил, что вряд ли Петерсон поднимет свою задницу, чтобы попытаться выяснить что-то о профессоре Берге. Бесполезно было бы обращаться и к английскому атташе – в основе таких просьб, как правило, лежали личные знакомства и связи.

Мейсон хмыкнул: для того чтобы разнюхать что-то про профессора Берга, ему придется обращаться к тем же японцам. Тем самым, которые горячо этого Берга и рекомендуют …

Похоже, у него оставался только один путь – не считая, разумеется, своего личного визита в Шанхай, на который начальство никогда не даст разрешения.

Вздохнув, Мейсон отставил стакан с бренди и взял лист бумаги. Не слишком профессионально, конечно, обращаться с подобной просьбой к женщине, да еще и к кузине. И сам процесс будет не слишком быстрым, разумеется: о том, чтобы посылать личное письмо по каналам дипломатической или военной связи, не могло быть и речи.

* * *

Андрей, отправленный за «наглядной агитацией» по тектонике, вернулся часа через три почти с пустыми руками. Единственной его добычей было несколько плакатов с показом строения земной коры.

– Понимаешь, отец, есть у них в одной из лабораторий шикарные штучки. Трудно объяснить – что-то вроде большого глобуса с вырезом. Вроде как ломоть из арбуза вырезан, и на место его можно вставлять. Пособия есть и современные, и старинные, китайские – но продавать их не хотят ни в какую! Пытался узнать, где можно заказать или купить – да все без толку… Может, из Европы выписать?

– Это потребует уймы времени, которого у нас нет. Не будет же Мейсон ждать полгода, чтобы организовать проверку, – вздохнул Агасфер и тут же насторожился. – А где Безухий и Линь? Они же вроде с тобой отправились?

– Они по-китайски между собой что-то «почирикали» и ушли куда-то сами. Сказали, что к вечеру вернутся…

– Понятно, – повторил Агасфер. – Как бы Безухий после тебя налет на ту лабораторию не совершил… Он человек не слишком церемонный.

Он как в воду глядел. Как только стемнело, к воротам особняка на Бабблинг-роуд подъехала конная упряжка, и несколько кули под руководством Безухого быстро начали заносить во двор громадные свертки, накрытые тканью. Вышедший на шум Агасфер поскорее прикрыл ворота, заглянул под покрывала и тут же взял Безухого в оборот:

– Ху, где ты раздобыл эти глобусы, макеты и прочее? Только не ври! Ты был с Андреем в университете, и когда там хватятся пропажи, то придут прямо сюда!

Безухий криво усмехнулся:

– Не надо беспокоиться, Берг! Я не вор! Андрей показал мне то, что тебе нужно, и я стал искать по своим каналам. Шанхай – город большой, и в нем живет много ученых чудаков.

– И ты нашел все это не в университете? – допытывался Берг.

– Ну, туда мне тоже пришлось вернуться, – признался Безухий. – Я вернулся и уговорил того мудака, который отказался продавать Андрею большой шар, уступить его мне. Не беспокойся, Берг: он получил достаточно, чтобы не кричать о пропаже…

Агасфер поглядел на невозмутимого китайца долгим взглядом и под конец вздохнул: как бы там ни было, больше Безухий ничего не расскажет.

– А как ты хочешь затащить эту круглую штуку в дом? – немного погодя поинтересовался Безухий. – В дверь он не пройдет. Шар неразборный, я поглядел по дороге. Может, попробовать распилить?

– Жалко, – вздохнул Агасфер. – Завтра я попрошу Линя найти рабочих, чтобы вынули из восточной стены дома пару рам, кирпичей сколько надо. Потом каменщики все аккуратно заделают. А тебя, Ху, я попрошу найти других мастеров. Хороших: за пару-тройку месяцев нам надо будет изготовить два тарантаса с «секретами». В России нашу экспедицию наверняка будут не единожды обыскивать, поэтому я планировал в обычных с виду повозках предусмотреть тайники.

– Для золота? – скептически улыбнулся Безухий.

– Никакого золота из России я вывозить не собираюсь, Ху. Еще чего не хватало – воевать с Совдепией, становиться на одну доску с контрабандистами! Если, Бог даст, найдем – переложим в схроны, обозначим их, а дальше пусть золотом наши японские «друзья» занимаются. А тайники нужны для оружия – оно нам там очень и очень потребуется!

– Я могу найти в Шанхае оружие, – оживился Безухий. – Сколько угодно и какое хочешь! Только скажи, что именно нужно?

Агасфер усмехнулся:

– Сначала я хочу поговорить с теми умельцами, которые будут делать для нас тарантасы или повозки – какого размера тайники они смогут оборудовать там? Хотелось бы пару пулеметов – но я плохо разбираюсь в современном вооружении, и не знаю, есть ли достаточно портативные пулеметы, которые легко спрятать. Ну, и карабины, пистолеты, боеприпасы – с этим, конечно, полегче.

– Ты прав, – согласился Безухий. – Но сначала давай решим с телегами. Если хочешь, съездим завтра в мастерскую, где делают обычные повозки и телеги. Поглядим, поговорим. Когда-то я имел дело с хозяином этой мастерской – думаю, он не забыл Безухого…

– А если забыл, ты живо ему напомнишь? – хмыкнул Агасфер. – Ладно, шучу. Съездим. Давай, отдыхай пока. А я осмотрюсь в кабинете, прикину – что там можно убрать, что переставить – чтобы вся эта красота удачно поместилась…

Зайдя в кабинет, Агасфер устроился в любимом кресле у камина. И хотя вечер был теплым, решил разжечь его. Огонь, как и вода, был той субстанцией, на которую можно глядеть бесконечно.

С той поры, как он в одночасье, на своих глазах потерял Настеньку, Агасфер не переставал остро чувствовать свое одиночество. Днем его отвлекали всякие хлопоты, разговоры, общение с окружающими. А ночью Агасфер оставался один, и одиночество наваливалось на него всей тяжестью. Так тоскливо ему не было даже в японской тюрьме – там с ним были неотрывные воспоминания о живой Насте и малыше, была надежда на освобождение.

Одиночество еще раз больно стукнуло его в сердце после прощального письма Лаврова. Одновременно с ним пришла горечь от сознания своей ненужности: размышляя над скупыми строчками письма и сухим уведомлением нового начальника РО Генштаба Русской армии, присланным в ответ на запрос камергера Павлова, Агасфер винил в этой ненужности себя. Плохо работал – вот с ним и распрощались…

Несколько месяцев Бергу пришлось прожить на Сахалине – самой страшной каторге империи. Это дало Агасферу массу впечатлений и разных знакомств – начиная с местной знаменитости, единственного исправившегося экс-каторжника, ставшего миллионщиком Ландсберга и кончая не менее известной личностью – Сонькой Золотая Ручка[41]. На Сахалине Агасфера с Настей снова нашел японский резидент по имени Осама…

Семью Бергов тайно вывезли в Японию и тут же разлучили: спецслужба Третьего отдела Императорского Генштаба Японии нашла много работы для своего нового агента-европейца Агасфера в Токио. А Настя и малыш остались на северном японском острове Хоккайдо в положении заложников его успешной работы.

Агасфер снова был один. В далеком Санкт-Петербурге Лавров рвал на себе волосы от вполне ожидаемой ошибки молодой русской разведслужбы: удачно внедрив агента в тыл врага, связь с ним Разведочное отделение наладить просто не успело…

Потом японцы перебросили Агасфера в китайский Шанхай. Приступив там к выполнению рискованного задания, он сумел найти возможность для связи с Петербургом. В Шанхае действовал дипломатический резидент МИДа Павлов. Из Китая в Петербург протянулась тонкая ниточка связи.

Агасфер сумел добыть и передать через Павлова в Петербург сверхсекретные сведения – можно сказать, прямо из императорского дворца микадо. Добытые им в Шанхае данные могли в корне изменить ход мирных русско-японских переговоров в Портсмуте[42]: правительство Японии приказало своей делегации отказаться от последних территориальных притязаний на остров Сахалин. Агасфер ожидал, что сообщенные им данные помогут русской делегации выиграть на мирных переговорах дипломатический спор с Японией и найдут отражение в договоре, который стороны должны были подписать через несколько дней.

Шифровка успела дойти до личного кабинета Николая II в Царском Селе. Однако русский монарх, поблагодарив ставшего полковником Лаврова за усердие его агента Агасфера, все же принял свое решение… Решение, в результате которого юг острова Сахалин был на долгие годы потерян для России… В итоговых документах мирной конференции сообщенные Агасфером сведения никакого отражения не получили. Выходило, что российское правительство, словно не услышало его донесения или не придало ему значения. А может, и не поверило…

Когда Андрей подрос, Берг отправил его учиться в Европу – сначала в Британский Оксфорд, потом в Италию. А когда в Европе стало неспокойно, настоял на немедленном возвращении сына. Тот не противился – только сообщил, что вместе с ним в Шанхай едет старый знакомый отца.

Андрей за время десятилетней разлуки с отцом возмужал, оказался по меньшей мере на три дюйма выше и шире в плечах. Словно поддразнивая отца, в разговоре он переходил с английского на французский, с итальянского на испанский и греческий языки.

Агасфер с удовольствием глядел на такого знакомого и в то же время незнакомого сына: наверное, таким был и он сам в годы учебы вольноопределяющимся при Саперном лейб-гвардии батальоне в Петербурге.

– Да, а где же этот твой «один человек», которому я должен быть рад? – спохватился, наконец, Агасфер, озираясь по сторонам и не видя вблизи ни одной юбки.

– Ах да, совсем забыл! – лукаво прищурился Андрей, легко вытаскивая из толпы пассажиров худого и совершенно лысого человека. – Вас надо знакомить, отец? Или обойдетесь без этих формальностей?

Каково же было изумление Агасфера, когда он узнал в сыновнем «сюрпризе» Евстратия Медникова[43]…

– Позвольте представиться: Эжен Мади, мсье, – на плохом французском представился Медников и тут же рассмеялся, показав совершенно не пострадавшие от возраста зубы. – Впрочем, я слышал, что в Шанхае властям совершенно плевать на подданство и национальность хороших людей. Не так ли, мой старый друг? Ну, что? Будем обниматься, или мне отправляться обратно?

На этот вопрос можно было ответить единственным образом, и Агасфер невольно охнул, попав в совершенно не стариковские крепкие объятия старого друга.

– У вас, мистер Берг, насколько я наслышан, тут детективное бюро? – не отставал Медников. – А вот с квалифицированными сотрудниками наверняка плоховато. Что ж, я со старых друзей лишку не возьму.

– Считай, принят, – Агасферу удалось, наконец, вырваться из крепких объятий Медникова. – Вот уж сюрприз так сюрприз!

Берг с Медниковым, перебивая друг друга, расспрашивали друг друга об общих друзьях и знакомых, о давних событиях в России и вообще о том, что произошло за время, прошедшее после отъезда Агасфера из Санкт-Петербурга.

Евстратий не стал скрывать от старого друга ничего – начиная с покушения на главу русской делегации на портсмутских переговорах Витте, организованном ближайшим окружением Николая II. О том, что, организовав охрану Витте в его долгой поездке, Лавров нажил смертельного врага в лице петербургского генерал-губернатора Трепова. О гибели подпоручика Новицкого. О том, что, не имея возможности прямо обвинить Лаврова в организации защиты Витте, Трепов своей властью сменил начальника Разведочного отделения, отправив Лаврова на прежнее место службы, в Тифлис. И что тот, желая Агасферу только добра, успел удалить его имя из списка действующих агентов и отправить его досье в архив Главного штаба. Попади это досье в руки Трепова и начальника Охранного отделения Герасимова – последствия могли быть самыми непредсказуемыми.

– А полковник Герасимов?

– Тому повезло. В 1909 году был снят с должности, в 1914 году вышел в отставку. Новые-то, большевики, его вроде в оборот взяли в 1917 году, после переворота. А потом, слышал, выпустили из тюрьмы и даже разрешили эмиграцию. Нынче, если не помер, живет в Берлине, служит бухгалтером в мастерской дамского платья. А знаешь, кто владелец этого пошивочного ателье? Его собственная супруга: после революционных событий той удалось каким-то образом опередить супруга и скрыться из России. Тьфу!

– Удивительное дело! Выпустили, говоришь? Никогда бы не подумал, – невесело усмехнулся Агасфер. – Сколько он пересажал большевиков, сколько к ним своих провокаторов в камеры подсаживал, а потом в каторгу отправлял…

– Не знаю, Бергуша, как они с Герасимовым помирились…

– Боюсь спрашивать о Лаврове Владимире Николаевиче, Евстратий. С ним-то как?

– Поначалу все было вроде хорошо. Через год после тифлисской «ссылки» его вернули в Петербург, на «живую» работу. Ну, ты понимаешь – какую?

– Догадываюсь…

– В 1911 году Лаврову дали генерал-майора и тут же подписали его прошение об отставке. Однако на самом деле наш генерал-майор получил новое секретное задание. Во Францию настропалился, и меня с собой позвал. Как ты понимаешь, Бергуша, отставка-то липовой была. В Париже Володя возглавил «Организацию № 30» – не слыхал? И меня туда же пристроил – хоть я экзамена на офицерский чин так и не сдал. Так не слыхал о такой организации?

Агасфер отрицательно покачал головой.

– Об этой «конторе» вообще мало кто знал, – вздохнул Медников. – Не только в России и Франции – даже те, кто в ней работал, не знали конкретных масштабов своей деятельности. И я, грешник, всего не знал. Ну, по способности, конечно, служил – на подхвате, как говорится. Догадываюсь, что Лавров организовывал и координировал всю русскую агентурную работу против Германии. А через год после начала войны, весной 1915 года, исчез, бедолага.

Медников перекрестился, вздохнул.

– Как исчез? – не понял Агасфер.

– А как люди исчезают? Выехал из дома на службу, а до конторы не доехал. Автомобиль его через два дня из Сены выловили, – Медников снова перекрестился. – Думаю, германцы до него добрались-таки…

– Жалко! – искренне пожалел Агасфер. – Хороший человек был… А я тут живу, в полном отрыве, ничего ни про кого не знаю.

Появление сына и Медникова в Шанхае немного скрасило одиночество Берга. Отвлекала от грустных мыслей и работа в детективном бюро. Однако Агасфер стал ловить себя на том, что, общаясь с Андреем, он боялся оставаться с ним наедине. Боялся, прежде всего, неизбежных вопросов о маме. А тот молчал – то ли щадил отца, то ли себя самого…

В коридоре раздались быстрые шаги, распахнулась дверь – и Агасфер, как в зеркало, уже с удовольствием глядел на свое молодое отражение: точно таким, наверное, он и сам был в годы учебы вольноопределяющимся при Саперном лейб-гвардии батальоне.

– Укрылся в своей «берлоге», отец? – Андрей легкой пружинистой походкой, свойственной только молодости, пересек кабинет, обнял отца за плечи, слегка потянул носом, прикоснулся виском к его виску. – Признавайся: сколько выкурил сегодня?

– За день только две, Андрей, – усмехнулся Берг, накрыв широкой ладонью обнявшую его руку. И, ощутив кожей ладони, что необычные затвердения на суставах пальца сына стали больше и тверже, поднес его кисть к глазам.

Андрей мягко высвободил руку, поинтересовался:

– Ну, как? Придумал уже, где разместить то, что мы с Безухим раздобыли?

– Да тут и думать особо не надо, – вздохнул Агасфер. – Сдвинем второй диван подальше в угол, уберем пару шкафов…

– Ну, а когда ты расскажешь о том, что происходит в мире? В России? – Андрей побарабанил пальцами по внушительной стопе газет, занимающей весь угол отцовского стола. – У меня, признаться, для чтения времени почти не остается.

– На газеты ориентироваться не стоит, – пожал плечами Агасфер. – Там пишут то, что хочется видеть их издателям. Общее представление, конечно, имеется: в России голод, хаос и бардак. Пока ясно одно: красные неумолимо движутся на восток, им помогают партизаны, которым до чертиков надоело воевать. Зашевелился в Чите и атаман Семенов: ему не слишком помогло подкрепление каппелевцев. Пишут, что с бароном Унгерном он тоже «расплевался»: тот попытался взять Забайкалье с юга, но потерпел поражение и увел остатки своей дивизии в Монголию…

– Думаешь, прогнозы верны, и к лету следующего года в Забайкалье будет спокойнее? Что мы сможем там работать?

Агасфер неопределенно пожал плечами: всякое может быть…

– И все равно, как бы там не сложилось, Андрей, мне очень не хочется брать тебя с собой.

– Но придется! – Андрей обнял отца за плечи, слегка тряхнул. – Ты уже в возрасте, куда без меня денешься? Кстати, отец: у нас почему-то нет фотографии моей мамы. Почему? Иногда мне даже страшно становится: я почти забыл ее лицо!

– Я как раз думал об этом перед твоим приходом, сынок, – признался Агасфер. – И для меня это тоже больно и странно… Не успели сфотографироваться как-то, все на потом откладывали.

Агасфер промолчал, вернулся от окна за стол.

– Из Японии я должен был поехать сюда, в Шанхай. Я согласился на эту командировку только затем, чтобы снова быть вместе с тобой и мамой. И однажды я получил телеграмму о том, что вы едете ко мне. Как я вас ждал, Андрей! – вырвалось у Агасфера. – Я купил для вас этот дом, за неделю или две превратил совершенно пустой двор в сад – для нее и для тебя, Андрей!

Агасфер уронил голову на протез и замер. Андрей боялся пошевелиться, задать какой-то вопрос. Ему показалось, что отец плачет – впервые на памяти сына.

Но прошло несколько минут, и Агасфер поднял голову – глаза его были сухими, а лицо спокойным.

– Да, твоя мама тогда спасла тебя, а сама спастись не успела… А теперь у нас даже нет ее фотографии…

Андрей выскользнул из кресла, подошел к отцу, обнял его.

– Я ни в чем не виню тебя, папа. А фотография… Пусть ее нет – зато я помню руки мамы. Прости, что я заставил тебя снова пережить тот страшный день, отец!

– Спасибо тебе, Андрей. А теперь иди, я хочу немного побыть один. И я помню, что обещал тебе поездку в храм нефритового Будды[44], завтра же мы обязательно побываем там!

Покидая кабинет отца, Андрей при упоминании о храме скривил губы и на мгновение закатил глаза: эта экскурсия его совершенно не привлекала. Но обижать отца не хотелось: храм так храм…

Агасфер проводил ладную фигуру сына одобрительным взглядом и понимающей улыбкой: нему не нужно было заглядывать Андрею в лицо, чтобы увидеть на нем легкую гримасу неудовольствия. Восточная культура сына пока не привлекала. Ничего, повзрослеет, и еще спасибо скажет отцу за его настойчивость!

Глава седьмая

Масао в опасности

(Шанхай, 1921 год)

Осень и первая половина зимы прошла для Агасфера в хлопотах и мелкой суете. Он по-прежнему принимал нечастые поручения клиентов, прельстившихся вывеской «Детективное бюро Берг & Берг». Клиентов интересовало финансовое положение нынешних и будущих деловых компаньонов – никто не хотел рисковать. От слежки за подозреваемыми в неверности супругами он продолжал отказываться.

В январе 1921 года в Шанхае неожиданно, без обычного предупреждения, появился Осама-старший. Вся команда Агасфера была в сборе: чтобы не терять времени даром, тот натаскивал Андрея, Медникова, а заодно и Безухого с Линем по методикам будущих опросов населения в тех места, где через полгода им предстояло работать. Едва секретарь доложил о визите гостя, как тот сам, не слишком церемонно отодвинув его плечом, зашел в кабинет.

Не успев подивиться неожиданному визитеру, Агасфер поднялся ему навстречу из кресла. Вслед за ним поднялись и остальные.

Осама тоже умел быть вежливым. Несмотря на свой генеральский чин (хоть и явился нынче в штатском), он поклонился, и только после этого пожал протянутую Агасфером руку. Остальных приcутствующих генерал словно не заметил.

– Здравствуйте, господин Берг. Я не помешал?

– Здравствуйте, Осама-сан. Чего ж не предупредили о своем визите? Я бы вас встретил…

– Так сложилось, – неопределенно махнул рукой японец.

– Вы нынче один? – поинтересовался Агасфер, намекая на отсутствие Осамы-младшего.

Не ответив, Осама внимательно осмотрел полки и шкафы.

– Бренди? – догадался Агасфер. – Прошу, присаживайтесь, сейчас я все устрою…

– Да, спасибо. Немного льда, но без содовой, – японец уселся в кресло, еще раз огляделся с видом человека, давно не бывавшего в знакомом доме. – Я смотрю, у вас кое-что изменилось…

– Вы имеете в виду это? – Агасфер мотнул головой в сторону макетов земной поверхности и строения земной коры. – Пришлось обзавестись на всякий случай, знаете ли… И проверка, по-моему, уже была.

– Это все потом! – махнул рукой Осама, протягивая хозяину опустошенный стакан. – А сейчас чем заняты, если не секрет? Учите команду основам сейсмологии?

– В нашей команде достаточно и одного специалиста, – улыбнулся Агасфер. – Наша тема занятий несколько иная: я учу людей технике опросов людей. Но если у вас что-то срочное, Осама-сан, мы можем прерваться…

– Техника опросов? – переспросил японец. – Это, наверное, любопытно. И где-то даже в плоскости моих профессиональных интересов. Вы позволите поприсутствовать, господин Берг?

– Ради бога! Садитесь, садитесь, господа, – повернулся Агасфер к топчущимся на месте друзьям. – По вашим глазам видно, что вы уже предвкушали отдых, но увы…

Команда без особого желания расселась по местам, с любопытством поглядывая на неожиданного гостя, приканчивающего вторую порцию бренди.

Агасфер откашлялся с видом учителя и начал:

– Итак, господа – Николо Макиавелли. Итальянский мыслитель, философ, писатель, политический деятель. Он занимал пост секретаря второй канцелярии, отвечал за дипломатические связи республики, писал военно-теоретические труды. Выступал сторонником сильной государственной власти, для укрепления которой допускал применение любых средств, что выразил в прославленном трактате «Государь». Эту же книгу я возьму на себя смелость назвать учебником для лжецов.

При последних словах Осама иронично поднял левую бровь и сделал основательный глоток из стакана. Покосившись на него, Агасфер продолжил:

– По мнению Макиавелли, жизнеспособными государствами в истории цивилизованного мира были как раз те республики, граждане которых обладали наибольшей степенью свободы, самостоятельно определяя свою дальнейшую судьбу. Он считал независимость, мощь и величие государства тем идеалом, к которому можно идти любыми путями, не задумываясь о моральной подоплеке деятельности и о гражданских правах. Он, насколько я помню, является автором термина «государственный интерес», – внушительно поднял палец Агасфер. – Термина, который оправдывал право государства действовать вне закона, который оно же и призвано гарантировать, в случаях, если это соответствует «высшим государственным интересам». Правитель ставит своей целью успех и процветание государства, а мораль и добро при этом отходят на последний план. Книга «Государство» представляет собой своеобразное наставление по захвату, удержанию и применению государственной власти.

Осама с любопытством покосился на слушателей. Тем было явно не интересны рассуждения о государственности, но лишь один Безухий откровенно зевал и всем своим видом показывал никчемность подобного обучения.

– Как я уже упоминал, с мужчинами и женщинами нужно говорить по-разному, – продолжал Агасфер. – Психологи отмечают, что от мужчины традиционно ожидают, что он достигнет успеха благодаря собственным усилиям, а доверительные отношения с другим мужчиной рассматривают как слабость и стремление к подчинению. Выходит, что подобное самораскрытие является для мужчин вредной тактикой. Цели женщин направлены более социально: популярность, умение ладить с другими людьми, понимание. Это более ценится женщинами, нежели мужчинами. Это понятно, господа?

Господам было все понятно, а вот Осама, вытянув третий стаканчик спиртного, начал клевать носом. Агасфер оглядел свою команду, улыбнулся и продолжил:

– Давно подмечено, что человек, даже когда он молчит, непроизвольными движениями может сказать гораздо больше, чем произносимыми словами и речами. Я имею в виду мимику, пантомимику (движения всего тела), «вокальную мимику» (интонация, тембр, ритм, голоса). Кроме этого, есть такие понятия, как пространственный рисунок (зона, территория, собственность и перемещения), экспрессия (выразительность, сила проявления чувств, переживаний). Неречевые, или молчаливые проявления как произвольные, так и непроизвольные, являются неосознанной реакцией в ситуациях защиты, неприятия, отторжения, нападения. Но, независимо от причин их появления, такие жесты всегда являются «знаком возможного действия». Ученые давно изучает закономерность телодвижений человека по принципу информационных моделей. Несмотря на то что слово является главным элементом общения, ни слово, ни речь не могут существовать вне двигательной активности человека. Язык тела – это молчаливый язык, с помощью которого можно многое сказать и многое понять, если уметь видеть.

Осама всхрапнул, чем доставил команде явное удовольствие. Вновь покосившись на него, Агасфер громко кашлянул, однако видимого успеха не добился. Команда подталкивала друг друга локтями и втихомолку веселилась. Агасфер неодобрительно покачал головой.

– Прежде чем сказать какую-либо фразу вслух, мы уже «произнесли» ее своей мимикой и жестами. И именно поэтому часто внимательный собеседник оказывается «осведомленным» о мыслях людей еще до того, как они начали говорить. Особенность языка телодвижений в том, что он проявляется благодаря импульсам подсознания, и подделать эти импульсы невозможно! Это позволяет доверять языку тела больше, чем обычному, словесному языку. Умение «читать» чужие мысли чрезвычайно важно, господа!

Видя, что друзья больше смотрят не на него, а на похрапывающего старого разведчика, Агасфер приблизился к Осаме и легко коснулся здоровой рукой его плеча. Тот вздрогнул и открыл глаза.

– Хочу еще обратить ваше внимание на дистанцию, при которой мы беседуем с людьми. Эта дистанция условно разделяется на интимную, личную, социальную и открытую зоны, – продолжил Агасфер. – В английском языке, например, интимная зона называется «bubble», что означает «пузырь». Внутри этого «пузыря» человек чувствует себя в безопасности. В эти 15–40 сантиметров разрешается вторгаться только близким людям: родителям, детям, близким друзьям, любимому человеку. Доверие – вот условие, при котором человек добровольно пускает кого-либо в свою интимную зону. Однако в «пузыре» могут оказаться и люди, вторгающиеся туда самовольно. И тогда человек с трудом переносит, когда кто-нибудь без его разрешения дотрагивается до нас. Тот, кто перешагивает нашу условную границу безопасности, руководствуясь каким-то собственным желанием, возбуждает в нас очень сильные отрицательные чувства, вплоть до отвращения.

Агасфер прошелся по кабинету, машинально дотрагиваясь здоровой рукой до появившихся в доме новинок и продолжил:

– Чем сильнее человеку мешает чье-то приближение, тем больше в его крови вырабатывается «гормонов борьбы», и он невольно переключается на самозащиту. Понимаете, друзья, природа запрограммировала нас так, что «гормоны стресса» помогают организму либо справиться с внешней опасностью, либо убежать от нее. При невозможности сделать это, в организме накапливаются такие гормоны, которые, если их не израсходовать по назначению, оборачиваются для тела человека ядом. Так что тот, кто нарушил нашу интимную зону, причиняет нам не только психологический, но и физиологический вред. Тот, кто вторгается в интимную зону другого, вызывает у собеседника неуважение и страх. Недаром сознательное вторжение в «пузырь» другого является стратегией следователей и полицейских, когда они хотят заставить подозреваемого «расколоться». Человек, который хочет «согнуть» другого, тоже использует вторжение в его интимную зону, если тот не умеет психологически защищаться.

Заметив, что Осама снова начинает тихонько похрапывать, Агасфер улыбнулся:

– О прочих зонах мы поговорим в другой раз, господа. А пока я напомню вам о системе телодвижений, на которые всегда стоит обращать внимание… Гм! Осама-сан, вам неинтересно?

Японец моментально открыл щелочки глаз:

– Нет, что вы, господин Берг! Я просто задумался о том, сколько и чего мы в свое время упускали во время допросов подозрительных лиц…

Недоверчиво хмыкнув, Агасфер повернулся к Медникову:

– Теперь закрепим уже озвученные мной постулаты. Евстратий, вопрос к тебе: ты беседуешь с человеком, у которого корпус выдвинут вперед, плечи развернуты, грудь выпячена. Кто перед тобой?

Крякнув, Медников бросил на «экзаменатора» укоризненный взгляд, подумал и неуверенно изрек:

– По-моему, это поза преуспевающего человека с сильной волей, довольного своей жизнью…

– Молодец. Андрей: у твоего собеседника плечи сведены, грудь втянута, корпус наклонен вперед. Что скажешь?

– Это признак подавленности, смирения, покорности. Такая поза характерна для неудачников…

– И безвольных людей, Андрей! Запомни: и безвольных!

Агасфер повернулся было к Безухому, но тут Осама захлопал в ладоши:

– Браво, господа абитуриенты! Я убежден, что готовитесь вы весьма серьезно. Прошу прощения – но мне срочно нужно поговорить с вашим шефом тет-а-тет. Так что, если не возражаете, давайте сделаем перерыв.

Загремев стульями, «абитуриенты» с довольным видом ринулись в двери.

– Похоже, ваши уроки не слишком нравятся вашей команде, Берг, – заметил Осама, ища глазами бутылку. – Они чуть не посбивали друг друга с ног, когда узнали о перерыве. Зачем вам все это, друг мой?

– Зачем? – Агасфер наполнил стаканы, уселся на любимое место у камина и, сделав символический глоток, закурил сигару. – Зачем, спрашиваете вы? Я ведь уже упоминал, что где-то месяцев через пять-шесть наша «экспедиция» будет работать на советский территории. Мы будем не только вести съемку местности, производить замеры, бурить никому не нужные скважины и отмечать колебания земли от искусственных подрывов. Как вы понимаете, Осама-сан, все упомянутое – лишь для отвода глаз. Наша истинная задача иная: мы будем искать свидетелей давнишних событий. Тех, кто видел «золотые» поезда, какие-то необычные действия охраны, офицеров. Я не сомневаюсь, что деятельность нашей экспедиции вызовет интерес у местных жителей. Нам придется с ними контачить, возможно, ночевать в домах незнакомых людей. Согласитесь, Осама-сан: нельзя же в лоб спрашивать – а не видал ты, мил человек, как год назад тут закапывали золото? Или куда-то что-то тайком возили и прятали? На прямые вопросы никто не ответит! Почему? Во-первых, мы для них чужие. Во-вторых, местное население насмотрелось на бесконечную смену властей. Натерпелось от этой смены – и не слишком доверятся пришельцам, которые сегодня тут, а завтра их нет.

– И вы полагаете, что знакомство деревенских мужиков с макивеаллизмом поможет вам раскрыть их секреты?

– Оно поможет нам, Осама-сан! Золотые эшелоны двигались на восток не по безлюдной пустыне. И я убежден, что в окрестных деревнях, на полустанках остались люди, которые видели нечто необычное, были вольными или невольными свидетелями расхищения золота. А часть этих свидетелей вполне могла дождаться ухода поезда или подозрительных копаний в земле, покопаться там самим и найти спрятанные клады. С какой стати им рассказывать об этом первому встречному? Такие ухари могли найти и перепрятать клады, и теперь они ни за какие коврижки не расскажут о своей добыче! Как не расскажут и о том, что что-то видели. Зачем? А вдруг вернутся «хозяева» и накажут болтунов за длинные языки? Я уж не говорю о том, что расхитители, не найдя спрятанного ими золота, приложат максимум усилий, чтобы найти его.

Пуская колечками дым, Агасфер вдруг встал, принес мягкие тапочки и поставил их перед гостем.

– Прошу вас, переобуйтесь, Осама-сан! Судя по всему, вы с утра на ногах – дайте им отдохнуть!

– Благодарю, вы очень внимательны, Берг, – японец скинул узкие туфли и с видимым наслаждением сунул ноги в традиционные японские тапочки. – Боже, какое наказание для старого человека представляют все эти условности, Берг! Вы не находите? Впрочем, мы отвлеклись… Стало быть, вы полагаете, что фантазии четырехсотлетней давности, придуманные этим Макиавелли, помогут вам найти золото?

– Немного не так, Осама-сан. Макиавелли обосновал ложь как способ добиться успеха. Я мог бы привести вам и более свежий пример: вам наверняка знакомо имя Карла Маркса? В свое время он сказал, что подавленная эмоция всегда находит выход в телодвижении. Это уже не 400 лет назад, а почти современность. Кстати, Осама-сан, вы игнорировали мой вопрос о вашем сыне. Неужели вы, слава богу, передумали насчет его участия в нашей экспедиции?

– Нет, не передумал. Сейчас он в Шанхае, мы приехали вместе. Однако у него пока другое задание. Весьма ответственное.

– Но он успеет его выполнить за оставшееся время до выдвижения нашей экспедиции, Осама-сан?

– За оставшееся время? – Осама пригладил волосы, оставив руки на затылке. – Полагаю, что да… Впрочем, у нас не принято сплетничать о полученных заданиях. Даже в узком семейном кругу…

– Разумеется. А он не забыл, что за предстоящее время он должен обзавестись длинными волосами, чтобы больше походить на китайца?

– Он отращивает волосы, Берг. Более того: я настоял, чтобы ему хирургическим методом сделали шрам через всю щеку. Доктор, который сделал ему эту весьма болезненную пластическую операцию, знает свое дело: лицо у Масао стало более китайским. Кстати, я привез вам треногу для бурения, выполненную по вашим чертежам. Треногу и автомобильный двигатель с этим, как его… с редук…

– С понижающим редуктором, – подсказал Агасфер. – Это хорошо. А где все это, Осама-сан?

– Я оставил привезенное добро на таможне – не везти же его к вам на квартиру! Вот квитанции для получения… Кстати, я привез из Иокогамы и механика, он сделает из этого «металлолома» действующий агрегат.

– Очень предусмотрительно. Завтра я поручу Безухому забрать все это и отвезти в мастерскую, где делают для нас шарабаны. А что слышно из Забайкалья?

– Эвакуация японских войск из Читы и Сретенска началась, если вы помните, еще в августе прошлого года. Но об ее окончании говорить пока рано, гм… Армия красных при поддержке партизан, похоже, вскоре заставит наш воинский контингент покинуть и Хабаровск. Но это так, к слову… В общем, японские части освободили Забайкалье еще в середине октября. А через полмесяца Читу уже заняли войска армии ДВР, и вскоре город стал столицей Дальневосточной республики. Так что, в принципе, поле деятельности для вас расчищено, Берг! Однако открою вам небольшой секрет, друг мой: мы не собираемся пока совсем уходить с Дальнего Востока. Думаю, что где-то в апреле во Владивосток прибудет дополнительный контингент наших войск.

– Если не секрет – для чего?

– Ну, не может же Япония бросить на растерзание красным наших друзей-семеновцев, – усмехнулся Осама. – Полагаю, к лету Япония начинает финансировать и снабжать войска атамана, которые должны будут захватить Дальний Восток, а затем позволить Японии свободно оперировать там в экономическом плане.

– А американцы?

Осама фыркнул и переложил ногу на ногу, раздраженно пошевелил ступней:

– Американцы! Неужели вы думаете, Берг, что эти джентльмены прибыли на Дальний Восток России воевать? Их присутствие – не более чем продолжение непрекращающейся конкуренции между США и Японией. Имея мизерный по сравнению с японским воинский контингент – 8 тысяч солдат против 70 тысяч наших, – американцы тем не менее своим присутствием ставят палки в колеса росту нашего влияния в регионе. Наши и белогвардейские спецслужбы на протяжении всей американской интервенции информировали нас о двуличности американцев, поддержки ими правосоциалистических партий. А то и чуть ли не о поддержке большевиков. Они с самого начала делали ставку в России на эсеров, и даже финансировали эта партию…

Увлекшись, Осама вновь протянул Агасферу свой опустевший стакан. Наполняя его, тот опять подумал, что причиной грядущей отставки Осамы будет, скорее всего, не возраст…

– Кроме того, среди американцев много выходцев из России, Берг, – продолжил японец. – Примером противоречий между американскими военными и русскими белогвардейцами явились взаимоотношения с прояпонски настроенными дальневосточными атаманами Семеновым и Гамовым, что часто приводило к прямым конфликтам и даже вооруженным инцидентам между сторонами. Клянусь: я имею самые точные сведения о том, что американцы приторговывали оружием и боеприпасами «налево», снабжая партизан. Это, как вы понимаете, Берг, нас совершенно не радует! Волна сигналов о двуличности американцев постоянно шла от представителей колчаковской контрразведки и от лояльных к нам атаманов…

Залпом опустошив стакан, Осама раздраженно стукнул им по столику так, что Агасфер едва успел подхватить его.

– Помимо всего прочего, американцы часто отпускали попавших к ним в плен партизан, что лишний раз говорит о стремлении поддерживать с ними нейтралитет, желании избежать кровопролития и, прежде всего, максимально облегчить свое существование, не ввязываясь в какие-либо боевые действия.

– Понятно, – протянул Агасфер. – А что с бароном Унгерном и его казной?

– Не волнуйтесь, Берг: к лету, максимум к осени будущего года с бароном будет покончено! – мрачно предрек Осама. – После того как дивизия Унгерна освободила монгольского императора Богдо из китайского плена и захватила монгольскую столицу Ургу, этот император пожаловал барону титул какого-то «вана», а вместе с ним кучу высших привилегий. А еще одну привилегию барон присвоил себе сам: весь отбитый у китайцев желтый металл незамедлительно отправляется в казну Азиатской дивизии. Одна только собранная с монголов контрибуция за неуплату долгов купцам и ростовщикам из Поднебесной составляет, если не ошибаюсь, около 15 миллионов царских золотых рублей. А такие «мелочи», как присвоенную бароном метровую статую Будды из чистого золота, можно даже и не упоминать. Представляете, Берг, сколько может весить подобная статуя – причем отнюдь не «пустышка»?

– Ваша разведка не ест хлеб даром, – усмехнулся Агасфер.

– А вы как полагали? После захвата Урги Унгерн, по нашим данным, собирается совершить бросок на север и, подняв казачьи станицы и бурятские улусы, выгнать красных из Верхнеудинска, дойти до Читы и заключить договор с нами. Затем, вернувшись на юг, окончательно разгромить китайцев и заключить союз с англичанами. Только, боюсь, ни черта у него не получится, Берг!

– Почему?

– Потому что большевики уже направили ему навстречу 51-й экспедиционный корпус и уйму партизанских соединений. Будь я проклят, если он сумеет добраться дальше станции Оловянной! Его погонят в Монголию так, что у барона только ветер в полах его желтого халата засвистит! А у него тяжелые обозы, Берг! – хитро подмигнул Осама. – С ними далеко не убежишь. Так что нам остается только подождать и поглядеть – куда он спрячет свою казну!

Прикрывая рот, Осама широко зевнул, поглядел на часы:

– Черт, как быстро летит время…

– Могу предложить вам комнату с ванной, Осама-сан: так вы сэкономите немало времени, добираясь до отеля.

– Пожалуй, я воспользуюсь вашим предложением Берг, – японец покосился на почти опустошенную им бутылку.

– Захватите ее с собой, Осама-сан, – посоветовал с серьезным видом Берг. – Я провожу вас, а по дороге расскажу, что мне удалось узнать из ваших недоговорок, внимательно наблюдая за языком вашего тела и мимикой.

– Ну-ну! Любопытно будет послушать…

– Во-первых, вы тревожитесь за своего сына, потому что толком не знаете характер его задания и сомневаетесь в том, что он сможет его выполнить так, как надо. А это плохо отражается на карьере молодых офицеров, Осама-сан. Если я не ошибаюсь, это задание связано с русскими – вернее, совдеповской разведкой. И с китайцами – весьма опасный «конгломерат», не так ли? И вообще, от русских можно ожидать чего угодно… Во-вторых, вы приехали не вместе с Масао – полагаю, что он прибыл сюда раньше. И вы весьма расстроены, что вам с ним не удалось повидаться… Думаю, что вы, не получая вестей от сына, изрядно за него беспокоитесь. Ну, что вы остановились, Осама-сан? Идемте, прошу вас!

– Откуда такая информация, господин Берг?

– От вас, от вас! – скупо улыбнулся Агасфер.

Пробурчав что-то себе под нос, Осама поднял на собеседника тоскливый взгляд. Он был весьма красноречив.

Берг знал, что Осама был невероятно горд и счастлив тем, что его единственный сын выбрал для себя дорогу отца. Знал он и то, что конечной целью оякоко[45] были не только уважение и любовь к родителям. Высшим пунктом морального обучения молодежи в духе учения Конфуция являлась выработка верности императору, который также рассматривался как отец воина. Отдать за него жизнь – это в Японии было в порядке вещей.

Знал Агасфер и то, что Масао никогда не выполнял задания за пределами Японии, никогда не сталкивался с чуждыми бусидо[46] понятиями и идеологией европейской разведки. И это, как догадывался Берг, более всего беспокоило старшего Осаму. Беспокоило и одновременно приводило в отчаяние: тот же «путь воина» не позволял Осаме попросить помощи для сына. Да он и не принял бы такой помощи, предложи ему ее сейчас Агасфер. Что ж, придется действовать по наитию. Берг вздохнул и переменил тему:

– Но я не закончил, Осама-сан! Вы как-то упоминали о грядущей своей отставке – так вот, мне кажется, что с той поры вы подвинулись к ней гораздо ближе. Возможно, уже переведены на менее ответственную работу. Если это так, то вас гложет обида, и вы убеждены, что ваше понижение – происки ваших врагов. Думаю, что не ошибусь, если предположу, что успех моей экспедиции призван основательно поправить ваше реноме. Однако вы сильно сомневаетесь в моем успехе…

– Вы сам дьявол, Берг! Откуда вы, черт возьми, вы все это знаете?

– Откуда? Тот же язык тела, в который вы нисколечко не верили, Осама-сан! Движение рук, глаз, даже ног – помните, я принес вам тапочки? Признаюсь: я сделал это не столько для вашего удобства, сколько для того, чтобы мне было удобнее наблюдать за движением ваших ступней. Простите, конечно, Осама-сан!

– Движение рук и глаз? Не верю, Берг! Я всегда был весьма сдержанным на эмоции человеком…

– Только не после четырех-пяти добрых порций бренди, Осама-сан! И я не собираюсь читать вам лекцию про подсознательную моторику человеческих движений – уже достаточно поздно. Пару примеров – извольте.

– Буду признателен – чтобы в следующий раз быть, черт возьми, поосторожнее!

– Ерзанье на стуле, постоянная смена положений тела, поглаживание или почесывание головы… В беседе вы несколько раз задумчиво дотрагивались пальцами до носа – явный признак того, что человек сомневается в чем-то, либо лжет… Вот ваша комната, Осама-сан! Во сколько вас разбудить?

Осама помолчал, чуть раскачиваясь с носка на пятку и глядя под ноги Агасфера. Наконец, он поднял голову и уперся в глаза хозяина щелочками своих глаз.

– Не сомневаюсь, Берг, что этого проклятого Макиавелли вы изучили в своем монастыре: нормальному человеку в суете буден и в голову не придет брать в руки его труды. Тем не менее результат налицо: вы меня опять обставили! – Осама покрутил головой, криво усмехнулся. – Не-ет, надо поскорее в отставку! Буду разводить в своем садике ирисы, подстригать газоны и не думать о том, что всякое движение может быть расшифровано таким человеком, как вы! А будить меня не надо: я не столь стар и пьян, чтобы не встать в нужное мне время! Спокойной ночи!

Пожелав по пути спокойной ночи Андрею, Агасфер спустился в кабинет и присел к камину. Покосившись на дверь, закурил еще одну «манилу» и, устроившись возможно удобнее, принялся размышлять.

Несмотря на скудость поступающей из мира в Шанхай информации, Агасфер не разучился добывать то, что ему было нужно и интересно. Больше всего его, разумеется, интересовала Россия. Он не планировал туда вернуться совсем – это было невозможно! Агасфер просто пытался понять и причины российского переворота и то, как новая жизнь воспринимается людьми его поколения.

Стараясь держать руку на пульсе родины, он знал, что ее новые лидеры и вожди пытались навязать другим странам свой образ жизни, грезили мировой революцией и не скрывали этого. Более того: несмотря на внутренние проблемы страны, нехватку продовольствия и даже голод, Совдепия не жалела денег на то, что называлось экспортом революции. Когда надежды на революционное сознание немцев пошли прахом, лидеры новой России с надеждой повернулись в сторону Китая. А как же: масса народа, наличие кучки эксплуататоров и целого сонма голодного пролетариата создавались, казалось бы, все условия для китайской революции!

После образования компартии Китая, начавшейся недавно реорганизации Гоминдана[47] и вступления в него коммунистов, руководство новой России явно взяло курс на советизацию древнего Китая, раздувание местных революционных настроений и явно рассчитывало на переход этой страны на социалистические рельсы. И, надо отметить, до обострения обстановки между Китаем и Россией обстановка для разведчиков была в Поднебесной просто идеальной!

Родившийся в России Коминтерн устами советского вождя Ленина обратился к угнетенным народам Востока с призывом совместно бороться против мирового империализма. И не только обратился: Коминтерн стал обдумывать и рождать планы более тесных связей с Китаем. В Поднебесную зачастили эмиссары исполкома Коминтерна – сначала это было зондирование обстановки и настроений в стране, потом сюда повезли оружие, деньги и золото для образования революционных кружков и реальной борьбы с империализмом.

Неудивительно, что большая часть советских эмиссаров выбрала для своих опорных баз именно Шанхай, размышлял Агасфер. Многомиллионный «восточный Париж» был весьма удобен и для конспиративной работы, и для прикрытия, и для связей с внешним миром. Здесь, как грибы, стали появляться всевозможные советские конторы, представительства, фирмы. Часть из них не скрывала своей просоветской ориентации, часть маскировалась под международные синдикаты, европейские конторы и представительства.

Советское генеральное консульство размещалось сразу же за мостом, при впадении реки Сучжоу-крик в Вампу, в четырехэтажном здании внушительной архитектуры, выстроенном еще царским правительством в 1914 г. и расположенном рядом с японским консульством, напротив отеля «Астор Хауз». Агасфер помнил, что до революции в российском генеральном консульстве в Шанхае работали люди, с которыми он контачил – консул Гроссе, вице-консул Мецлер, консульский судья Иванов и еще два русских чиновника. После переворота эти люди, разумеется, исчезли, контакты были потеряны, а внушительное здание опустело. Позже китайское правительство, признав, в конце концов, советскую Россию, передало здание ее консульским представителям.

В нем размещалось не только консульство. На первом этаже, окна которого были забраны массивными железными решетками, находилась контора Совторгфлота, а несколько комнат занимало шанхайское отделение торгпредства СССР в Китае. На этом же этаже размещалась канцелярия консульства. Кабинет генконсула располагался на втором этаже, там же была его квартира, комната и небольшой зал для дипломатических приемов, в которых проводились также различные собрания. Зал этот одновременно служил и столовой для сотрудников. На третьем этаже находились кабинеты вице-консулов, квартиры и служебные комнаты других консульских работников. Четвертый этаж был также занят квартирами. Где-то в этом здании гнездилось и местное отделение Коминтерна.

Агасфер не сомневался, что нынче в Шанхае полным-полно и других коминтерновских «гнезд». И в одном из них наверняка нынче работал Осама-младший… А куда еще могла послать японская разведка своего человека?

Агасфер вздохнул: парнишку, несмотря на его апломб, было по-человечески жалко. Агасфер знал, что коминтерновцы не стесняются в средствах достижения своих целей. Жесткий курс на откровенное насилие как в Советской России, так и во внешнем мире делал коммунистических вождей слепыми и глухими к любым преградам морального характера. Значит, Масао надо непременно найти и, скорее всего, спасать. Это было бы нелишним и в видах дальнейшей лояльности к Агасферу отца Масао. Но как? Путей было несколько.

Докурив сигару, Агасфер направился во флигелек в углу сада, где по-прежнему обитали Безухий и Линь. Там он их и застал: китайцы потихоньку переговаривались, а Линь между разговорами «колдовал» над котелком, кипящем на крохотным камельке.

– Есть дело, господа хорошие, – без обиняков начал Агасфер. – Ху, возьми квитанции: нынче по ним надо получить в таможне груз, который привез Осама. Машину, к сожалению, дать не могу: вряд ли в нее поместится бурильная тренога и двигатель для нее. Отвезешь все это добро в мастерскую, где нам делают тарантасы. Только предупреди, чтобы без механика сами ничего не монтировали. Осама привез механика, но не успел сказать – где его найти. С этим будем разбираться завтра.

Безухий молча кивнул, спрятал квитанции под циновку.

– Линь, у тебя дело посложнее: надо найти одного человека. Помнишь сына старого Осамы?

– Да, хозяин…

– Пойдем сейчас со мной, я дам тебе его фотографию. Только учти: Осама-старший сообщил, что сейчас у него на щеке свежий шрам. С утра пораньше размножишь фотографию где-нибудь в ателье – и вперед.

– Шанхай большой, Берг, – вступился за своего «крестника» Безухий. – Где он может быть скорее всего?

Агасфер присел на лежанку рядом с Безухим, кивнул на котелок:

– Что там у вас?

– Китайский похлебка, хозяин. Хочешь покушать? – с готовностью предложил Линь.

– Я понимаю, что похлебка. Но из чего? Я ведь все-таки христианин, – усмехнулся Агасфер. – Китайцы, знаю, едят все, что движется, но у меня-то желудок европейца!

– Не бойся, Берг: это всего-навсего водяная черепаха, – успокоил Безухий. И честно добавил. – Ну, и еще кое-что для запаха. Окажи нам уважение, раздели с нами трапезу – не отравишься!

Стараясь не нюхать то, что Линь проворно подал в миске, Агасфер проглотил несколько ложек обжигающей нёбо похлебки и одобрительно кивнул. Ритуал был соблюден, и он, с облегчением отставив миску, продолжил разговор:

– Нынче в Шанхай приехало много русских. В основном эмигранты, но есть и такие, которые хотят сделать в Китае такую же революцию, как у себя в России. Иначе говоря, разведчики. Это беспокоит других разведчиков – китайцев, англичан, немцев. Конкуренты им не нужны. Я думаю, что младший Осама пытается войти в контакт с русскими революционерами, чтобы выяснить, насколько они опасны для Японии? А это может быть опасно прежде всего для него: нынешние русские сначала стреляют, потом думают.

Ху с важностью кивнул, но тут же нахмурился:

– А какое тебе дело до молокососа Осамы, Берг? Если о нем беспокоится этот старый пьяница – пусть он его и ищет.

– Он нужен мне, Ху! – оборвал Агасфер. – Полагаю, для начала надо поговорить с людьми и выяснить адреса всех контор и иностранных представительств, появившихся недавно. Надо обойти хорошие отели – русский Коминтерн предпочитает селиться в солидных заведениях: их меньше проверяет полиция.

– Одному Линю не справиться! – возразил Безухий. – Если позволишь, я ему помогу…

– Не возражаю. Но сначала таможня, – кивнул Агасфер. – Наймите людей для поиска, раздайте фотографии. Только помните сами и предупредите своих людей: младший Осама не должен знать, что его ищут! Он разведчик, и для него это будет потерей лица, понимаете? Надо выяснить, где он, и доложить мне, понятно?

– Сделаем, Берг! – уверил Безухий. – Раз это нужно тебе, Шанхай не будет таким большим для меня!.. Съешь еще похлебки?

Однако Агасфер твердо отказался: у него и от нескольких ложек китайского варева желудок начал бунтовать.

Глава восьмая

Спасительный журавль

(Шанхай, 1921 год)

С утра Агасфер отправил Безухого и Линя по делам и разбудил-таки Осаму-старшего. Тот, всклоченный и слегка опухший после вчерашнего «возлияния», был неразговорчив. Выпив три чашки крепкого кофе, он засобирался по своим делам и лишь на выходе – разведчик всегда разведчик – вспомнил об упомянутой вчера Агасфером проверке и поинтересовался подробностями.

– Да ничего особенного, смех да и только, – пожал тот плечами. – Месяца этак полтора после нашего блиц-турне во Владивосток явилась ко мне одна дамочка. Как выяснилось – американка. Поначалу поинтересовалась, выполняет ли мое детективное бюро деликатные поручения? Разумеется, говорю, для того и созданы. Помялась и говорит, что есть у нее серьезные основания подозревать мужа в неверности. Выкладывает все это, а сама глазками по сторонам…

– Понятно. Ну, а вы?

– А я, как обычно, Осама-сан, вежливо объяснил мадам, что за такие семейные дела не берусь ни за какие гонорары. Она, как водится, попыталась глазками поиграть, пококетничать. Намекнула на сверхъестественную благодарность – но, как говорится, я стоял насмерть! Тогда мадам повздыхала и якобы от скуки начала расспрашивать про глобусы, схемы строения земли. Поахала – будто до знакомства со мной предполагала, что земля плоская и стоит на черепахах и слонах. Спросила напрямик: а почему, господин ученый, вы про свою ученую специализацию на вывеске не написали?

– Думаете, это была проверка Мейсона?

– Мне почему-то так показалось… Когда дамочка ушла, я пустил по ее следу парнишку Линя. Как я и предполагал, дамочка прямиком направилась в американское консульство.

– Ну-ну, – неопределенно буркнул японец, и, уходя, напомнил про груз на таможне.

Раскланявшись, мужчины расстались, и Осама сел в вызванный заблаговременно таксомотор. Агасфер же растолкал Андрея: пора было ехать на Каретный двор, куда Безухий должен был привезти долгожданную буровую треногу с приводом.

Как только автомобиль выехал с территории сеттльмента, он тут же очутился на широкой, заполненной пешеходами, торговцами, рикшами, трамваями и бесчисленными пешеходами улице. Агасфер прикрыл глаза: он не понимал, как можно ехать в такой толчее и никого не задавить. Андрей же, похоже, вполне освоился с сутолокой и «броуновским» движением[48] на улицах Шанхая. Ругаясь по-русски и по-китайски, он отчаянно крутил руль, почти не снимая левой руки с клаксона, и успевал еще иронично поглядывать на отца, которому от царящего на улицах хаоса было просто не по себе.

На Каретном дворе, где по чертежам Агасфера мастера изготовляли два тарантаса на заказ, Безухий еще не появлялся. Старший мастер, беспрерывно кланяясь, подвел заказчика к запертой двери большого сарая и с торжеством продемонстрировал свою работу.

Тарантасы были и впрямь необычными. Прежде всего, бросалось в глаза то, что вместо деревянных с железными ободами колес рама была поставлена на автомобильные «дутыши» с мощными и в то же время мягкими рессорами. Несложное приспособление позволяло прямо на ходу изменить клиренс[49] тарантаса.

«Небольшую» хитрость имели и боковые основания рамы – в отличие от колес, практически не бросающуюся в глаза. Они были изготовлены из труб. Именно в этих боковинах Агасфер планировал устроить тайники, в том числе и для оружия. Поперечины боковин тоже были металлическими, и на одной из них предполагалась закрепить на шарнире две «ноги» складной треноги в сложенном виде.

Наконец появился и Безухий на нанятой повозке. Его парик от жары и тряски несколько сдвинулся в сторону, однако никто из здешних мастеров и подмастерьев не позволил себе даже легкой улыбки: Безухого здесь, как, впрочем, и во многих других местах Шанхая, знали и боялись.

По команде старшего мастера все подмастерья побросали свою работу и взялись за треногу. Ее перенесли на тарантас и закрепили две «ноги». Попробовали поднять и поставить треногу в рабочее положение – и тут выяснилось, что она слишком тяжела. Впятером-вшестером поставить ее можно было легко. Но как справиться с этой задачей двум-трем людям, на бескрайних русских просторах? Подозвав старшего, Агасфер тут же набросал на клочке бумаги дополнительное простое приспособление для подъема. И мастер, мгновенно уловив суть, с уважением поклонился: решение было несложным и снимало все проблемы.

Покончив с техническими вопросами, Агасфер уселся рядом с мрачным Безухим, шутливо толкнул его плечом:

– Ху, почему ты такой хмурый?

Тот не стал скрывать:

– Я все же не понимаю, Берг, для чего нам там беспокоиться об этом молодом riben gou[50], друг мой? Зачем нам тратить время и силы, чтобы найти его?

– Ху, если с молодым Осамой что-нибудь случится, для нашей экспедиции найдут другого японца: без соглядатаев в Россию нас просто не пустят. И потом: если с нами будет Масао, всемерная поддержка его отца нам гарантирована! Я же тебе уже объяснял… И еще повторю: искать его нужно так, чтобы ни Масао, ни те, с кем он якшается, не заметили слежки!

– Хорошо, – Безухий встал, хлопнул париком по колену, и с омерзением напялил его на голову. – Я найду его для тебя, Берг.

* * *

К великой досаде Безухого, младшего Осаму нашел все же «мальчишка» Линь. Это произошло на четвертый день поисков.

Китайский юноша, которому едва исполнилось 20 лет, по наблюдению Агасфера, вообще был редким самородком. И разведка, судя по всему, была его настоящим призванием. Стоило Агасферу поручить «мальчишке» кого-нибудь найти в большом городе или что-то разузнать, Линь преображался. Самое странное в нем было то, что никто и никогда не учил Линя искусству маскировки, технологиям расспросов, манерам мгновенно преображаться и способам уходить от преследования.

Когда поручений от Агасфера не было, он с увлечением копался в саду под снисходительным присмотром Безухого. Однако стоило ему узнать, что Бергу что-то нужно, он тут же бросал все и вызывался услужить. Если дело было спешным, мгновенно исчезал – бывало, на день, бывало, и на неделю. А появившись, с затаенной гордостью докладывал о результатах своей очередной миссии.

Однажды, во время своей отлучки Линя, Безухий позвал Агасфера во флигелек, в котором китайцы по-прежнему обитали, и молча раскрыл перед ним сундук, который Линь обычно тщательно запирал.

Помимо всего прочего, в сундуке оказалось несколько приличных европейских костюмов, который Агасфер в разное время, по мере взросления юноши, покупал ему. В отдельном пакете лежало десятка два фуражек рассыльных из солидных отелей и крупных магазинов, несколько комплектов униформы барменов. Нашлись в сундуке два мундира полицейских, которыми экипировались служители порядка во Французской и Британской концессиях, тряпье кули и рикши и даже женский хиджаб с головным покрывалом и чадрой. На дне сундука обнаружилось коромысло, на котором китайские уличные «рестораторы» носили вечно горящие камельки и корзины с продуктами, а также несколько пистолетов и револьверов.

– Если бы я не был все время рядом с тобой, Берг, я бы поклялся, что это ты учишь мальчишку своему шпионскому ремеслу, – буркнул Безухий, закрывая сундук. – Но я знаю, что это не так. И никто его не учил, он живет со мной больше пятнадцати лет – значит, он просто dianzi[51], да и все!

– Это может быть просто увлечением юности, – медленно покачал головой Агасфер. – Но увлечением в его возрасте весьма опасным… Я поговорю с ним об этом, Ху…

– Думаю, что не стоит, Берг, – возразил китаец. – Он достаточно взрослый, чтобы понимать опасность. Поговоришь – он будет больше прятаться и скрываться. Это просто такое же извращение, как Tāng de yīng'é…

– Как ты сказал? – насторожился Агасфер. – Я не знаю такого словосочетания…

– Лучше тебе и не знать, – буркнул Бузухий. – В Китае до сих пор есть тайные рестораны, где подают суп из неродившихся младенцев[52]. Могу отвести, если хочешь…

– Тьфу, – искренне сплюнул Агасфер и поспешно покинул флигель, дав себе клятву, что никогда и ни за что не возьмет в рот и крошки из стряпни своей китайской команды.

* * *

…К вечеру четвертого дня поисков Линь постучал в дверь кабинета и тут же проскользнул внутрь.

– Я нашел нужного тебе человека, хозяин, – поклонился тот. – Он живет совсем близко, в отеле Astor House Shankhai. Это рядом с бывшим русским консульством[53], на Хуанпулу-роуд.

– Молодец, Линь! – искренне порадовался Агасфер. – Надеюсь, ты был осторожен?

– Не знаю, хозяин. Но я старался. Масао живет в отеле второй месяц. В гостевой книга написано: коммерсант из Япония. Имя – господин Кендзо. Я мало-мало говорил с китайский шеловек в отель, с посыльный. Он говорит: японский молодой коммерсант много гуляет с европейский девушка, тоже из отеля. А тот девушка работает помощник у какого-то важного господина. Его зовут Фогель. Еще я принес тебе старый газет, там называй номер, в котором эта девушка живет. Она не Китай. И не русский – в отеле думай, что девушка откуда-то из Европа. Она такой смуглый, говорит по-испански и по-английский.

Взял из рук Линя изрядно помятую газету «Шанхайская звезда» месячной давности, Агасфер начал быстро просматривать ее.

Вниманию господ русских офицеров,

волею злой судьбой оказавшихся вдали от многострадальной России

ОБЪЯВЛЯЕТСЯ КОНКУРС ИДЕЙ

для отмщения красной сволочи, захватившей 1/6 часть Света!

Боевой опыт в сражениях, инициативность и искреннее желание помочь многострадальной Родине приветствуются! Победителям объявленного конкурса гарантируется практическая помощь в реализации планов отмщения и солидная финансовая поддержка!

Победителей конкурса, равно как и авторов наиболее оригинальных и реальных проектов ждет

единовременное предварительное денежное пособие в размере 5 тыс. рублей (золотом) и полная финансовая и техническая поддержка с выплатой ГЛАВНОГО ПРИЗА – 100.000 тыс. рублей (золотом).

Господа соискатели благоволят предоставить организаторам конкурса планы действий в письменном виде. Вопросы прошедшим отборочный тур будут заданы организаторами конкурса в «Astor House Shankhai» нумер 34. Вопросы и уточнения по телефону не принимаются. Запись на собеседование у портье с 10 до 12 пополудни.

– Однако редактор этой газетенки – довольно смелый человек, – пробормотал Агасфер. – Впрочем, употребление таких эпиграфов, как «красная сволочь» на краешке китайской земли вряд ли ему грозит чем-нибудь…

Задумавшись, он машинально принялся выстукивать на столешнице какой-то марш. Линь терпеливо топтался рядом, ожидая дальнейших распоряжений. Спохватившись, Агасфер еще раз поблагодарил его и на всякий случай поинтересовался:

– Это все, что ты хотел мне сообщить?

– Ты не разрешал близко подходить к молодому японцу, – пожал тот плечами. – Я не стал крутиться и возле того номера, где живет богатый господин, давший в газету это объявление. Только немножко говорил с китайский шеловек, который служит в отеле. Он говорит, что немец Фогель из номера 31, он оставляй много чаевых и еще приплачивает портье, который принимай его посетителей. И еще хозяин отеля не очень доволен, что по объявлению приходит много русских людей. Много из них плохо одеты, кричат и сильно пахнут водкой – это раздражает других гостей отеля. Теперь все!

– Иди отдыхай, Линь. Спасибо! Ты хорошо потрудился, я искренне благодарю тебя! Когда ты снова понадобишься, позову. Хорошо?

– Да, хозяин…

Подумав немного, Агасфер звонком вызвал секретаря и поинтересовался – дома ли мсье Эжен?

– Он вышел ненадолго прогуляться, сэр. Ему что-то передать?

– Да. Пусть после прогулки сразу же зайдет ко мне…

Медников в светлой чесучовой пиджачной паре, соломенной шляпе и с тяжелой тростью в руке появился в кабинете Агасфера через четверть часа.

– Никак не могу привыкнуть к этому проклятому имени, – пожаловался он с порога. – Ей-богу, бабское какое-то… Окликают – не сразу соображаю, что это меня. То ли дело – Евстратий! Евстратий Медников – лучше ведь звучит, а?

– Садись, мсье Эжен. К новому имени давно привыкнуть пора! Я, собственно, хотел только посоветоваться – учитывая твой прежний богатый опыт в охранке…

– Эка вспомнил, Бергуша! Когда это было-то? – вздохнул Медников.

Агасфер пододвинул ему через стол газету, сложенную так, что нужное объявление оказалось сверху:

– Почитай-ка… И скажи – что думаешь?

Медников дважды перечитал броское объявление, зевнул и двинул газету обратно.

– Замануха, – кратко охарактеризовал он. – А ты, никак, поучаствовать в сем конкурсе желаешь?

– Евстратий, я серьезно спрашиваю! Объявление появилось в газете месяц назад, и русские эмигранты одолевают отель. Хозяева недовольны…

– А что же ты хотел, Бергуша? Нынче в Шанхай кишит русаками, сбежавшими от советских «прелестей». Атаманов и белых генералов красные побили. Вот их воинство в Китай и подалось… А им тут в лучшем случае метлу вместо винтовки предлагают.

– Насчет желающих заработать и так понятно. Что ты о подателе объявления думаешь?

Медников задумчиво покрутил на трости свою шляпу, хмыкнул:

– В прежние времена похожая «разводка» была популярной на провинциальных ярмарках: поставит жулик свою палатку и объявление напишет типа: «Лицезрение чуда!» Остолопы дивятся: везде в балаганах вход копейка, а тут целый двугривенный! Рассуждают: раз дорого – значит, интересно, и в очередь становятся, серебром звенят. А в палатке всего-то дырка, куда заглядывать надо. Заглянет простофиля – а там жопа бабская голая, вот и все «чудо»!

Агасфер начал терять терпение:

– Слушай, Евстратий, я серьезные вопросы задаю, а ты про бабьи задницы мне талдычишь!

– Можно и не про них, – согласился Медников. – Помню, в Белокаменной что-то похожее было, году этак в 98 или в 99: дал один залетный авантюрист объявление: владею, мол, точной информацией о кладе скифского золота и ищу солидных компаньонов для организации экспедиции то ли в Африку, то ли в Южную Америку. И подчеркнуто было: что деньги для него не главное. Компаньонов ищет смелых и не боящихся трудностей. Народ к нему и повалил – не то чтобы в очередь, но пошел. А тут такая закавыка: сидит в приемной у «кладоискателя» дамочка и пускает к нему только за трешку. Мол, человек и на экспедицию деньги собирает, и целеустремленность кандидатов проверяет… Были, конечно, среди соискателей и те, кто подвох почуял, или кому трешки жалко стало, или не было таковой вовсе. Но большая часть все-таки сей барьер проходила. А жулик каждому впаривает: вы, мол, мне оченно подходите, я с вами непременно свяжусь. Только допрежь карту еще найти надобно, и маршрут пока неизвестен. Ждите, мол, моей телеграммы или письмеца… Так за две недели и насобирал рублей 600, пока полиция «лавочку с кладом» не прикрыла. Прикрыть-то прикрыла, а жулику и предъявить ничего нельзя! Выдали ему, если верно помню, предписание покинуть Москву в 24 часа. Так-то, Бергуша, с такими объявлениями бывает!

– Ну, это уже «теплее», как говорится, – покачал головой Агасфер. – Но в «Амбассадоре» дело, думаю, посерьезнее! Либо на самом деле вербовка мстителей идет, либо составляется этакий реестрик желающих через кордон в Россию перебраться и учудить что-нибудь. Скорее, полагаю, второе…

Медников со шляпой играть перестал, поглядел на старого товарища серьезно:

– Два вопроса имею, Бергуша, по сути нашего разговора. Первый: ты что, заказ на проверку этого мстителя по линии своего детективного бюро получил? А если нет, то за каким чертом эта «разводка» тебе понадобилась? Большевичков жалко, что ли? Ну и пусть их «пощекочут» малость, коли есть у людей такое желание…

Вздохнув, Агасфер вкратце изложил историю с поисками Осамы-младшего и объяснил, чего на самом деле опасается.

Медников с годами не разучился схватывать все на лету:

– Тебе, Бергуша, нужна «объективка» на этого человека? Как его – Фогель? Кто, что, откуда? Насколько он опасен для Осамы-младшего?

– Лучше всего, чтобы ты сам на него взглянул, Евстратий. Придумай какую-нибудь легенду, поучаствуй в этом «конкурсе». Только вот что… Переодеться бы тебе, мсье Эжен, надо: вид слишком шикарный. И вообще внешность изменить: не приведи господи, на Масао наткнешься – мигом узнает! Он же разведчик.

* * *

Через два дня итоги предварительной разведки были доложены. Начав слушать Медникова, Берг ненадолго прервал его и позвал Линя и Безухого – чтобы были в курсе.

– Господинчик сей в отеле предъявил паспорт на имя Христофора Фогеля. Паспорт немецкий, если даже не настоящий, то сделан лучше моего, – доложил Медников. – Появился в Шанхае полтора месяца назад, сразу поселился в этом отеле. Представляется крупным коммерсантом, бежавшим из России. Помощница его – Агнесс Делфи, дочь крупного чина с КВЖД, по паспорту американка. Судя по мордахе – имеет греческое или армянское происхождение, скорее всего – помесь. Я, как было велено, записался к нему у портье, потом Агнесс меня маленько расспросила. А уж только после своих вопросов к боссу провела. Авантюризмом у господина Фогеля и не пахнет – его расспросы больше похожи на допрос с пристрастием. Мою легенду вроде он как принял, записал все данные. Интересовался друзьями и единомышленниками, оставшимися в России, местными связями. Под конец огорошил: слишком авантюристичен, мол, ваш план мести большевикам, мсье Мади. Мне бы, дескать, что попроще…

– Вывод?

– Думаю, это прожженный большевичок-разведчик. Если так, то вся игра затеяна «на опережение»: выявляет местных вояк, рвущихся в бой с Советами. Собирает досье на оставшихся в России противников, интересуется неизвестными большевикам точками перехода границы в Маньчжурии.

– А какой к нему может быть интерес у японской разведки? Для чего, по-твоему, к нему Масао приставлен японскими хозяевами?

– Чего не знаю, того не знаю, Бергуша. Потолковал я потом с портье, порасспрашивал про гостей отеля. Навел разговор на молодую мисс Делфи – отельная прислуга уверяет, что наш Масао на нее крепко запал. Проходу не дает, цветы посылает ей, презенты дарит…

– Не слишком оригинально, – пожал плечами Берг. – Через эту мадмуазель Масао наверняка хочет подобраться к Фогелю…

– Может быть, Бергуша. Очень может быть – только прислуга уверяет, что у япончика намерения к помощнице Фогеля самые серьезные. Не знаю… Может, поначалу и вправду хотел ее просто использовать, а потом влюбился. Дело молодое – разве не может быть? Девица, прямо скажем, оченно видная. Красавица просто…

– Ну, тут точно только наш «Ромео» знать может, Евстратий! Что еще?

– Я, грешник, поинтересовался, конечно, личностью этого Фогеля через своего старого знакомого, британца…

– Через знакомого британца? – поднял брови Агасфер. – Откуда у тебя, Евстратий, тут старые знакомые из Англии?

Медников бросил на собеседника быстрый взгляд, пожал плечами:

– Я ведь тебе рассказывал, Бергуша, что несколько лет в Париже работал с ротмистром, то бишь генералом Володей Лавровым, упокой, Господи, его душу! Его тамошняя «контора» засылала агентов в Германию. И по тем временам он плотно сотрудничал с секретной службой англичан. Чего так смотришь? Ну, да, англичане никогда с русскими особо не якшались – но в то время, точно тебе говорю, союзничали с Россией против общего врага, Германии. А тут, в Шанхае, я недавно знакомого англичашку из Парижа встретил: ныне он «отставник», на покое, вроде меня. Пару раз в чайной в шахматы играли, беседы беседовали.

– Отставник, говоришь? – недоверчиво протянул Агасфер. – Так чем же этот английский отставник тебе помочь мог? Он же за штат выведен, говоришь?

– Совсем бывших шпиёнов не бывает, ты сам мне это неоднократно говорил, Бергуша, – покачал головой Медников. – А может, он не только со мной в шахматишки играет… В общем, закинул я ему удочку. Сказал, ему, что заинтересовался объявлением, живого дела хочется, да что-то сомнения берут…

– Ну, и что выяснил?

– Что сей господинчик такой же Фогель, как я Эжен! Русский разведчик, одна из кличек – Гришка[54]. Товарищ серьезный, из прибалтов. В Америке успел побывать, тамошний Красный Крест для помощи приамурским партизанам привлек. Работал на каком-то американском заводе и портил с товарищами военное снаряжение, отправляемое на Дальний Восток. Потом перебрался сюда, в Китай. Одно время перешел кордон и воевал в составе Красной армии в Забайкалье. Одна из специальностей – ликвидатор, убийца. Вел подрывную деятельность у Семенова и генерала Попова. Теперь вот коммерсантом заделался. Как ты и предполагал, Бергуша, он собирает досье на недобитых бойцов Белой гвардии…

– И все это тебе по «старой дружбе» рассказали? – недоверчиво поинтересовался Агасфер. – Выходит, что приятель-то твой тот еще «отставник»!

– И я так мыслю! Но дело в том, что во времена оные я ему в Париже кое в чем пособил. А люди добро помнят. Да и понимает мой знакомец, что при любом раскладе я им, британцам, не конкурент. И не враг. Даже если он вообразил, что я на Советы работаю – что с того? Видишь ли, Бергуша, англичан русская разведка в Китае в данный момент не интересует. У них другие задачи – за японцами присматривать и за американцами. Чтобы не шустрили тут в смысле влияния на Китай. И в сторону Индии не поглядывали. Фиксируют, конечно, появление таких деятелей, как этот красный Фогель, но шибко ими не занимаются.

– Понятно. Ну, и я, братец, по своим детективным каналам кое-что насчет господина Фогеля выяснил, – улыбнулся Агасфер. – Счет в банке у него солидный, но открыт еще до его появления здесь. Симптоматично, конечно… Линь, у тебя что-нибудь есть?

– Мой все эти дни за девушка следил, – немедленно отозвался китаец. – Через день девушка ходит гулять на набережную перед русским посольством. Иногда с нашим Масао вместе по набережная гуляют. На лавошка сидят, разговаривают. Иногда на той же лавошка шеловек сидит, европеец – один и тот же. И если тот европеец на месте, девушка в мусорный урна всякий раз газету бросает. А если нет шеловек – не бросает…

– И кто-то эти газеты потом забирает, – закончил Агасфер. – Это, очевидно, способ связи.

– Может, мой последит за шеловек, который тот газеты достает? – предложил Линь.

– Не стоит, – покачал головой Агасфер. – Нас не это интересует… А этот Фогель… Он из номера своего выходит?

– Каждый вечер, – подтвердил Линь. – Ресторан, клуб ходит…

– А девушка? С ним?

– Часто, но не всегда. Если Фогель ее с собой не берет, она сразу гулять идет, с Масао. Тоже ресторан, клуб. На таксомоторе катаются. Таксомоторы одной фирмы – «Серебряная луна».

– Понятно, – Агасфер повернулся к Безухому. – Ху, ты сможешь устроить Линя в отель хоть на недельку? Посыльным, лифтером, коридорным – лишь бы недалеко от второго этажа?

– Завтра с одним человеком поговорю, послезавтра Линь в отеле работать будет…

– Хорошо. Мсье Эжен, вы во время визита к господину Фогелю на дверной замочек его нумера внимания не обратили?

– Обижаешь, начальник. Конечно, поглядел: так, ерундовый замок. Кстати, в номере и сейф имеется, Бергуша…

– Справишься?

– Сейфы – не по моей части. А дверной замок – пустяки! Обижаешь, начальник! – повторил Медников.

– Вот и славно! Значит, как Линь нам отмашку даст, так мы берлогу господина Фогеля и навестим. Может, и на девушку еще время останется. С тобой посетим, мсье Эжен.

– А я? – набычился Безухий.

– Ты у входа в отель страховать будешь: слишком у тебя личность приметная, Ху. Извини, конечно, за прямоту…

– У Фогеля привышка есть, – задумчиво припомнил Линь. – Он, как из отеля выходит, попрошайкам мелочь кидает. Смеется, когда те за деньги дерутся…

– Ценное наблюдение, – одобрил Агасфер. – Ху, кажется, и тебе важное дело нашлось: сможешь найти пару «попрошаек», которые драку учинят и заодно карманы у Фогеля проверят? Насчет ключика от сейфа?

– Раз надо – сделаем. Ты, Берг, главное скажи – когда?

– А это нам всем Линь скажет, – подмигнул Агасфер.

* * *

…Когда полисмены разогнали дерущихся у отеля попрошаек, а старший портье, выскочивший на шум, принес извинения господину Фогелю за причиненные неудобства, тот брезгливо отряхивал слегка испачканный белоснежный смокинг. Агасфер, наблюдавший сценку из глубины припаркованного напротив отеля автомобиля, успел заметить, как замурзанная рука одного из «попрошаек» во время драки ловко огладила карманы Фогеля, а потом нырнула в один из них.

Ожидавший Фогеля автомобиль фыркнул сизым дымком и ловко ввинтился в сплошную вереницу машин, рикш и повозок на улице.

Через несколько минут в авто Агасфера сел Безухий.

– Ключа от сейфа у этого Фогеля нет. Или же он имеет какой-то потайной карман. А то и вовсе на шее носит, – предположил он.

– Нет так нет, – пожал плечами Агасфер. – Может, прячет где-то в номере, на наше счастье… Ну, что, пожелай мне удачи, Ху…

– Иди и ничего не бойся, – буркнул Безухий. – Я сигнал помню!

Агасфер выбрался из автомобиля и направился к входу в отель. В вестибюле к нему поспешил портье, но увлеченно читавший за столиком у входа газету Медников его опередил:

– О-о, господин Старк! Вы, как всегда, точны! – повернувшись к портье, он бросил: – Не беспокойтесь, милейший, нас ожидают. А дорогу к лифту я и сам знаю…

Увидев Медникова при приклеенной чуть наискось бороде и в парике под соломенной шляпой-канотье, Агасфер едва удержался от смешка. Медников, увидев насмешливую улыбку, сделал страшные глаза.

Проходя мимо стойки лобби, Агасфер не забыл бросить внимательный взгляд на доску с вывешенными ключами: почти все ключи нужного им крыла второго этажа висели на своих гвоздиках. Это хорошо, подумал Агасфер. Это очень даже хорошо: отель почти пуст!

У лифта посетителей ожидал Линь, одетый в униформу отеля – черные брюки, свободная бежевая курточка китайского покроя и круглая шапочка.

– Третий этаж, бой, – небрежно распорядился Агасфер.

Линь поклонившись, пропустил гостей в лифт, закрыл за ними дверцы и невозмутимо установил рычаг хода на второй этаж. Кабина дернулась и поехала. Выпустив «гостей» на втором этаже, Линь закрыл за ними двери и поехал на третий этаж порожняком.

Молодец, парень, отметил Агасфер. Молодец! Если снизу кто-нибудь наблюдает за лифтом, всегда можно сказать, что ошибся, но тут же исправился.

За несколько шагов до двери номера Фогеля Агасфер остановился, присел на корточки и сделал вид, что завязывает шнурок ботинка. Мимоходом оглянувшись и убедившись, что коридор пуст, он кивнул Медникову, выбиравшему нужные отмычки. Справившись с замком, он мгновенно нырнул в номер. Агасфер еще раз оглянулся и заскочил следом.

Запираться не стали – лишь сунули под дверь приготовленный заранее деревянный клинышек. Оба, не двигаясь с места, внимательно осмотрели номер, запоминая положение кресел, пуфиков и тумбочек.

– Чисто живет «красноперый» Фогель, – шепнул Медников, имея в виду идеальный порядок в номере.

Никаких разбросанных вещей, раскиданных бумаг – номер имел прямо-таки нежилой или только что прибранный вид.

Не сговариваясь, оба достали из шкафа чемоданы – оба оказались отпертыми. Принялись выкладывать вещи и одежду – мало на что рассчитывая. Но порядок есть порядок. Освободив чемоданы, проверили их на наличие тайников – нашелся один, да и тот был пустым. Сложив вещи в чемоданы в том же порядке, в котором они были, Агасфер и Медников принялись осматривать сам номер.

Минут через пятнадцать «взломщики» переглянулись: ничего! В паре книг на тумбочке Агасфер не обнаружил ни булавочных проколов, ни пометок на полях[55].

– Куда он записывал твои данные, Евстратий?

– Толстая такая тетрадь. На журнал кассирский похожа. Но сей тетради нигде не видать – видимо, в сейфе.

– Пять минут на поиски ключа – и уходим, – распорядился Агасфер.

– Предусмотрительный сукин сын! – ругнулся Медников, начиная тщательный поиск.

Но ключ обнаружил все-таки Агасфер. Усевшись в кресло и еле слышно насвистывая, он переводил глаз с одного предмета на другой. И обратил внимание на небольшой непорядок на подоконнике, полускрытом тяжелыми шторами. Горшок с цветком был сдвинут в сторону – а на остальных подоконниках горшки стояли ровно посередине. Выбравшись из кресла, Агасфер подошел к окну и внимательно оглядел подоконник – все вроде было в порядке. Прищелкнув языком, Агасфер поправил цветок и хотел был уже вернуться на место – как вдруг обратил внимание на мелкую пыль на ковре – в двух местах, как раз под краями подоконника.

Агасфер взял здоровой рукой за середину плахи и сильно тряхнул: та держалась неплотно.

– Евстратий, помоги-ка! Тут две руки нужны…

Тот мгновенно оказался рядом, взялся на доску двумя руками и потянул – сначала легонько, потом покачал и рванул сильнее. И доска выдвинулась на несколько дюймов, открыв у основания оконного переплета глубокую щель. Ключ от сейфа был там!

Присев у сейфа, Агасфер напомнил Медникову:

– Погляди-ка еще в той щели. По-моему, там еще что-то лежит. И в окно погляди, на Безухого…

– Ты меня прямо как «кадета[56]» учишь, – недовольно заворчал Медников, шаря в щели карандашом. – С сейфом внимательнее работай. Швейцарский он, с секретом. Три поворота в одну сторону, вынимаешь ключ, переворачиваешь и два поворота обратно. Спутаешь – сработает защелка, когда кранты нашим стараниям…

– Поучи, поучи меня! – буркнул Агасфер, распахивая сейф. – Ага, есть! Тут и тетрадка твоя, и еще кое-что…

Найденное в сейфе «кое-что» оказалось парой браунингов, четырьмя гранатами. Тут же лежала большая записная книжка и Библия. Мельком пролистав бумаги, Агасфер заметил крошечные булавочные наколки на некоторых страницах священной книги. Записи в журнале и записной книжке его разочаровали: они были сделаны на незнакомом ему языке.

– Черт, похоже на шифроблокнот, но ничего похожего на ключи к шифру. Что же за язык? Похож на немецкий, но не он, конечно… Не знаю такого… А что у тебя, Евстратий?

– Железка какая-то, – тот показал Агасферу десятидюймовую металлическую полоску с нанесенными рисками. – Похоже на логарифмическую линейку – вишь, внутри железки еще одна, двигается в разные стороны.

– Любопытная, но незнакомая вещица, – прищелкнул языком Агасфер. – Отстали мы с тобой от жизни, видать… Ладно. Забираем все, кроме оружия, – и в номер к девице. Может, Фогель «отмычку» к своим шифрам у нее держит.

– Наследим, Бергуша! – предостерег Медников. – Если Фогель дознается о нашем визите, вполне может и шум поднять, – предупредил Медников. – Или сбежит из отеля. Может, сфотографировать бумаги?

– Пленки не хватит. И времени тоже – забираем! Все равно он поймет, что в номере кто-то был: нитки, волоски сторожевые[57] мы наверняка потревожили. Пошли!

Рассовав добычу по карманам, друзья вынули клинышек из-под двери, прислушались, выглянули наружу и только после этого, заперев номер, принялись открывать соседний, записанный на мисс Агнесс Делфи.

Номер хоть и говорил об аккуратности хозяйки, но все же беспорядка в нем было больше. На спинке кресла висела пара чулок, под подушкой Медников обнаружил необычно широкие резинки для них. Он с отвращением хотел было накрыть находку подушкой, но вдруг заинтересовался, поднял одну подвязку карандашом, осмотрел и даже понюхал. Агасфер не успел даже съехидничать по этому поводу – Евстратий опередил:

– Девица-то тоже непроста – резинки оружейным маслом пахнут! И следы смазки видны… Револьвер, стервеха, под подолом носит! А самого ствола что-то не видать…

– Черт с ним, Евстратий! В окошко давно глядел?

– Гляжу, гляжу – все пока спокойно.

Обнаружив на тумбочке небольшую стопку местных газет, Агасфер припомнил, что Линь упоминал про привычку мисс Агнесс во время прогулок бросать их в урну. Внимательно проглядел все газеты, в том числе и на свет – но ничего не обнаружил. Переключился на мусорную корзину, вытряхнул ее прямо на пол. Там оказалось, помимо прочего, пара скомканных газет. И на одной из них он обнаружил короткий столбец цифр, расположенных группами. Это была, пожалуй, самая ценная находка: явно зашифрованное сообщение.

– Смотри-ка, Бергуша! – позвал Медников, отдергивая штору.

На подоконнике были небрежно свалены какие-то свертки, флаконы – все в подарочной упаковке и все нераскрытые. К некоторым были прикреплены карточки с дарственными надписями на английском языке. «Любимой Агнесс от М.», «Моему ангелу[58] от любящего Масао». Агасфер насчитал с дюжину таких карточек, переглянулся с Медниковым. Все было ясно: Осама-младший в процессе выполнения задания влюбился в объект своего профессионального интереса. Эх, молодость, молодость…

– А я письмецо от нашего «Ромео» нашел, – вздохнул он. – В мусорной корзине, между прочим! Письмо длинное, но смысл короток: готов бросить все на свете и уехать со своей любимой хоть на край земли. Подоконники проверил?

Медников выругался и метнулся к окнам, и тут же охнул:

– Бергуша, тревога! Безухий дверь в авто открыл. Левую заднюю…

По уговору с Безухим, в случае возвращения в отел Фогеля, мисс Делфи или Масао тот должен был распахнуть соответствующую дверцу. Агасфер выругался: увлеклись «вещдоками» и проворонили появление Осамы-младшего! Может, он уже поднимается…

Сунув в карман газету с шифровкой и любовное послание, он в два прыжка оказался у двери. В коридоре было пока тихо – но там же везде ковры, будь они неладны!

– Выходи первый, – приказал он. – Подпусти Масао поближе и оглуши. Только не перестарайся, аккуратно! Тебя он в этом наряде и парике вряд ли узнает, но все равно личико свое старайся не показывать лишний раз, отворачивайся. Вырубишь – потом я выскочу.

– Угу, – на пальцах руки старого сыщика хищно блеснул кастет.

Сунув трость под мышку, он распахнул дверь и начал вставлять в замок отмычку, чтобы запереть. Агасфер, притаившись в номере, ждал…

– Эй, ты! – послышался в коридоре сердитый оклик Масао. – Ты чего в чужом номере делал, негодяй?!

– Как это в чужом? – пьяным голосом запротестовал Медников. – Пардон, но это я здесь живу!

Агасфер в щель полуприкрытой двери мог видеть только часть фигуры Медникова. Оставив отмычку в замке, он сделал молниеносный выпад тяжелой тростью – видимо, метил противнику под дых. И тут же остался без трости: японец ловко извернулся и завладел ею. Тут же послышался тяжкий удар. В воздухе мелькнула нога Осамы, и теперь Евстратий отступил. Вернее, отлетел с коротким воплем.

Масао наступал, чуть подпрыгивая на пружинящих ногах и держась к противнику то одним боком, то другим, явно готовясь нанести Медникову решающий удар. Агасфер тут же с неудовольствием припомнил хвастливое упоминание Осамы-старшего о том, что в перечень подготовки молодых разведчиков входит какое-то необычайно эффективное боевое искусство – видимо, что-то вроде того, чем увлекся Андрей. Вот тебе и «подпусти поближе и оглуши»! Как бы молодой боец не покалечил старика!

Он нащупал здоровой рукой металлическую статуэтку журавля с вытянутой шеей и перехватил ее поудобнее, как дубину, как раз в тот момент, когда Осама, подпрыгнув, извернулся в воздухе и нанес Медникову еще один удар ногой. Тут уже было не до жиру – распахнув дверь, Агасфер ударил журавлиной «дубиной» оказавшегося к нему спиной противника. И подивился мимоходом тому, что едва поспел с помощью: молодой боец, почуяв опасность сзади, уже начал к нему разворачиваться.

Но, как говорят, против лома нет приема: получив оглушающий удар основанием журавля в шею и голову, Масао упал. Отшвырнув журавля, Агасфер с тревогой бросился к скорчившемуся на полу Медникову. Видимо, тот успел закрыть от страшного удара ногой голову, но об стену все-таки «приложился» основательно.

Он потряс старого сыщика за плечо, тот со стоном открыл мутноватые глаза.

– Ты как, Евстратий? Жив? Встать можешь? Уходить надо!

– Уходить? Ох-ох-ох! Уползать, друг мой, – Медников указал головой на начавшего шевелиться Масао и протянул кастет. – Добавь, а то встанет сейчас, самурай чертов! Ох!

Агасфер с некоторой опаской подобрался к поверженному журавлем молодому японцу, примерился и нанес чуть сбоку затылка удар с расчетом кратковременной потери сознания. Тот снова рухнул на ковер.

Медников медленно поднимался, держась руками на стену. Агасфер же двигался как в молодости – стремительно, так же, как и соображал. Подхватив старого сыщика под мышки, он подтащил его к широкогорлому вазону, выбросил из него цветы и насильно макнул Медникова головой в воду. Тот забулькал, задергался. Агасфер выдернул его голову из вазона, заглянул в глаза.

– Ага, начинаешь соображать!

Уловив в коридоре движение, Агасфер обернулся, снова берясь за спасительного журавля. Но это был спешащий на помощь Линь. Мимоходом пнув лежащего японца, он перепрыгнул через него и поклонился Агасферу:

– Надо черный ход, хозяин! Иди до конца коридора, там лестница. Дверь жидкий, можно легко сломай. Спускайся вниз, а я побегу скажу Безухому, чтобы подогнал авто туда. Ты справишься, хозяин?

– Справлюсь. Только японца больше не бей и возвращайся на свое место. Доработай до конца смены – возможно, ты нам еще здесь понадобишься, Линь! – инструктировал китайца Агасфер на ходу, волоча еле переставляющего ногами Медникова.

– Хорошо, хозяин, – Линь развернулся и побежал к парадной лестнице.

Волоча Мадникова к черной лестнице, Берг вдруг вспомнил, что нанятого шофера он сам отпустил, рассчитывая, что после операции в отеле тот не понадобится. А как же Безухий перегонит автомобиль, если никогда не сидел за рулем? Берг обернулся, но Линь уже скрылся за поворотом. Выругавшись, Берг повлек старого сыщика дальше.

Медников с каждым шагом шел все увереннее. Агасфер сорвал с него напрочь перекосившуюся бороду – та свое уже отслужила. Спустились по лестнице, сломав походя две жиденькие двери, и выскочили на улицу как раз в тот момент, когда Безухий, вопреки всем правилам и закону самосохранения, направил ревущий «рено» поперек потока машин.

Усадив в салон постанывающего Медникова, Агасфер внимательно поглядел по сторонам. Ни полиции, ни соглядатаев поблизости не было. Тогда он аккуратно поставил к стенке сослужившего свою службу металлического журавля и даже успел погладить его по маленькому хохолку на голове.

Только в уносившемся прочь автомобиле Агасфер тронул Безухого за плечо:

– Ху, а когда ты, собственно, с авто управляться научился?

– В авто нужны не уши, а мозги, Берг! – фыркнул тот. – Подумаешь, большая хитрость! Ты с одной рукой ездишь, а я с двумя не могу?

Глава девятая

Тимофей на горизонте

(Шанхай, 1921 год)

Подумав, Салнынь привстал и отвесил своей помощнице звонкую оплеуху. Мисс Агнесс ахнула и схватилась рукой за щеку. На ее выразительных глазах выступили крупные слезы. Закрыв руками лицо, она попыталась выскочить из кресла и выбежать вон, однако в последний момент сдержалась. Этот порыв не ускользнул от внимательного взора русского разведчика. Криво усмехнувшись, он закурил и выпустил струю дыма прямо в лицо мисс Делфи.

– Ну, и чего ты не выбегаешь с оскорбленным видом? – насмешливо поинтересовался он. – Не бросаешься собирать чемоданы и не объявляешь, что немедленно отправляешься в Харбин, к своей мамочке? Или, может, ты захочешь пожаловаться на мое хамское поведение своему папочке-американцу, который давным-давно уехал в свою Америку и думать забыл, что лет этак двадцать назад некая дурочка из Харбина поспешно раздвинула перед ним ножки? Да он и думать забыл о том, что у него где-то на краю света осталась дочь. Он «наградил» тебя американским подданством и, ей-богу, это даже много для минутной слабости.

Распаляясь все больше и больше, Салнынь грубо затушил дорогую папиросу, обжег пальцы и зашипел от боли.

– Дура! – заорал он в голос. – Безмозглая дура! Разве я не предупреждал тебя о том, чтобы ты заносила в тетрадку имена всех моих визитеров?! Где твоя тетрадь?

– Я не вела записи, это правда, – проскулила мисс Делфи. – Я думала, что регистрации ваших посетителей на лобби отеля вполне достаточно! К тому же вы и сами вели досье на своих посетителей!

– Да, вел! – стукнул кулаком по столу Салнынь. – Но где теперь все эти записи?! Их украли вместе с… другими важными бумагами! А чертова администрация отеля теперь таращит свои свинячьи глаза и с обиженным видом заявляет, что в круг ее обязанностей не входит наблюдение за всеми посетителями отеля! А кто, спрашивается, брал с меня за это непомерные чаевые?! Они, видите ли, только следили, чтобы посетители имели приличный вид и не докучали другим гостям… Ну, что ты сидишь, дура? – Он опять набросился на девушку. – Иди, зови своего японского обожателя!

Когда мисс Делфи процокала каблучками к дверям, мужчина в кресле, до сей поры не вмешивавшийся в разговор, пошевелился:

– Мне кажется, вы не совсем правы, товарищ Гриша. Воруют во всех отелях мира, и вы это прекрасно знаете! Вы накинулись на несчастную дурочку так, будто поручили ей охрану ваших причиндалов, а не взяли ее с собой в ночной клуб! И зачем вам понадобился ее японский ухажер? Полагаю, что у вас хватит ума, товарищ Гриша, не устраивать сцены японскому разведчику?

Салнынь со злостью покосился на говорившего, руководителя Восточной секции Коминтерна Глезера[59], прибывшего в Шанхай почти месяц назад. Ранги у Гриши и Глезера были примерно равны, однако тот по роду своей деятельности был гораздо ближе к руководству в Москве, и в сложившихся обстоятельствах вполне мог наделать Салныню неприятностей. Поэтому товарищ Гриша сдержал гнев и почти спокойно пояснил:

– Разумеется, я буду корректен, товарищ Глезер. Однако позволю себе заметить, что прибыл сюда не за тем, чтобы перевербовывать японских шпионов. И уж, конечно, не затем, чтобы закрывать глаза на шашни своей помощницы с этим «самураем». Я почти на сто процентов убежден, что и он прилип к моей помощнице вовсе не потому, что японскую разведку интересуют российские дела. Он должен был потерять ко мне интерес сразу после того, как убедился, что мое задание нисколько не затрагивает интересов Японии. Но он, изволите ли видеть, втюхался в дурочку Агнесс и позабыл обо всем на свете!

– Вы говорите – «почти на сто процентов», товарищ Гриша? Значит, ваша убежденность не полная. А что, если вы ошибаетесь, и этот Кендзо[60] ведет двойную игру под видом влюбленного? Разве – чисто теоретически! – он не мог сам организовать этот налет? Да, японская оккупационная армия уходит с Дальнего Востока, но разве ей не нужна «пятая колонна» в нашем глубоком тылу? Такие ошибки обходятся нашей партии очень дорого, товарищ!

Становившимся для Салныня неприятным диалог был прерван стуком в дверь, и в номере появился Кендзо-Осама, за спиной которого маячила девушка.

– А-а, господин Кендзо! – засветился от радости Салнынь, поспешно выбираясь из кресла и делая навстречу гостю несколько шагов. – Я очень рад, что вы нашли время зайти ко мне! И что теперь я имею возможность лично поблагодарить вас за участие во вчерашнем инциденте! Проходите, присаживайтесь, прошу вас! Рюмочку ликера? Тогда, может быть, кофе или чаю? Жаль, очень жаль! Мисс Делфи, вы не оставите нас с господином Кендзо на несколько минут? Мужские секреты, дорогая мисс, мужские секреты!

Проследив, чтобы дверь за помощницей плотно закрылась, Салнынь уселся напротив японца.

– Как ваша голова, господин Кендзо? Вы уже были у доктора? Проклятый журавль, которым вас огрели, оказался необычайно тяжел, да…

– Благодарю, мистер Фогель, я чувствую себя вполне удовлетворительно, – поклонился Масао. – Жаль, конечно, что я не сумел задержать хотя бы одного вора. Это мой промах, и я прошу у вас прощения!

– Какой вздор! Не надо извиняться – вы ведь еще и пострадали при попытке защитить собственность мисс Делфи. Кстати, позвольте представить вам! – спохватился Салнынь, оборачиваясь к своему коллеге. – Это господин Глезер, мой давний деловой партнер!

– Симон Глезер, – привстал тот. – Коммерсант. Специализируюсь на импортно-экспортных операциях, недвижимости и всем на свете!

Мужчины сдержанно посмеялись.

– Ну, раз уж вы здесь, господин Кендзо, не вспомнить ли нам кое-что из вчерашнего нападения на вас? – небрежно предложил Салнынь. – Видите ли, пропали некоторые важные бумаги, которые я отдавал на обработку своей помощнице. Ничего особенного, конечно, все это восстановимо, однако жаль тратить время на двойную работу…

– Спрашивайте, мистер Фогель! – снова поклонился Осама, чуть морщась от неосторожного наклона головы: журавль и вправду оказался тяжеловат.

– Итак, насколько я понял, вы вернулись в отель около пяти часов, господин Кендзо? Вероятно, не больше чем через полчаса после того, как я с мисс Делфи уехал на деловую встречу. Так? Из этого делаем неоспоримый вывод, господин Кендзо: за мной явно следили, и проникли в номер мисс Агнесс сразу после нашего ухода…

– Согласен, – кивнул Масао.

– Итак, вы поднялись на второй этаж на лифте, и…

– Немного не так, господин Фогель, – мягко поправил японец. – Я, действительно, направился прямо к лифту, однако мне сказали, что механизм подъемного устройства не в порядке, и попросили подождать несколько минут. Я решил, что ради второго этажа ждать не стоит, и поднялся по лестнице.

– Так-так-так, очень интересно! – подался вперед Салнынь. – Значит, лифт был сломан, и вы поднялись по лестнице. Далее вы повернули в коридор и тут увидели злоумышленников?

– Одного, – снова поправил Осама. – Я обратил внимание, что около двери номера мисс Делфи некий человек склонился над замком. Я ускорил шаги, и, подойдя ближе, убедился, что не ошибся. Человек продолжал возиться с замком и не обратил внимания на мое приближение. Тогда я окликнул его, он мельком глянул в мою сторону и продолжал то ли открывать, то ли закрывать дверь. Оказавшись рядом, я схватил злодея за плечо и попытался развернуть к себе. Однако тот сделал мгновенный выпад тяжелой тростью. Но мне удалось увернуться…

– Момент, господин Кендзо! – поднял палец Салнынь. – Один момент: трость была у него в руке?

– Нет, зажата под мышкой правой руки. Когда я оказался совсем рядом, он ударил по другому концу трости, метя рукояткой мне в солнечное сплетение. Мне удалось увернуться, и я…

– Поразительно! – снова перебил Салнынь. – Поразительно: у вас не было и секунды для того, чтобы отреагировать на такой коварный удар, и тут же ответить своим! Вы спортсмен, мистер Кендзо?

Масао чуть смутился:

– Наверное, нет… Просто я несколько лет занимаюсь у тренера по карате[61]… Знаете, в рамках изучения древнего духа Японии, просто для себя…

– Вот как? – подал голос мистер Глезер. – А я слышал, что этим боевым искусством обучают только в спецслужбах Японии…

Масао смутился еще больше:

– Я тоже слышал об этом. Но мастер карате мой родственник, и мне удалось уговорить его показать мне кое-что…

– Понятно. Но мы несколько отвлеклись, – снова взял инициативу в свои руки Салнынь. – Итак, вы уклонились от трости, нанесли ответный удар… А дальше?

– Противник отлетел к стенке, и тут я увидел у него на руке кастет. Он пытался встать на ноги, и я приблизился, чтобы выбить у него оружие. Я нанес удар, и тут второй злоумышленник, который прятался за дверью, огрел меня этим журавлем.

– Простите, что я столь подробно расспрашиваю вас о таких подробностях. Я подбираюсь к тому – успели ли вы рассмотреть лицо противника, его одежду? Может, он вскрикнул или сказал что-то, что позволило бы установить его национальность?

– Боюсь, что тут я вам не помощник, – покачал головой Масао. – Понимаете, в технике карате некогда рассматривать физиономию противника. Все внимание надо уделять его рукам и ногам, телодвижениям.

– Жаль, очень жаль, – прищелкнул языком Салнынь.

– Когда я приближался, то мне показалось, что это человек лет 40–50. Одет, по-моему, в светлый костюм… Вроде борода и усы… Но не поклянусь в этом. А второго я, сами понимаете, совсем не видел…

– Что ж, огромное вам спасибо, мистер Кендзо! – Салнынь встал, протянул японцу руку. – Я очень рад, что у моей помощницы в Шанхае оказался такой самоотверженный друг! Признаюсь вам по секрету, мистер Кендзо: поначалу, узнав о том, что мисс Агнесс проводит время с незнакомым мне человеком, я был не слишком доволен. Но теперь! Теперь вы можете гулять с мисс Агнесс столько, сколько захотите! Всего доброго, мистер Кендзо!

Выпроводив японца, Салнынь разлил ликер и предложил рюмку гостю. Тот не стал отказываться и принялся смаковать ароматный напиток.

– Ну, что скажешь, товарищ Глезер?

– А что тут сказать? Кендзо разведчик, и к бабке не ходи! Карате, брат, не лаунт-тенис! Кому попало заниматься этим делом в Японии не дозволяется. А японцы отличаются законопослушностью. Скажут им: «нельзя» – те под козырек, и кончено дело. Но пока о нем можно забыть. Пропажа твоя, товарищ Гриша, – вот что меня волнует. Код, линейка для шифрования, ключи к шифрам…

– Меня уверяли, что способ шифрования не поддается взломке. Хуже, на мой взгляд, что вместе с тетрадью потерян след одного интересного человечка среди моих визитеров…

– И это все твои потери?

– Нашел-то я гораздо больше. Понимаешь, среди всей этой недобитой белогвардейской швали, которая приходила ко мне со своими прожектами восстановления монархии и диверсионными планами, кое-что интересное я успел передать в Центр. Были места переходов границы, о которых мы не знали. Удалось выявить десяток-полтора явок на нашей территории – это, сам понимаешь, весьма полезная информация.

– И все это ты успел передать в Центр?

– Многое, но не все, к сожалению… В последнее время поток мстителей начал иссякать, а тут явился ко мне один очень интересный человечек. Совсем недавно из Забайкалья, дезертир. Понимаешь, он выдал крайне любопытную информацию о причинах своего побега от красных. Его сообщение требовало дополнительной проверки: уж слишком «большой» человек был упомянут. Я решил встретиться с дезертиром еще раз, после соответствующей проверки. Это был посетитель из последней десятки. Назвался только именем, фамилию не сказал, и адреса не оставил. Сказал, если что – искать его надо через бабенку в каком-то местном борделе. Имя ее назвал, название клуба, где она платной танцовщицей подрабатывает. Я записал эти координаты в журнал – а его украли!

– И что же за информация?

– Извини, товарищ Глезер – не имею права делиться подробностями. Даже с тобой: ведомства-то у нас разные, сам понимать должен. Одно могу сказать: ситуация связана с присвоением золота Дикой дивизии барона Унгерна.

– Тю! Так его же шлепнули уже в Новониколаевске! Думаю, все, что требовалось партии, из него уже вытянули.

– Думать всяко можно… А то, что мне сообщил беглый дезертир, вполне можно назвать сенсацией!

– Ладно! Не говоришь – не надо. Молодец, конспирацию блюдешь. Но в таком разе я и помочь тебе ничем не могу. Советом разве что: попробуй еще раз объявление дать. Пригласи дезертира особо. Скажи, что он твой конкурс выиграл – прибежит!

– Не выйдет, товарищ Глезер, – уныло покачал головой Салнынь. – За то первое объявление газету прикрыть вообще хотели, редактора крупно оштрафовали. Да и ко мне из магистратуры приходили, кое-как откупился. Предупредили, что в следующий раз и в тюрьму попасть могу за разжигание межнациональной розни и провокационные публикации.

– Дела! – покрутил головой Липманов. – Признавать Россию не желают, а ссориться с Советами не хотят! Тогда вот что тебе остается: пошукай в отеле и вокруг него. Лифт, во-первых: случайно ли он так раз к приходу Кендзо сломался? Людишки: не появлялись ли накануне в отеле новые работники? Потом – сами жулики: ты говорил, они через черный ход выбрались, две двери сломали. Видимо, их кто-то ждал: сам поминал про свидетеля, который видел, как один другого волоком вниз тащил по черной лестнице. Обслуги в отеле много, может, и видел кто чего-нибудь. Награду за поимку или реальную информацию в газетке объяви – к этому-то магистрат не придерется!

– Думал уже! Думал, товарищ Липманов! Но для качественной проверки всего персонала отеля у меня просто нет людей! Не дуру же мою посылать! И ты мне людей не дашь – потому как у тебя их тоже здесь нет.

* * *

Агасфер бился над шифром два дня, однако больших успехов не достиг. Да и то сказать: он не был профессиональным криптологом. Энтузиазма не прибавляли и сомнения в нужности дела, на которое он тратил массу времени. Конечно, кто знает: в будущем и новые шифры, применяемые красными разведчиками, могли когда-нибудь пригодиться…

Единственное, чего он достиг – расшифровки явно недописанного донесения на обрывке газеты из урны помощницы Салныня.

Дезертир Тимофей, проживающий где-то в Шанхае на улице, название которой начинается с букв «Фу…». Упоминается некая мадам Чуй – вероятно, хозяйка танцевального салона. Учитывая то, что бесфамильных Тимофеев в нынешнем Шанхае хоть пруд пруди, найти его черт знает на какой улице представляется маловероятным.

Да и зачем его искать, рассуждал Агасфер. Дезертир наверняка соврал и про золото, и про то, что часть его присвоил знаменитый орденоносный военный министр Дальневосточной республики Блюхер.

Коротко стукнув в дверь, в кабинет, прихрамывая, зашел Медников, осторожно сел на краешек кресла. Вся левая половина лица старого сыщика представляла собой черно-желто-багровую опухоль, левый глаз заплыл.

– Что, красивый стал? – сердито спросил Медников, осторожно дотрагиваясь до опухоли кончиками пальцев. – Разглядываешь меня, Бергуша, как жениха на смотринах…

– Хоть бы спасибо сказал, жених, что я тебя из отеля быстро вытащил, – хмыкнул Агасфер, прислушиваясь к появившейся в голосе Евстратия шепелявости. – Вообще-то здорово он тебя, поганец, приложил…

– Еще бы не здорово… Ой! – поморщился от боли Медников. – Страшно представить, если бы он второй раз успел меня лягнуть! Андрей говорит, что это лягание – боевая техника какого-то карату…

– Карате, – машинально поправил Агасфер.

– Один черт – лихо лягается парнишка! Кстати, Андрей говорит, что опытный боец этого самого кара… В общем, проламывает стены голыми ногами! А мне челюсть верхнюю вставную сломал… Нешто тут мастера хорошего найдешь – парижская была работа!

– Надо было вчера еще Безухому сказать, чтобы доктора привел, – посочувствовал Агасфер.

– Да у меня вчера морда еще не заплывшей была, – возразил Медников. – А потом: твой доктор-китаёза челюсть новую не вставит.

– Не один, так другой специалист найдется, – Агасфер встал, размял спину. – До флигеля-то доковыляешь? Или сюда Безухого покликать?

– Дойду, не переживай! – Медников с оханьем встал и пошел за Агасфером.

– Ты вот что, – вспомнил тот. – Как бы Масао не вспомнил тебя! Хоть и говорят, что европейцы для китайцев-японцев на одно лицо, как и они для нас… Трость-то выбросил? А белые башмаки с гетрами, старый ты модник? Зачем тебе вообще такая трость приметная понадобилась? Не хромаешь ведь, а?

– Я ее вместо дубинки носил, – признался Медников. – И клинок внутри, дюймов десять. Жалко выбрасывать!

– Не жалкуй, выброси. Новую купишь потом, если что. Только я не припомню, чтобы эта дубина с клинком тебе вчера сильно помогла!

– Посмейся, посмейся еще над стариком…

Дошли по извилистым дорожкам сада до флигелька, где обитал Безухий. Тот с достоинством кивнул вошедшим, вгляделся в лицо Медникова, покачал головой:

– Тряпку с лошадиной мочой надо приложить, – посоветовал он.

Медников фыркнул, попробовал скривиться, охнул:

– Чего уж там – мочу! Давай уж, говнецом посоветуй харю намазать, лекарь безухий.

– Конский говно от другой болезни, – не понял юмора Безухий. – Как дела, Берг? Пока все тихо?

– А должно быть громко? – мрачно пошутил Агасфер. – Линь еще в отеле?

– Уже нет. Утром на смену пошел, а там полный отель полиции: Фогель нанял, награду за любую информацию обещал. Ищут свидетелей. Кто-то обратил внимание на Линя – он новичок, как раз накануне нашего налета появился. И когда сын японского пьяницы вернулся в отель, Линь его в лифт не пустил: сказал, что сломан. Так что он потихоньку ушел, в Старом городе пока отсиживается. Он тебе нужен, Берг?

– Да как тебе сказать, – замялся Агасфер. – Человечка одного найти желательно…

– А я на что? Совсем старый и дурной стал? – с обидой высказался Безухий. – Говори мне, кого искать – я Шанхай лучше Линя знаю!

Агасфер вытащил бумажку, на которой были записаны остатки расшифрованной записки. Сложил ее пополам, чтобы не было видно верхней части текста, протянул Безухому:

– Ты не обижайся, Ху: порядок такой. Видишь последнюю строчку? От названия улицы только «Фу» осталось. И dancing girl Чуй поминается. Сколько в Шанхае улиц, которые начинаются с «фу»? И Чуй – это ведь только часть имени?

– Чуй – не танцорша по найму. Скорее всего, это хозяйка заведения. А ты знаешь, Берг, что полиция запретила нанимать в заведения русских танцорок?

– Ху, мне нужна не танцовщица, не хозяйка танцевального салона. Ее адрес дал некий дезертир Тимофей – вот он мне нужен! Он там или сожитель, или жилец, угол снимает. Но найти его надо так, чтобы никто про наши поиски не знал!

– Фу, Фу… – Безухий прикрыл глаза, припоминая названия сотен улиц и переулков Шанхая. – Район не знаешь, Берг?

Тот покачал головой.

– Тогда плохо. Ночных танцзалов, где наемные танцорши работают, много. В полиции на учете не стоят. И улицу Фу можно месяц искать…

– Почему не стоят? Все бордели Шанхая на учете, разве нет?

– Танцзал – это не бордель, Берг. Хотя и там, конечно, можно женщину на ночь или на час найти.

– Значит, ничего не поделаешь?

– Раз это тебе, Берг, надо – значит, быстро найдем. Тебе ведь быстро нужно?

Агасфер кивнул.

– Этого дезертира, Тимофея… Его надо?.. – Безухий неуловимым жестом чиркнул пальцем по горлу.

– Боже упаси, Ху! Только живым и по возможности не испуганным. Я хочу с ним просто поговорить. Но мне бы не хотелось, чтобы он знал мой адрес, Ху… И как ты его найдешь?

– Зачем тебе это знать? Сказал, что найду, значит, найду!

* * *

Прошло несколько дней, и однажды Безухий вместе с Ли привели в дом Берга на Бабблинг-роуд нужного человека. Сдернув с головы посетителя плотный мешок, Безухий пихнул всклоченного человека вперед:

– Вот твой человек, хозяин.

Агасфер улыбнулся встревоженному человеку и указал на стул:

– Присаживайтесь, прошу вас. И прошу прощения за некоторые меры предосторожности, которые позволили себе мои люди. Уверяю: вам ничего не грозит, и вы покинете мой дом, как только ответите на мои вопросы. Искренность приветствуется, господин Тимофей! Или вам привычнее обращение «товарищ Тимофей»?

Посетитель присел на краешек стула, покосился на замершего позади страшного безухого китайца с непроницаемым выражением лица. Вздохнул и махнул рукой:

– И имя мое, значить, уже знаете, гоcподин хороший? Спрашивайте, чаво уж там…

– Некоторое время назад вы, товарищ Тимофей, откликнулись на газетное объявление и посетили в отеле «Астор» некоего господина Фогеля. Вы рассказали ему про то, как вам удалось дезертировать из Красной армии. А также поведали удивительную историю про реквизированное в Урге золото. Я хочу, чтобы вы возможно точно повторили свой рассказ. После этого вы будете отпущены. А ваше беспокойство будет компенсировано. Итак, я слушаю вас!

* * *

На следующий день коридорный отеля «Астор», постучав в дверь номера господина Фогеля, сообщил, что некий господин, не желающий называть свое имя, утверждает, что имеет важную информацию и пришел за объявленной наградой.

– Он один? – уточнил осторожный Салнынь. – Ну, хорошо, пусть проходит… Агнесс, ты посиди пока тут!

Выпроводив коридорного, он достал пистолет, передернул затвор, загоняя патрон в ствол, и заткнул браунинг за пояс. Прикрыл оружие полой пиджака.

Еще через пару минут в дверь постучали, и в ответ на разрешение войти в номер проскользнул молодой человек. На секунду отвернувшись, он сделал неуловимое движение, натягивая на лицо чулок из-под шляпы. Салнынь отступил, положив ладонь на рукоять пистолета:

– В чем дело, милейший? Что за маскарад?

– Не извольте беспокоиться, господин… Гриша! – вежливо ответил пришелец, выкладывая на стол несколько фотографических карточек. – Вы ведь изволили объявить награду за информацию по грабежу? Прошу вас, взгляните: вы узнаете кого-нибудь.

– Почему вы называете меня Гришей? Мое имя Фогель, любезный…

– Да ладно вам, – лениво махнул рукой посетитель. – Вы карточки поглядите. И про награду не забудьте…

Не спуская глаз с посетителя, Салнынь сделал шаг вперед, сгреб фотокарточки кабинетного формата, начал быстро просматривать их, бросая на стол. Тимофея, того самого дезертира с богатой «компрой» на Блюхера, он узнал мгновенно, но постарался бросить фотографию на стол столь же равнодушно, как и прочие.

Посетитель по-прежнему спокойно стоял у двери, заложив руки за спину.

– В чем дело, любезный? Какие-то фотографии принесли, дамский чулок на лицо натянули. Где информация-то? И почему называете меня Гришей? На кого вы работаете?

– Никого не узнали, стало быть? – проигнорировав вопросы, уточнил посетитель. – Разрешите забрать фото, в таком случае…

– Стойте! Выньте руки из-за спины! – скомандовал Салнынь. – Кто вы такой? Откуда у вас эти фотографии?

Он молниеносно выхватил пистолет и направил на посетителя.

Посетитель вздохнул, вынул руки из-за спины, успев стукнуть костяшками пальцев в дверь. Тут же в номер ворвались два китайца огромного роста с внушительными смит-вессонами[62] в руках. Они разошлись по сторонам, сделав стрельбу по трем визитерам проблемной.

– Vai nav tik mantkārīgs, Grisha[63], – четко и раздельно произнес «чулок». – И уберите свою «пукалку», пока мои люди не понаделали в вас лишних дыр! Так что, будет у нас деловой разговор или нет?

Салнынь отбросил пистолет, свирепо взглянул на взвизгнувшую Агнесс и сложил руки на груди:

– Es nevaru dzirdēt, kad es mērķis, mister[64], – тоже по-латышски ответил он.

Посетитель расхохотался:

– К сожалению, я выучил по-латышски только одну фразу, и не понял, что вы сказали. Фотокарточки я забираю! Мне повторить вопрос? У меня мало времени, Гриша! – Он сделал неуловимый жест, и китайцы опустили оружие.

– Вы правы, я узнал человека, который мне нужен. Тимофей. Но для выплаты награды этого маловато, мистер. Нужна фамилия, точный адрес и гарантия, что он жив и будет жив завтра, – Салнынь вынул из кармана бумажник и отсчитал деньги. – Вот, извольте: 50 тысяч таэлей[65], как и было обещано!

– К сожалению, я не уполномочен давать каких-либо гарантий, – развел руками посетитель. – Мне лишь поручено передать вам, Гриша, что вы чересчур засиделись в Шанхае. В России по вам соскучились. Так что послушайте доброго совета: уезжайте! А что касается Тимофея… Во-первых, он не Тимофей. А во-вторых, он большой врун. Всего доброго, Гриша! – Он обернулся к молчаливым китайцам и скомандовал: – Zǒu kāi kuài[66].

Не поворачиваясь к Салныню спиной, все трое выскользнули из номера и тихо прикрыли дверь.

Салнынь грязно выругался.

– Почему вы не зовете на помощь, господин Фогель?! – подала голос Агнесс. – Нужно немедленно вызвать полицию!

– Замолчите, мисс Делфи, – устало прикрикнул Салнынь. – Что я скажу полиции? Нас не ограбили, на нас не нападали… Даже если трижды купленная местная полиция и задержит наших «гостей», они могут назвать мое настоящее имя. Вам хочется в тюрьму, Агнесс?

– Какая тюрьма? – возмутилась девица. – За что?

Салнынь промолчал, прокачивая в голове все варианты своих дальнейших действий. Пожалуй, этот мерзавец прав: пора уезжать! Коды и система шифровки украдена, его настоящее имя известно…

– Мы уезжаем, господин Фогель? – робко поинтересовалась Агнесс.

– Если вас тянет в Советскую Россию, то милости просим. Лично я еду в Харбин.

– Но я не хочу к красным, господин Фогель, – возмутилась мисс Фелби.

– Ваше дело, – пожал плечами Салнынь. – Единственная мудрая мысль, которую я от вас услыхал за два месяца…

– Но как же я? – не унималась девушка.

– Бросьтесь на шею к своему японскому обожателю, к Кендзо, – посоветовал Салнынь. – Заодно и проверите искренность его чувств к вам!

* * *

– Похоже на то, что мисс Делфи тоже собралась уезжать из Шанхая, – подвел итоги Агасфер. – Ее босс, мистер Фогель, съехал из «Астор Хауса» еще вчера. Мы проследили его до «Метрополитен Трейдинг & К». Это экспортно-импортная фирма – очевидно, явка или опорный узел советской разведки.

– Почему ты так уверен, Бергуша? – перебил его Медников. – Мало ли таких контор в Шанхае!

– Во-первых, «МТ & К» финансируется только Харбинскими отделениями «Доброфлота» и «Дальбанка». Обе эти фирмы созданы новыми советскими властями. Во-вторых, прежде чем сразу поехать в «МТ & К», он дважды останавливал такси у общественных телефонов и звонил кому-то по телефону 188-24, сообщал, что звонит из «Плазы-Отеля» и просил позвать к аппарату некоего мистера Хабера. Первый звонок служил, думаю, просьбой об укрытии. Позвонив второй раз, он получил разрешение на визит и сразу велел шоферу ехать в «Метрополитен…». Я не знаю – сидит ли он еще там или уже успел тайком выбраться из Шанхая. Да меня этот Гриша, признаться, мало интересует. Осама-младший – вот кто нам нужен! А он не появляется в «Асторе» уже два дня, хотя номер числится пока за ним. Ищет его и мисс Делфи: она несколько раз предупредила старшего портье о том, что ждет мистера Кендзо, и просила немедленно сообщить, если он появится. Заказала два билета на поезд до Харбина на сегодняшний вечер и ждет. Да и сама больше мечется по вестибюлю отеля. Глаза заплаканные – очевидно, боится, что и наш «Ромео» ее бросил.

– А может, и вправду бросил, – пожал плечами Медников. – Ты, Бергуша, так зациклился на любви, что не хочешь ни о чем другом слышать. А вдруг Осама просто разыгрывал влюбленность и, когда запахло жареным, потихоньку скрылся?

– Интуиция, брат Евстратий, – великая вещь! Носом чую – не бросит он своего «ангела»! Просто занят своими делами и не знает, что объект его обожания в беде. Подождем еще немного. Ху, твои люди на телефонной станции и в таксомоторной фирме не подведут?

– Берг, ты плохо меня знаешь. Меня и людей, с которыми я работаю. Работал, – поправился Безухий. – Никто не посмеет подвести меня и моих людей! Кроме того, мы же предупредили и человека в «Астор Хаусе». Нужно ждать, вот и все.

– Но если Масао появится в отеле, он может и не вызывать таксомотор, а поймать случайный на улице…

– Ты же знаешь, Берг, что мы предусмотрели и это… Будь мужчиной, имей терпение!

Терпение начало вознаграждаться в течение ближайшего часа. Сначала раздался звонок из отеля, и бесцветный голос сообщил, что господин Кендзо появился в «Астор Хаусе». Звонивший добавил, что мисс Делфи и новоприбывший сидят в кафетерии ресторана. Дама плачет, мистер Кендзо ее успокаивает. Через полчаса снова позвонили из «Астор Хауса». Мадам вызвала таксомотор, а мистер Кендзо заявил об отказе от своего номера, рассчитался и несколько раз звонил куда-то из общественного телефона в вестибюле отеля. «Бесцветный» извинился за то, что подслушать разговор не удалось: господин Кендзо был очень осторожен. Фланирующему рядом официанту, удалось услышать только раздраженный голос мистера Кендзо, объяснявший кому-то о срочной необходимости своей поездки.

Очередной звонок от «бесцветного» состоялся через 10 минут: мистер Кендзо усадил мисс Делфи в таксомотор. Удалось подслушать примерно следующее: «Не волнуйся, милая, мне нужно закончить свои дела, и я приеду прямо к поезду». Господин пошел собирать вещи…

Безухий жестом попросил у Агасфера трубку и бросил в нее несколько фраз по-китайски.

– Что ты ему сказал, Ху? – не удержался Медников.

– Я сказал, что нужно задержать Кендзо в отеле как можно дольше. И что если он не сделает этого, я обрежу ему яйца и скормлю их бездомным собакам.

Не успел Медников прокомментировать кровожадность Безухого, как телефон зазвонил снова. Диспетчер «Серебряной луны» сообщил, что поступил срочный заказ на автомобиль из отеля «Астор». Заказчик – мистер Кендзо. Не особо церемонясь, Безухий взял у Агасфера трубку и поговорил с диспетчером по-китайски сам.

– Шофер будет ползти как черепаха и сделает небольшую аварию там, где мы договаривались, – доложил он. – Наш человек из полиции давно поджидает их, и задержит, насколько возможно. Будь я проклят, Берг, если это guī dàn[67] успеет на Харбинский поезд! Но он может уехать и на следующем, завтра утром…

– Не уедет, – улыбнулся Агасфер. – Я сейчас дам тебе номер, ты позвонишь и попросишь к трубке господина Осаму. Скажешь ему, что Масао попал в неприятности на Шанхайском вокзале…

– Господа интриганы! – взмолился Медников. – К старости я стал очень любопытным: не поехать ли нам и не полюбоваться ли на обещанную Безухим аварию? Издали, одним глазком…

Безухий фыркнул:

– Не доверяешь моим людям? Поехали, я согласен. Андрей, ты готов?

Молчавший до сих пор при разговоре старших Андрей мгновенно вскочил с кресла и выбежал на улицу – готовить машину. Агасфер нарочито равнодушно пожал плечами и пошел следом, не забыв прихватить бинокль.

Через три четверти часа, следуя указаниям Безухого, Андрей притормозил у магазина на улице Цзинху.

– Мы в округе Чжабей, – коротко объяснил Безухий. – Отсюда виден Шанхайский вокзал – видите, вдали здание с двумя массивными башнями? Оттуда уходят поезда на Пекин и дальше, до Харбина. Но глядеть надо на перекресток – во-он тот. Видите каменную тумбу на углу? Ориентируйтесь на нее… Из авто лучше не выходить – все будет прекрасно видно и отсюда.

Наступили минуты напряженного ожидания. Агасфер поглядел на наручные часы: до отправления поезда Шанхай – Харбин оставалось меньше получаса. Медников завладел биноклем, чуть приспустил автомобильное стекло и не сводил линз с каменной тумбы. Однако ловкий маневр подкупленного шофера все-таки пропустил. Пассажиры лишь уловили в шуме и гаме уличного движения визг покрышек по мостовой и сильный удар.

Шофер такси, по-видимому, чуть не проехал нужного поворота, резко крутнул руль, и автомобиль врезался правым колесом в злополучную тумбу. Мгновенно вокруг начала собираться толпа, послышались свистки полицейских. В бинокль было хорошо видно, как выскочивший из авто шофер сокрушенно качал головой над правым передним колесом и тут же вступил в яростную перебранку с зазевавшимся носильщиком. Тот потрясал коромыслом и показывал на разбитые корзины и рассыпавшийся товар.

– Масао вышел из такси, схватил чемодан и хочет идти пешком, – комментировал Медников. – Ага, вот и полицейский… Он не отпускает японца, тот пытается сунуть ему деньги… Показывает на часы и в сторону вокзала… Ага, Масао побежал! Недалеко убежал, поймали его! Полисмен достал свой револьвер и обыскивает нашего «Ромео». А он брыкается – не приведи господи, начнет сейчас ногами махать, как со мной в отеле.

– С полицией не поспоришь, – невозмутимо бросил Безухий. – Сейчас его поведут в участок. А если будет сопротивляться – свяжут ему руки.

– Вяжут, вяжут! – чуть не взвизгнул от радости Медников. – Так-то, «Ромео»! Это тебе не в отеле лягаться!.. Вот и все – увели его куда-то.

– Теперь он точно не успеет к поезду, – невозмутимо прокомментировал Безухий и повернулся к Агасферу. – Ну, ты доволен, Берг? Всё как надо?

– Спасибо, Ху! Но «всё» будет тогда, когда он прибежит на вокзал и встретит там не возлюбленную, а своего отца.

– Поедем туда? – предложил Андрей.

– Не стоит, – покачал головой тот. – Дело сделано! Поехали домой!

Часть вторая

Глава десятая

Путь президента

(Иркутск – Чита, 1919–1921 годы)

Арестованных держали стоя, приказав повернуться к облупленной стене какого-то пакгауза. Руки связали за спиной. Кто-то попробовал обернуться – и тут же горько пожалел: ни слова не говоря, один из караульных шарахнул прикладом по затылку так, что лицо арестованного оказалось разбитым о стену.

– А чего же их, сволочей, красножопым оставлять? Они ж, дурья башка, тут их и выпустят! А вагоны нам далее пригодятся – освободим их, хе-хе, от «балласта» – вот тебе и вагончики!

Арестованных пинками и прикладами загнали в грязные «телячьи» вагоны, закрыли двери и даже железные засовы на окнах позакрывали. На каждой площадке встали угрюмые солдаты из уфимских татар – злые как черти, что доля им такая выпала – на ветру, на солнце, даже без скамейки – ни присесть тебе, ни прислониться.

Казачий наряд, лениво шагавший вдоль состава, оповестил пленников, стуча для привлечения внимания прикладами в стенки:

– Слышь, краснота тифозная, сейчас в Сибирь поедете. На площадках татарва стоит. Как увидят косоглазые, что харю кто в окошко высунул – сейчас стрельнут. Так что счастливенького пути…

Но поезд простоял на самарской станции до утра и тронулся только с рассветом. В вагоне – душ 50–60. Всем лечь – и то места не хватит. Под утро выяснилась еще одна серьезная проблема – как быть с отхожим местом? Ну, телятам в таких вагонах явно проще – валят себе под ноги и не «парятся». А как же людям?

Когда нескольким арестантам окончательно «подперло» животы, двое полезли к окну, поскреблись, вежливо спросили:

– Солдатики, слышь, а куда тут до ветру нужду исполнять?

Доспросить не успели – снаружи татарин шарахнул из винтовки прямо по железу: дырка с рваными краями появилась. Гонцов от окна как ветром сдуло. Посовещавшись, решили арестанты для отхожего места выбрать пару аршин у откатной двери, там, где щель внизу. Кто по маленькому – прямо в щель «дуть». А кому «по большому» приспичит – будь любезен: клоком соломы или засохшим коровьим катяхом свое «добро» спихивай в ту же щель. Кто-то даже пошутить попытался по этому поводу. Однако после первого же разъезда, где поезд приткнулся, охота шутить у всех напрочь пропала.

Только поезд остановился, послышались командные матерки у соседнего вагона:

– А ну, вылазь два десятка! Быстро вылазь, говорю, мать вашу! А то поезд пойтить могет…

От выстрела и от тряски вагона железная заслонка окна чуть отошла, щель небольшая появилась. Нашелся смельчак, шепотом попросил товарища подсадить, чтобы глянуть – что там, на воле, деется?

А на воле выстрелы захлопали. Сначала вроде залпом нестройным, потом поодиночке, с приговорками:

– Господа офицеры, пли!.. Смотри, какие живучие, сволочи, – добивай!..

Снова несколько выстрелов и команда:

– Слышь, ты худоба! Иди, спихни дружков своих в водоотводную канаву, чтобы виды господам проезжающим не портили, гы-гы-гы… Иди, кому говорят!

Еще одиночный выстрел щелкнул.

– Ну, по вагонам, господа офицеры…

Смельчак еле слез со своего наблюдательного пункта, шепотом доложил:

– Двадцать душ из соседнего вагона к канаве отвели и расстреляли. А последнего заставили мертвяков поглубже спихивать, и самого потом…

Вагон снова дернулся, покатился. Теперь следующую остановку арестанты ждали с непередаваемым ужасом: и до них скоро очередь дойдет.

…Притулившись в углу вагона, Абрам Краснощеков прикрыл веки и принялся думать о том, что жена Гертруда была, конечно, права: рано, ох как рано они решили в Россию вернуться!

Сорок лет назад сподобило родиться Абраму в городишке Чорнобыль[68] Переяславского уезда Киевской губернии, в семье небогатого приказчика. В 15 лет отправили его в Киев – готовиться к поступлению в университет экстерном. Семья наскребла деньжонок и на репетитора. Однако не вышло ученого из Абрама – потому как репетитором его оказался будущий председатель ВЧК Моисей Урицкий. То есть тогда-то никто не мог предположить столь крутого взлета на большевистскую «орбиту» бедного студента. Но ораторского таланта будущему главному чекисту было не занимать с юных лет, и уже через год он успешно сделал из Краснощекова профессионального революционера, «искровца».

Хоть и ловок был Абрам Краснощеков, но и охранка была не лыком шита. За одним провалом революционеров следовал второй, аресты пошли чередой. До серьезного срока у Абрама не дошло: главный «искровец», руководящий революционным процессом из тихой и сытой Женевы, отдал директиву: Краснощекову перейти на нелегальное положение. Вот Абрам, спасаясь от очередного ареста и махнув со второго этажа через окно, успел удрать вместе с полтавскими «искровцами» Мартовым и Радченко в Берлин. Оттуда его спутники направились, естественно, к Ильичу, в Женеву. А Краснощеков подумал-подумал и выбрал «путь ренегата» – отправился за океан, в Америку.

Там он прожил без малого десяток лет – мыл посуду в ресторанах, работал оклейщиком обоев, маляром, портным – словом, начал делать «карьеру миллионера». Но и революционное прошлое из жизни не вычеркнул – из-за отсутствия за океаном ячейки РСДРП вступил в год приезда в Американскую социалистическую рабочую партию[69]. Стал членом Американской Федерации труда и Федерации индустриальных рабочих. Женился на эмигрантке из полячек, детишками обзавелся. Переехав из Нью-Йорка в Чикаго, он уже вполне прилично говорил по-английски, а к моменту окончания факультета экономики и права местного университета довел свою языковую практику до совершенства. Много писал в партийных и профсоюзных изданиях, выступал на митингах – уже без оглядки на далекую русскую охранку.

…Снова отчаянно заскрипели, завизжали тормозные колодки: поезд останавливался. Арестанты притихли, со страхом поглядывая на дверь и прислушиваясь к командам и звонким передергиваниям винтовочных затворов. Но и на этот раз белые конвоиры-палачи почему-то пропустили этот вагон. Заорали у соседнего:

– Эй, комиссары, на выход!

Щель в окошке под крышей шире стала, сразу двое к ней потихоньку пристроились. Один из «наблюдателей», направляя ладонью громкий шепот к товарищам, докладывал:

– Двадцать душ положили уже сволочи… Из другого вагона теперь выгоняют… Двадцать… Сорок… Господи, больше шестидесяти уже у канавы стоят!

– Господа офицеры, по красной сволоте… за-алпом… Пли!

Затрещали выстрелы, послышались крики. Снаружи кто-то даже попытался петь срывающимся голосом «Интернационал» – но успел спеть только две строчки – заглушила бешеная стрельба.

– Добива-ай!

– Смотрите, господа, трое спрятаться в вагоне попытались! Хитрожопая сволочня какая – а ну, наружу! Быстро!

– Не спешат на свежий воздух, поганцы…

– А ты штыком, штыком их «подбодри»!

Троих оставшихся застрелили не сразу – стали задирать, заставлять креститься.

Наблюдатель вдруг едва не закричал:

– Бежит один, убегает!

Вагон зашумел, забыл про татар-конвоиров:

– Успеет?

– Грамотно бежит, зигзагами. Может, и успеет. Хотя у железной дороги кустарник мелкий, деревья далеко…

Стрельба усилилась. Теперь вся расстрельная команда била по одной живой «цели».

– Ну, что там?

– Упал… Нет, споткнулся просто. Поднялся, бежит, робяты! Ну-у, давай! Все, до леска добежал, молодец!

Господа офицеры так не думали. Увязая в песке и лужах, бросились следом, однако на опушке леса остановились: паровоз дал длинный гудок. Побрели обратно, переругиваясь и перезаряжая оружие. Попутно добивали у водоотводной канавы тех, кто проявлял признаки жизни.

Наконец, вагон дернулся, снова покатил… Арестанты переглядывались со смешанным чувством облегчения и тревоги. На этом полустанке им повезло – повезет ли на следующей стоянке?..

Краснощеков закрыл лицо руками, покачал головой: как хорошо, что после первой же заварушки с белочехами в Приморье он настоял на том, чтобы Гертруда с детьми уехала последним пароходом через Японию домой, в Америку…

А где твой дом, Абрам?..

И опять в голову лезут никому не нужные воспоминания…

* * *

…Америку недаром называют страной огромных возможностей. В полном соответствии с карьерой здешних президентов и миллионеров Абрам был маляром, оклейщиком обоев, портняжил в Нью-Йорке, стал мелким профсоюзным функционером, потом студентом Чикагского университета, а после его окончания – вскоре заявил о себе как один из самых успешных и популярных на Восточном побережье адвокатов. Попутно он освоил банковское и финансовое дело, открыл в Чикаго единственный в своем роде Рабочий университет и при нем – детскую школу. Стал и ректором, и лектором при своем детище. И даже, тряхнув старыми навыками собственноручно, без отрыва от учебного процесса, выкрасил совсем не маленькое здание на Ашланд авеню.

И – все бросил. Отказался от американского гражданства и уехал вместе с семьей в Россию, как только услышал о свершившемся там февральском перевороте… На вокзале в Ванкувере, откуда отбывал его пароход, Абрама провожали сотни благодарных ему людей, а хор Рабочего университета исполнил для ректора и маляра специально написанную по этому случаю песню. Прощаясь с людьми, Абрам пообещал, что примет в строительстве нового демократического режима в России самое деятельное участие.

Прибыв во Владивосток в августе 1917 года, Краснощеков едва не на причале вступил в партию большевиков – тут, конечно, не обошлось без московских рекомендаций старых товарищей по революции, в том числе и вождя мирового пролетариата, чрезвычайно, по слухам, тронутого решением проверенного «искровца» поддерживать костер революции с другого края необъятной России. «Своего в доску» вчерашнего американца немедленно избирают сначала членом Владивостокского совета рабочих депутатов, потом перебрасывают в председатели Никольско-Уссурийского обкома РСДРП(б). В январе 1918 года Абрам уже председатель Далькрайисполкома, а через полгода член и глава Далькрайсовнаркома. А потом в Приморье произошел переворот, грянула иностранная интервенция, и Краснощеков снова, как в далекой юности, перешел на нелегальное положение.

Он надумал отправиться в Центральную Россию. Однако при попытке русского американца перейти «красно-белую» линию фронта у Самары, колчаковские «преторианцы» его арестовали. Недолго размышляя, посадили вместе с другими красными в «поезд смерти» и отправили в сторону Иркутска. Почему в сторону – да потому что до тамошней тюрьмы, по замыслам колчаковцев, должны были доехать далеко не все. Недаром состав тот так многозначительно именовался – «поездом смерти»…

По каким-то причинам, известным только Богу (и, конечно, белому воинству), «телячий» вагон, в котором ехал на восток Краснощеков, не тронули до самого Иркутска. Словно забыли о нем. Привезенных пленников бросили в местную тюрьму.

Иркутск много чего пережил в то бурное время. Противоборство там с самого начала 1918 года постепенно и неуклонно обострялось по причине неблагоприятного для новой власти соотношения политических сил. Из более чем 300 тысяч членов Российской большевистской партии в Сибири в канун Октябрьской революции насчитывалось всего лишь около 5 тысяч «штыков». Поэтому советская власть могла существовать здесь только в форме коалиции с левыми эсерами, эсерами-максималистами, меньшевиками и анархистами. В Иркутске были размещены общесибирские органы советской власти, однако по сравнению с прочими крупными сибирскими городами этот город был наименее пролетарским. В то же время здесь проживало довольно много чиновников и офицеров. В зажиточном городе было немало и других недовольных советской властью лиц. Это недовольство усугублялось тем обстоятельством, что власти оказались не в состоянии поддерживать в Иркутске элементарный правопорядок. Город наводнили преступники всех мастей, бандитские группы и отряды вооруженных анархистов.

Толчком к началу организованного сопротивления Советам послужил разгон большевиками Всероссийского Учредительного собрания. В начале 1918 г. в Иркутске, как и по всей Сибири, начинает складываться антисоветское подполье. Для руководства подготовкой к схватке с советской властью было создано Временное правительство автономной Сибири. Непосредственно в Иркутске находилось около 450 подпольщиков. Город был разбит ими на сектора со сборными пунктами и местами хранения оружия.

В этих сложных условиях советская власть в Иркутске могла держаться и функционировать только с помощью военной силы. Ее опорой стали малочисленные отряды Красной гвардии. Для борьбы с противниками применялись обычные приемы и методы: обыски, аресты, закрытие газет, реквизиции, конфискации и тому подобное.

Крупномасштабная война в России началась 25 мая 1918 года, с мятежа Чехословацкого корпуса. К этому времени части корпуса общей численностью более 35 тыс. человек оказались растянутыми вдоль железной дороги от Пензы до Владивостока. К началу мятежа непосредственно в Иркутске стоял один эшелон чехословацких войск, в котором находилось около 600 человек. Еще два эшелона общей численностью около 1 тысячи человек стояли на станции Иннокентьевская.

Иркутский Совет стал готовиться к разоружению чехословацких войск. К станции были стянуты отряды красногвардейцев и интернационалистов, а также броневики. Столкновения закончились подписанием соглашения с командованием эшелонов об их беспрепятственном проезде на восток. Все три эшелона покинули Иркутск и вскоре благополучно прибыли во Владивосток. Вскоре через Иркутск без остановки проследовал и чехословацкий эшелон со станции Половина.

В первую декаду июля Иркутск также переживал весьма тревожные дни: осадное положение, эвакуация Советов, бесконечные обыски и реквизиции, всевозможные слухи. В городе бесчинствовали банды и анархисты, от которых не отставала и часть населения.

Наступление колчаковских сил началось 9 июля 1918 года, и уже через два дня отряд генерала Пепеляева достиг Иркутска. Официальная столица советской власти в Сибири была сдана красными без боя.

Большая часть населения Иркутска, уставшая от «диктатуры пролетариата», поддержала свержение Советов. Однако радовались иркутяне рано: город охватила новая волна репрессий, теперь уже со стороны белых. Тем не менее смена власти заметно оживила городскую жизнь Иркутска.

В ноябре 1918 г. иркутяне узнали о событиях в Омске: там на смену демократической Директории к власти пришел адмирал Колчак, провозглашенный Верховным правителем России и провозгласивший в Сибири военную диктатуру.

Это известие о смене власти иркутяне в своем большинстве восприняли негативно, но спокойно. Омск – это далеко, рассуждали и партийные функционеры, и обыватели. И каких-либо заметных протестов в городе не было. Однако постепенно в Иркутске стало нарастать отрицательное отношение к существующему режиму. Подготовку восстания значительно ускорила эвакуация в Иркутск из Омска колчаковского правительства. Город встретил его враждебно.

Оппозиционным и протестным настроениям способствовало ухудшение экономической ситуации – рост цен, инфляция, большой наплыв беженцев. Таким образом, волей обстоятельств Иркутск в 1919 году стал центром политической борьбы с диктатурой Верховного правителя России. К этой борьбе подключились различные политические силы.

Этой же осенью, когда Красная армия начала активное наступление в Западной Сибири, активизировали свою деятельность в Иркутске и эсеры. 8 декабря здесь на основе Земского политического бюро был сформирован Политический центр. Само восстание началось в ночь с 20 на 21 декабря. В нем принял участие весь гарнизон города – 400 человек, и победа была бескровной.

В самый канун восстания колчаковское правительство попыталось его предотвратить. 23 декабря Колчак назначил Забайкальского атамана Семенова главнокомандующим вооруженными силами на Дальнем Востоке. Ему был подчинен и Иркутский военный округ. На следующий день Семенов отправил в Иркутск свою Дикую дивизию с тремя бронепоездами. Однако железнодорожники пустили навстречу головному бронепоезду поезду паровоз. Столкновение повредило колею, и бронепоезда пройти к Иркутску не смогли. Семеновским пехотинцам, правда, удалось несколько потеснить защитников города, однако дружины железнодорожников отступать перед дивизией не стали.

* * *

В Иркутской губернской тюрьме Краснощеков был в очередной раз приговорен к расстрелу, однако под «занавес» 1919 года восставшие рабочие освободили всех заключенных. На Дальний Восток Краснощеков вернулся с частями Красной армии и вскоре уже возглавил правительство созданной Дальневосточной республики – ДВР. Он стал и председателем правительства (президентом), и министром иностранных дел ДВР.

В последующие десятилетия очень многое, включая авторство создания республики, «руководящая и направляющая» сила нашего общества постаралась укрыть завесой молчания. А большая часть свидетелей, принимавших активное участие в дальневосточных делах, были традиционно ликвидированы – и чужие, и свои. Однако кое-какие сведения до наших дней все же дошли, позволяя получить хотя бы общее представление о том, что творилось в республике.

Краснощеков, разумеется, знал, что впервые решение о создании на Дальнем Востоке «независимого и демократического» государства было принято в ходе антиколчаковского восстания еще в январе 1920 года на переговорах, происходивших в Томске между представителями РВС 5-й Красной армии, Сибревкома и иркутского Политцентра. Не было для него секретом и то, чем руководствовались договаривающиеся стороны. Понятно, что некоммунистические силы стремились к образованию парламентской республики, свободной от диктатуры пролетариата. Согласно резолюции ЦК партии эсеров, создание республики на демократических началах позволяло оградить восток России как от оккупации японцев, так и от разрушительного хозяйничанья большевиков.

Но зачем потребовалась ДВР большевикам, победоносно продвигающимся по Сибири, много раз размышлял русский американец? Причин, на взгляд Краснощекова, было несколько. Если до Иркутска на Транссибирской магистрали располагались чешские войска, готовые продаться кому угодно, то за Байкалом стояли японцы. Столкновение с ними ничего хорошего молодой республике Советов не сулило, да и память о Русско-японской войне была еще слишком свежа. Минувшей зимой большевики совершили мощный рывок на восток, но захваченную в этом рывке территорию еще надо было перестроить под себя, и в том числе «познакомить» население с продразверсткой, ЧК и прочими реалиями нового режима.

А партизаны, не раз вспоминал Абрам Краснощеков? Как же быть с партизанами? Если эта вольница вовсю гуляла по тайге при Колчаке, то могли ли большевики надеяться, что в ответ на их политику Сибирь не ответит решительным протестом? Для подавления крестьянских выступлений, как и в Центральной России, требовалась полная оккупация захваченного края, а у коммунистов в Сибири была одна лишь армия хоть и многочисленная, но едва прикрывающая огромную территорию. И прежде чем обустраиваться на востоке, надо было еще с Западной Сибирью справиться…

Можно было, конечно, понадеяться на русский авось и попытаться оставить все как есть – но где гарантия, что японцам не вздумается снова двинуть свои войска вглубь России? А вот если отделить себя от оккупантов «буфером» демократического вида, то наступать на него им будет не нужно…

Решение о создании ДВР открывало и широкие перспективы в плане переговоров с Западом. Европа с Америкой давно уже вконец запутались в русской неразберихе, и нынче им предстояло как-то выбраться из сибирского «болота», в которое они забрели: правительства, директории, неизвестно при ком аккредитованные военные и дипломатические миссии, войсковые части, воюющие то с теми, то с другими… Теперь союзникам давали возможность красиво выйти из игры и сохранить свое политическое реноме. Все их прошлые усилия и затраты оправдывались победой «демократии» в обширном восточном регионе России. И в результате переговоров, закулисно начатых еще при Колчаке и продолженных после его падения, было принято решение, устраивающее всех.

Хотя теоретически создание «демократической» Дальневосточной республики сулило коммунистам сплошные выгоды, но как только дошло до дела, стали возникать проблемы. Изначально столицей ДВР предполагалось сделать Иркутск. Однако там установилась советская власть, и большевикам стало жалко отдавать его новоявленной демократии. Они предложили вариант границы по Байкалу: от центра России до озера территория РСФСР, а за Байкалом – ДВР.

Карты путал атаман Семенов, вольготно расположившийся за Байкалом: уходить оттуда он не собирался. Стали чесать в затылках и эсеры с меньшевиками, еще несколько месяцев назад поддержавшие идею парламентской республики. Их начало смущать поведение красных партнеров: ведь демократическое правительство, казалось, уже было – чем был плох иркутский Политцентр? Но большевики проигнорировали коалицию с ним, и Политцентр в конечном итоге был разогнан.

В своих дальнейших шагах по созданию ДВР большевики взяли за правило не договариваться, а диктовать. Социалистические партии стали было вырабатывать политические условия, на которых были бы готовы войти в коалиционное руководство республики… Но деваться было уже некуда: у республики, еще не имеющей ни правительства, ни территории, была Восточно-Сибирская советская армия, сформированная для отражения каппелевцев. Она состояла из партизан, повстанческих и рабочих дружин, а также бывших колчаковских частей, перешедших в ходе восстания на сторону Политцентра. Подпираемая с тыла 5-й красной армией, хорошо снабжаемая за счет трофеев вооружением, усиленная командным составом, Восточно-Сибирская армия в начале марта потеснила семеновцев, заняв Прибайкалье с Верхнеудинском[70]. Этот заштатный в то время городишко и решили сделать столицей ДВР.

Тут была образована Временная земская власть Прибайкалья, состоящая из эсеров и меньшевиков, но с вооруженными силами в руках коммунистов. Армию переименовали в Народно-революционную. А желание других партий быть представленными в военном совете «своей» армии большевики сразу же решительно отвергли.

Образование Дальневосточной республики вступило в новую фазу. Была принята Декларация независимости ДВР, границы которой объявлялись от Байкала до Тихого океана. Здесь же начало формироваться временное правительство республики – сперва вообще из одних коммунистов. Но таким образом терялась сама идея «буфера», и большевики сдали назад, уговаривая эсеров с меньшевиками принять несколько второстепенных портфелей. Те отнекивались, протестуя против «беспардонности» своих партнеров. Наконец «демократов» все же уломали на коалицию, в результате чего создание правительства растянулось до мая. Ну а президентом, как уже упоминалось, стал русский американец и коммунист Абрам Краснощеков.

Идея образования ДВР оказалась выгодной для всех сторон, и в первую очередь для коммунистов. Уже через несколько дней после создания ДРВ советское правительство официально признало «буфер» и стало оказывать республике финансовую, дипломатическую, хозяйственную и военную помощь. В конце октября 1920 года после тяжелых боев части НРА и партизан освободили Читу, которая стала и стала новой столицей республики. В это же время японцы эвакуировались из Хабаровска. Создалась возможность объединения дальневосточных областей.

У советской власти не было претензий к президенту Краснощекову – за одним маленьким исключением. Если большевики заведомо планировали марионеточный характер и весьма короткий период жизни нового образования, то сам глава «буфера» имел на будущее совершенно иные виды и планы.

За рекордно короткий срок он стал необычайно популярным. Деньги с его собственноручной подписью, называемые в народе «краснощековками», благодаря золотому обеспечению, были за Уралом самыми надежными. Он вел успешные экономические переговоры с японцами и американцами. И даже иной раз конфликтовал с партийным руководством России. Это послужило основанием для приписывания ему сепаратистских настроений, которых по большому счету наверное все-таки не было.

Было другое: Абрам Краснощеков явно пытался сделать из ДВР некий гибрид между РСФСР и США. Он мечтал построить мир благоразумия и практичности на идейных и человеческих основаниях. И не хотел упускать момента, когда американцы начали менять свое отношение к России и большевизму: будучи лично знаком с генерал-майором Гревсом, командующим американским экспедиционным корпусом во Владивостоке, он своими глазами наблюдал, с каким энтузиазмом встретили американцы создание Дальневосточной республики.

Тот же Уильям Гревс, получая из-за океана оружие, закупленное Верховным правителем, отказался отправлять его через всю Сибирь, мотивируя это тем, что винтовки могут попасть в руки бандитских формирований Калмыкова или Семенова.

Знал президент ДВР и об отвращении, которое вызывали у генерала Гревса злодеяния антисоветских войск в Сибири. Этого отвращения генерал ни от кого не скрывал, чем и заслужил враждебное к себе отношение со стороны белогвардейского, английского, французского и японского командования.

Из достоверных источников Краснощекову был известен диалог между американским послом в Японии Моррисом, который во время своего пребывания в Сибири сообщил генералу Гревсу, что получил из государственного департамента телеграмму о необходимости оказания поддержки Колчаку в связи с американской политикой в Сибири.

– Вот видите, генерал, – сказал Моррис. – Вот видите, придется вам поддерживать Колчака.

Гревс откровенно зевнул и ответил, что военный департамент не дал ему никаких указаний насчет поддержки Колчака.

– Этим ведает не военный, а государственный департамент, – сказал Моррис.

– Мною государственный департамент не ведает, – отвечал Гревс. – Сэр, моя официальная задача – охрана Транссиба и наблюдение за эвакуацией Чехословацких легионов из России. С вашего позволения или без оного, но мое правительство не ставило мне задачу помощи армии Колчака.

Генерал Гревс несколько раз бывал у президента ДВР: ему было интересно и поучительно видеть, как русский большевик пытается вести дела на американский манер.

Поэтому в ноябре 1920 года Абрам Краснощеков, чья резиденция вместе со столицей ДРВ перебазировалась в освобожденную от Семенова Читу, ничуть не удивился, когда ему доложили о намерении американского генерал-майора Уильяма Гревса нанести ему очередной визит.

Глава одиннадцатая

Волоков хочет водочки

(Сибирь, станция Тыреть, 1919 год)

Поезд под литером «В» опять стоял. Привыкшие к частым остановкам офицеры охраны с безнадежной тоской смотрели в обмерзшие по периметру окна, зевали и вяло перебрасывались дежурными банальностями: обо всем было давным-давно говорено-переговорено, старые и новые анекдоты озвучены по много раз.

– Глядите, господа – инея-то сколько на стекло наросло! – Поручик Синицкий поскреб пальцем по толстой ледяной «шубе» на зеркальном окне. – Страшно представить, чтобы мы делали, не случись той аварии под Татарской!

– Да уж, – после короткой паузы отозвался поручик Рейнварт. – Воистину на Руси говорили: нет худа без добра! Стучали бы сейчас зубами во второклассном вагоне на «рыбьем меху». А тут – пожалте! Красивые и теплые вагончики 1-го класса Китайско-Восточной железной дороги[71]. Живи – не хочу! Вот только едем безобразно, господа! Больше стоим, ежели по совести…

– Оригинальное наблюдение! – фыркнул кто-то.

Поручик поджал губы, но помолчал: ссориться тоже всем изрядно надоело.

Вагон охраны был на совесть протоплен, и свободные от караула офицеры спали в исподнем. Однако отсутствие гигиенических удобств делало свое невидимое вонючее дело. Умыться можно было только в холодном тамбуре, где босые ноги мгновенно прилипали к полу, и отодрать их можно было, только оставив на прокаленном холодом железе кожу с мозолями. Первое время после выхода литерных эшелонов из Омска офицеры еще совестились запаха собственного немытого тела, насквозь пропревших портянок и пытались соблюдать чистоту. Однако поезда Верховного правителя медленно, но неуклонно вкатывались в зиму, и трескучие морозы быстро парализовали работу умывальников и клозетов в классных вагонах. И тогда офицеры, оставив попытки ополаскивать лица и мыть ноги, махнули рукой на санитарию с гигиеной. И понемногу стали привыкать к тошнотворному «амбре». Портянки и обмотки, как и прежде, отдавали для стирки денщикам, стараясь не думать о том, каково бедным солдатикам полоскаться в ледяной воде. И какими словами те поминают при этом своих «отцов-командиров».

Правда, бриться все-таки приходилось регулярно: Верховный правитель Колчак был в этом отношении строг до невозможности. Попадешься ему на глаза небритым где-нибудь на полустанке, где он регулярно делал моцион вместе с мадам Тимиревой[72], – так в ее присутствии «отчистит», что, как говаривал есаул Енисейский, «и закусывать, братцы после этакой выволочки не требуется!».

Головной салон-вагон эшелона под литерой «В» занимал сам Верховный. В двух следующих вагонах размещался личный конвой адмирала. Остальные вагоны первоначально были отданы штабным офицерам, однако после страшной аварии под Татарской состав пришлось переформировать и прицепить после четвертого по счету вагона полтора десятка теплушек с золотом из разбитых вагонов эшелона «Д».

Штабные офицеры делили четвертый вагон с радистом Верховного правителя и чешскими легионерами, нахально подселившимися сюда после аварии. Наличие в вагоне радиоотделения с хрипящей, свистящей и завывающей на все голоса радиостанцией вызывало у офицеров непреходящее раздражение. А сожительство с чехами было хоть и обидным для русских, но все же интересным: можно было завсегда напроситься к иностранцам в гости и порасспрашивать их о довоенном житье-бытье в Европе и Австро-Венгрии. А то и сподобиться попробовать их традиционный напиток сливовицу – крепкую и непривычно-сладкую водку. Впрочем, чехи оказались людьми прижимистыми и вскоре стали делать вид, что не понимают целей визитов русских офицеров. А на прямые вопросы о сливовице улыбались, разводили руками и отрицательно качали головами: кончилась, братушка! Извини-подвинься…

Прибытие из Омска в Новониколаевск коренным образом изменило главенствующий статус Верховного правителя. Когда литерные поезда адмирала добрались до сибирской столицы, то уперлись тут в эшелоны чехословаков. На требование Колчака пропустить его литерные составы был получен едва прикрытый вежливостью категоричный отказ: легионеры в первую очередь давали зеленый свет на восток только своим эшелонам. Верховный правитель, будучи оторванным и от правительства, и от армии, фактически превратился в заложника чехов и словаков. Ничего поделать с этим было нельзя, и Верховный промаялся в Новониколаевске до 4 декабря, занимаясь вопросами обороны города от катящейся лавы красной армии.

В Новониколаевске свободные от дежурств офицеры озабоченно рыскали по сибирской столице в поисках продовольствия и спиртного. Пусть не «Смирновской» или «Шустовского» – не до жиру, как говорится. «Спиритус вини ректификати» тоже мог пригодиться в поездке, которая обещала быть черт знает какой долгой. Однако на местных рынках и толкучках на вопросы о спиртном либо отрицательно трясли головами, либо непомерно дорожились. Интерес спекулянтов могли пробудить разве что царские червончики и пятерки. Как будто личный конвой Верховного, охраняя увозимое от большевиков золото, купался в нем!

Правда, кое-кто из особо догадливых офицеров еще в Омске или Казани, участвуя в перегрузках «презренного металла» в вагоны и на пароходы, не торопился сдать полковому казначею выпавшие из разболтанных ящиков монетку-другую, а незаметно для прочих опускал царские червончики за голенища сапог. Иногда тяжелые ящики прямо-таки выскальзывали из натруженных рук и разбивались. Тогда офицеры, смущенно поглядывая друг на друга, торопливо запихивали монеты в карманы и подсумки.

Сия вольность, впрочем, была смертельно опасной. Пойманных на месте преступления расхитителей по приказу Верховного тут же расстреливали. Бывало и такое: выстроив офицеров в шеренгу, вдоль нее ходил со стеком в руке личный телохранитель адмирала, капитан Мержеевский. И, вглядываясь в лица господ офицеров, время от времени легонько стукал стеком по выпуклостям на карманах кителей. И когда в ответ слышался предательский звон, помощники Павла Франциевича молча выволакивали вора из строя, отводили в сторонку и, морщась, пристреливали.

После этаких безжалостных экзекуций те, кого «пронесло», спешили в сортир или просто за угол. А там, пугливо оглядываясь, высыпали подобранное золото прямо на землю, и, крестясь, спешили снова на люди.

Но не все. Было замечено, что многие офицеры в ту суматошную пору отчего-то вдруг озаботились состоянием своих сапог. Причем ремонтировали их сами, исключительно ночами, не доверяя денщикам. Разгадка была простой: люди мастерили в подкладочной коже голенищ кармашки для монет: и незаметно, и не зазвенят проклятые «николашки», хоть застучись по ним.

Вот эти-то, «особо догадливые», никогда не возвращались из отпусков в город с пустыми руками – они легко добывали и «Смирновскую, и «Шустовский», и простую рабоче-крестьянскую водку.

Будучи заняты решением спиртовых проблем, русские, как говорится, отстали от жизни, а когда вникли в ее сиюминутность, поделать было уже ничего нельзя: иностранные легионеры из добродушных и услужливых соседей по вагону, «братушек», незаметно превратились в начальников над русским воинством.

Впрочем, чехи со словаками и сами оказались в двусмысленном положении. Фронты Первой мировой они покинули давно, но ситуация театра военных действий и воля союзных правительств удерживали их в России. Уехать к себе на родину через германскую линию фронта они не могли. Предложенный большевистским правительством морской маршрут через Мурманск и Архангельск тоже был неприемлем: Балтику сторожили немецкие субмарины. Оставался единственный, почти через полсвета путь – до Владивостока, а далее морем. Через южные моря, до Франции, где пополнения с нетерпением поджидала измотанная боями французская армия. В условиях отступления Колчака и быстрого продвижения на восток Красной армии перед ними был нелегкий выбор: либо остаться в чужой стране и выступить на стороне белых, либо пойти на компромисс с красными и получить пропуск в Приморье. Руководством корпуса было принято решение в пользу компромисса.

Поскольку на фронт вернуть «братушек» большевики так и не смогли, то решили использовать чехов и словаков на охране железной дороги. Вот тут-то легионеры, не будучи дураками, весьма основательно изменили собственный статус – завладели подвижным составом на всем протяжении Великой железной дороги от Перми до Владивостока. На железнодорожной магистрали чехословаки, по-прежнему сохранявшие отмобилизованное, боевое состояние, представляли большую силу.

За Красноярском поезда Верховного правителя – уже не пять, а только два, его собственный и литерный эшелон «Д» с золотом – на две недели были опять задержаны чехами. Под видом охраны от нападения партизан они фактически взяли поезда Верховного под контроль, а его самого – под «вагонный» арест.

Для личного адмиральского конвоя не осталось секретом получение Колчаком телеграммы от французского генерала Жанена. Тот требовал оставаться на месте на неопределенное время – «до выяснения обстановки». А сия обстановка оказалась сложной и запутанной. И все кончилось тем, что 3 января 1920 г. Совет министров Сибирского правительства уведомил Колчака о необходимости отречения от власти и передачи полномочий Верховного правителя Деникину. Адмирал очутился в безысходном положении и был вынужден это требование выполнить, издав свой последний указ. Вся полнота военной и гражданской власти на всей территории Российской Восточной окраины была им передана – но не Деникину, как было указано, а атаману Григорию Семенову.

И литерные эшелоны потихоньку двинулись дальше, на восток.

Начальником команды ближней охраны Колчака состоял офицер чина не высокого, но известный и проверенный – поручик Ермохин. Он был участником Первой мировой, добровольцем антибольшевистских формирований князя Голицына. Генерал-лейтенант Дитерихс приметил толкового поручика еще на комендантской службе в Екатеринбурге, привлек его к охране места поиска и раскопок захоронения останков царской семьи. Когда Дитерихс стал Главкомом фронта, Ермохин получил под начало отряд его личной охраны. А после нешуточного конфликта Дитерихса с Колчаком команда Ермохина перешла под начало Верховного правителя и получила от него специальное поручение – охрану золота. Колчак самолично разъяснил поручику задачи и особенности предстоящих действий охранной команды в пути следования эшелонов Верховного правителя.

Подразделение поручика Ермохина на всем пути следования успешно охраняло поезд Верховного, вплоть до его ареста. Но и после этого Ермохин со своими солдатами и офицерами отказался подчиниться чехословацкой команде и разоружиться, и только после личного приказа Колчака полномочия все же сдал. Но оружие команда не сложила, и некоторое время продолжала выполнять охранные функции, только во внешнем кольце. Внутреннюю, непосредственную охрану стали нести чехи со словаками. И сразу же среди русских обитателей литерного пошли разговоры о том, что «братушки» начали серию хищений вверенного им золотого запаса империи.

Русскую команду это глубоко возмутило. И понемногу в головах русского конвоя начали копошиться нехорошие мысли: почему чехам можно, а им нет?! Жалованья, в конце концов, с самой осени не плачено… Впрочем, до станции Зима русские офицеры только присматривались к теплушкам с золотом, прикидывали варианты и строили планы.

А проклятые литерные пробирались на восток слишком медленно, делая в сутки не более 80–90 верст. Смотреть в окно было совершенно не на что, а желающих тяпнуть от тоски и неопределенности рюмаху-другую – хоть пруд пруди. Но русское «лекарство от скуки» было далеко не у всех, и это обстоятельство поделили офицерское сообщество на господ имущих и «господ шакалов». Последние только и высматривали, вынюхивали – не уловят ли их чуткие носы знакомый аромат «эликсира спасения»? На «шакалов» глядели с плохо скрываемым презрением – как, наверное, глядят всякие трудяги на бездельников-«стрекозлов», пропевших свое «лето».

* * *

– А не выпить ли нам, господа, водчонки? – зевнул с верхней полки только что проснувшийся штабс-капитан Волоков.

Штабс-капитан был из категории «шакалов». И предложение выпить водки исходило не от того, что где-то в углу его личного чемодана тяжело булькал «эликсир». Спрашивал Волоков просто так, на всякий случай – вдруг, пока он спал, кто-нибудь из товарищей-офицеров вспомнил про свой день ангела, либо памятную дату? И, вспомнив, полез в заветный чемодан или дорожный мешок.

Но – увы! Вопрос Волокова был гласом вопиющего в пустыне. К тому же от спущенных с верхней полки ног пробудившегося штабс-капитана понесло так, что другие офицеры, сидящие на нижней полке, враз поморщились и, не сговариваясь, отодвинулись подальше.

Спрыгнув со своей полки, Волоков с хрустом потянулся и еще раз, на всякий случай осведомился:

– Так что, господа, неужели все наши запасы живительной влаги иссякли? Ох, как жаль! А мне, как нарочно, обед сейчас снился! У родственника, архиерея. Обед, господа! Да какой – с подачей монастырских настоек! И до того гадостным оказалось реальное пробуждение, что… Эх!

– Волоков, вы бы сапоги надели, что ли, – буркнул из-за книги поручик Рейнварт. – Право, мы все тоже не хризантемами пахнем, но, уважая товарищей, сапог в купе хоть не снимаем!

Поглядев на поручика заплывшими глазами, Волоков не заорал, не потребовал незамедлительной сатисфакции – это было давно пройдено и изрядно всем надоело. Отделавшись многозначительным «ну-ну, господа чистоплюи!», он не спеша обулся, потопал сапогами в пол и без особых церемоний попросил господ офицеров сдвинуться, пустить его к окну.

А тут и пол вагона под ногами дрогнул, по составу из конца в конец залязгал металл вагонных сцепок. Поезд тронулся, вызвав всеобщий вздох облегчения.

Волоков повторил просьбу пустить его к окну. Поскольку за полузамерзшими стеклами ничего, кроме как нескончаемой снежной пелены, не было, его пустили.

Потаращившись в окно минут пять, Волоков – неизвестно для чего – спросил время, и, не получив ответа (у самого же часы в кармашке, что за издевательство!), снова прижался лбом к холодному стеклу, изредка моргая глазами. Потом, словно что-то вспомнив, сорвался с места и исчез за дверью радиоотделения.

Офицеры переглянулись: поведение Волокова нынче было несколько необычным.

– А изрядно мы нынче проехали без остановок, господа, – заметил кто-то из офицеров. – И стояли меньше часа – прямо диво дивное!

– Хоть едешь, хоть стоишь – какая разница? – столько лениво откликнулся другой. – Ни станций, ни даже паршивых разъездов… Оно, конечно, с другой стороны спокойнее: на станции иди караульных вдоль состава расставляй, да проверяй каждые десять минут. С докладом к начальнику смены бегай – по этакой-то погодке. Так что не грешите, господа! И вообще: чем дольше едем, тем дальше от краснозадых… Ну, вот, сглазил…

Вагон дернулся, заскрипели тормозные колодки, и поезд опять стал замедлять ход.

Хлопнула дверь радиоотделения, и в купе появился штабс-капитан Волоков. Лицо его прямо светилось – как у человека, получившего неожиданное приятное известие.

– Последние новости, господа! – объявил он. – Радист головного эшелона только что передал нашему, что перед станцией Тыреть еще одна партизанская диверсия! Пути разобраны на пятьдесят сажен, так что стоять будем часа три, не меньше. И за Тыретью диверсия! Так что разбирайте шинели, господа! Предлагаю немного прогуляться на свежем воздухе.

Офицеры снова переглянулись: Волоков нынче был сам на себя не похож! Как правило, его даже по хорошей погоде вытащить из вагона было невозможно. А тут… За окном метель, а он на прогулку зовет! Чудеса!

– Что это с вами, штабс-капитан? – насмешливо осведомился Рейнварт. – Никак секретная радиограмма от союзников получена, и вас представили к награде?

– Посмейтесь, посмейтесь, господа! – бормотал Волоков, поспешно натягивая поверх одних шаровар вторые. – Я погляжу, как вы будете смеяться, когда я изложу вам, господа, осенившую меня идею. Ну, что же вы сидите? Одевайтесь!

– Холодно там, – передернул плечами подпоручик Синицкий. – Метель! Давайте уж, здесь излагайте, Волоков…

– Синицкий, не пожалеете, Богом клянусь! Господа, здесь говорить никак не возможно! – Штабс-капитан многозначительно мотнул головой на плащ-палатку, отделяющую чешскую половину вагона. – Такая идея! Но один не справлюсь… И вы, Рейнварт, и вы, Рогулин, – все пойдемте!

Офицеры едва не хором фыркнули: в идею Волокова никто, разумеется не поверил – но в его голосе были такие звенящие нотки, что… Да и, действительно, засиделись…

Все шестеро офицеров потянулись за шинелями, башлыками. Посыпались шутки, кто-то рассмеялся:

– Ну, ведите, господин Сусанин! Покажите нам снежные окрестности…

– Сию минуту, господа, я только денщика с собой прихвачу. Эй, Соловейчик, а ну – подъем!

– Господи, денщик-то вам зачем, Волоков?

– Там, там всё там узнаете, господа! И вам настоятельно рекомендую денщиков своих прихватить. Боже, какой случай! Фортуна!

Офицеры и денщики спрыгнули с обледенелой подножки вагона и столпились у вагона, отворачиваясь от колючей поземки и кутая лица в башлыки.

– Прошу за мной! – Волоков полы шинели заткнул за ремень и, высоко поднимая ноги и матерясь, зашагал по сугробам к концу вагона.

На морозе энтузиазм у всех пропал, и офицеры, ругая себя за то, что «повелись» на очередную бредовую идею пустомели Волокова, все же побрели за ним, стараясь ступать след в след.

У полуразрушенной будки с каким-то железнодорожным инвентарем штабс-капитан остановился, жестом подозвал товарищей поближе.

– Кладу карты на стол, господа! – объявил он. – Только, чур, уговор: кто не захочет идти со мной – даст честное благородное слово, что не выдаст. Уговор?

Заинтригованные офицеры пожали плечами: это уже походило на заговор. Но скука, скука вагонная!

– Говорите скорее, Волоков! А то мы тут скоро околеем от холода…

– Господа офицеры, слушайте внимательно! Моя идея сложилась из нескольких составляющих, каким-то чудом сошедшихся в одной точке. Начну с его высокопревосходительства: как вы знаете, господин адмирал шлет союзникам одну отчаянную телеграмму за другой и получает оскорбительные ответы. Генерал Жанен и прочие высокие комиссары отказываются призвать чехов к порядку и обеспечить нашим эшелонам беспрепятственный путь. И в Иркутске неладно, господа: радист только что показал мне последние радиограммы оттуда. В городе восстание большевиков, а дивизия атамана Семенова, которому Верховный приказал навести в Иркутске порядок, встретила ожесточенное сопротивление. Лишенная огневой поддержки бронепоездов, она окопалась на подступах к городу. Тамошний эсэровский Политцентр требует от его высокопревосходительства немедленно сложить с себя полномочия Верховного правителя. А чехи? Вы и сами видите, что эта нерусская шваль на грани бунта! Они в открытую говорят, что им надоело возиться с адмиралом. Они рвутся в Приморье, к своим пароходам. Ну, не молчите же, господа! Не придумал же я все это! Ну?

– Погодите, господа! А Каппель со своими отборными частями? – подал голос другой офицер.

– Части Каппеля, следующие за нашими эшелонами вдоль железной дороги, безнадежно отстали, – мрачно вставил Рогулин. – У него тридцать тысяч отборных воинов, но они завязли в сибирских снегах. К тому же их продвижение сдерживают орды партизан. Они не поспеют к развязке! А если и успеют подойти, то предельно уставшие и измотанные кошмарным переходом через всю Сибирь!

– Америку вы нам не открыли, Волоков, – кивнул Синицкий. – Более того: ходят упорные разговоры о том, что союзники и чехи ведут в Иркутске тайные переговоры о передаче русского золота и его высокопревосходительства тамошним эсерам в обмен на паровозы и беспрепятственный и быстрый путь во Владивосток. Но что вы, собственно говоря, предлагаете, штабс-капитан?

– Терпение, господа! Я же говорю: у меня все сходится, как в волшебном сне! – Волоков повернулся к стоящим поодаль денщикам и окликнул своего. – Соловейчик, ко мне! На наше счастье, мой денщик – родом из этих краев! Если точнее – со станции Тыреть, куда мы совсем скоро приедем. Так, Соловейчик?

– Так точно, ваш-бродь!

– Так вот: уже через несколько часов, ближе к ночи, мы будем в этой самой Тырети. Там издавна добывают соль, и вся земля изрыта соляными шахтами… Какой глубины, Соловейчик?

– Разной, ваш-бродь. От трех до пяти саженей.

– От железнодорожной станции сии шахты далеко?

– И четверти версты не будет, ваш-бродь.

– Так, теперь пошел вон! Отойди, отойди, Соловейчик!

– Волоков, что за балаган вы тут устроили? – возмутился Рейнварт. – Какие соляные шахты? К чему вы клоните? Как хотите, господа, а я пошел в вагон!

– Не пожалеете, Рейнварт? Всего пару минут прошу, я уже дошел до сути.

Откашлявшись, Волоков начал загибать пальцы:

– Чехи как пить дать отдадут Верховного большевикам. Союзники и пальцем не пошевелят, когда увидят – какой прием нас ожидает в Иркутске. Золото, в итоге, тоже отберут большевики! За что же мы тут страдаем, господа офицеры? Денежного и вещевого довольствия который месяц не получаем, за спасибо мерзнем и к черту в зубы едем. Голодаем, мерзнем… Неужели мы не имеем права хоть на мизерную часть царского золотого запаса? Или вы полагаете, что эсеры с большевиками выплатят личному конвою адмирала долги по жалованью?

– Эва вы куда, Волоков! – присвистнул поручик Синицкий.

– Имеем право, и вы сами это знаете, господа! Вся закавыка в том, чтобы обеспечить себе будущее без риска, – заторопился Волоков. – С собой изъятые должки казны, к сожалению, не заберешь. Спрятать? Но куда? Земля в Сибири зимой такая, что ее только динамитом рвать! А динамит – это шум. Но у нас впереди Тыреть, а там – готовые дыры в земле, господа! Соляные шахты! Я лишь предлагаю взять то, что нам по праву причитается, и спрятать пару-тройку ящиков с золотишком в шахту. Потом, после того как всё закончится, вернемся за нашим трофеем!

Офицеры переглянулись, кое-то поморщился от столь откровенного предложения. Но в рассуждениях Волокова был резон, и никто его не оборвал, не пристыдил.

– Но вагоны же опломбированы, Волоков! Штабные уполномоченные целостность вагонов на каждой станции проверяют. И две линии караула ставится – наш и чешский. Как тут быть?

– Ну и что с того? С чехами, если на то пошло, я уже договорился. Сейчас прикажем денщикам набрать кирпичей из этих развалин. На открытой платформе между нашим вагоном и теплушками с золотом есть пустые снарядные ящики. Наберут солдатики пудиков пять-шесть кирпичей, уложат в эти ящики. Это – первый этап нашей операции. Когда эшелон придет в Тыреть, дожидаемся проверки пломб, после чего вскрываем вагон и меняем золото на кирпичи! Новая проверка покажет, что хоть пломбы и сорваны, но количество ящиков сходится. Все полторы тысячи ящиков, что в вагоне, проверять никто не будет: не до того, господа! Повесят новую пломбу – и дальше поедем.

– А как же все-таки с чехами? – не унимался Рогулин. – Нешто они дозволят нам этакую «экспроприацию» произвести?

– С «братушками» делиться придется. Они только рады будут: с пустыми руками на родину возвращаться они не намерены.

– «С пустыми»! – передразнил Рейнварт. – Ваши чехи, Волоков, Расеюшку и так пограбили – будь здоров! В их вагонах – я сам видел – и столовое серебро, и машинки швейные, и мануфактура тюками. А с золотом, господа, вообще подловато получается. Мы офицеры, царевы слуги, – и в грабители перекрашиваться? Уподобляться «братушкам» этим? Благодарю покорно! Отчизна нам, конечно, несколько задолжала, спору нет – но сей способ «расчета» и офицерская честь несовместимы!

– Погодите, Рейнварт! – перебили его. – Пусть Волоков до конца свой прожект раскроет. Штабс-капитан, а как быть на самой станции? Вдруг кто-то из местных увидит нашу возню? Мы уедем, а они достанут золото.

– Поселок далеко, в версте от самой станции, не меньше. Кто из местных подглядывать рискнет? Двойную цепь своей охраны поставим – все в наших руках, господа! Ну же, господа! Решайтесь! Переглядываетесь, как барышни-институтки, право слово!

– Полегче, господин штабс-капитан! – оборвал его Рейнварт. – Вы, Волоков, вольны делать что хотите – я буду молчать, раз уговор такой был. Даю в том честное слово офицера. Но сам на воровство, извините, не пойду! И вам, господа офицеры, не советую присягу забывать!

Повернувшись, он побрел к поезду.

Волоков лихорадочно всматривался в лица остальных. Офицеры, стараясь не глядеть друг на друга, вздыхали, с остервенением утаптывали снег – но пока за Рейнвартом никто не пошел. Штабс-капитан чувствовал, что его товарищам не хватает какого-то одного аргумента.

– Ну, дело ваше, господа! Как хотите – хотя лично я считаю, что наш Рейнварт – просто трусливая баба! Вот попомните мои слова: когда дело будет сделано – он быстро передумает, примазываться станет. А вот ему тогда! – И он свернул вслед внушительный кукиш с необыкновенно длинным, высунутым вперед большим пальцем.

Когда-то в гимназии и в кадетах он смешил этим кукишем товарищей: как они ни старались, такого длинного у них не получалось. Кукиш Волокова разрядил обстановку и сейчас. Офицеры заулыбались, кто-то хихикнул.

– Значит, делаем? – дожимал Волоков. – Тогда сейчас даем команду денщикам, пусть наберут кирпичей.

– Прямо не знаю, господа, – буркнул кто-то. – Не по-людски как-то… Хотя, с другой стороны, штабс-капитан прав: что толку с нашей присяги и офицерской чести, ежели в Иркутске всё одно золото эсеры либо большевики растащат?

Волоков хлопнул в ладоши:

– Ну, вот и ладушки! Соловейчик, набирай кирпичи!

У штабс-капитана отлегло от сердца: разговор с офицерами, которого он в глубине души боялся, закончился хорошо. Вот только Рейнварт… Волоков недобро посматривал на ушедшего к вагону поручика. Честного слова в таких случаях маловато бывает, подумал он. Ну, ничего: дай Бог главное дело провернуть – а с этим чистоплюем можно и позже разобраться! Пусть только эшелон минует Тыреть – и в сторону Тайги пойдет! Был человек – и не будет человека!

* * *

Окончательные переговоры с чехами Волоков взял на себя. Вернувшись в вагон и мало-мало отогревшись, он отправился на поиски капитана Войды, старшего офицера чехословацкого конвоя. Войда с прищуром поглядел на русского собеседника:

– Что ж, задумано неплохо. Я согласен. Но добычу пополам, господин штаб-капитан!

– Куда вам столько? Мы-то, господин капитан, свою долю на станции оставим. А вы? Под полки прятать будете? Думаете, большевики вас из Владивостока без обыска выпустят?

– Ale to je naprosto nic není, drahoušku![73] – процедил Войда. И, боясь быть непонятым, перевел. – У вас России в таких случаях говорят: не ваше собачье дело!

– А я в ваши дела и не лезу, – пошел на попятную Волоков. – Предупреждаю просто…

– Сами разберемся, – отрезал чех. – Значит, делаем так: в Тырети ваши люди срывают пломбу на вагоне № 286860[74], залезают внутрь и меняют золотые слитки в ящиках на кирпичи. Ящики с подменой вы переставляете куда-нибудь вглубь вагона. Ясно?

– Добро, – кивнул Волоков.

* * *

В Тыреть прибыли глухой ночью. На дебаркадере вокзала литерные эшелоны встречал один-единственный человек с фонарем и в огромном тулупе до пят. Оказалось, баба.

Волоков выскочил из вагона – и к ней:

– Слышь, милая, партизан не видать тут?

– Ездиют вооруженные люди, господин офицер. С вечера конные, человек с десяток проезжали. А кто такие – по нынешним временам опасно спрашивать.

– Понятно. А что за упряжка санная, бабонька?

– Моя лошаденка, ваш-бродь. На ней сюды приехала – чтобы ноги не бить, далече от станции живу.

– Это хорошо, что далеко. Вот что, милая; я у тебя лошадку с санями позаимствую на часок. Гробы с поезда снять надо…

Объехав подальше головные вагоны, где кое-где в окнах горел свет, Волоков подогнал сани к открытой платформе, где его в напряжении ждали подельники:

– Грузите ящики в сани, господа. И к теплушке. А мы с Соловейчиком пошли шахты искать.

Первую шахту в снежной целине нашли быстро – но она оказалась мелковата. Соловейчик, дрожа от страха и холода, брел по снегу медленно, светил во все стороны, вглядывался в сугробы, тыкал шестом. Нашли вторую яму, потом третью. Обвалив вниз с краев снег, посветили фонарем: сажени три с лишком, подходяще!

Волоков оглянулся на поезд: далековато все-таки! Если б не лошадь с санями…

– Соловейчик, остаешься здесь! Да не стой столбом, дурак, а тропку между ям для лошади натопчи, чтобы не провалилась. Я за грузом пошел.

К вагону подбежал, совсем запыхавшись.

– Нашел шахты! Нашел, братцы! А у вас что?

– Тихо ты! – прицыкнули на него. – От головного кто-то идет, не видишь? Лошадь бы убрать с глаз: похоже, Ермохину не спится. И от вагона подальше отойдите, штабс-капитан, а то ведь спросит: чего, мол, тут делаете?

Офицеры двинулись навстречу одинокой фигуре. Оказалось, и вправду Ермохин. Поручик всмотрелся в группу, держа руку на кобуре:

– А вам чего не спится, господа офицеры? Часовых расставили – и по вагонам!

– Да вот, не спится, господин поручик. Вышли прогуляться перед сном. Разрешите осведомиться: стоять-то долго будем?

– Насчет стоянки сведений пока нет, господа. Капитан Войда?

– Ano, poručíku![75]

– У вас все в порядке?

– Ano, poručíku!

– Ну-ну, – Ермохин зашагал вдоль вагонов в хвост состава.

– Унесло чертушку, – выдохнул Волоков. – Ну что, приступаем?

Откатили дверь вагона, начали принимать ящики.

Потоптавшись рядом, Волоков посветил в вагон фонарем. Изловчился и кое-как ухватил тяжелый мешок, лежащий с краю. Бросил его в отъезжающие сани.

Ящики в сверкающую стенами соляную шахту спускали долго, умаялись. Поручик Рогулин, военный сапер, сидел около ямы на корточках, прилаживал к стене ямы квадратный ящик с динамитом. Закончив, повернулся к товарищам:

– Господа, какое время отсрочки поставить? Тут максимум двадцать четыре часа. Меньше можно, больше нельзя…

– Ставь на всю катушку, – пропыхтел Волоков. – Черт знает, сколько простоим тут. А яму пока жердями накроем. Настелим и снежком засыплем. Мы богачи, господа!

Подтащив к краю ямы мешок, надрезал его, вытащил небольшую коробочку – в ней оказался какой-то чудной орден.

– Глядите, господа, орден какой-то. Никогда не видал такого – иностранный, что ли?

На него цыкнули: не отвлекайся, штабс-капитан! Помоги лучше…

Волоков спихнул мешок с орденами в яму, велел денщику вернуть бабе со станции лошадь с санями.

Вернулись в вагон уставшие, но довольные: дело сделано чисто, без лишнего шума. Волоков подул на озябшие ладони, потер их друг о друга.

– Ну, господа, как хотите, а такие дела насухую не завершаются, – объявил он. – Признавайтесь, у кого водочка осталась? Без обмывки, сами знаете, удачи не будет!

Помявшись, Синицкий махнул рукой: где наша не пропадала! Полез в дорожный мешок, достал фляжку, выставил на стол.

– Это и впрямь последняя, господа! – объявил он. – Берег на особый случай.

Шумно обрадовавшись, офицеры-заговорщики зазвенели стопками. Рейнварт сидел прямо, напряженно отвернувшись к окну. Пить он категорически отказался, и Волоков напомнил себе свое же обещание…

Утром, проснувшись, обнаружили, что литерный еще стоит. Переглянувшись, офицеры, не сговариваясь, стали одеваться: все хотели поглядеть, как выглядит их тайник при свете дня. Рейнверт, по-прежнему ни с кем не говоря, проводил группу презрительным взглядом.

Прогулявшись по дебаркадеру, поглядели в бинокль в сторону вчерашних своих «захоронений», но от искрящегося под первыми лучами солнца снега глаза слепли.

Около полудня вернулся ремонтный поезд-разведчик, командир которого доложил, что пути починены. Впрочем, это не давало никаких гарантий: партизаны обычно принимались за свои разрушительные дела сразу же, едва ремонтники уезжали.

Комендант эшелона «В» принял решение начать движение, выслав вперед «броневик». Едва тронулись, громыхнул взрыв – как раз там, где «заговорщики» вчера прятали ящики. Рогулин пожимал плечами: бывает, господа! Техника есть техника, могла и раньше сработать…

Обнаружив в кармане коробочку, Волоков принялся разглядывать извлеченный вчера из мешка орден. Формой его была стилизованная снежинка. В центре – сибирский герб с присоединенным к нему сверху гербом России. По краям «снежинки» можно было различить кедровые ветки с шишками, а под ними двух горностаев. В нижней части – головы мамонтов. На обратной стороне ордена была выдавлена проба высокопробного золота.

Награда пошла по рукам. Офицеры дивились: ничего подобного они раньше не видели. Волокову посоветовали сохранить награду как память.

– Непременно сохраню, – согласился штабс-капитан. – Настоящий раритет-с!

– И улика неопровержимая, – подал голос Рейнварт. – И не надо глядеть на меня волком, штабс-капитан! Я обещал молчать о вашем грязном поступке, но высказывать свое мнение в кругу посвященных мне никто не запретит!

Офицеры переглянулись: сказанное Волокову относилось и к ним.

Ближе к вечеру, дождавшись, когда Рейнварт пошел в вагонный клозет, Волоков скользнул следом. Догнав, предложил выйти в тамбур для серьезного разговора.

– Не о чем мне с вами разговаривать, господин штабс-капитан…

– Никак, боитесь, Рейнварт? – прищурился Волоков.

– Бояться вас? Много чести! Извольте, я за вами!

В холодном тамбуре Волоков попробовал ручку наружной двери – не заперта ли? Повернулся к поручику – тот, не ожидая для себя ничего хорошего, демонстративно расстегнул кобуру револьвера.

Волоков помедлил. У него, кроме штатного револьвера в кобуре, был приготовлен и лежал в кармане шароваров никелированный дамский «бульдог»[76]. Дрянь пистолетишка, пукалка – но на близком расстоянии смертелен, подумал Волоков. Вот только подпустит ли его Рйнварт близко? Заподозрил что-то, кобуру расстегнул… Как отвлечь-то?

Он сунул руку в карман – поручик напрягся, взялся за свой револьвер. Волоков медленно вытащил из кармана руку с добытым ночью орденом, подал Рейнварту коробочку:

– Почему вы, Рейнварт, считаете сие неопровержимой уликой? И уликой чего, позвольте осведомиться?

Поручик машинально взял коробочку, раскрыл и хмыкнул:

– Потому что этим орденом никого и никогда не награждали. Верховный приобщил эти награды Сибирского правительства к золотому запасу империи, чтобы в дальнейшем…

– Понятно, – поблагодарил Волоков и тут же выстрелил, прижав дуло «бульдога» прямо к груди собеседника.

Подхватил сползающее на пол тело, удержал. Свободной рукой открыл наружную дверь – в нее тут же ворвался жгучий морозный ветер. Волоков вытолкнул убитого в дверной проем, швырнул вслед и сослуживший службу пистолетик. Перекрестился – и тут же с сожалением вспомнил об ордене. Забавная вещица… Впрочем, черт с ним! Он начал закрывать тяжелую дверь и тут же увидел на заплеванном полу тамбура коробочку с орденом Сибирского правительства. Волоков мгновенно забыл о Рейнварте, живо поднял орден и вернулся на свое место…

Глава двенадцатая

Человек с литерного поезда

(Сибирь, станция Залари, 1920 год)

Ефим всегда, сколько себя помнил, спал чутко. Наверное, все таежные жители таковские, чуть смущенно объяснял он свою сторожкость тем, кто поражался его способности проснуться от малейшего шороха. Вот и сейчас он мгновенно открыл глаза, едва с пола донесся еле слышный стук потерянного мышью кедрового орешка. Скосил глаза – а на толстых плахах зимовья целый выводок зимних «постояльцев» суетится. Летом-то редко в людское жилище лесные мыши заглядывают, а зимой уж непременно: и тепло рядом с человеком, и с голоду не пропадешь.

Нахмурился Ефим, поморгал. К мышам, как и к прочим таежным соседям, он относился вполне добродушно. А под настроение и баловал иногда, оставляя на лавке край лепешки или кусочек картофелины, свиную шкурку. Но к своим припасам старый таежник относился строго, без скидки на аппетит хвостатых «постояльцев». Мука, крупы хранились в железных посудинах с плотными крышками. Что полегче – висело в мешочках на вбитых под невысоким потолком крючках. Туда «постояльцы» добраться никак не могли – где ж они орешком разжились?

Так и не найдя ответа на этот вопрос, Ефим снова прикрыл глаза, но уснул совсем ненадолго, пробудился со стоном и уже напрочь: приснился ему ломоть свежего пшеничного хлеба! Кому что, со смешком подумал он: мышам и орешек в радость, а человеку хлеб насущный подавай!

Сколько же не показывался Ефим в своем селе, сколько «куковал» на своей дальней заимке? Прикинул – и получилось, что аккурат со Дня святой великомученицы Варвары[77]. А нынче у нас что? Крещенский сочельник[78] – стало быть, больше месяца Ефим на заимке пробыл. И еще бы не пошел в деревню, если б не этот приснившийся ломоть.

Он долго лежал с открытыми глазами, живо представлял себе свежий хлеб на белой крахмальной скатерке – пахучий, ноздреватый. А рядом с ним – добрый шмат соленого сала с мясными прожилками. Лепешки-то Ефим на своей печурке в заимке пек, кулеш варил по потребности, но порой, как вот нынче, хотелось ему не лесного, а деревенского. К тому же и патроны с картечью у него кончались – а в тайге мало ли какой случай! И небеса, говорят, нынче ночью открываются – вот он и попросит у них чего-нибудь этакого…

Решено – стало быть, надо делать! Долго не думая, Ефим сполз с лежанки, без суеты собрался в дорогу. Подумав, захватил с собой не старенький дробовик, а винтовку со снайперской оптикой, выменянную после японской войны у возвращающихся с фронта солдат за самогон и десяток беличьих шкур. Очень он этой винтовкой дорожил, приловчился стрелять, глядя в навинченную поверх ствола трубочку со стеклышками. Даже регулировать прицел научился – вовсе не дураком был Ефим! И выменять у него ту винтовку дружки-охотники пытались, и купить – большие деньги давали! Красный уполномоченный и вовсе хотел ее конфисковать, потрясая каким-то питерским мандатом, – никому не поддался Ефим, винтовку сохранил. И всякий раз, наведываясь с заимки в родные Залари, от греха прятал винтарь в дупло трухлявого ясеня, еще не доходя до чугунки, за которой раскинулось село.

Прицепил он к катанкам широкие охотничьи лыжи, подбитые мехом с ног косули, привязал к поясу снегоступы. В мешочке черствая лепешка и немного вяленой медвежатины – а куда больше? Задолго до темноты рассчитывал Ефим добраться до Заларей. Дверь заимки поленом подпер – и в путь-дорогу.

Он любил тайгу во всякое время года, и не променял бы ее ни на один городской пейзаж. Весной Ефим мог на четверть часа замереть в молодом кедраче, рассматривая и нюхая набухшие почки на молодых деревьях, истово вдыхая острый запах влажной земли, начинающей освобождаться от снежного панциря. А еще весной тайга наполнялась густым ревом сохатых, ищущих подруг.

Летом тайга нравилась ему густым ароматом неяркого разнотравья и звонким цокотом невидимых с земли белок и бурундуков. Но если мелким лесным зверькам в вершинах было просторно, то у подножья лесных великанов порой и пешему не пройти. По берегам таежных ручьев – густая кочковатая чаща. Ветви и стволы переплелись, в болотцах дна нет – оступился, и засосет человека без следа.

Осенью тайга словно замирает, тревожно посвистывает ветром в вершинах деревьев, грозно трещит сухостоем под напорами бурь. Под низким солнцем сияют, словно предупреждая о скором наступлении поры зимнего безмолвия, снежные верхушки далеких гор. У земли по утрам клубится легкая дымка.

А зимой… Снежно-белая, в многочисленных синеватых ямках, разбегающихся по полянкам следов лесного зверья, тайга торжественна и молчалива, она хранит свою великую тайну. Вершины сопок слепят глаза первозданной белизной на фоне безбрежного таежного моря.

Ходко поспешает в село Ефим, подгоняет его видение свежей краюхи хлеба. Даже запах, кажется, чует. И чтобы отогнать то видение, размышляет старый охотник обо всем на свете. Вот первые здешние обитатели – откуда они взялись, почему именно тут осели?

О первых людях на здешних просторах Ефим от своего отца слышал. А тот – от своего, первопроходца начала XVIII столетия. И с севера и с юга сюда пришли вольные крестьяне и молодые казачьи семьи. Место для будущего поселка и удобное, и красивое приглядели – на левом, северном берегу реки Заларинки. От нее же и название поселка получилось.

Во второй половине XVIII века началась прокладка Московского тракта, и село стало местом для водворения как политических, так и уголовных ссыльных. В начале следующего века через бывший полуэтап[79] стали тянуть самых длинную в мире железную дорогу из Москвы и Петербурга до самого Великого океана. Село стало станцией Заларье, и стали бегать по той железной дороге домики на колесах.

Запуск Транссиба положил начало и «великому перемещению народов» из Европейской России в Сибирь и на Дальний Восток. Люди уезжали со своей перенаселенной родины тысячами – селами, улицами и целыми деревнями. Аграрная реформа царского министра Столыпина проходила успешно, а пахотных земель в Заларинской волости хватало на всех.

Это время Ефим хорошо помнил уже не с чужих слов. На его глазах пришлые украинцы, белорусы, чуваши, татары, мордва и прочие обретали в Заларях новую родину.

* * *

Солнце над бескрайней тайгой уже высоконько поднялось, когда Ефим решил сделать короткую остановку: дыхалка к старости выносливее не становилось, поберечь ее на морозе требовалось.

Для отдыха выбрал на краю полянки поваленное дерево, соорудил в затишке возле него небольшой костерок – чтобы не просто так сидеть. Набил снегом жестяную кружку, сунул в огонь. Когда растаявший снег, превратившись в воду, закипел, бросил в кружку щепоть чая, добавил из кисета трав и корешков. Жуя полоску вяленого мяса и запивая из кружки, Ефим продолжил свои размышления.

До Столыпинской реформы Заларье вело неспешный и неповоротливый образ жизни. Мужики на тракте занимались если не извозом, то землепашеством. Казенные подряды на работы на строительстве чугунки почти не разбудили старый тракт. А вот пришлый люд – разбудил!

У крестьян-переселенцев на руках были денежные ссуды Переселенческого управления: казна поддерживала их живыми деньгами. Они приезжали в Тыреть и Залари, где их встречал расторопный чиновник Переселенческого управления. Новым заларинцам требовались лошади, коровы, продукты, керосин, мыло, соль, инвентарь, семена. Все это было необходимо для их оседания на новом месте. И вот тут-то на «сцене» появлялись ушлые люди, которые могли обеспечить переселенцев всем необходимым.

Ефим выплеснул из кружки чайную гущу, фыркнул: как говаривали на митингах наезжавшие в Залари агитаторы, в селе возникла интересная историческая диалектика: переселенцы создали предпосылки для появления купечества. Появились купцы – и изменили все село, обитатели которого исстари занималось извозом, почтовой гоньбой и жили в небольших низких домишках с двускатными крышами. «Лавочники», как их называли местные, своими домами продолжили село, удлинили Трактовую улицу. Да и сами дома состоятельных хозяев были уже двухэтажными, имели мезонины, балкончики. Селились «лавочники» тоже обособленно – на улице, получившей наименование Купеческой. Именно по этой улице ранним утром ветер разносил неповторимый запах печеного хлеба – то пекла калачи привезенная в Залари богатым купцом Гавриилом Курсановым кухарка Зоя! Тесто для них Зоя заводила с большим запасом и угощала свежим хлебом всех соседей…

С досады Ефим аж сплюнул: мыслитель чертов, старая кочерыжка! Отвлекся от хлебной темы, называется! Охотник затоптал костерок, приладил лыжи и двинулся дальше.

Еще несколько часов Ефим шел по глубокому, нетронутому снегу. Тайга ближе к людскому жилью редела, вековые кедрачи отступали назад, а вместо них попадались все больше осины, молодая поросль и кустарники. Вот и на нахоженную тропинку к деревне вышел Ефим. Пролегала та тропка, как он знал, через железнодорожную колею. И когда до чугунки с версту оставалось, услыхал Ефим паровозный гудок.

Присмотрелся – так и есть, поезд. Даже не один, а два сразу. Впереди первого паровоза – открытая платформа с солдатами, за локомотивом – три броневагона с пушками и пулеметными гнездами, а за ними несколько классных «господских» вагонов и теплушки. Второй состав отличался от первого только тем, что охранной платформы впереди паровоза не имел.

Давно уже этаких поездов не видел Ефим. Он встал за мощный кедрач, с прицельной трубки винтовки колпачки снял. Не стрелять изготовился, боже упаси, рассмотреть двойную железнодорожную диковину хотел поближе.

* * *

Когда после завершения строительства Транссиба по двойной колее побежали в обе стороны «домики на колесах», всякое прибытие вызывало в Заларях немалый ажиотаж. Первой, заслышав трубный рев приближающегося локомотива, к дебаркадеру подлетала местная ребятня. Да что там ребятня!

Заларинские молодки и вдовушки одна за другой вытаскивали из заветных сундуков самое нарядное и всегда находили повод пройтись по дебаркадеру станции, искоса бросая взгляды на нарядных людей, бегающих с чайниками от вагонов к местной водогрейне. Офицеры, молодцевато разминающие у классных вагонов ноги в сверкающих сапогах, курили длинные ароматные папиросы и иной раз отпускали вслед местным красавицам такие двусмысленные комплименты, что стыд и срам! Красавицы, презрительно фыркая, не слишком торопливо покидали дебаркадер, делая вид, что сказанное никак к ним не относится. Но на следующий день, поглядев на ходики, снова доставали из сундуков заветное. А иногда даже пытались придать материнским да бабкиным нарядам современный, подсмотренный на «вагонных» барышнях вид.

Когда началась война с Японией, поезда стали ходить через Залари гораздо чаще, до десятка и более составов за сутки. Но вагончики через станцию катились большей частью уже не классные. Паровозы везли в теплушках-телятниках хмурых солдат, а на открытых платформах – пушки с длинными стволами. Барышень под кисейными зонтиками вдоль тех вагонов во время стоянки видно не было.

В обратном направлении, сначала реже, а позже едва не по несколько в сутки, проходили санитарные поезда. Раненые солдаты страшно кричали, их было слышно даже через двойные зеркальные стекла «летучек». А теми, кто молчал, санитары порой пополняли маленькое заларинское кладбище…

Когда война с японцами закончилась, с востока на запад снова в массовом порядке потянулись эшелоны – теперь уже с солдатами, которые выжили и возвращались домой. Те солдаты пели и пытались «подкатываться» к заларинским молодкам. Потом где-то далеко на западе началась новая война, теперь уже с германцами. И для нескольких десятков молодых заларинских мужиков власти подали порожние теплушки: извольте защищать царя и отечество, господа сибиряки!

Мужиков увозили большей частью безвозвратно. А как-то раз станционный телеграфист Трофим и вовсе озадачил все село непонятной новостью: царь, Богом данный, то ли сам отрекся от престола, то ли свергли его какие-то революционеры. Думали-гадали люди – что ж теперь будет-то? Ничего толком придумать не смогли, но местные купцы – три брата Курсановых и прочий торговый люд, попроще – часть своих магазинов в селе позакрывали, а красный товар[80] с керосином и спичками и вовсе с прилавков убрали – предусмотрительные были люди, ничего не скажешь! Проходящие же поезда на время из Заларей сгинули – будто нашли люди иную дорогу из европейского центра России к Великому океану…

Помаленьку составы снова начали через Залари бегать, только теперь уже совсем коротенькие: два, много три вагона с паровозом. И народ в них ездил уж не тот, что прежде. Приезжали сюда агитаторы, собирали митинги, заманивали деревенскую молодежь – кого в красные дружины, кого в белую гвардию, либо в анархисты. И о событиях в далеком Петербурге приезжие рассказывали по-разному – кто с гордостью, кто с гневом.

В 1918 году в Залари прибыл целый такой состав, украшенный красными флагами. Приехали на нем злые солдаты с немецкого фронта и невиданные раньше в Заларях матросы в полосатых тонких фуфайках и широченных штанах-клешах. Как водится, собрали сельчан на митинг и объявили село советским, то бишь красным. Оставив в селе с пяток уполномоченных новой властью, агитэшелон укатил дальше, а уполномоченные принялись эту самую новую власть в Заларях устанавливать. Фабрики рабочим постановила новая власть отдать, а землю – крестьянам.

Самой крупной «фабрикой» в Заларях было товарищество «Керосин». Его владельцы, баргузинский купец 1-й гильдии Фризер и иркутянин Писаревский в свое время построили резервуары, перегонную станцию и пару бараков для хранения порожних бочек. С ними-то как? – поинтересовались заларинцы. Гоните буржуазию, посоветовали красные агитаторы.

Эва, сказанули – «гоните»! Ежегодно через Залари проходило до 20 тыщ пудов горючей жидкости на 15 тыщ рубликов. Торговля керосином приносила владельцам товарищества прибыль до 3 тысяч рублей в год. Но и хозяева тратили на управляющего, служащих, приказчиков, грузчиков, бондарей и караульных около 1000 рублей. Погони их – кто платить-то мужикам станет? Самим себе платить? Ну-ну…

А с землей и вовсе что-то напутали приезжие агитаторы. Помещиков в Заларях сроду не было. Каждый тут занимался своим делом: охотники пушнину промышляли в тайге, лесозаготовители лес рубили, способные к крестьянскому труду отвоевывали у тайги клинья и высаживали рожь да пшеничку – ровно столько, сколько надо было для прокорма своих семейств.

Так что с колхозом у новых уполномоченных ничего не получилось, как они ни бились. Наверное, придумали потом этот колхоз для иркутского начальства, а продразверстку и продналог ходили собирать по дворам, чуть ли не Христа ради. Сельчане-крестьяне по натуре были люди добродушными, ежели не сказать – с ленцой. Ну, требует новая власть хлеб для голодных – забирайте лишку, ежели найдете. Искали агитаторы хлеб старательно, под ухмылки хозяев. Зерновые припасы-то не в деревенских дворах, а в тайге, на глухих заимках прятать научились.

Организовали агитаторы вместо колхоза в Заларях коммуну – но и та недолго прожила. Неспособные к крестьянскому труду коммунары-беженцы запалили двух реквизированных середняцких коней, ополовинили коровье стадо из четырех голов. После этого половина коммунаров разбежалась, а тех, кто остался, расстреляли приехавшие в Залари чешские легионеры и белая власть.

Покрутил головой Ефим, вспомнив про чешское нашествие. Эшелоны с иностранными легионерами шли через Залари днем и ночью, всю осень и зиму 1919 года. Железнодорожную зону отчуждения чехи объявили своей подконтрольной территорией и установили вдоль чугунки свою власть. Два эшелона с легионерами для поддержания этой власти в тупике на станции и посейчас стоят – но тоже в сторону Владивостока поглядывают. Тем более что банда Кости Замащикова начинает чехов и белых «пощипывать».

* * *

Повел стволом винтовки вдоль второго состава Ефим и вдруг увидел через оптику, как в «господском» вагоне на ходу дверь отворилась. Что там делалось – рассмотреть Ефим не успел, запотела трубка прицела не вовремя. А пока варежку скинул, пальцем протер стеклышки – только и успел увидеть, как из вагона вывалился, взмахнув руками, человек. И померещился еще Ефиму клубок дыма, какой из оружия вылетает при выстреле. После этого дверь вагона закрылась.

Сторожкий инстинкт таежного жителя отучил Ефима не совать нос в чужие дела. Тем паче – чужие дела чужих проезжих людей. Они уедут, а ты с ихними бедами останешься, подсказывал тот инстинкт. Но жил в старом охотнике и еще один инстинкт: не по-таежному было мимо гибнущей христианской души пройти. Тем более что в ясных стеклышках прицела мелькнули тени одичавших псов. Тех война приучила к тому, что грохочущие «домики» на колесах с голоду помереть не дадут.

Неладное дело, подумал Ефим. Колпачками оптику прикрыл, винтовку за плечо закинул и побежал длинным стелющимся шагом в ту сторону, где человек с поезда свалился. И куда уже устремилась голодная и безжалостная собачья стая.

Холмистая местность и длинные высокие гряды наметенного последней метелью снега долго не давали Ефиму увидеть бедолагу. Вроде послышались ему короткие, быстро гаснущие в морозном воздухе револьверные хлопки, но скрип снега под лыжами и собственное дыхание не давали толком разобрать. А когда поднялся на последний бугор, отделяющий его от насыпи, то увиденное заставило его поспешно сорвать с плеча винтовку. Слабо барахтающийся в снежном крошеве человек, ухватив револьвер за ствол – должно, патроны кончились, – пытался отбиться от окружившей его стаи лютых голодных тварей.

На таком расстоянии целиться Ефиму и не надо было. Два раза сердито кашлянула винтовка, и два пса ткнулись мордами в снег. Остальные с воем, увязая в сугробах по уши, рванули в сторону густого ельника.

Сброшенный с поезда офицер был ранен – под разодранным кителем вся правая половина груди в крови. Уронив бесполезный револьвер в снег, он при виде неожиданной помощи потерял сознание и затих.

Ефим на бегу скинул лыжи, перевел дыхание. Сунул палец под рубашку офицера, рванул, осмотрел рану, покачал головой. Повезло бедолаге: стреляли в него, видать, в упор, и не учел злодей, что человечья грудина не всякой пистолетной пуле поддается. Ударившись о кость, легкая пуля меняет порой траекторию и, «пропахав» кожу, уходит вдоль ребер.

Однако раненому грозила другая беда: на этаком морозище он был практически раздет – распахнутый китель, белая сорочка под ним, армейские брюки да тонкие сапоги-хромачи.

– Кто ж тебя так, мил человек? – бормотал Ефим, торопливо скидывая короткий охотничий тулупчик, под которым у него была меховая поддевка и вязаная кофта под «горлышко». Содрал кофту и стал приподнимать тело, целя офицерской головой в широкий ворот, – и тут услышал глухой стон.

– Тихо, тихо, потерпи, мил человек, – зашептал Ефим. – Рана твоя совсем пустяковая… Ох ты господи!

Сдвинув тело, он сразу увидел окровавленный короткий деревянный полуверстовой столбик. Левая нога раненого выше колена была согнута в неестественном положении. Ефим попытался выпрямить ногу, но ладонь сразу наткнулась на что-то острое и мокрое.

– Так ты, мил человек, еще и ногой столбик «поймал», – сразу понял Ефим. – И перелом-то открытый…

Под шапкой у него сразу стало жарко: хоть и не был с медициной знаком старый охотник, а знал, что если получил человек открытый перелом в этаком месте – не жилец он на этом свете. А если и жилец – то «култыхать» бедолаге на костылях до гробовой доски.

Ефим надел на раненого кофту – мешком, не стараясь попасть руками в рукава. Завернул тело в тулупчик, а сам поспешил к ельнику. Нарубил длинных лап для волокуши, уложил на нее свою «добычу», не забыв стянуть потуже тулупчик на теле. Крякнул, «впрягся» в волокушу и единым духом втащил ее на вершину насыпи, на рельсы. Отсюда и деревня была как на ладони – полверсты, не более. Дымила потихоньку трубами, между изб сновали далекие фигурки людей.

Ефима без кофты и тулупчика сразу «приласкал» ледяной ветерок. Слава богу, что его изба, вторая с ближнего краю села, была совсем близко. Приметив на насыпи место поудобнее, свез он волокушу на наезженную колею, скинул с ног снегоступы и припустил, как мог, с тяжелой поклажей.

– С добычей тебя, Ефимушка! – окликнула его соседка, баба Настя, оценив глазами объемистый куль на волокуше. – Живешь бирюком на своей заимке неделями, суседи и не знают – то ли жив ты там, то ли шатун[81] тебя задрал… Кабана, никак, укараулил?

Не отвечая, Ефим поддал ходу, и только у крыльца своей избенки перевел дух.

На двери в Заларях сроду замков не вешали, колышком только подпирали, если хозяин уходил. Отбросив ногой колышек, Ефим с силой рванул заметенную по колено дверь, подхватил раненого офицера на руки и занес в выстывшую избу.

– Ничего, ничего, дома мы с тобой уже! Ты уж потерпи, мил человек, – бормотал он, укладывая куль с телом на широкую лавку.

И принялся хлопотать по дому.

Береста и загодя припасенные сухие полешки были на месте. Ефим чиркнул кресалом, и первая же искра удачно угодила в комочек сухого мха. Там и береста занялась.

Через час – баня в избе будет, прикинул он.

Прежде чем начать обихаживать свою «добычу», Ефим выскочил во двор, метнулся к калитке: так и есть! Бабка Настя, удивленная неприветливостью соседа, все еще стояла у калитки.

– Настька, слышь: сделай милость, сбегай до фершала! Срочно он мне требуется! Раненого я из лесу приволок: боюсь, не жилец. Да не болтай кому попало, слышь! – уже вслед припустившей мелкой рысью бабке крикнул Ефим.

Прихватив охапку поленьев, снова кинулся в избу. Подбросил дровишек в топку. Теперь можно и офицером заняться.

Размотал на нем свою одежку, рубашку с порванным кителем срезал. Брюки-галифе добрые, целыми оказались – пожалел, хоть и в крови вся штанина левая, не стал резать. Стянул галифе вслед за сапогами, исподнее на раненом пока оставил.

Скоро по заиндевевшим бревнам избы побежали талые ручейки. Ефим мимоходом поддернул гирьку на ходиках, встал посреди избы, держась за бороду и соображая – чего бы еще сделать? Ага, баньку истопить. Раненому ежели не понадобится – самому попозже попариться…

Затопил баню, и, уже возвращаясь в избу, столкнулся с прибывшим наконец-то фельдшером по кличке Варнак. Кликали так сухонького и безобидного мужичонку в Заларях больше в насмешку: на каторжанина-злодея фельдшер Федор никак не походил, хоть и имел, как говорили, каторжанское прошлое. За спиной Варнака маячила вездесущая, страсть как любопытная бабка Настя. Хотел ее шугнуть Ефим, да прикусил язык: мысль одна появилась.

– Здравствуйте вам! – поклонился фельдшер. – Говорят, у вас раненый?

Следом за Ефимом Федор шагнул в избу, следом шмыгнула и бабка, присела молча у порога, тихонько вздохнула и перекрестилась: авось, не погонят!

Фельдшер сам распеленал раненого, при виде кровоточащей раны на его груди поначалу нахмурился, потом наклонился к раненому и просветлел лицом:

– Ефим, если не ошибаюсь? Повезло вашему раненому, – фельдшер легко выковырял застрявшую под кожей пулю, покрутил ее перед глазами. – Кто он, Ефим? На красного комиссара не похож. Мундир вроде белогвардейский? Если не секрет, конечно…

– А я не спрашивал, – буркнул Ефим. – С поезда его выкинули, это видел. И эта рана пустяковая, знаю. Промыть самогоном, тряпицу с кипяченым медом наложить – как на собаке заживет! Ты, Федя, на ногу евонную погляди. Вот где страсть господня!

Фельдшер приподнял тулуп, которым Ефим накрыл своего «гостя». Заглянул под разрезанную штанину кальсон и присвистнул:

– Мать моя женщина… Это… Хм… Боюсь, Ефим, открытый перелом бедренной кости уже не по фельдшерской части. Такие раны в городских больницах лечат, маститые доктора! – Он осторожно коснулся искривленной ноги. – Гляди-ка, и на груди гематома изрядная! Кровь горлом не шла у него?

– Да вроде нет…

– И на том спасибо, конечно, – Федор чуть не до локтя сунул руку в карман тулупа, выудил оттуда бутылку с фабричной этикеткой. – Если не побрезгуете, конечно… Мои пациенты в Заларях отчего-то полагают, что фельдшеру без бутылки никак нельзя… Впрочем, у народа больше нечем медицинские услуги оплатить… Ефим, вы возьмите бутылку – рану лучше чистой водкою промывать, гхм…

– И что, Федя, совсем ничего для бедолаги сделать нельзя? – вздохнул Ефим.

– В Иркутске, может, и помогли бы. Только как вы его туда, извините, доставите? И там, я слышал, советская власть. Его и лечить не станут – к стене приставят и шлепнут, как классового врага!

Фельдшер встал.

– Погоди, Федя! – попросил Ефим. – Нешто нельзя ногу как-то выправить? Может, в баньке распарим, да и выправим?

– Легко сказать «выправим», – хмыкнул фельдшер. – Будь перелом закрытый – слова бы не сказал. А так…Это все ж не телега – человечий организм! Впрочем, можно попробовать… Вот что, Ефим: я сейчас за инструментом сбегаю и вернусь. Хотя, впрочем, какой там инструмент? Два скальпеля затупленных, да пила… Ножик острый есть, Ефим? Вот и отлично: пока я туда-сюда, прокипятите его как следует.

Вслед за фельдшером встала и бабка Настя. Однако Ефим задержал:

– Настасья, ты вот что… Помощь мне твоя требуется, – решительно начал Ефим. – Щас шкурок тебе дам – есть у меня беличьи, пара соболюшек… Сходи, сдай заготовителю. И купи у кого-нито меду. Самогонки… А самое главное – к ведьмачке, прежде заготовителя, зайди. Как ее – Макариха, что ли? Однова соболька ей отдай – попроси трав каких-нибудь, кои она в тайге собирает с весны до снега. Люди баили, что в прошлом годе она Ваньку Мохначева травами своими пользовала, когда ему из самострела плечо прострелило.

– Поняла, Ефимушка. Поняла, бегу…

– Погоди, старая, дослушай поперву, а потом уж беги! – рявкнул охотник. – Я говорю: одну шкурку дай, а второго соболька тока покажи, посули отдать, коли раненый на ноги подымется. Поняла? Макариха баба жадная, а под соболька дрянцо не подсунет! И сама возвертайся, за ради бога! Поможешь нам с Варна… С Федором, то исть, ногу бедолаге починять!

* * *

Трудно сказать – то ли Николай-угодник помог, то ли лекарское мастерство фельдшера Федора, то ли травы и корешки Макарихи – но раненый офицер, пометавшись несколько дней в лихорадке, пошел на поправку. Через неделю открыл глаза, попросил пить. Через две недели стали шевелиться у него пальцы искалеченной ноги. Потом, через боль и крик, начала левая нога сгибаться в колене. Ефим выстругал пару костылей и стал, по совету Варнака, заставлять больного ходить по двору.

Так и зима незаметно проскочила, весна отзвенела звонкими ручьями, отцвела неяркими сибирскими цветами. А с наступлением лета Ефим, по наущению того же фельдшера, купил своему пациенту в заларинском «Красном магазине» купца Кирсанова единственный велосипед, украшавший главную витрину лавки едва ли не с японской войны. Велосипед починили, отчистили от ржавчины, смазали, и, смущенный всеобщим вниманием офицер, на радость поселковым собакам и мальчишкам, стал потихоньку ездить по окраинам Заларей, разрабатывая ногу и укрепляя поясницу.

Ефим никогда ни о чем не расспрашивал своего подопечного – кто он, откуда, какой «масти» – белой или красной. Поручика такое деланое безразличие явно задевало, и однажды он решился на откровенный разговор:

– Ефим, а почему ты никогда ни о чем меня не спрашиваешь? Сколько сил на меня потратил, от смерти спас, на ноги поставил. А я сам тебе не интересен?

Ефим усмехнулся:

– А я, Вадим, о тебе и так все знаю…

– Откуда?

– Ну, коли интересно, – охотник встал, достал из-за образа Николая-угодника клочок бумаги. – Ну, слушай тогда: ты когда в беспамятстве пребывал, да кричал во сне невесть что, я ради интереса записывать за тобой стал. Сначала – бессмыслицу всякую, словеса отдельные. Потом гляжу – что-то составляется. А ты еще отвечал иногда – когда тебя спрашивали. И вот, родились тогда у меня «Жития Вадима-страстотерпца! Так я назвал тебя, извини, коли не по нраву…

– Ты что, серьезно, дед? А ну-ка, дай прочесть!

«Страстотерпец» нетерпеливо взял бумажку, поправил керосиновую лампу и стал читать:

Житие Вадима-страстотерпца, писанное с его слов Ефимом Серафимовичем Павловым, православным.

Родился в столице расейской, городе Санкт-Питербурхе, в семье отставного майора Рейнварта и дворянской дочери Екатерины. Закончил 6 классов гимназии и был опосля отдании в кадеты. Выпущен был фельдфебелем и сразу попал на Австро-германский фронт. Был представлен к чину поручика за храбрость. Попал в плен. Три раза бежал из плена, ловили. Четвертый раз удачно сбёг. Попал в Питербурх после отречения царя Николая от престола. Вместе с товарищем уехал в Саратов, потом в Омск, там же был мобилизован в Белое движение. Служил у Каппеля, попал в Казань, где было найдено сокровище Империи Российской. Был рекомендован в адъютанты генерала Борисова. Осенью 1918 года был призван конвоировать золото Российской империи вместе с поездом Верховного правителя генерала-адмирала Колчака. Выступил против сговора офицеров охраны, желавших похитить часть золота и был при сем тяжко ранен штабс-капитаном Волоковым. Аминь!

– И все это я в бреду выболтал? – недоверчиво переспросил Рейнварт.

– Ну, не в один день: я же тебе говорю, что по словечку-два иной раз в вечер записывал. А ты что ж – и не помнишь ничего про ссору с этим… С Волоковым?

Поручик взялся за виски, скривился, потряс головой:

– Родителей смутно припоминаю… Фронтовые окопы – уже лучше помню… Лица ребячьи иногда мелькают – наверное, товарищи по кадетскому корпусу… Вагон иногда снится – холод, запах портянок и пота… А вот Волокова и прочую команду – извини, не припоминаю – как отрезало!

– Вадим, ты не переживай! На том свете, считай, побывал, да вывернулся, слава богу! И память отшибленная вернется, попомни мое слово! Время для этого нужно, Вадим!

– И что ж мне у вас в Заларях – так и прозябать?

– А чем тебе тут плохо? И куда ты пойдешь? По всей чугунке, хоть вправо, хоть влево – советская власть. Твое Белое движение, ежели где и осталось в Расее, так на лисапеде туды не доехать.

В другой раз Рейнварт допытывался: почему его, беляка, местные красные власти не трогают?

– А потому и не трогает, что я тебя пострадавшим от беляков представил нашему уполномоченному. И – сочувствующим новой власти!

– Ну, Ефим, это уже чересчур! Пострадавшим – еще так-сяк! Но сочувствующим…

– Вот чудак! Ты хочешь, чтобы заларинский уполномоченный тебя заарестовал и чекистам в Иркутск депешу отбил? Слава богу, пьющий у нас уполномоченный. Не просыхает, можно сказать. Ну, я тебя и представил как сочувствующего. А еще маленько того… Контуженного после ранения. Поручился я за тебя, Вадим. Я и Федя-Варнак бумаги написали властям, что ручаемся за тебя, мол…

Рейнварт поднял брови: какой такой Варнак? Ну, Ефим ему про фельдшера и объяснил.

Пролетело лето 1920 года, осень щедро покрасила тайгу вокруг Заларей, не жалея золота и багрянца. Вадим Рейнварт как-то прикатил на своем лисапеде к дому Ефима сам не свой. Рассказал про нежданную встречу с деревенской молодкой Надеждой Галашиной. О себе красавица сказала коротко: мол, купеческая дочь. Сказала, что очень хочет с господином поручиком ее жених побеседовать. И свидание уже Рейнварту тот жених назначил, на ближнюю субботу после заката.

Ефим отложил валенок, к которому подшивал новую подметку, нахмурился:

– Галашина, говоришь? Надька? Охти мне… Плохи наши дела, Вадим! В тайгу, на зимовье подаваться нам пора! Собирайся!

О причинах сообщил коротко: жених той Надьки Галашиной – не кто другой, как знаменитый здешний бандит и убивец, Костя Замащиков.

– Про Замащикова слыхал от деревенских мужиков, – кивнул Рейнварт. – Говорят, он и есть в здешних краях настоящая власть. Но зачем я ему мог понадобиться, Ефим?

– А ты не догадываешься? – прищурился Ефим. – Про то, как я тебя раненого с чугунки в Залари приволок, – все село, почитай, знает. Растрепал я, старый пес, что твои же товарищи-офицеры тебя в поезде подстрелили. Про то, что из-за золота царского тебя чуть жизни не лишили – не говорил. Кроме меня, про то слыхал фельдшер Варнак и бабка Настька – они возле тебя тоже дежурили. Тыреть – совсем рядышком, тридцать верст не будет. Офицеры твои, когда золото в яму прятали, нашумели там, видать. Вот и до Кости Замащикова слушок про то золото дошел. Чую, что расспрашивать он тебя хочет как следывает. В общем, уходить нам надо!

– Зачем, Ефим? – не понимал поручик. – Я ведь и не помню ничего! Да если б и помнил – всякому бандиту рассказывать про тайники не стал бы!

– Поглядел бы я на тебя, как ты бурятскую пытку выдержишь, – невесело усмехнулся Ефим. – До весны в зимовье пересидим – банда Кости зимой, по снегу, следы старается не оставлять. На дальних зимовьях прячется…

– Но как он про меня вызнал, если тут не появляется, Ефим?

Тот усмехнулся:

– А невеста его, Галашина на что? Она да ее многочисленная родня Косте обо всем сообщает, продовольствием и лошадьми снабжает, об опасности упреждает. На зимовье уходить нам надо, говорю! Собирайся, мил человек!

Глава тринадцатая

Золото Желтуги

(Владивосток, 1921 год)

Пароход из Шанхая прибыл во Владивосток почти с недельным опозданием: в пути его изрядно потрепало штормом, да еще несколько суток ушло на ремонт ветхого двигателя. Безухий Ху и Линь никогда не путешествовали морем, их знакомство с водой ограничивалось прибрежным плаванием по рекам и вблизи морского побережья на рыболовных джонках. И поэтому вид огромных штормовых волн, и ныряние парохода в ложбины между ними вселил в китайцев настоящий ужас. Безухий умело скрывал свой страх и даже покрикивал на мальчишку Линя, однако сам то и дело нырял с головой в брезентовое ведро.

Но все на свете когда-то кончается. Кончилось и изнурительное плавание, пароход прижался обшарпанным бортом к причалу. Команда Берга готова была немедленно спуститься на такой надежный берег, однако Осама-старший, также совершивший морской переход из Шанхая, категорически запретил покидать пароход до его возвращения. Сам он сбежал по сходням, сел в ожидающий его автомобиль с японским флажком на капоте и куда-то уехал.

Вернулся Осама через три часа и немедленно позвал Берга и Масао на корму парохода, на последний инструктаж.

– Ситуация в городе сложная, – без обиняков объявил Осама. – Месяц назад, как я уже говорил, повстанцы свергли власть Земской управы, которую возглавлял большевик Антонов. Сейчас всем заправляет Временное Приамурское правительство, которое держится, скажу прямо, на японских штыках. Владивосток окружен бандами красных партизан, сюда подступают части армии Дальневосточной республики. Японские армейские части пока сдерживают всю эту вакханалию – но надолго ли? Извините, господа…

Осама достал из внутреннего кармана кителя плоскую фляжку и, отвернувшись, забулькал. Привыкший к постоянным возлияниям шефа, Берг деликатно отвернулся, облокотился на леер и принялся тихо насвистывать. На Масао поведение отца произвело, судя по всему, самое неблагоприятное впечатление, и он с трудом удержался от возмущенного упрека.

Извинившись еще раз, Осама продолжил:

– Генерал Грейвс уже отправил отсюда домой две трети своего экспедиционного корпуса и сам сидит – как это у русских говорится, Берг? Да, спасибо – именно сидит на «на чемоданах». Ждет не дождется приказа об эвакуации[82]. Если генерал откажется рекомендовать вас, Берг, правительству Дальневосточной республики, то вся наша операция с экспедицией, считайте, провалилась!

– Успокойтесь, Осама-сан! – Агасфер ободряюще улыбнулся. – Грейвс еще не отказал! Давайте навестим его, а уж потом будем горевать!

Осама отрицательно покачал головой:

– Вы пойдете к нему один, без меня, Берг! Хватит и того, что вы засветились с японскими офицерами в прошлый раз!

Агасфер пожал плечами:

– Пожалуй, вы правы. А что нам делать с повозками, буровой установкой и прочим имуществом? Капитан требует, чтобы мы немедленно освободили палубу.

– Это меньшая из проблем, Берг! Пакгауз заказан и оплачен, остается отыскать нашего агента и отдать ему распоряжение. Пусть этим займется Эжен или ваш сын. А вы немедленно отправляйтесь к генералу Грейвсу! Сулите ему что хотите, Берг! Но не возвращайтесь без рекомендации, умоляю! Если он откажет, вы просто вернетесь в Шанхай, а вот меня ждет по меньшей мере досрочная отставка… Провал наверняка отразится и на карьере Масао.

Осама снова взялся за свою фляжку, а Берг, озадачив свою команду распоряжениями, сошел на причал, подозвал извозчика и направился в штаб Американского экспедиционного корпуса.

Встреча с американским генералом, против ожидания Осамы, прошла в почти дружеской обстановке. Грейвс, как выяснилось, прекрасно помнил прошлогоднюю встречу и без дополнительных просьб согласился представить «профессора» и его команду правительству Дальневосточной народной республики. Более того: он, оказывается, и сам собирался к главе республики Краснощекову с прощальным визитом и даже предложил Бергу прицепить вагоны экспедиции к его персональному салон-вагону. Не смутило Грейвса и то, что Берг попросил два-три дня для закупки лошадей, фуража и поиска вагонов и пары открытых платформ для погрузки повозок.

Что и говорить – совместное путешествие в Читу с генералом через местности, контролируемые красными партизанами и всевозможными бандами, было гарантией безопасности экспедиции. Узнав о победном итоге визита Агасфера, Осама едва скрыл бурную радость. Его не расстроило даже то, что Берг доложил о «хвосте», замеченным им по дороге из штаба Грейвса к причалу.

– Пусть следят, – махнул он рукой, и снова припадая к фляжке. – Я не собираюсь покидать борт парохода. Масао отправится к начальнику железнодорожного узла за вагонами – никаких проблем там не ожидается. Насчет покупки лошадей и сена распорядитесь сами, Берг: этого добра, как мне доложили, во Владивостоке много.

Лошадей и фураж вызвался купить Безухий Ху. С отвращением напялив парик и взяв в помощники Линя, он отправился в китайскую слободу Владивостока.

Через день короткая сцепка из двух теплушек и двух платформ под присмотром американских солдат охраны соединилась с паровозом и салон-вагоном генерала. По принятым в то непростое время правилам безопасности, впереди паровоза была прицеплена платформа с вооруженным до зубов конвоем генерала и двумя тяжелыми пулеметами.

Прощались с Осамой-старшим на борту парохода. Старый разведчик был убежден, что поездка будет безопасной. Тем более что официальной задачей Грейвса была охрана Транссиба и закончившаяся эвакуация из России Чехословацких легионов.

– Грейвс сразу по прибытии во Владивосток объявил, что будет проводить политику невмешательства во внутренние дела России и полного нейтралитета, – напомнил Осама. – В своей зоне ответственности американцы, к сожалению, не «замечали» красных партизанам – которые, кстати говоря, попортили немало крови нашим войскам. В результате проклятого нейтралитета американцев в Приморье сформировались крупные красные силы. Как результат – конфликт между Грейвсом и атаманом Семеновым, который дружил с нами. Семенов обвинял Грейвса в поддержке красных, а Грейвс атамана и японцев – в бандитизме и жестокости по отношению к местному населению.

– Но политика американцев нынче сыграла на руку нашей экспедиции, – заметил Берг.

Поглядев на свой хронометр, он заметил:

– Но нам пора, Осама-сан!

* * *

Друзья удобно разместились на пахучем сене в одной из теплушек – вторая была предназначена для четверки меланхоличных меринов. Прибывший в тупик генерал Грейвс любезно предложил Бергу место в своем салон-вагоне, но тот отказался. Грейвз не настаивал. Он легко поднялся в свой вагон, и специальному поезду тут же дали отправление.

Опершись на балку, перегораживающую откаченную по случаю теплой погоды дверь, Берг размышлял о том, как встретит его Россия. Медников показывал Масао и Линю карточные фокусы и, казалось, совершенно не волновался о будущем. Когда поезд миновал выходную стрелку и стал набирать ход, рядом с Бергом оказался Безухий.

– Почему ты согласился искать для японских чертей русское золото, Берг? – спросил он. – Тебя не смущает то, что ты и сам русский?

– Берг пожал плечами:

– Смущает, Ху. Но наша экспедиция – это единственная для меня возможность побывать на родной земле. Я уже стар, и другого шанса могу просто не дождаться. А золото… Его еще нужно отыскать, Ху! Вот найдем – будем посмотреть, как говорит мой шанхайский знакомый Соломон.

– Я тоже когда-то искал золото, – заметил Ху. – Правда, я выкапывал его из земли. И поплатился за свою страсть собственными ушами.

Берг с любопытством покосился на китайца: тот никогда не говорил о том, как стал безухим.

– Расскажешь?

– Это долгая история, Берг. Впрочем, и путь у нас неблизкий. Слушай! – Безухий покачал головой и заметил. – Золото сводит людей с ума. Однажды оно свело с ума и меня. Тогда я потерял свои уши.

* * *

– Это было в Желтуге, Берг. Слышал про Желтугу?

– Слышал, кивнул Агасфер. – Желтуга, которую иногда называли Амурской Калифорнией, – самоуправляемая казачья община китайских и русских старателей. Желтуга, как я помню, стихийно образовалась на землях Маньчжурии.

– Правильно! Ты много знаешь, Берг! – похвалил Безухий. – Но перед тем, как я попал туда, мы с братьями промышляли в тайге женьшень. Я с младшим братом занялся этим после того, как из Амурской тайги не вернулись двое старших братьев. Дело было весной, и кормильцев ждали две недели, а потом глава семьи подсчитал что-то на счетных палочках, зажег поминальные свечи и объявил, что в хижине пора объявить Цинминдзе[83].

Братья поняли, что отныне они остались единственными кормильцами семьи.

К своим 15-ти годам братья знали тайгу и хорошо ориентировались в ней. Они много раз ходили со взрослыми за корнем и по «зеленке», и по ягоде[84]. Старшие показывали им тайные тропки, учили слушать тайгу и вовремя уходить с пути хунхузов[85] и беглых каторжников. Со старшими было спокойнее и надежнее, и поэтому в свой первый самостоятельный выход за женьшенем младшие братья больше жались друг к другу, чем высматривали резные листья чудо-корня.

Шло время, и солнце уже высоко поднялось над седыми вершинами гор Большого Хингана. Братья постепенно освоились в тайге, и она уже не казалась мальчишкам чужой и страшной. Вдруг младший братишка круто остановился, потянул носом и присел на корточки, призвав старшего последовать его примеру. Слабый ветерок донес до чутких ноздрей еле слышный запах дыма.

Дым был признаком опасности. Он означал, что где-то рядом в тайге чужой человек. Братья переглянулись, готовые задать стрекача: за китайцами-«косачами» по обеим берегам Амура охотились все кому не лень. Хунхузы выискивали в тайге одиноких «хищников[86]», а если китаец никак не подходил под это определение, то его убивали просто так. Беглые каторжники стреляли во все, что движется, ради пропитания. И, как говорили старшие братья, не брезговали и человечиной. «Косачей» отстреливали и солидные охотники-промысловики – те полагали, что слишком много «китаёз» развелось кругом. Их обвиняли в том, что они портят охотничьи угодья, умыкают из-под носа корешки, ставят на тигров хитрые ловушки, не обозначая их, по таежному обыкновению, специальными знаками-засечками на деревьях.

– Бежим! – выдохнул младший на ухо старшему брату. Но тот, принюхиваясь, отрицательно покачал головой.

Сделав знак младшему, старший Ху выпрямился и, стараясь не наступать на сухие сучки, двинулся в сторону костра. Прокравшись несколько десятков метров, мальчишки увидели, наконец, чум, поставленный у края ложбины, наполненной снегом. Возле чума лениво перебирали ногами четверка тощих оленей. А у костра неподвижно сидел человек в одежде кочевого охотника-орочона, с карабином на коленях.

Орочон повернул голову, оглядел китайчат и разрешающе кивнул головой: подходи, мол, смело!

Когда мальчишки присели у костра, протянув к теплу иззябшие ладошки, орочон еще раз внимательно поглядел на худые, с кулачок, мордашки китайчат, достал из берестового короба два небольших куска оленины, насадил их на прутики и положил на тухнущий костер. Мясо затрещало жиром, от костра потянуло вкусным так, что рты китайчат мгновенно наполнились слюной.

Ху начал разговор:

– Твоя орочон? Как твоя зовут?

– Васька, однако, – помолчав, орочон вытянул из-под тряпья на груди большой медный крест. – Мой крещеный, однако! А твой?

Мальчишки враз замотали головами. Набравшись храбрости, Ху похвалил карабин орочона – тот, действительно, был новенький, лак на прикладе не был даже поцарапан. Васька гордо улыбнулся, погладил вороненый ствол заскорузлой рукой:

– Моя купил карабин, да! Купец дал еще два хороший нож, соли отсыпал. Ваське теперь хорошо! Одно плохо: снег в ложбинах сел, стал рыхлый, по насту на коз охотиться поздно.

Ху удивился: охоту по насту на коз орочоны и прочие таежные промысловики обычно с нетерпением ждали всю зиму, пропустить такую охоту – означало оставить семью голодом. Наверное, Васька болел?

Тот замотал головой:

– Нет, Васька не болел, однако! Мамка мой шибко болел, долго умереть не мог, Васька ждать устал – когда помрет старуха… Люди стойбища три, пять дней ждали – потом не могли больше ждать, откочевали. Вот Васька с младшим братом Макаркой, своей бабой и детишками и остались одни.

Когда старая мать наконец померла, семья облегченно вздохнула. Начались нехитрые приготовления к похоронам. Васька стал копать ножом могилу на месте старого очага: земля под ним была мягкой. Яма была уже достаточно глубокой, когда он заметил в комке земли необычные блестки. Потом на его ладони оказался и крупный самородок. Васька стал лихорадочно пересыпать землю и обнаружил еще несколько самородков.

Похоронив старуху-мать, Васька на следующий день чуть свет отправился со всем своим хозяйством в ближнюю станицу Игнашино. Случайно найденное месторождение он решил продать купцу Середкину, местному золотопромышленнику. Васька давно мечтал купить оленей, табаку, водки и хорошее ружье с запасом пороха и свинца. Золото ему было ни к чему.

Купец накормил Ваську, угостил спиртом. Пока тот блаженно спал, Середкин устроил пробную промывку. Она показала такие результаты, что игнашинцы без малейших колебаний перешли через границу на территорию Китая. Бояться было нечего, потому как до огромных территорий южнее Желты у китайского правительства просто не доходили руки.

* * *

Братья Ху, едва доев угощение орочона Васьки, ринулись в свою деревеньку и рассказали обо всем деду. Тот погладил жидкую бороденку и вечером собрал на совет всех взрослых мужчин деревни.

Китайцы давно знали цену золота. Но они знали и другое: там, где оно появляется, начинает литься кровь. Многие на деревенском совете сомневались: стоит ли связываться с «белыми чертями»? Но на их стороне был весьма весомый козырь: речка Желта была на китайской земле. Если белые начнут гнать их с месторождения, можно пригрозить жалобой китайским властям.

Деревня отобрала шестерых посланцев на новый прииск – самых сильных и выносливых мужчин. И только когда те ушли, в деревне хватились 15-летнего Ху. Далеко отойдя от своей деревни и обнаружив приставшего к ним мальчишку, новоиспеченные старатели поначалу рассердились. На Ху посыпались подзатыльники, его гнали – а он упорно шел следом.

Дней через десять китайские искатели приключений вышли наконец к Албазихе. Отсюда до Желты было совсем рукой подать.

Выйдя на пригорок, китайцы с удивлением увидели, как изменился окружающий ландшафт. Станичники поклялись хранить секрет золотой речки Желтуги, однако вскоре слух о сказочно богатом месторождении пошел гулять по станицам и поселкам. Не прошло и месяца, как тут появились первые артели. Немногим более месяца прошло с того для, как орочон Васька продал месторождение – но люди уже успели здесь основательно обжиться.

Когда летом 1883 года по Забайкалью и Приамурью прошел слух о сказочных залежах золота в соседней Маньчжурии, сюда устремились сотни искателей приключений. Амур, по которому проходила русско-китайская граница, преграды не представлял. Пограничная стража квартировала в небольших поселках, да в станицах – старайся!

Китайских золотоискателей здесь поначалу встретили не слишком приветливо. Старатели поначалу с руганью накинулись на «косачей»: нечего вам тут делать! Собирайте свои корешки в тайге, а сюда не лезьте.

Видя, что добром дело не сладить, китайцы прибегли к заветному козырю:

– Хорошо. Твоя говорить – наша уходит отсюда. Наша пойдет прямо к китайским властям – может, они разрешат нам мал-мала золото копать?

Старатели переглянулись, но делать было нечего. Китайца разрешили мыть золото вместе с ними.

Золотоискатели той поры жили в зимовьях, расположенных по склонам двух гор. Каждое зимовье было около четырех саженей в ширину и около трех аршинов в вышину. Для строительства было выбрано так называемое Орлово поле – позже китайцы узнали, что это название было дано в честь любимой на приисках игры в орлянку, на которую в выстроенном на поле первом кабаке собирались рабочие. Зимовья располагались в два ряда, тянущихся вдоль разреза, и образовывали большую улицу, названную Миллионной. Часть зимовий было разбросано по всей территории приисков.

Жить на Миллионной улице было и престижно, и выгодно, так как тянувшиеся вдоль нее шурфы обладали равномерно распределенной по ним золотой россыпью, тогда как в низовьях золото было «гнездовым».

Несколько дней Ху, отмахав от зари до зари лопатой, вечерами слонялся по прииску, с восторгом и удивлением глядя, как буквально на глазах рос и изменялся старательский поселок.

В первое же полугодие, до наступления холодов, в Желтуге были выстроены гостиницы, предоставлявшие почти европейский уровень комфорта. Гостиницы носили громкие наименования – «Марсель», «Беседа», «Тайга», «Калифорния»… Они были построены там, где совсем недавно был пустырь. Кроме них, желтугинцы возвели две бани (общую и номерную), несколько пекарен.

По субботам на прииске был день привоза. И на обширной ледяной площади, украшенной флагами, выставлялись возы и палатки с товарами. Между ними бродили шарманщики, наигрывая старинные арии; в балагане показывали фокусы. Тут же, на ковре, под открытым небом, давала представления труппа странствующих гимнастов. Один из актеров с исключительной меткостью бросал ножи, впивающихся в доски, к которым прислонилась его невозмутимая помощница. Пришедший в восхищения от увиденного, Ху отыскал артиста-метателя в кабаке и предложил ему сделку: два золотника «песку» за его секрет. Обзаведясь чудо-ножом, парнишка пару вечеров только и делал, что уходил в тайгу и метал клинок в деревья.

По вечерам, прикинув дневной «фарт», старатели усердно упивались этой рисовой самогонкой и принимались бродить по поселку, задирая каждого встречного, и озверело убивали друг друга – в одиночку и скопом. Зазевавшись, Ху и сам как-то попал в самый эпицентр такой дикой драки, и ударом железного прута ему сломали руку.

Само собой, работать лопатой после этого он уже не мог. Земляки наложили на перелом самодельные легкие шины и перевязали руку. Но увы: как ее не перевязывай, а на месяц, если не больше, Ху переходил в разряд иждивенцев артели. Даже земляки-китайцы стали глядеть на него косо. Сообразительный парнишка заявил землякам, что пока его рука не заживет, он перейдет в спиртоносы. Дело было выгодное: за фляжку чистого спирта жаждущий старатель не жалел золотого песка.

Посовещавшись, китайская артель согласилась, что переход Ху в спиртоносы имеет смысл: выменянный на золотой песок самогон поступал в общую казну артели. Дело оставалось за малым: раздобыть спиртное зелье. За ним Ху должен был отправиться в свою родную деревню, а заодно и отнести старейшинам добытый артелью песок и самородки.

Поручение было рискованным. Многие приискатели, получив расчет и собрав припрятанное золото, пытались покинуть Желтугу – однако пройти через тайгу удавалось далеко не всем. Зная о том, что старатели возвращаются с приисков с добытым золотом, в тайге их поджидали варнаки, хунхузы, полудикие жители тайги – гиляки и гольды, – а также жители близлежащих деревень.

Что касается исконных таежных обитателей, то они проявляли к «несунам» больше порядочности и чувства справедливости, выработав своего рода «кодекс таежной чести». Выследив в тайге приискателя, гиляк не убивал его на авось, а долго следил за ним, убеждаясь, что в его котомке действительно есть золото. После чего он опережал путника, и на едва заметной тропе, которую «несун» не мог миновать, расстилал тряпочку, придавленную по краям камешками. Встретив на пути такой знак, старатель понимал, что где-то поблизости бродит и требует выкупа «хозяин тайги». Необходимо было отсыпать в тряпицу немного добытого золота – в противном случае «жадину» ждал меткий выстрел.

После споров и колебаний земляки отправили Ху в долгий поход. Фунт золотого песка и мелких самородков придумали засыпать в полую бамбуковую палку, обмотанную для маскировки лентами корья. В котомку положили немудрящий скарб искателя женьшеня и немного еды.

Через три недели он вернулся на Желтугу, сумев приволочь на коромысле два бидона с ханшином[87]. Послонявшись по прииску пару дней, Ху сошелся с двумя бурятами, также промышлявшими спиртом. Втроем они организовали что-то вроде «кумпании» и ловко промышляли нелегальной продажей спирта – каждый на своей «точке». Торговля вином на Желтуге вроде и не возбранялась: оно рекой лилось в каждом кабаке и даже в трех появившихся здесь казино. Но с продажи надо было платить немалый налог, а платить Ху не хотел и поджидал клиентов в рощице за поселком.

Земляки были довольны: парнишка регулярно общий котел.

А потом ему несказанно повезло: однажды, поджидая «питухов», Ху скуки ради играл с юркой ящерицей, пытающейся спрятаться от него под кустом. Куст был каким-то корявым, ливни подмыли его корни. Ху ухватился за куст двумя руками и легко выдернул его из земли. Выдернул – и замер: на клочковатых корнях висели, как картофелины, крупные самородки.

Оглянувшись, Ху быстро подобрал с земли дюжину самородков, сунул их за пазуху. Воткнул вывернутый куст на место, присыпал корни землей. Высокий гребень прикрывал его «торговую точку» от шумного прииска. Ху перенес бидоны на десяток метров в сторону. Всех покупателей он нынче предупредил: с завтрашнего дня он будет торговать ханшином в другом месте, во-он за тем склоном…

Своей артели и бурятам про найденные самородки он ничего, разумеется, не сказал – зачем? Отдал свою обычную долю золотым песком, а вечерком попозже сходил в одну из многочисленных лавок, разбросанных по всему прииску. Ху купил там лопату и совок наподобие тех, чем лавочники насыпают крупу и муку. У местного кузнеца парнишка заказал толстый стальной стержень, попросив расплющить один конец.

С рассветом Ху отправился к своему «счастливому» кусту, снова выдернул его. Глубоко воткнув в каменистую землю стальной стержень, раскачал его. Воткнул еще раз. Отложив стержень, принялся руками и совком раскапывать землю, и сразу нашел еще с полдюжины крупных самородков.

Ху не был профессиональным золотоискателем и не знал примет, по которым опытный старатель может определить направление основной жилы. На всякий случай он подкопал и выдернул пару соседних кустов – под ними ничего не оказалось. Что ж, нет так нет… Он собрал вчерашние и сегодняшние находки в одну кучу, без жалости выплеснул из одного банчка остатки ханшина, сложил самородки в него. Прикинул на вес – получилось около четверти пуда.

Уйдя подальше от лагеря приискателей, он нашел подходящее место, выкопал глубокую яму и спрятал в нее бидон с самородками. Замаскировал яму, посадил на это место несколько маленьких кустиков.

И, довольный, направился к месту своей торговли ханшином, по пути забросив подальше совок и лопату.

* * *

Прошла зима, вслед за ней солнышко растопило на сопках снег. В этому времени Желтуга, которую стали называть Амурской Калифорнией, приобрела еще более цивилизованный вид. Желтугинцы очень собою гордились и на сходах не раз затевали разговоры о планах расширения прииска. Русские власти, скупавшие у старателей золото по бросовой цене, против «плантов» золотоискателей не возражали. Но тучи над Желтугой сгущались.

Падение Амурской Калифорнии было предопределено. Для центральных китайских властей существование незаконных золотых промыслов на ее территории давно не было секретом. Но правители Поднебесной не торопились громить Желтугу и долгое время, желая ликвидировать прииск чужими руками, вели дипломатические дискуссии с русскими чиновниками.

До желтугинцев тоже дошли слухи о зреющем международном скандале. Понимая, что само существование «республики» было незаконным, приисковый люд не без основания опасался, что рано или поздно власти начнут их ущемлять. Оттого и возвысился в станице Игнашино начальник местной телеграфной станции, получивший у старателей прозвище «горный исправник». Его всячески умасливали, чтобы при первых признаках грядущих перемен он оповестил об этом приискателей: благодаря своей должности, он узнавал все новости первым.

И вот пришел день, когда господин горный исправник, сыто порыгивая, выплыл на открытую мансарду своего огромного дома, невнимательно огляделся по сторонам и поманил пальцем первого попавшегося ему на глаза торговца:

– Ты не с Желты ли будешь, любезный?

– Я-то нет, ваше степенство, – тут же стянул шапку торговец. – Но ежели что угодно, тык мы мигом-с…

– Сие не мне угодно, – оборвал телеграфист. – Передай там, кому следывает, что из Хабаровки депеша получена. Китайская императрица поручила своим амбаням[88] разобраться с Желтугой и принять исчерпывающие меры…

Поднятая было торговцем тревога, впрочем, быстро улеглась: грамотные люди внятно разъяснили желтугинцам, что речь пока идет не о военных действиях против «Калифорнийской Республики». В Китае пока разбираются – кто именно из наместников-амбаней допустил на вверенной ему территории незаконную добычу золота?

В конце концов мергеньский амбань, боясь кары за нераспорядительность и незнание границ своей провинции, осенью 1885 года послал на Желтугу сто человек пехоты и 36 конных манегров[89]. Эта экспедиция приплыла по Амуру на больших ладьях и встала против станицы Игнашино.

Китайский полковник не решался атаковать Желтугу, а его попытка решить проблему мирно провалилась. Пришлось обращаться к российским властям, и русский генерал-губернатор, опасаясь скандала, принял свои меры. За Желтугу взялись русские власти. Для начала они перекрыли отправку на прииск продовольствия.

Потом по станицам вокруг «Калифорнии» были расставлены казачьи пикеты, которые заставляли шедших с золотом желтугинцев сдавать намытое золото в казну по ничтожной цене. Все выгоды от добычи золота, таким образом, пропадали. Обойти же пикеты-заставы по тайге не было возможности: в чащах желтугинцев ждали грабители, каторжники и бродяги.

Китайские власти между тем увеличили количество войск и повели на Желтугу наступление с двух сторон – по Аргуни и по Амуру.

Старатели стали покидать прииск. Уходили небольшими партиями. И к тому времени, когда китайское войско подошло к Желтуге, там остались самые упрямые.

Однако с первого удара одолеть желтугинцев пришельцы не смогли и стали оттеснять их к тайге. Нападавшие не трогали русских старателей, только сопровождали до границы. Своих соотечественников солдаты арестовывали: самовольная добыча полезных ископаемых в Поднебесной приравнивалась к воровству и каралась смертной казнью. На Орлином поле арестованных по 15–20 человек привязывали за косы к длинному бревну, затем рубили головы.

Ху удалось спастись. Едва до Желтуги дошли слухи о приближающейся к Игнашино китайской военной экспедиции, он стал уговаривать своих земляков-артельщиков немедленно уходить с намытым золотом через тайгу. Для группы из 7–8 человек это было рискованно, но вполне реально – тем более что Ху за время работы спиртоносом разведал в тайге все тропинки. Но земляки отказались: они были убеждены, что смогут переждать тревожные времена в станице, где у них появились хорошие знакомые.

Напрасно Ху пытался убедить односельчан, что там, где царствует золото, о дружбе забывают. Видя их непоколебимость, он потребовал отдать его долю и стал искать альтернативные пути спасения. Один такой путь предложили ему буряты-спиртоносы, с которыми он работал последние полтора года. Как выяснилось, они еще с осени купили и тайно держали на одной из заимок близ Игнашино пару добрых коней и сани-розвальни. Были заготовлены и продукты на 10–15 дней пути. Ху должен был только внести в эту покупку свою долю.

Его предупредили: возможно, через первые два казачьих пикета придется прорываться с боем – дальше, по их сведениям, власти не успели выставить караулы.

Казаки на первой заставе, действительно, были застигнуты врасплох бешено мчавшимися конями, и даже не успев открыть огонь, едва успели попрыгать в сугробы. Однако на следующей заставе успели получить телеграфное предупреждение о наглых беглецах и встретили упряжку ружейным огнем. Каким-то чудом беглецам удалось проскочить и эту заставу, причем буряты, оказавшиеся меткими стрелками, сумели подстрелить двух казаков.

На этом везение беглецов кончилось. Обозленные до крайности русские казаки устроили за беглецами многодневную погоню, исход которой был предрешен. Бурятские кони едва переставляли от усталости ноги, а преследователи все время ехали на свежих лошадях.

На счастье беглецов, начался сильный буран, и до ближайшего почтового станка[90] оставалось совсем немного. Кроме того, у бурятов в арсенале оставалось последнее «верное средство» спасения, о котором они своему юному попутчику, по известным причинам, до поры до времени не говорили.

Внезапно набросившись на него, они острыми ножами отсекли Ху оба уха и бросили их на дорогу. Заботливо перевязывая ошеломленного нападением Ху, буряты объяснили свой поступок: бросить на пути преследователей отрезанные уши – их древний и надежный способ уйти от погони. Ху промолчал, но обиду, естественно, затаил.

Буран усилился, и вымотанные кони окончательно стали. Взвалив на плечи котомки с золотым песком, путники побрели вперед и через какие-то две сотни саженей вышли к почтовому станку.

Однако отдыхать им было некогда. Убив почтаря с женой и детишками, беглецы запрягли в розвальни свежих лошадей, еще парочку взяли в повод. Остальных коней перестреляли – чтобы не достались казакам.

С тем и поехали потихоньку под продолжающимся бураном. Когда ехать стало совсем невозможно, устроились на ночлег.

А на следующем станке Ху появился уже один, но с четырьмя котомками золотого песка: отрезанных ушей бурятам он не простил…

* * *

– Так я нашел свое золото, но потерял свои уши, Берг! Смотри, Берг, не потеряй в погоне за чужим золотом вместе с ушами и голову…

– Я ж тебе объяснял, Ху…

– Не хитри сам с собой, Берг! У тебя блестят глаза, тебе интересно предложение японцев. И ты захочешь тряхнуть стариной! Ты взял в это очень опасное путешествие сына, бен-дан![91] Ты что, не знаешь, что делается нынче в России?

– Я даже не знаю – каким стал мой сын, Ху… Я, наверное, и вправду настоящий бен-дан: много лет назад испугался местной революции[92] и отправил сына в Европу. А там сначала началась Великая война[93], потом эти перевороты в России… Нет, я никогда больше не отпущу Андрея от себя!

– Не зарекайся, Берг! – криво усмехнулся Безухий. – Дети вырастают и идут по жизни своим путем. И старики, вроде нас с тобой, ничего не могут с этим поделать, мой старый друг!

Разговор друзей прервали настойчивые гудки паровоза. Берг положил руку на плечо Безухому Ху, призывая того к молчанию. Прислушались.

– Четыре гудка, Ху. Это значит, что наш состав подъезжает к опасной зоне. Нас могут обстрелять.

– Кто это может быть, Берг? Красные партизаны? Анархисты? Американец ничего не говорил по этому поводу?

Агасфер усмехнулся:

– И говорил, и карту местности показывал! По-моему, где-то здесь зона ответственности атамана Семенова. Его основные силы покинули Читу, но разъезды конников продолжают контролировать железную дорогу из Приморья. Рассчитывают пощипать богачей, которые ездят из Владивостока в Читу на зафрахтованных паровозах. Так что давай-ка задвинем дверь! Лучше посидеть немного без воздуха и в темноте, нежели словить случайную пулю!

Глава четырнадцатая

Думы атамана Семенова

(Чита, 1920 год)

Атаман проснулся в свое обычное время – около семи часов утра. Из смежной со спальней комнаты доносился привычный рокот разговоров вполголоса. Пробуждения Семенова ждали многие.

Но он не спешил. Опершись на локоть, достал из-под подушки лежащую рядом с револьвером затрепанную записную книжку с заложенным в нее карандашом, насупился и принялся за ежедневную «бухгалтерию». Несколько раз помянул недобрым словом японского полковника Хитоси Куросаве, который возглавлял при ставке Семенова органы информации и разведки японской армии. Вырвал-таки, косоглазая харя, немалое количество золотых слитков. А что поделаешь? Семенов, передавая золото, вынужден был сказать следующее:

– Сегодня меня окружает красная революционная армия. Однако прошу непременно передать господину генералу, что ни при каких обстоятельствах я не сложу оружия и намерен вскоре повернуть ход событий в свою пользу. Ну, а пока… Пока не смогла бы японская армия до наступления этого времени взять у меня золотые слитки на хранение?

Разумеется, тот только радостно оскалил крупные лошадиные зубы. Такому дай волю – он и все прибрал бы «на хранение».

Закончив одному ему ведомые подсчеты, атаман спрятал книжку под подушку и снова раскинулся на кровати, подложив под тяжелую седеющую голову сцепленные в замок руки.

Ничего, господа! Радуйтесь! Только и атаман не дурак, чтобы последнее отдавать. Знали бы вы, сколько этого «последнего» еще осталось у него в надежном хранилище бывшего Купеческого банка, под надежной охраной проверенных казачков!

Впрочем, надежа надеждой, а уходить из Читы пора. Ох как пора! Но главное – не суетиться, не показывать личному составу свою озабоченность, а паче чаяния – страх. Нынче же после обеда, благословясь, и начнем!

Среди приглушенных почтительностью басов и баритонов в приемной Семенов легко различил заливистый смех и громкие возгласы супруги. Вот уж у кого ни почтительности, ни хотя бы показного уважения к главкому! Атаман невольно улыбнулся, вспоминая недлинную историю знакомства с Машей.

* * *

Война войной, а на «физиологию», как говорится, человек слаб: никогда о ней не забывает. Вот и недавно, в суматохе военных буден, в одном из штабов атаман встретил девушку, исполнявшую там обязанности ремингтонистки. Ну, чего, казалось, особенного? Проходя мимо, с удовольствием поглядел на точеную фигурку, довольно тронул желтым от никотина пальцем левый ус – подивившись про себя, как ловко порхают над круглыми клавишами «ундервуда» пальчиками, – и прошел мимо, не сказав ни слова. Через несколько дней, собираясь в тот же штаб, атаман по дороге неожиданно для себя самого велел шоферу остановиться возле стайки цветочниц у моста. Полуобернувшись к адъютанту, есаулу Владимиру Торчинскому, мотнул головой:

– Не в службу, есаул, купи-ка букетик поприличней. Да не отбирай, а купи, – хмыкнув, уточнил Семенов.

Когда проворный есаул вернулся, с некоторым недоумением протягивая атаману пахучий букет, тот пояснил:

– Барышню одну в штабе давеча видел – вполне соответствующая!

Теперь уже почтительно хмыкнул тридцатипятилетний генерал Нацвалов. Николай Георгиевич входил в ближайшее окружение Семенова, был начальником штаба Особого маньчжурского отряда – личной гвардии атамана:

– Имеете в виду Марию Михайловну Терсицкую, ваше высокопревосходительство? Достойная девица, ничего не скажешь! Родом из Харбина, если не ошибаюсь. Отец ее из старообрядцев. Училась в Токио, и вот этакий бутончик к нам занесло, хм…

Семенов букет понюхал, прищурился на Нацвалова:

– Что-то ты больно много знаешь о моих симпатиях, Николай Георгиевич… К добру ли такое знание?

– Да я ничего-с, – смутился Нацвалов. – Просто в свое время поинтересовался сей дамочкой…

Букет был вручен пишбарышне с каким-то невнятным бурчанием, Терсицкая мило покраснела и сделала книксен. Атаман поспешил уйти, однако досужие языки тут же заговорили о новой пассии Семенова. И вскоре Мария Михайловна Терсицкая, дворянка, дочь священника из Харбина и всесильный атаман после нескольким встреч объявили о венчании. И стали, как говорится, жить-поживать. С оглядкой, правда.

Время было смутным и тревожным, на атамана то и дело случались покушения. В начале 1919 года в городском театре Читы, где он не без помощи новобрачной стал завсегдатаем, рядом с ним разорвалась бомба. Ранение было не слишком опасным, но Семенов оказался весь «нафарширован» мелкими осколками.

Она ухаживала за ним после злосчастного покушения, она следовала за ним повсюду… И всесильный атаман влюблялся в свою супругу, кажется, все больше и больше.

Очень скоро атаман узнал, что скромная пишбарышня, краснеющая даже при поминании черта, что в штабных канцелярии было редкостью, на деле была вовсе не записной скромницей. Ее не только прекрасно знали во всех приличных и малоприличных заведениях Читы, но и успели окрестить Машкой-Шарабаном. Последнее произошло из-за обожаемого мадам весьма вульгарного романса, который она же, махнув мозельского далеко не по-дамски, обычно и исполняла на подмостках кафешантанов, бесцеремонно сгоняя со сцены фраппированных такой развязностью штатных певичек.

Были у Машки-Шарабана и иные не столь безобидные «слабости». Например, к жгучим брюнетам – причем романы с ними она вертела без всякой маскировки. Первое время об этих «слабостях» атаманши приближенные Григория Михайловича пробовали осторожно докладывать самому супругу, однако его реакция была столь же бурной, сколько и противоестественной. Поручик Новиков, к примеру, хоть и прошел с Семеновым всю Гражданскую, и под одной шинелькой с верховным спал, при попытке «открыть глаза» атаману на очередной громкий адюльтер Машки, получил пулю ровно между смоляных бровей.

Малое время спустя рискнул обратить внимание его высокопревосходительства на поведение его супруги один из прикормленных журналистов – а потом все присутствие наблюдало, как взбешенный атаман гнался за неразумным через анфиладу комнат штаба, стреляя ему под ноги и заставляя тем самым высоко подпрыгивать и взбрыкивать ногами.

Штабные и приближенные сделали из двух уроков вполне очевидный вывод и больше «расстраивать» верховного поведением супруги не пытались. Злословия при этом избежать, разумеется, не удалось: не только полковницы, но и мужчины возмущенно перешептывались о подробностях того, что Машка позорит и дискредитирует не только самого атамана, но и весь его штаб. А то и выше подымай – все Белое движение!

Сказать, что атаман был вовсе дурачком, не видящим откровенных адюльтеров супруги, было никак нельзя. Знал, видел – но по каким-то одному ему ведомым причинам, предпочитал на «шалости» благоверной закрывать глаза.

А Машка-Шарабан продолжала все больше и больше с упоением осваиваться с ролью светской «жрицы любви». Подаренный ей Семеновым бронепоезд (!) она, к примеру, велела выкрасить в желто-канареечный цвет, под лампасы Григория Михайловича, и с удовольствием на нем каталась. Причем изобрела свой способ общения с машинистом: тому было велено выставить над своей будкой большой железный щит, в который мадам Семенова время от времени стреляла из подаренного тем же Семушкой револьвера с перламутровыми накладками. Звякнет над головой машиниста попавшая в щит пуля единожды – надобно остановиться. Два-три раза загремит от попаданий щит – пропало дело! Тогда только успевай подбрасывать в топку дров: мадам, пропади она пропадом, желает кататься с ветерком!

А еще взяла на себя Мария Михайловна Семенова непростые хлопоты вселенской заступницы и просительницы: сам-то Верховный был крутенек и на попытки подношений по поводу и без повода реагировал весьма болезненно. Чуть чего, хватался за револьвер и безжалостно открывал огонь по неразумным ходокам, норовившим попросить атамана о «безделице» – дать вагон-два для эвакуации семейства или, скажем, пожаловаться на ущерб, причиненный господами офицерами где-нибудь в клубе. Последнее было не редкостью: расшалившиеся семеновцы частенько превращали обстановку клубов и кафешантанов в груды обломков.

Со временем просители быстро поняли (а кто не понял – тому подсказали), что в деликатных случаях надлежит обращаться не к самому, боже упаси, а к самой. Машка-Шарабан не брезговала ничем, отдавая, впрочем, предпочтение дорогим мехам и золотым украшениям. Получив подарки, Машка бестрепетно шла к Семенову и запиралась с ним в комнате отдыха за спальней. А там, глядишь, басовитый рык Верховного понемногу стихал, умильное воркование становилось громче, а довольное сопение Семенова завершало дело. Выпорхнув из спальни и оправляя на ходу помятое платье, мадам с сияющими глазами искала просителя и передавала ему выпрошенную размашистую резолюцию Верховного, или успокаивающе давала приложиться к ручке:

– Ну-ну, Вольдемар, успокойтесь, пожалуйста! Григорий Михалыч обещался восстановить ущерб, нанесенный вашей ресторации, из полковой казны! Но вы тоже должны понять, Вольдемар: мальчикам нынче так скучно… Ну, вот и славно, вот и договорились!

И бежала поскорее примерять обновку, часто хвастаясь ею и перед мужем.

Крепко подвыпив (что с атаманом за последнее время случалось все чаще и чаще), Семенов считал своим долгом шепотом объяснять свою «политику всепрощения» ближайшему кругу:

– Да знаю, знаю я все про Машку! Но что тут поделаешь? Она замуж выходила за полководца, за рубаку отчаянного, который одним движением бровей двигал полки и дивизии. А теперь? Тьфу! Она у меня, лапушка, и языки знает, и по философическим вопросом с ней не поспоришь. На фортепьяно играет – все забыть можно, когда слушаешь…

«Дирижируя» вилкой с нанизанным на нее упругим белым грибком, атаман продолжал философствовать:

– Ее душа – это черт знает какая глубина! И какая этой глубине нужна ежедневная подпитка! Она в душе – царевна. Дочь простого иерея – а ты подумай! Какая силища внутри… А я нынче что? Не вояка, не пример для вдохновения. Обабился, задипломатился вконец – вот ей и скучно со мной. Играет, вдохновения ищет, где может…

Атаман безнадежно махнул рукой, и грибок, сорвавшись с вилки, улетел за соседний стол. Недоуменно поглядев на пустую вилку, атаман швырнул ее под стол, взял собеседника за галстук:

– Но – любит, понимаешь, – любит! Я чувствую! Я боюсь ее потерять, и все ей прощаю! Понимаешь, полковник? Все!..

Тут разве поспоришь! Собеседник понимающе кивал, наполнял хрустальные рюмки «двойной очищенной» и торопливо, но со значением предлагал тост:

– За любовь, ваше высокопревосходительство! За нее, великую! За нее, проклятую!

– Эк ты точно сказанул, – умилялся атаман, смахивая с пегого уса слезу. – В самую суть попал – великая и проклятая!

Но любовь любовью, а все расспросы супруги насчет золота и дальнейших планов Семенов то с грубоватой шуткой, то со злинкой пресекал. Уж как Машка-Шарабан не пыталась выведать – сколько в банковских подвалах «злата-серебра» – не получалось!

Еще в конце лета 1919 г. атаман Семенов перебросил все свои казачьи полки в Восточное Забайкалье, отказался от активных военных действий на Амурском и Верхнеудинском направлениях и осел в осточертевшей ему Чите, где установил военную диктатуру. Конечно, его военная мощь значительно усилилась, когда на исходе зимы 1920 г. закончила свой переход от Омска до Читы 30-тысячная армия генерал-лейтенанта Каппеля, любимца адмирала Колчака. Сам Каппель въехал в семеновскую столицу в сосновом гробу, накрытом знаменами его лучших дивизий. Где-то за Нижнеудинском сани, в которых ехал Каппель, провалились в быструю горную реку Кан; через три дня он скончался от воспаления легких.

Смерть Каппеля устраивала Семенова, так как армия генерал-лейтенанта переходила под его начало. Но более всего Семенов был рад тому обстоятельству, что он стал полноправным и единственным хозяином части золотого запаса Российской империи, которую привезла армия Каппеля. К тому же смерть любимца вынудила адмирала Колчака буквально накануне своего ареста назначить атамана Семенова главнокомандующим всеми вооруженными силами Дальнего Востока. К лету 1920 г. Семенов получил всю полноту гражданской и военной власти в Забайкалье.

Был атаман популярен и в обывательской среде. Со временем, правда, градус популярности понизился, а сам атаман исподволь начал готовиться к бегству из Читы. Однако бежать предстояло не налегке: атамана волновала часть золотого запаса Российской империи, который привезла армия Каппеля, а также немалое количество читинского золота, изъятое семеновцами из подвалов читинских банков еще в июле 1918 года.

Открыто переправить ценный груз через границу? Об этом нечего было и думать: японцы были прекрасно осведомлены об атаманском золоте, и ни за что не упустили бы возможность под любым предлогом ополовинить запас. Поэтому Семенов давно решил отправить золото в безопасное место– поближе к китайской границе, в район Даурии. Эти места он знал очень хорошо, так как воевал там. Для проведения операции по переброске ценного груза им были отобраны 20 человек из числа самых верных и близких ему казаков, которые показали себя еще в боях 1918 года в Маньчжурии. Атаман искренне любил этих преданных ему людей. Он верил им, а они – ему. И вот этих самых людей ему предстояло принести в неизбежную жертву золоту…

Об этом атаман не мог ни с кем говорить. И посоветоваться было нельзя: слишком велики были ставки в этом поединке с собственной совестью.

Ну а дальше игра была открытая. Предварительно на разведку направлялся корпус генерала Бангерского, целиком состоящий из офицеров-каппелевцев, участников знаменитого Ледового похода. По плану атамана, через три дня после выхода Бангерского вслед должны были выдвинуться бронепоезда с ценным грузом. А через два дня Семенов направлял им вслед для страховки Особую маньчжурскую бригаду. Генералу Бангерскому предстояло расчистить путь для беспрепятственного проезда броневиков до станции Даурия, а Особой бригаде – прикрывать Корпус от возможного преследования партизан. Сам же Семенов до получения известий намеревался оставаться в Чите.

* * *

От напряженных дум Семенова оторвал шум у дверей. Подняв голову, он увидел, что его настырная благоверная преодолела-таки преграду в облике верного адъютанта и, охорашиваясь, с горловым смешком бросилась к атаману. Затеребила, затормошила, зацеловала:

– Семушка, да нешто можно так долго валяться?! Твой котеночек соскучился, а ты этого монстра в дверях поставил – он даже меня не пускает, представляешь? Меня!

– Придется под трибунал этого подлеца Торчинского отдавать, – с улыбкой ответил на супружеский поцелуй атаман. – Ему строго-настрого было велено: ни-ко-го! А тебе чего не терпится, Машенька? Какое такое срочное дело выискала?

Супруга ответила не сразу, была занята: старательно расчесывала атаманские усы, поэтому заговорила чуть погодя:

– Ну, милый, во-первых подхорунжий Николаев. Ты его, котик, слишком уж в оборот взял. Ну, подумаешь – по люстре в заведении «Лондон» пострелял! А ты его сразу разжаловал – и в солдатские роты! Да разве так можно, котик? Он ведь такой милый, такой обходительный! И в солдаты! Отмени приказ, я тебе велю, котик мой усатый!

– Успел, поплакался, – сердито буркнул Верховный, стараясь освободить усы из цепких пахучих пальчиков. – Какой же я генерал, ежели собственные приказы ежеминутно стану менять? И не проси! И не проси! Так что давай прекратим, Машенька! Не вовремя ты со своим Николаевым, ей-богу! Ну, что еще у тебя? Пусти, встану хоть, а то занесет кого черт со срочным донесением – а атаман под бабой!

– Да кого ж занесет, ежели твой Торчинский в дверях насмерть стоит? – расхохоталась супруга. – И у меня дела тоже срочные, важные! Ладно, не жалко тебе Николаева – тогда скажи: куда нынче завтракать поедем? В «Бристоль»? Давай в «Бристоль», а, котик? Мне шепнули, что управляющий сего заведения где-то откопал чудесное старое французское вино! Смерть хочу попробовать!

– Хорошо, пусть будет «Бристоль», – согласился Семенов, пытаясь выбраться из-под такого податливого и желанного тела. – Все у тебя?

– А у тебя? – жарко дохнула ему в ухо супруга, бесцеремонно запуская руку в адмиральские кальсоны. – А у тебя, котик?

Котик засопел, даже двигаться от хлынувшего в нижнюю часть тела жара перестал. Когда лежать неподвижно стало невмоготу, обхватил супругу руками, ловко вывернулся из-под нее, зашуршал шелковой юбкой, наткнулся на бантики подвязок и аж застонал от досады от препятствия, задвигался энергичнее.

– Гришенька, погоди! Юбку помнешь! Погоди ты! К тебе шутейно, а ты как истинный солдафон… Погоди, говорю, дай корсет расстегнуть…

Через четверть часа растрепанная атаманша выскользнула из растерзанной постели, проворно начала собирать рассыпавшиеся по простыням шпильки.

– Солдафон ты, котик! – приглушенно зашепелявила супруга: рот был занят шпильками. – Солдафон и жеребец! Истинный жеребец – сапог даже не снял, мужлан! Смотри – теперь чулки менять надо! А чулки-то французские – знаешь, сколько такие нынче стоят? Я за эту пару кулон с цепочкой отдала, золотые!

Атаман курил у окна, добродушно посмеивался, растирал рукой полегчавший пах.

– Ништо! У тебя этих чулок – полный сундук, не обеднеешь!

Покончив с прической, запыхавшаяся атаманша принялась приводить в порядок платье – слава богу, не помялось! Хорошие все-таки ткани у китайцев… А вот бантик все-таки оторвался, не выдержал «напора страсти».

– Ну, так что? – Семенов докурил папиросу, загасил окурок о подошву сапога и положил на подоконник. – В «Бристоль», что ли, нынче? Или в ресторацию мсье Куберта?

– Не-а, к Куберту не хочу: там так ску-ушно! – надула губки супруга. – Там одни спекулянты – только и шушукаются, будто заговорщики! Ты мне лучше скажи, котик, у нас ведь эвакуация намечается? А то ведь мне и собираться неделю надо…

– Что за эвакуация? – насторожился Семенов. – Кто это тебе такую глупость в ушки надул?

– Все секретничаешь, Семушка! – притворно вздохнула атаманша. – Думаешь, я не знаю, что корпус генерала Бангерского в рейд какой-то секретный собрался?

Семенов насупился всерьез: вот тебе и военная тайна, всем бабам известная! Двумя прыжками подскочил к супруге, взял за плечи, заставил глядеть в глаза:

– Откуда про задание Бангерского узнала?

– Ты чего, Семушка? – попыталась вырваться супруга, но тут же поняла, что сдуру перескочила некую границ: тут уже поцелуйчиками не отобьешься. – Больно же, отпусти!

– Ты лучше скажи, милая! – Атаман улыбался, но как-то нехорошо. – Неужто и чуню эту неумытую обольстила? Непохоже вроде: этот бывший красный латышский стрелок хоть и с двойным дном, а присягу блюдет! Он сказал?!

– Да ну тебя, Семушка! – Мария Михайловна вырвалась-таки из цепких пальцев супруга, покривилась от боли. – Будто, кроме чухонца этого, в корпусе нормальных офицеров нет! И что за тайна, ежели корпус вот уже неделю на казарменном положении? Все отпуска и отлучки отменены – да тут дурак догадается, что серьезное что-то готовится! И ты мне больно сделал, мужлан! Не пойду с тобой нынче никуда, вот!

Круто повернувшись, атаманша направилась к двери – впрочем, спешила не очень, дала супругу догнать ее.

– Ну, прости, прости, котенок! – Семенов схватил ее за руки, покрыл их торопливыми поцелуями. – Глупость, действительно: перевести Корпус на казарменное положение и думать, что никто ничего не поймет! Машенька, хоть ты мне и самая родная, но прости: не все говорить могу! Единственно могу сказать: Корпус выдвигается по моему личному указанию. Настолько секретному, что и приказ я генералу Бангерскому вынужден не в письменном виде отдать, а в устной форме!

– Расскажи, расскажи, Семушка! – выдохнула Мария Михайловна. – Это как-то связано с золотом из подвалов Купеческого банка? Ну, хоть намекни, Семушка: много ли его у нас там?

Семенов снова закурил, ломая спички. Выпустив пару клубов дыма, признался:

– Во-первых, милая, то золото не мое и тем паче не твое. Его предназначение – на великое дело будущего, а не на твои шпильки-чулочки. Так что и интересоваться тебе этими сокровищами не к чему. Во-вторых, непосредственно с золотом планируемый рейд Бангерского не связан. Но отношение к нему имеет прямое, не скрою. И все! Больше ничего сказать не могу! Потом, лапушка! Все потом! Вот ты спрашиваешь – когда собираться? Дельный вопрос! Вот это я скажу: тебе – прямо сейчас!

– А ты? Ты что – бросаешь меня, Семушка? Ты меня бросаешь? – губки атаманши задрожали.

– Что ты, милая! Что ты! Куда я без тебя? Просто… Просто мы временно расстаемся. Я тебе и поезд уже приготовил. Поедешь с комфортом, с надежной охраной! Целый батальон сопровождения отдаю, цени!

– А куда? Куда мне ехать?

– Сначала до Владивостока. Там тебя встретят люди японского командующего Ооя. Посадят на пароход до Иокогамы. Там немного погодя и встретимся, голубушка!

– Господи, Семушка, а ты? Опять воевать тут станешь? Котик, я боюсь!

– Не-ет, воевать я больше не стану, – криво улыбнулся атаман. – Во всяком случае, в обозримом будущем. Просто нам вместе ехать нельзя, понимаешь? Ну, иди, иди, родная! И смотри: никому про свой отъезд! Собирай свои чулочки-подвязки, а вечером я Торчинского с командой для твоих сундуков пришлю – и поедешь с Богом! Иди, иди! И генералу Нацвалову скажи – он в приемной дожидается, пока мы с тобой милуемся – пусть сразу же заходит!

Не успела мадам прошуршать платьем к двойной двери, как на пороге возник начальник штаба Особого маньчжурского отряда генерал Нацвалов.

– Здравия желаю, ваше высокопревосходительство! – Он щелкнул каблуками надраенных до зеркального блеска сапог. – Вызывали-с?

– Вызывал, вызывал, – Семенов с досадой бросил затрещавшую папиросу, закурил новую. – Ты вот что, брат Николай Георгиевич… Собери-ка мне моих казачков из личной гвардии. Тех самых, избранных. Всех до одного!

– Семен Михалыч, так ведь на постах гвардейцы наши! Что, снять прикажете?

– Снять, коли не понял! Замени временно, ежели что. Разговор у меня с ними будет небольшой, но крайне важный! Через полчаса, в подвале штаба, понятно? И караул офицерский поставь у дверей на время того разговора. Ясно?

– Так точно, ваше высокопревосходительство! Разрешите выполнять?

– Погоди, Николай Георгиевич! – Семенов походил по комнате, держась рукой за подбородок. – Вот что, голубчик… К одиннадцати ноль-ноль генерала Бангерского вызови. Только так… Без лишнего шума, понял? Ко мне, сюда…

– Разрешите выполнять?

– Теперь дозволяю, ступай…

* * *

Ровно через полчаса, побрившись и застегнув мундир на все пуговицы, Семенов в сопровождении адъютанта тяжело спустился по вытертым от древности каменным ступеням в подвал старого купеческого особняка. Приостановившись возле вытянувшегося в струнку караула, сделал знак адъютанту остаться тут. Тронув пальцем усы, лихо заломил барсучью папаху, широко перекрестился и шагнул в дверь, плотно прикрыл ее за собой. Вольно сидящие – кто на стульях, кто на столах – десятка два скуластых казаков обернулись на шум в дверях, повскакивали с мест, оправляясь и одергивая гимнастерки.

– Здорово, братцы-казаки! – рявкнул атаман.

В ответ раздался нестройный хор приветствий:

– Здравия желаем, господин атаман!

– Ваше высокопревосходительство…

Семенов сорвал папаху, шмякнул ею о ближайший стол, отчего в воздух поднялась туча пыли:

– Не засиделись без настоящего дела, братцы?

И снова разноголосица в ответ:

– Мхом поросли, ваше высокопревосходительство…

– А чё? Солдат спить, а служба идеть…

– Так точно, засиделись, атаман!

Семенов покивал головой:

– Засиделись, засиделись, чувствую! А и я с вами бока облежал, братцы, честно признаюсь: под такой лихой да надежной охраной покойно спится!

Атаман, пошутив, первым же раскатился заливистым смехом. За ним вразнобой рассмеялись казаки.

Перестав смеяться, Семенов присел на краешек стола, махнул рукой казакам:

– Потехе час, а делу время, братцы! Садитесь, прошу покорно! Садитесь, говорю, без стеснения: думу будем думать! И курить дозволяю, братцы. Закуривайте!

Атаман раскрыл коробку «Атаманских», протянул ее вперед:

– Не стесняйтесь, братцы, закуривайте нашенского табачку!

Коробка вмиг опустела. Кому не хватило, полез за кисетами с самосадом. Через пару минут под низкими сводами поплыли густые клубы дыма. Выждав еще минуту, Семенов заговорил:

– Вот я и говорю, братцы: засиделись мы в Чите! Пора бы и по домам – женки, детишки, поди, заждались? На стариков-родителев поглядеть, наверное, охота? Все вам будет, братцы! Только допрежь надо сделать одно важное дело! Я, атаман Семенов, вас об этом прошу! – Он гулко стукнул кулаком себя в грудь.

Казаки снова зашумели:

– Говори, чего надо исделать, атаман!

– Сам знаешь: мы за тебя в огонь и в воду…

– Не проси, а приказывай, ваше высокоблагородие!

Семенов покивал с улыбкой, потом улыбку словно стер:

– Долго балакать не стану, братцы. Время трудное ныне, сами знаете. Японцы, союзники наши в святой борьбе, уходят скоро. Краснозадые силу набирают, со всех сторон обкладывают. И с западу эшелоны гонят, и партизаны дальневосточные с востока прут… Можно, конечно, устроить им всем встречу, помахать шашечками. Показать, как казаки умирать могут – гордо, с улыбкой! Верно говорю, братцы?

Казаки снова загалдели, застучали себя в грудь кулаками, демонстрируя намерения показать удаль лихих рубак.

Атаман сделал вид, что смахивает слезу:

– Спасибо, братцы! Иного ответа и не ждал! – соскочив со стола, низко поклонился своему воинству. – Только вот я как думаю, братцы: рано нам с вами еще умирать! Дел впереди – не перечесть. Передых нам нужен – землю попахать, с девками полюбиться, со стариками песни попеть…

– Где ж тут передых, атаман?

– Заместо бабы шашку рядом на ночь кладем…

– Ти-ха! – пристукнул ладонью Семенов. – Слушай сюда, братцы! Все у вас будет, братцы: и наделы необъятные, и бабы под бочком горячие! Я про что говорю вам: выждать маленько надо. У Совдепии сила сейчас – не спорю! Но Совдепия эта, будь она трижды неладна, сама себя похоронит, верьте слову атамана! Придут сюда красноперые не одни, а со своими порядками. Казачество как класс изведут, хрестьянами исделают… Продразверстки, опять-таки, чекисты кровожадные нагрянут… Поглядит на новые порядки народ – и репу зачешет, спросит: на што нам такое?! И поднимутся здешние партизаны, здешние казачки против новой власти поганой – только с чем им подыматься-то?

Атаман сделал паузу, оглядел пристально ставшие вмиг насупленными физиономии казаков.

– А где, спросите вы меня, братцы дорогие, винтовочки с пулеметами брать тогда? На что коней лихих покупать? Не у цыган же взаймы брать, а?

Снова выдержав паузу, Семенов совсем уже тихо закончил:

– Признаюсь вам, братцы: сберег ваш атаман немалую толику царского золота. Не продуванил, как некоторые, большевиков наслушавшись, повторяли. Это золото – наше будущее! Новое оружие, новая амуниция, кони добрые. Одно меня гложет: сберечь его надо, золотишко-то! Сберечь до поры до времени. Здесь, в Чите, оставлять его нельзя: охотничков за ним – сами знаете сколько. Не местные власти, сами собой назначенные, захотят то золото растащить по норкам, так красноперые национализируют на свои интернационалы…

Переждав гомон казаков, Семенов властно поднял обе руки:

– Вот вам и приказ мой, братья-казаки! Не кому-нибудь – вам поручаю то золото скрытно из Читы вывезти и за кордон с ним податься. В Маньчжурии самое малое время переждем, подготовимся как следует – и зададим красным жару!

– Дозвольте слово сказать господин атаман? – взял слово казак со смышленым лицом. – Китай – оно понятно, там рассеемся. Дык ведь японец по всей границе стоит, про золото твое, атаман, наверняка знает. А его, этого золота, полагаю, не пара кисетов! Верно говорю, братцы? То-то и оно! Конфискует японец золото – тут и конец всем твоим планам, атаман!

– Хорошо соображаешь, Тимоха! – прищурился Семенов. – Тебя ведь Тимохой кликать, верно?

– Всех нас любушка-атаман знает! – восхищенно ударил шапкой оземь Тимоха. – Так что скажешь, ваше высокопревосходительство, про мое опасение?

– Скажу, что плохо ты, Тимоха, видать, своего атамана знаешь! – рявкнул Семенов. – Не пальцем твой атаман сделанный, все знает! И на все про все свой план имеет. И основной, и запасный. Так что слушайте сюда, братцы!

Атаман выхватил из внутреннего кармана кителя свернутую карту-двухверстку, разложил ее на ближайшем столе, кивком подозвал казаков поближе.

– Отметок на карте сей нету – потому как план секретный. Слушайте и запоминайте, братцы… Завтра с утра по чугунке на юг я посылаю Корпус генерала Бангерского. Он разведку насчет здешних партизан произведет и разгонит их с путей, в случае чего. Чугунку проверит до самой Даурии – чтобы все в порядке было. Через пару-тройку дней посыльных пришлет с докладом – все ли в порядке? А потом по разведанному пути два бронепоезда пойдут. В первом – вы, мои орлы, с золотишком, во втором – полк прикрытия с пулеметами. Между поездами вагон одиночный пустим: пусть думают, что золото там! А на самом деле там что будет, братцы? Ну-ка, кто догадливый?

– Балласт путевой? – предположил кто-то.

– Не балласт, а два десятка ящиков с динамитом, дура! – рявкнул атаман. – Охотиться, полагаю, партизаны начнут за тем одиночным вагоном. Вот его, в случае чего, и бросайте! Пусть попользуются красноперые! На запорах вагона взрыватели хитрые установлены, с замедлением. Откроют вагоны – ящики! Станут их проверять или растаскивать – тут и рванет! Мало краснозадым не будет, братцы!

– Ну, а мы-то где в это будем, господин атаман?

– А вы, братцы, на первом броневике к границе дуть на всех парах будете, к Хайлару. Второй бронепоезд будет вас с тыла прикрывать, до Хада-Булака. Корпус Бангерского вас у границы встретит. Ему отдан приказ сопровождать груз в Маньчжурии.

– А почему второй бронепоезд тока до Хада-Булака пойдет, ваше высокопревосходительство?

– Потому, братцы, что в этом и есть моя хитрость, мой основной план! Япошкам я не шибко доверяю. Как и генералу Бангерскому, между прочим… А посему после станции Хада-Булак вы верст с десяток отъедете, остановитесь, и золото быстренько в сопках закопаете. Не у самой чугунки, понятно – версты на две в сторонку отойдете, место подходящее выберете – и с Богом! И про то место заветное только вы, мои самые преданные люди, знать будете! Как закопаете – ты, Тимоха, с двумя товарищами ко мне в Читу вернешься, про то место потаенное обскажешь. А остальные с порожними вагонами в Маньчжурию двинут, к Бангерскому и японцам. Пусть думают, что золото сопровождаете. Вот и проверим и чухонца, и союзничков. Понятно?

– Хитро задумано, господин атаман, – зашумели казаки, донельзя гордые доверием атамана. – Дай Бог – оно и получится, как задумано. А ежели твои подозрения, атаман, подтвердятся? И япошки начнут то золото требовать? Или генерал Бангерский, не приведи господь, придумает чего? Разоружит нас, вагоны обшарит, начнет насчет золотишка пытать?

– Так вы пустые будете, братцы! Какой с вас спрос? Ума-то хватит, чай, про схрон в сопках молчать? Вот и славно! Пусть думают, что в Чите золото осталось, а вас я вроде как для проверки безопасности маршрута пустыми отправил…

– А мы-то потом куды? В Читу тоже возвертаться?

– А чего вы тут забыли? – усмехнулся атаман. – Как золотишко спрячете и гонцов с донесением ко мне отправите – так и поджидайте меня в первом закордонном поселке: все одно уходить нам отсюда надо. Меня там поджидайте: я в Чите все дела свои покончу и на аэроплане прилечу.

– А что потом-то? Господин атаман?

– Рассеемся по Маньчжурии и будем своего часа ждать. То есть пока Совдепия тут свою власть установит, и пока та власть народу не надоест. Понятно?

– Все исполним, господин атаман!

– Ну, и славно! Ну, и славно, казаки! Думаю, предупреждать вас не надо – чтобы никому о том, что мы с вами тут говорили, ни словечка! Ни полслова! Все, братцы, по коням, как говорится! Кто на посту стоял – возвертайтесь, вахту достоять надобно. Подчаскам на караул не заступать – я распоряжусь. Из казармы – ни ногой! А чтобы не скучно было – вечером бочонок вина велю вам доставить. Ешьте, пейте – отдыхайте, словом!

* * *

Ровно в 11 часов адъютант, просунувшись в щель двери, тихо доложил:

– Генерал Бангерский, ваше высокопревосходительство…

– Зови, – кивнул атаман.

Голова адъютанта исчезла, и в распахнувшуюся настежь дверь неторопливо зашел Бангерский. Щелкнув каблуками, коротко поклонился и замер у входа.

Атаман поднял голову не сразу – сделал вид, что дописывает строчку. Потом отложил ручку, откинулся на скрипнувшее под тяжелым телом креслом и поднял на вошедшего сумрачный взгляд.

Семенов не любил Бангерского – сам толком не понимая причину сразу вспыхнувшей после его появления неприязни. Тот, видимо, чувствовал это и платил Верховному тем же – разумеется, тщательно маскируя свои чувства.

Наконец атаман кивнул, вяло махнул рукой на кресло напротив стола: садись, мол, раз уж пришел…

– Желаю здравствовать, ваше высокопревосходительство! – Генерал снял фуражку, пригладил рукой жидкие волосы и сел в кресло так, чтобы быть развернутым к начальству всем корпусом. Достал блокнот, приготовил карандаш – записывать указания Верховного.

Для атамана не было секретом, что после Октябрьского переворота подпоручик Бангерскис[94] был мобилизован в Красную армию и направлен в составе батальона Красных латышских стрелков в Сибирь, на Восточный фронт. Там он при первой возможности перешел на сторону Белого движения, и после соответствующих проверок начал делать там карьеру. Проверки проверками, но перебежчиков атаман не любил и не доверял им – скорее всего, это и было причиной подспудной неприязни. Казалось бы, одно участие Бангерского в беспримерном каппелевском Ледовом походе должно было внушить к генералу доверие, а вот поди ж ты…

– Здравствуй, Рудольф Карлович, – начал нелегкий разговор атаман. – Ты свой блокнот-то убери: приказ будет отдан секретный. Настолько секретный, что получишь ты его в устном виде…

Генерал нахмурился, тонкие губы сжались еще больше, превратившись в еле заметную линию. Однако промолчал и послушно спрятал приготовленный было рабочий блокнот в боковой карман.

– Личный состав Корпуса к выступлению готов? – поинтересовался Семенов.

– Готовность плюс три часа, Григорий Михайлович.

– То есть получить продпаек и вперед?

– Точно так, Григорий Михайлович. Однако ни задание, ни маршрут следования мне пока неизвестны…

– Сейчас узнаешь, – пообещал атаман, передвигая к генералу сложенную на нужном месте карту юга Забайкалья. – Места узнаешь?

– Разумеется…

– Завтра в шесть ноль-ноль по тревоге подъем, усаживаешь личный состав в поданный состав и начинаешь выдвижение в сторону станции Даурия. Но до нее ты, скорее всего, сразу не доедешь: разведка доносит, что сразу за Хада-Булаком, – атаман ткнул пальцем в точку на карте. – Сразу за Хада-Булаком партизаны попортили пути. Развинтили рельсы и раскидали шпалы. Приводишь чугунку в порядок и следуешь дальше. За Хада-Булаком, в десяти верстах, сам попортишь рельсы и устроишь грамотную засаду. Окопы в половину профиля, пулеметные гнезда – в общем, как положено. И ждешь. Через двое суток в сторону Даурии пойдут два броневика, один останется в Хада-Булаке для прикрытия тыла, второй двинется дальше. У разобранных тобой путей броневик остановится, солдаты с казаками начнут чугунку ремонтировать. Люди начнут прятать груз. Как только они закончат, нападаешь. В живых никого не оставлять! Понял?

– Не совсем, Семен Михайлович. Это будут наши солдаты?

– А какая тебе разница? Наши, не наши… Твое дело – четко выполнить поставленную задачу. Боеприпасов у твоих противников будет мало, так что активного сопротивления не будет. Выполняешь задачу, возвращаешься ко мне с докладом. Ясно?

– Теперь ясно, господин Верховный! Вы позволите мне высказать свои соображения?

– Ну, валяй, высказывай…

Генерал Бангерский снял и тщательно протер белоснежным платочком очки, двумя руками тщательно заправил тонкие заушники и вперил в атамана холодный взгляд.

– Хочу напомнить, ваше высокопревосходительство: прежде чем попасть в Белое движение, я был насильно мобилизован в Красную армию. Там было много моих соотечественников-латышей. Кое-кто ушел к белым вслед за мной, многие остались. Лично я ушел потому, что мне противно было выполнять приказы «красноперых». Они, знаете ли, заставляли стрелять в гражданских, пытать, отбирать последний хлеб. Я шел воевать, господин атаман. Я выполню ваш приказ, но хочу, чтобы вы знали: стрелять в своих противно и аморально. И я, простите, не вижу, чем Верховный главнокомандующий Восточной окраины России, отдавая подобный приказ, отличается от красных комиссаров!

– Пошел вон, чухня недобитая! – заорал Семенов, шаря по столу в поисках шашки.

Найдя, с клацаньем выхватил из ножен сверкающее жало клинка и вскочил из-за стола, с ненавистью глядя на Бангерского. Тот спокойно стоял на месте, не делая ни малейшего движения. Лишь скривил тонкие губы:

– Вы хотите опоганить свое Георгиевское оружие о безоружного чухонца, господин атаман? Воля ваша… Я не стану бунтовать, не окажу сопротивления – только что вы скажете потом моим солдатам и офицерам, которые разделили со мной ужасы Ледового похода через всю Сибирь?

Семенов, помедлив, кинул шашку в ножны. Ссориться с генералом, за спиной которого стояли закаленные боями каппелевцы, было безумием. Стерпеть сравнение атамана с совдеповскими вождями – тоже было не лучшим выходом.

Атаман, не сводя с генерала бешеного взгляда, нашарил на столе коробку папирос, попробовал закурить, но спички ломались одна за другой. Отшвырнув коробок, Семенов вплотную подошел к генералу и прямо в лицо ему прошипел:

– Слюнтяй! Слизняк! Неужели ты не в состоянии понять, господин генерал, чего мне стоит такой приказ отдать? Таких людей – верных, проверенных – под пули посылать?! Плачу слезами горькими, а посылаю! Потому как о будущем великой России думать приходится! Лес рубят – щепки летят, не слыхал?

С силой растирая грудь руками, Семенов резко крутнулся на каблуках, отошел к окну, постоял, собираясь с мыслями. Продолжать выспренно говорить о будущем великой России, о своем долге и ответственностью перед будущими поколениями не стоило: проклятая чухня – не безусый мальчишка. Почует, догадается об истинных замыслах и планах атамана. Не поверит – и чего потом от него ждать?

Не поворачиваясь, сделал вид, что смахивает с лица слезы, покашлял, трубно высморкался в платок. Выждав еще минуту, вернулся за стол и, не садясь, закончил:

– Выполняй приказ, господин генерал! Не выполнишь – под землей сыщу и лично, понимаешь, лично зарублю!

Отчаянно махнув рукой, Семенов выхватил из стола недопитую бутылку водки, выхлестал ее залпом, как воду, отшвырнул посудину в угол и уронил голову на сложенные руки. Плечи его тряслись.

Пожав плечами, Бангерский холодно поглядел на плачущего атамана и направился к выходу. Задержавшись на пороге, он коротко поклонился:

– Ваш приказ будет выполнен, господин Верховный правитель Восточной окраины! Но отвечать за последствия перед Богом будете вы!

Глава пятнадцатая

Холмушинские пещеры

(Сибирь, станция Тайтурка, 1920 год)

Изнутри холодный тамбур был всплошную затянут толстым слоем рыхлого инея. Офицеры переглядывались, никому не хотелось начинать опасный разговор первым. Достали помятые коробки папирос и начали шептаться:

– Ну, что, Петро? Все слышал? – есаул Цепенюк длинно и сложно выругался, раскурил скверную папиросу с затрещавшим табаком. – Не желают чехи больше его высокопревосходительство охранять! Два раза шугнули краснозадых – на станции Зима и в Черемхове – а теперь притихли.

Есаул Потылицын неопределенно пожал плечами. Неразбериха последних месяцев сделала из некогда грамотного и храброго офицера русской армии унылого пессимиста, не ждущего от жизни ничего хорошего. Последним ударом по самолюбию Потылицына стал приказ о переходе русских офицеров из личного конвоя Верховного правителя Колчака в подчинение чехословацким легионерам. Сначала он не поверил своим ушам: к кому под начало? К этим вчерашним военнопленным? К мясникам и аптекарям, которые, даже будучи в чужой стране, не забывают о своем лавочничестве?

Но приказ был однозначен и категоричен. И есаул Потылицын, подняв в недоумении плечи, так, кажется, их больше и не расправил.

И вот – новое дело. Четверти часа не прошло, как двое последних офицеров русской охраны литерного эшелона – он и Цепенюк – подслушали разговор на повышенных тонах между чешской охраной и догнавшими состав на паровозе черемховскими партизанами, представителями Политцентра[95]. Из того разговора со всей очевидностью выходило, что Иркутский Политцентр более либеральничать с адмиралом Колчаком не намерен. Красные партизаны, выполняя решение Политцентра, уже дважды пытались арестовать сложившего полномочия Верховного правителя, следовавшего в Иркутск на эшелоне «В». И взять контроль над золотом империи, перевозимом в адмиральском и следующем по пятам за головным поездом эшелоне «Е».

Легионеры попытались было сослаться на отсутствие прямых указаний для себя от командующего Чехословацким войском в России генерала Яна Сыровы, но партизаны выложили на стол все козыри: нет адмирала с золотом – для чехов нет пути на Владивосток!

Заручившись уверениями чешских офицеров в лояльности, партизаны облепили паровоз и помчались далее, рассчитывая перехватить адмирала на станции Половина.

– И что же теперь будет? – только и спросил Потылицын у товарища, который, в отличие от него, не «опустил крыльев», сохранил живость во взгляде.

– А ты будто не знаешь! – зло хохотнул Цепенюк. – Адмирала арестуют и отправят в Иркутск, золото оприходуют. А вот нас с тобой, друг Потылицын, надо полагать, и в расход пустить вполне могут!

– Так может нам, пока не поздно, того… А? – Потылицын изобразил пальцами правой руки на ладони левой бегущего человечка. – Поищем в Тайтурке тетку мою: вряд ли она от могилы дядюшки могла уехать. Пересидим лихую годину…

– Здравая мысль, – одобрил Цепенюк. – Я бы даже сказал: и здравая, и своевременная. Но неполная, друг Потылицын! С пустыми руками, на золоте сидючи, бежать глупо!

Приятели не в первый раз обсуждали возможность «уйти в сторону», но до сей поры разговоры были лишены конкретики: бежать с поезда во время его стоянок на затерянных в снегах глухих сибирских станциях и полустанках было просто глупо. Другое дело – богатое торговое село Тайтурка близ железнодорожной станции Половина. Потылицын много раз рассказывал товарищу о том, что родился в этих краях, и даже закончил четыре класса начальной школы в Тайтурке.

– А ежели твоя тетка померла или все-таки уехала? – продолжил Цепенюк. – На авось в серьезном деле полагаться нельзя! Я вот другое вспомнил: ты много раз мне о пещерах местных рассказывал, помнишь?

– О пещерах? Ах да… Холмушинские пещеры, местная достопримечательность, – кивнул Потылицын. – Удивительное место, я тебе доложу, Цепенюк! Представь себе: над рекой вздымаются белые скалы саженей в 40–50, рано утром туман клубится…

– Погоди ты со своими туманами, – бесцеремонно прервал Цепенюк. – Я о деле спрашиваю, а он в романтическое слюнтяйство ударился. Те пещеры от станции далеко? Дорога есть туда? Зимой до пещер добраться можно?

– Версты три с небольшим, не более, – поморгал глазами Потылицын. – И дорога к Холмушинским пещерам есть по-над речкой. Только проезжая ли та дорога нынче – сказать не могу. Туда местные и прежде, до войны мало ходили, опасались – я ж тебе рассказывал! А нынче, когда банды и партизаны кругом – из деревни никого палкой не выгонишь!

– Что не ходят туда – это хорошо! – оборвал Цепенюк. – Это нам на руку. А в остальном – придется рискнуть. Слушай сюда, друг Потылицын: у меня есть план!

Поминутно выглядывая из тамбура в вагонный коридор – не подслушивает ли кто? – Цепенюк изложил свой план. Товарищ слушал, полуоткрыв рот. Когда Цепенюк закончил, второй есаул отчаянно помотал головой, перекрестился:

– Грех-то какой на душу брать!

– Ничего, Петро, не дрейфь, я на себя этот грех возьму! Пошли, надо еще Еврей Евреича за горло взять. Да пока подействует яд… У нас, полагаю, максимум шесть часов. Пошли, не сомневайся!

* * *

В дверь купе, которое занимал фельдшер Эдельман, резко постучали. Фельдшер вздохнул, поправил на жене одеяло и приоткрыл дверь, успев только умоляюще прошептать:

– Прошу вас, господа, потише! Вы же не можете не знать: моя жена больна, она только что забылась сном…

Стоявший за дверью офицер с погонами есаула молча отпихнул фельдшера так, что тот отлетел к заиндивевшему окну. Следом за первым протиснулся второй есаул и плотно прикрыл за собой дверь. Жена фельдшера застонала и приоткрыла мутноватые глаза.

– Ну, вот, видите, что вы наделали! – жалобно упрекнул фельдшер и попытался пробраться мимо офицеров к жене, но его снова отпихнули к окну.

– Ну, вот что, Моисей, или Соломон, или как тебя там… Как тебя звать-то, кстати?

– Давид Гершонович, с вашего позволения, господа офицеры. Но я не понимаю…

– А раз не понимаешь, то молчи, пока я тебе зубы не выщелкнул! Дело у нас к тебе есть, Давид!

– Если вы опять насчет спирта, господа, но ничем не могу помочь! Вы должны знать, что спирт выдается только по личному письменному разрешению начальника охраны поезда! И только на неотложные медицинские нужды… Принесите записку от ротмистра Вершинина, и я с великим удовольствием…

– Заткнись, Иуда Иудыч! Стану я его благородие беспокоить пустяковой просьбой… Отольешь, сколько я скажу, а остатнее потом водичкой разбавишь – что тебя, учить, что ли? – расхохотался есаул Цепенюк. – Но нам еще кое-что от тебя нужно, гнида… Что-нибудь этакое… Сильнодействующее у тебя в аптечке есть?

– Яд? Но к чему, господа, в полковой походной аптечке иметь яд?

– Хватит скулить, тварь! – вынув револьвер из кобуры, есаул постучал по стеклу рукояткой. – Лучше скажи-ка, жиденок, что с твоей бабой будет, ежели я сейчас окно тут выбью к чертовой матери? А?

– Вы просто убьете ее, господин есаул, – кротко сложил на животе руки фельдшер. – И к тому же выморозите весь вагон…

– А я заявлю, что это ты разбил! – захохотал есаул Цепенюк. – И чехи тебя со своей бабой высадят на первом же полустанке – ежели прежде не расстреляют за вредительство!

Цепенюк всем телом развернулся к товарищу:

– Видишь, Потылицын, как с этими уродами разговаривать надо? Будет тебе тара – только прежде выучи, как ядом пользоваться. Понял, Иуда? – размахнувшись, Цепенюк хватил по вагонному стеклу наганом так, что стекло наискосок треснуло.

– Прошу вас, господа офицеры, не надо! – Фельдшер упал на колени. – Вы убьете жену! Н-н-ну, хорошо, я дам вам сильнодействующий препарат. Собственно, это не яд, но его передозировка влечет за собой летальный исход!

– Какой еще исход? Тебе сказано: яд требуется!

– Это и есть яд – в больших дозах. Позвольте, господа! Мне сундучок достать надо с верхней полки…

Есаулы посторонились и недоверчиво разглядывали небольшую медицинскую банку с притертой крышкой, наполовину заполненную белым порошком.

– Это веронал[96], господа – клянусь: самое опасное из того, что у меня есть! Всего половина грамма погрузит человека в глубокий сон. При приеме целого грамма – сонное состояние наступит быстрее. Ну, а если пациент примет 5–7 граммов, тогда он заснет и больше не проснется.

– Ну, гляди, жиденок: ежели что пойдет не так, первой твоя Сара Мойшевна ответит, понял? – Есаул протянул фельдшеру две пустые склянки. – Наполняй спиртом, да поживее! Да скажи-ка: твоя гадость, как ее? Веро… Растворяется долго твой порошок?

– Практически мгновенно. И действует минут через 10–15.

* * *

Запершись в своем купе, есаулы первым делом тяпнули для храбрости неразведенного спирта. Отдышавшись, стали размышлять – как все обставить так, чтобы отраву выпили одни чехи.

– Пойдешь ты один, – придумал, наконец, Цепенюк. – Скажешь, что пришел вернуть пану поручику должок. Они обрадуются, сразу разливать станут. А тут я тебя позову, скажу, что разводящий кличет. Ты выскочишь со стаканом, мы отраву поменяем на хороший спирт, ты тут же вернешься и выпьешь. Давай, сыпь!

– Господи прости, а сколько надо-то?

– Сыпь, не жалей!

Насыпали в бутылку едва не полстакана порошка, размешали. Поглядели на свет – мутновато, но за годы войны людям доводилось пить и не такое.

У двери, отделявшей чешскую половину классного вагона, Потылицын замешкался, умоляюще попросил:

– Цепенюк, ты половчее меня. Может, ты пойдешь? А я тебя позову потом…

– Тряпка! Баба! – презрительно сплюнул Цепенюк. – Давай сюда бутылку! И то верно: они по одной твоей испуганной роже сразу поймут, что дело нечисто! Засекай время: через две минуты позовешь. И чтобы полстакана спирту приготовлено было! Чистого!

* * *

Через полчаса чешские легионеры спали, повалившись там, где кто был. Для верности Цепенюк потряс за плечи одного, с хрустом вывернул ухо другому – никакой реакции.

– Все! – перекрестился Цепенюк. – Полудюжиной гадов нерусских меньше стало!

С трудом распахнули примерзшую дверь вагона, спрыгнули в снег.

– Точно! Тайтурка! – узнал Потылицын. – Господи, будто вчера отсюда уехал! Наш скаутский отряд, помню…

– Про скаутов потом, – оборвал Цепенюк. – Пещеры твои где?

– Холмушинские пещеры с той стороны колеи. Версты три, три с половиной от станции, я ж говорил!

– Так… Поднимаем роту солдат из соседнего вагона – и разделяемся. Ты берешь взвод и бегом марш на конезавод, о котором говорил. Без лошадей не возвращайся, понял? Убью!

Цепенюк замолчал, вглядываясь в приближающуюся к офицерам фигуру. Фигура была облачена в тулуп до пят с огромным поднятым воротником. Далекий станционный фонарь снабдил фигуру длинной тенью и совершенно не давал рассмотреть ее лицо. Когда фигура приблизилась, офицеры рассмотрели заткнутые за пояс желто-красные сигнальные флажки. Цепенюк сунул револьвер в кобуру и окликнул:

– Кто таков?

– Дежурный по станции, господин-товарищ проезжающий. А что у вас за поезд, позволю осведомиться?

– Дежурный, а не знаешь! – фыркнул Потылицын. – Литерный эшелон 24-бис. Так, во всяком случае, в Омске поезд прозывался.

– Эва, сказанул! В Омске! – заперхала фигура. – Сопровождение господина Колчака, никак?

– Можно и так сказать, любезный, – согласился Цепенюк. – Ты нам лучше скажи, дядя, какая власть у нас на станции? Тайтурка, кажется?

– Тайтурка, это определенно. А вот насчет власти сказать затрудняюсь, граждане офицеры. Всякая у нас власть тута – какую желаешь, та и есть. Комендант станции – чех. Пан какой-то. В поселке и в депо красные флаги вывешивают – стало быть, пролетарьят властвует! Паровоз в Половину пробежал недавно, с вооруженными людьми – те говорят, от Политцентра иркутского. Вот и соображай сам, гражданин офицер, какая такая тут власть!

– Дело ясное, что дело темное, – матюгнулся Цепенюк. – А нам тут долго на станции стоять, дядя? Не знаешь случайно?

– С Иннокентьевки которые, с паровоза – те распоряжение оставили: поезда не пущать до особого указания. А указание по линии сообщат. Так что до утра, надо думать. А как чешская власть распорядится или пролетарьят, скажем – это вы у них у самих поинтересуйтесь, граждане офицеры! Сами иннокентьевские за Колчаком, вишь, побёгли…

– Вбил бы я тебе в глотку этих «граждан-товарищей», дядя, только связываться неохота, – пригрозил Цепенюк. – Так что шагай отсюда, мы сейчас караул выставлять будем…

Он повернулся к Потылицыну:

– Значит, ты на конезавод за подводами, а я выставляю караул вдоль насыпи, перебираюсь со взводом на ту сторону, вскрываю вагон, достаю десяток ящиков и жду тебя.

– Ага… Слушай, Цепенюк: а ну как чехи из головы состава свой караул выставят? Или того хуже – с двух сторон насыпи, как положено. Что тогда?

– Не каркай, Потылицын! «Как положено, как положено»… Без тебя знаю, как положено. Так ведь и мы с тобой неделю караулы не выставляем, и другие плевать на службу хотели! Ежели кто и высовывает нос из вагона на остановке, так только в размышлении дровишками разжиться, чтобы с холоду не околеть.

– Не дурной, понимаю… И все одно боязно… И конезаводчик, опять-таки… Я ведь здесь с двенадцатого года не был, Цепенюк! Может, конезаводчик давно лошадок своих на колбасу перевел!

– Типун те на язык, Потылицын! Не говори о худом, не приманивай! В самом крайнем случае отменим свою операцию – хотя чертовски жаль! Так все славно спланировали… И пещеры твои, как Божий знак…

Повернувшись, Цепенюк застучал рукояткой револьвера по солдатскому вагону. Рявкнул в приоткрывшуюся дверную щель:

– Рота, выходи строиться! Не спать, бегом марш! Взводные, выстроить караульную цепь вдоль состава. Интервал двадцать шагов. Никого от станции до вагонов не допускать, стрелять на поражение. Третий взвод: четверо под команду есаула Потылицына, восемь человек ко мне, остальные в резерве. Вопросы есть?

– А чехи гутарили, шо только их приказы выполнять треба, – несмело просипел кто-то из шеренги.

– Это кто там пасть разинул? – рявкнул Цепенюк. – Я те сейчас покажу – «чехи»! Своего командира не признавать?!

Выхватив у взводного фонарь, Цепенюк двинулся вдоль строя, светя в лица солдатам. Определив жертву, протянул руку и выволок из второй шеренги щуплого малороса. Оскалился, подтянул лицо солдата к своему, нешутейно встряхнул:

– Так это ты, сволочь, приказы своего командира выполнять не желаешь?

– То не я, гражданин офицер! – начал креститься солдат. – А приказ насчет чехов вы сами доводили до личного состава… Гражданин…

– Какой я тебе гражданин, сволота?! Был, есть и останусь вашим благородием! Повторить!

– Нетути чичас благородиев! – услыхав одобрительный ропот солдат, осмелел малорос. – С семнадцатого года нетути…

Договорить он не успел – Цепенюк дважды выстрелил ему в грудь, выдернул из рук падающего солдата винтовку, бешено повернулся к шеренге:

– Ну! Кто еще думает, что «ваше благородие» отменено?! А? Примолкли, с-скоты!

Отпихнув ногой тело солдата, продолжил командовать:

– Взводные, эту падаль убрать! Людей по местам выставить, через две минуты доложить! Сомневающихся буду расстреливать на месте, по законам военного времени! – Цепенюк, все еще тяжело дыша, повернулся к Потылицыну, мелко перекрестил его: – С Богом, Петро! Ежели что – по поселку лошадок поищи. Давай, давай, не телись тут.

Взводные, словно проснувшись, заорали на солдат, щедро начали раздавать затрещины и зуботычины. Цепенюк, проводив взглядом товарища с четверкой солдат, повел отделение к вагону с золотом. Не пряча револьвера в кобуру, приказал сорвать с дверей пломбу и сбить замки. Вскрыли вагон. Несколько солдат, оставив винтовки товарищам и опасливо поглядывая на револьвер в руке есаула, запрыгнули в темный зев дверного проема, стали подтаскивать и подавать вниз тяжелые ящики. Сам Цепенюк, поминутно поглядывая на луковицу часов, отошел от греха в сторону: а ну, как в других вагонах кто всполошится?

Вскоре на снегу вырос неровный штабель из нескольких десятков ящиков. Цепенюк, сначала шепотом, а потом и в голос матеря копушу-Потылицына, совсем извелся, без конца нырял под вагон, прислушивался к звонкой тишине, нарушаемой лишь далеким тоскливым собачьим воем, да пыхтением паровоза.

* * *

Отдав проклятым гоям снотворное и спирт, фельдшер запер за ними дверь. Присев, он принялся стонать, раскачиваться и бить себя кулаками по голове, бормоча:

– Что я наделал, мой бог! Что я наделал! Сейчас эти выродки отравят иностранных офицеров, а виноватым останется, как всегда, бедный еврей! Бог мой, но разве у меня был другой выход? Не дал бы веронал – они убили бы и жену, и меня…

В вагоне стояла мертвая тишина, и Эдельман, бормоча под нос полузабытые слова молитвы, рискнул выглянуть наружу. На цыпочках прошел в чешскую половину вагона, пощупал пульс у замерших в разных позах легионеров.

– Бог мой, если бы у меня был зонд и помощник, я попробовал бы промыть им желудки и нейтрализовать веронал угольной кислотой. Но у меня ничего нет! Значит, я просто помог их убить…

Фельдшер вернулся в купе, попытался отскрести иней с замерзшего стекла. Зачем этим негодяям потребовалось травить чехов? Ответ на этот вопрос нашелся быстро, когда Эдельман услышал приглушенный двойным стеклом скрип снега под солдатскими сапогами, а потом – характерный визг откатывающейся двери теплушки. Золото! Они захотели украсть золото, и ради него убили шестерых чешских легионеров!

Следующая мысль логически вытекала из первой: когда золото будет украдено и спрятано, есаулы вернутся и убьют свидетелей. И его, и жену… Надо бежать – но куда?

Прокравшись в тамбур, Эдельман с трудом приоткрыл наружную дверь и чуть не задохнулся от обжегшего легкие морозного воздуха. Да разве можно выносить на такой холод больного человека?! И где стоит поезд? Это маленький разъезд или большая станция?

Но сколько он ни прислушивался, сколько ни вглядывался в кромешную темень – определить это было невозможно. А прыгающий по сугробам свет? Присмотревшись, Эдельман разочарованно вздохнул: фонарь был, как оказалось, в руках взводного, обходившего цепочку караульных вдоль теплушек с золотом.

Наконец с противоположной стороны насыпи, он услышал скрип полозьев и всхрапывание лошадей. Невидимые в кромешной темноте сани, судя по звукам, проехали мимо классного вагона и стали. Бог мой, раз гои где-то нашли лошадей, значит, неподалеку есть жилье, есть люди! Неужели никто не поможет несчастному еврею и его больной жене, не спрячет их от убийц?

Эдельман начал торопливо собирать теплые вещи, но тут же бессильно присел на ящик: теплой одежды для больной женщины было явно мало! Подвывая от страха, фельдшер снова прокрался на чешскую половину вагона. Преодолевая ужас, вытянул из-под тяжелых тел легионеров большую овчинную полость. Растянул овчину в тесном коридорчике, завернул в нее жену и поволок меховой «кокон» к выходу.

Кое-как он спустил свою ношу на снег. Взвалил было тело жены на плечо, но понял, что не донесет его до ближайшего жилья. Надо было торопиться – и Эдельман, плача от страха и напряжения, поволок «кокон» в темноту прямо по снегу, к шеренге караульных.

– А ну, стой! – впереди клацнул затвор винтовки. – Кто идет? Тута нет прохода, стрелять буду!

– Да это же фершал наш, – послышался голос издалека. – Оставь его, Митяй! Господин есаул велел к вагонам никого не пущать, а он на станцию бредет. Пущай!

Лютый мороз прихватывал руки в двух парах перчаток, поверх которых фельдшер натянул пошитые из шинельного сукна рукавицы. Пальцы немели, и край меховой полости поминутно выскальзывал из рук. Приходилось останавливаться, остервенело растирать руки и лицо снегом. Но жена при каждой остановке начала стонать, и Эдельман снова, подвывая, шел вперед, сам не зная куда.

Из-за прорехи в тучах на небе выглянула луна. В ее призрачном свете показались заборы, где-то впереди тявкнула собачонка. Фельдшер с удвоенной силой поволок свою ношу дальше, пока в темноте не проявились еще более темные силуэты домов.

Задыхаясь, он постучал в дверь первого же дома. Жилье было явно обитаемым: во дворе и на крыльце натоптано, рядом – кучка золы из печки, которую не успело запорошить снегом. Значит, в доме люди! Эдельман принялся колотить в дверь, кричать, молить о милосердии. Но в доме царила мертвая тишина, лишь один раз в полузамерзшем окне фельдшеру почудилась чья-то мутная тень.

Задыхаясь, он поволок свой «кокон» к дому напротив. Сил затащить тело жены на крыльцо уже не было. Эдельман поднялся по нескольким ступеням и заколотил в дверь железным скребком для обуви.

– Откройте! Ради бога, откройте, люди! Будьте милосердны – моя жена умирает…

Он прислонился к двери, и когда та вдруг открылась, фельдшер просто свалился в ноги человеку в длинном черном одеянии.

Фигура в черном легко подняла фельдшера, чьи-то сильные руки убрали с его лица сползшую шаль.

– Чего тебе надобно, человече? – услышал фельдшер густой бас.

– Пустите ради бога, – прошептал он. – Хоть жену в тепло возьмите – она больна, она умирает…

– Что с ней? Это, часом, не зараза какая? Не тиф? Говори как на духу, человече: у меня в доме шестеро детишек, – фигура продолжала загораживать вход, только в густом басе послышались извиняющие нотки.

– Нет-нет, не тиф, клянусь! У нее пневмония. То есть воспаление легких, добрый человек, – заторопился Эдельман.

– Воспаление, говоришь? Ты с поезда, человече?

– Да… Меня убьют, если найдут.

За спиной медведеподобного хозяина суетилась и негодующе шипела какая-то женщина. Однако хозяин уже принял решение.

– Заходи, человече! – громыхнул он и, спустившись с крыльца, легко подхватил «кокон» с женой фельдшера. – Нельзя на снегу Божью тварь оставлять. Мать, кипяти воду! Сестра Ксения, помогай!

Сам же хозяин ловко раздевал фельдшера, не забывая расспрашивать при этом:

– Как тебя зовут, сын мой? Давид? Это суть иудейское имя. Из иудеев, стало быть, будешь?

– Да… И жена тоже… Не выгоняйте нас, господин священник! Ваше высокопреподобие…

– Не бойся, Давид: перед Творцом все равны, – на груди священника блеснул крест. – И я простой диакон, а не священнослужитель высокой ступени. Обращайся ко мне соответственно: отец диакон… Стой смирно, раб Божий Давид: мне тебя раздеть требуется.

* * *

Наконец вдали послышался скрип полозьев, возгласы. Обогнув состав с хвоста, к открытому вагону приблизилась кавалькада из шести саней. С передних спрыгнул Потылицын.

– Ты где, мать твою-перемать, пропадал?! – взял его за грудки Цепенюк.

Тот пьяно хихикнул, фальшиво запел:

– Я ехала-а-а домо-о-ой… Душа была полна-а-а…

– Дозвольте доложить, господин есаул! – подал голос солдат из саней. – На дворе конного завода нами было обнаружено с десяток саней. Сани только что после гоньбы, из Иркутска. Господин есаул сундучок у ямщика конфисковали, а там ета самая… Она… Водовка, в обчем.

Цепенюк отшвырнул товарища, распорядился:

– Спасибо, что сани хоть пригнал! Ребята, погрузите-ка его пока. И вот еще что… Взводный, «гочкис»[97] из своего вагона принеси-ка!

– Чичас, ваш-бродь. Лент к пулемету скока прикажете принесть?

– Парочки хватит, – криво усмехнулся Цепенюк. – Эй, ребята, вы чего расселись? А ну, быстро ящики в сани грузить!

– Ящики-то тяжелые, ваш-бродь, – прохрипел, клацая зубами, взводный. – В три пуда, не иначе… По сколько в сани класть, ваш-бродь, прикажете? А то лошади в снегу застрянут…

– Давай по шесть клади, поглядим, – решил Цепенюк. – Не потянут лошадки – сбросим лишнее. Давай, давай, братцы-ребятушки!

Вскоре кавалькада тяжело груженных саней двинулись по снежной целине в сторону мутно виднеющихся высоких скал, в глубине которых и таились Холмушинские пещеры. Невидимые под снегом рытвины и неровности почвы тормозили движение. Лошади еле брели, порой проваливаясь в снег почти по брюхо, от них пошел пар.

«Погруженный» во вторые сани есаул Потылицын от холода быстро протрезвел, соскочил с повозки и догнал головную упряжку, рядом с которой шагал Цепенюк. Тот покосился на товарища:

– Оклемался, Петро? Что ж ты так по-свински, а? В решительный момент взять и по-гусарски надраться! Не понимаю, право слово! Идем-то хоть правильно к твоим пещерам?

– Правильно, правильно, – Потылицын пропустил первую часть высказываний товарища мимо ушей. – Слышь, Цепенюк – может, сбросим по ящику с саней, а? Не дойдут лошади, снег глубокий!

– Нечего жалеть! Не дойдут – пристрелим! А пока ноги переставляют… Ну, дохлые, вытягивайте!

Некоторое время офицеры шагали молча, периодически трогая свои уши и щеки – не поморозились ли? Потом Цепенюк схватил товарища за рукав:

– Петро, ты говорил, что в пещеры твои мало кто ходит из местных. Но ведь ты-то мальчишкой, сам поминал, все кругом облазил! Объясни, не дай дураком помереть!

Потылицын начал рассказывать про пещеры. Сначала вяло, экономя на морозе дыхание. Потом увлекся, начал жестикулировать и показывать размеры пещер руками, забегал вперед, пытался что-то рисовать на снегу рукавицей.

Холмушинские пещеры, как оказалось, были не только местной достопримечательностью. Потылицын уверял, что в довоенное время сюда часто приезжало множество экскурсантов даже из Иркутска. Приезжие, впрочем, дальше укрытой в береговых утесах Большой Холмушинской пещеры не ходили. В нее был природный, довольно узкий вход, через который можно было проползти в расщелину. Ну, а уже там встать в полный рост.

– Ну, а поскольку дамам в их турнюрах лазить на карачках было никак не возможно, агенты наняли мужиков в Тайтурке, и они пробили нормальный ход, – рассказывал Потылицын. – Смежная с Большой пещера была двухъярусной, высота 6–7 саженей. Вблизи в известковых скалах известны еще несколько небольших пещер и ниш.

В эти доступные пещеры часто приезжали и обыватели, и гимназические экскурсии, однако найти здесь другие подземные полости большего объема, дополнительно к известным, мало кому удавалось.

– А вот я с товарищем, с сыном уездного предводителя дворянства, такую пещеру нашел! – похвастался Потылицын. – Приотстали как-то от скаутского отряда, покурить решили. За камнями у самого утеса легли, закурили. А потом глядим – дым-то не от скалы несет, а куда-то под нее! Начали камни из стены утеса выковыривать и видим, что они легко извлекаются, а между ними нет пыли и земли. Как будто это не цельная стена пещеры, а нарочно кем-то заложенный ход. Уговорились с товарищем назавтра самим сюда вернуться. Лопаты взяли, кирки. Раскопали, чтобы ползком можно было пролезть. Залезли – а там большая пещера. Надписи углём на стенах – и на русском языке, и тарабарщина какая-то. На потолке – места живого нет, все в летучих мышах… Нас испугались, залетали, проклятые, дерьмом своим загадили нас с ног до головы. И дырка где-то под потолком, свету в нее немножко попадает…

– Ты до сути доберешься или нет, Потылицын? – прикрикнул Цепенюк. – Я у тебя русским языком спросил: почему в пещеры люди не ходят?! Вопрос-то не праздный, нам о золотишке думать надо! А ты про мышиное дерьмо начал мне тут, тьфу!

– А не ходят потому, что в одной открытой пещере мумию ужасную нашли. То есть оно, конечно, давно издохло, но в пещере и шерсть частично сохранилась, и зубы… Ужас! Спереди – чистый бобер, только побольше речного будет. А хвост – не голый и плоский, а весь в шипах и даже рога какие-то на нем! Бр-р! Принесли эту тварь дохлую в поселок, ученым людям в Иркутске показать хотели. А старики-сектанты с Субботинской заимки сразу объявили: быть, мол, большой беде, раз семя антихристово в поселок принесли! А тут и вправду началось: двух мужиков, которые того бобра нашли, из реки Белой утопленными через пару дней вытащили. Дом, куда чудо-юдо принесли, вскоре сгорел. А те, кто успел в ту пещеру слазить, болезнь редкую подхватили. Вот и перестали люди ходить – от греха подальше!

– А мальчишки? Пострелята поселковые? Неужто и они не бегают в пещеры? – не поверил Цепенюк.

– Мальчишек страшными сказками не удержишь, – согласился Потылицын. – Только пещеру, которую я тебе покажу, никаким мальчишкам в жизнь не найти! Золотишко наше как в банке там будет!

Наконец тяжело дышащие люди и лошади остановились: дальше дорога круто спускались к скованной льдом реке. Цепенюк посветил вниз фонарем, присвистнул:

– Сани тут разгружать надо, не удержат их лошади на крутизне. До самого низу спускаться надо, Потылицын?

Тот выругался:

– Я же не вчера здесь последний раз был, Цепенюк! И снегу тогда не было – летом ту пещеру нашли… Вроде посередке где-то… Сейчас спущусь, гляну.

Цепенюк смерил товарища недобрым взглядом:

– Спустись, спустись, соколик! Только вот что: ежели не найдешь ход в пещеру, лучше тебе потом не подыматься, Потылицын!

* * *

Гонец-солдат с доброй вестью от Потылицына вскарабкался по веревке как раз тогда, когда Цепенюк совершенно остервенился от холода и неизвестности.

– Нашли вход в пещеру, ваш-бродь! На середине склона, за валунами. Можно груз спускать!

Ящики с золотом быстро выгрузили из саней. Люди поволокли золотую ношу вниз по дороге, к огромному валуну, обвязанному веревкой. Конец веревки уходил вниз по стенке «воронки» и терялся в темноте.

Под утро ветер разогнал в небе облака, и бледная луна осветила гигантскую воронку, на краю которой два есаула командовали спуском ящиков.

– Сначала сложим всё у входа. Там места хватит для всех ящиков! – возбужденно махал руками Потылицын. – А когда весь груз с дороги вниз переправим, можно и поглубже золото перенести. Там еще вторая пещера есть, где стены какими-то письменами расписаны, я говорил тебе. Потолка не видать!

– Потом расскажешь, разведчик! – оборвал приятеля Цепенюк. – Ребята, тропку поширше делайте, натаптывайте. Самим легче будет тащить!

Затащив три десятка привезенных ящиков в первую пещеру, стали решать – что делать дальше. Легкость проведения операции пьянила, и Потылицын легко согласился сделать вторую ходку за золотом. Но, верный своей привычке «каркать», все же оговорился:

– Вернемся на станцию, а там поглядим, ладно? Вдруг отъезжать скоро или нас хватились… Что тогда, Цепенюк?

Тот молча похлопал рукавицей по кожуху «гочкиса».

* * *

На станции, у замершего поезда, все было без изменений. Ничего не слыхал об отправлении и машинист состава, к которому был послан на разведку один из взводных.

– Грузи снова сани, ребята! – решился Цепенюк. – Мы первую ходку за два с половиной часа сделали, теперь быстрее дело пойдет! Лошадок не искать, санный путь набили. Ну, пошевеливайтесь!

– Веревок бы поболее нужно, ваш-бродь, – угрюмо бросил один из солдат. – Без веревок вторую партию быстро не протащить!

Цепенюк выругался:

– Где я тебе веревки искать ночью стану, умник? Кто бы их тут приготовил?

– А вожжи? – подсказал «умник». – Когда подвезем груз к воронке, вожжи обрезать можно, ваш-бродь!

– Молодец, Егоров! Первый стакан спиртяги, как до вагона доберемся, тебе! Чистого! Ну, пошли, благословясь! Время-то, время бежит…

Когда все ящики с украденным золотом оказались в первой пещере, Цепенюк обошел ее вокруг, светя фонарем. Идею товарища о том, что золото лучше перенести поглубже, одобрил – но сам в смежную пещеру не полез.

Поглядывая на часы, он поторапливал солдат. Скоро рассветет, думал он. Рассветет, и каждый, кто сунет нос в вагон, наткнется там на дохлых чехов. А то и фельдшер донесет… Ч-черт, надо было пристрелить его с бабенкой! Сразу, как снадобье выдал…

Когда все солдаты перебрались по тесному лазу во вторую пещеру, Цепенюк подтащил поближе захваченный пулемет.

– Ты что задумал, друг? – ухватил его за полу шинели Потылицын. – Опять грех на душу брать?

– А ты как думал, святоша? Свидетелей оставлять, которые дорогу сюда знают?! Помогай, говорю! Ленту держать будешь, вторым номером расчета, значит…

Цепенюк пополз вперед, посветил фонарем вглубь второй пещеры:

– Эй, солдатики, все ли тут?

– Все, ваш-бродь. Трое пошли дальше ходы искать …

– А ну, вороти их, живо! В две шеренги становись! Жи-ва!

Недоумевающие солдаты выстроились напротив лаза в две шеренги.

– Ну, ребятушки, хочу вас поблагодарить за службу!

Пулемет загрохотал, Цепенюк, страшно оскалившись, азартно водил стволом. Перестав стрелять, схватил фонарь и обвел лучом повалившихся на землю солдат. Некоторые еще подавали признаки жизни.

– Н-е-ет, так дело не пойдет! – Цепенюк открыл затвор, протянул назад руку. – Вторую ленту давай, Потылицын! Быстро!

Изрыгая огонь и сотрясаясь, «гочкис» выплеснул в темноту вторую порцию пуль. И затих, звонко щелкнув напоследок скользящим затвором.

– Теперь, кажись, все…

Цепенюк выполз назад, поднялся. Деловито отряхнул полы шинели, подмигнул оцепеневшему приятелю:

– Вот так-то брат! Нету людей – нету проблем!

Достал из подсумка две гранаты – и когда только успел озаботиться? – положил их рядком под стенку. Выдернул чеки и побежал к выходу, затыкая уши ладонями. Потылицын на четвереньках выбежал следом.

Два взрыва слились в один. Из лаза во вторую пещеру вылетела туча пыли.

– Папироску дай, Потылицын! Закурить дай, говорю! Оглох, что ли?

Покурив, Цепенюк осветил зев пещеры фонарем, цокнул языком:

– Эх, для гарантии еще бы пару гранат, да потолок, боюсь, рухнет. Камень-то вишь какой ломкий? Чистый мел! Ну, пошли, Потылицын. Нам еще к дороге подыматься, лошадей как-то без вожжей отсель уводить.

На станцию вернулись с рассветом. Залезать в вагон, где лежали отравленные чешские легионеры, Потылицын поначалу категорически отказался.

– Баба ты, а не офицер! – плюнул в конце концов Цепенюк. – Иди к паровозу, у машиниста спроси: скоро ли ехать?

Не отвечая, приятель перекрестился и все же решился, полез в вагон.

– Ну, и черт с тобой, слюнтяй! Сам схожу, – сплюнул Цепенюк, и дробной рысью направился к паровозу.

Вернувшись, он залез в вагон и замер, увидев Потылицина. Тот хохотал, тыча пальцем в распахнутую дверь фельдшерского купе.

– Цепенюк, убивец чертов, а еврея-то нашего где искать станешь? Убёг ведь твой свидетель! С больной женой убёг! Ха-ха-ха…

Цепенюк быстро оценил ситуацию. Отвернувшись от все еще хохочущего товарища, есаул приказал караульному:

– Быстро поднимай третий взвод, выводи на платформу строиться! Жи-ва!

Когда солдат убежал, Цепенюк молча закатил приятелю внушительную оплеуху, другую. Схватил за грудки, потряс:

– Ну, ты, тварь! Прекратить истерику! Сколько дворов в твоей Тайтурке? Ну?

– Н-не помню. Большое село… Не отыщем мы фельдшера, Цепенюк… И самим теперь тут не остаться…

– Замолчи! Далеко он с больной бабой уйти не мог. По следам найдем. Отравленных чехов свалим на него. Скажем: во время стоянки обнаружилась подозрительная возня вокруг вагона с золотом. Мы с тобой подняли по тревоге два взвода солдат и пошли смотреть. Увидели отъезжающие сани, вагон был открыт, пломба, естественно, сорвана. Пытались организовать преследование, но напоролись на заградительный огонь. Вернувшись, обнаружили в вагоне шестерых отравленных чехов и исчезнувшего фельдшера. Ты все понял, заячий хвост?

– Все понял…

– А ну, повтори! Повтори, говорю! – Цепенюк вынул револьвер, ткнул Потылицыну под подбородок.

Запинаясь, тот повторил сказанное и мрачно осведомился:

– А с фельдшером что делать, ежели найдем?

– Тебя, Потылицын, верно, мамка в детстве головкой на пол роняла. Причем несколько раз. Что с ним нужно сделать, коли найдем? Ну-ка, догадайся сам…

– Еще две души человеческие на тот свет отправим…

– Правильно! Молодец! Только не человеческие, а еврейские! Пошли на улицу, солдаты уже примерзли, команды дожидаючи. И не нюнить! Будешь нюнить – и тебя пристрелю, рука не дрогнет! Мне уже без разницы – одной загубленной душой больше, одной меньше…

Хватив на ходу полстакана спирта, Цепенюк бросил в рот корочку хлеба и, жуя, потопал к выходу.

Взвод выстроился на платформе. Цепенюк прошелся вдоль шеренги, оглядел дрожащее и стучащее зубами воинство. Солдаты в худых шинелях отчаянно мерзли, головы поверх шапок у всех были замотаны чем придется – от башлыков до бабьих платков. Цепенюк покачал головой, но замечаний делать не стал. Откашлявшись, скомандовал:

– Взвод, смир-рна! Солдаты! В вагоне произошло ужасное злодеяние: фельдшер Эдельман, будучи пойман на продаже вверенных ему лекарств и медицинских препаратов, воспользовался моим и есаула Потылицына отсутствием, злодейски отравил чешский конвой и бежал.

Цепенюк перевел дух и продолжил:

– Слушайте мой приказ, ребята! Поселок небольшой. Нужно обыскать его и найти проклятого иуду-предателя! Беглецов после обнаружения приказываю пристрелить на месте, без суда и следствия. Приказываю также расстрелять злостных укрывателей – в случае нахождения таковых. Р-разойдись!

* * *

В окна просторной избы отца диакона заглянули первые лучи солнца. Старуха потушила керосиновую лампу.

– Так, говоришь, за тобой гонятся? Что же ты натворил, человече?

– Ничего, господин священник, клянусь спасением! Просто я ночью видел, как офицеры воруют золото из вагона, вот и вся моя вина.

– Золото, золото. Воистину, оно создано на погибель людскую. Грехи, грехи наши… Не бойся Давид, я тебя не выдам!.. Сестра Ксения, подай-ка нам самогоночки: совсем замерз раб Божий. И женщину натри, и да и вовнутрь для сугреву немного дай.

Диакон налил в широкую ладонь резко пахнущую жидкость и принялся сильно растирать тело стоявшего перед ним человека, легко поворачивая его.

– Погоню-то скоро ждать надо, как сам думаешь? – поинтересовался диакон. – На-ко, глотни чуток…

Прокашлявшись после обжигающего самогона, Эдельман покачал головой:

– Не знаю, господин священник. Они повезли золото куда-то на санях. Наверное, прятать. Когда вернутся – хватятся меня, конечно.

– Мать, выдай-ка нашим гостям бельишко. Давиду мое шибко просторное будет – дай свою рубашку. Сестра Ксения, а ты на чердаке травки свои поищи – может, что-то от болезни ее лихой сыщешь. Давид, ты на печь полезай – ну-ка, мелюзга, пустите гостя в самый угол, чтобы не видно его было. А я сейчас…

– А вы куда, ваше… отец диакон? – встрепенулся фельдшер.

– Да ты не бойся, сын мой: сказал ведь – не выдам! – усмехнулся в бороду диакон. – Ты ведь женку свою волоком тянул? Пойду метелкой след замету…

Вернувшись, отец диакон разделся, пощупал лоб уложенной на лавку больной женщины, заглянул на печь:

– Спишь, сын мой?

– Нет пока…

– Спи! Пока тихо все. И вы все давайте укладываться, люди! Ночка-то беспокойной выдалась…

Но поспать отцу диакону с семейством не удалось. Вскоре с улицы послышались громкие голоса команд, выкрики. Отец диакон вылез из просторной кровати, облачился в рясу и поспел к двери как раз в тот момент, когда в нее застучали приклады винтовок.

Не спрашивая, он открыл дверь, и голоса на улице сразу смолкли.

– Прощения просим, ваше преподобие…

– Чего надобно, служивые? – громыхнул диакон.

– Беглых ищем, отец диакон. Фельдшера с больной бабой. Не к вам ли прибились?

– Только свои в моем доме, служивые. Беглых в других местах поищите.

– Ага, понятно… Извините, отче. И благословите, отец диакон! – скинув башлык и фуражку, явно хмельной офицер с погонами есаула тряхнул давно не мытой шевелюрой.

– Нету вам моего благословения, коли Божьих тварей с ружьями, как собак, ищете! – Дьякон хлопнул дверью так, что с потолка посыпалась белая пыль.

Фельдшер Эдельман тихо плакал на печи, бормоча полузабытые слова молитв.

Глава шестнадцатая

Боливар не выдержал двоих…

(Иркутск, 1920 год)

Дисциплина у русских офицеров из конвоя литерных эшелонов начала стремительно падать задолго до их приближения к Иркутску. Этому падению способствовали частые незапланированные остановки поездов из-за саботажа и самоуправства чешских легионеров, захвативших обе нитки железнодорожной колеи Транссиба. Внесли свой вклад в хаос и партизанские диверсии. Повстанцы разбирали пути перед спешащими на восток литерными эшелонами, отряды партизан преследовали колчаковские поезда буквально по пятам.

Немалую сумятицу в умы конвойной службы внесло распоряжение Омского правительства о передаче охранных функций золотого запаса чехам – целые команды иностранных легионеров с удовольствием вселялись в поезда с бесценным грузом. И не было, пожалуй, ничего удивительного в том, что русский конвой – как, впрочем, и чехи – начал растаскивать доверенный им золотой запас рухнувшей империи.

По свидетельству очевидцев, едва ли не на каждой незапланированной остановке составов возле опломбированных вагонов с золотом начиналась грязная возня. Немалая часть презренного металла исчезла на блокпосту Тыреть – эшелон простоял там около полусуток, пока аварийная команда, срывая ногти и оставляя на прокаленном металле разобранных путей куски кожи, восстанавливала взорванный партизанами путь. Длительная остановка поезда – на сей раз другого, одного из последних в «караване» – произошла на станции Тайтурка. О трагедии на этой станции читатель уже знает. Остается рассказать ему о коротком продолжении истории есаулов-убийц.

* * *

…Поиски сбежавшего в Тайтурке фельдшера не дали результатов, и офицеры повели поисковую партию обратно к эшелону в самом мрачном расположении. К тому же на станции взводный начал расспрашивать Цепенюка с Потылицыным насчет пропавших солдат первого взвода – пришлось наскоро сочинять историю об «особом здании» для нижних чинов.

В любой момент с такими же вопросами в вагон могли заявиться штабисты Верховного правителя из первых вагонов, либо чешские офицеры, ехавшие где-то в последних вагонах этого же состава.

Отправления все еще не давали, и Цепенюк велел Потылицыну поискать в поселке свою тетушки. Тот вернулся через три часа опять пьяным: никаких сведений об исчезнувшей невесть куда старухе он не принес. Уложив товарища спать и заперев двери, Цепенюк обшарил всю чешскую половину вагона и насобирал два вещмешка продуктов (легионеры ни в чем себе не отказывали). Не побрезговал Цепенюк и обыскать мертвые тела отравленных чехов. Найденные швейцарские франки и узелок с французским золотом он посчитал личным трофеем, и Потылицыну решил об этом не говорить.

Дождавшись, когда тот протрезвеет, Цепенюк обрисовал товарищу щекотливость ситуации, в которой они оказались, и предложил на первом же полустанке бежать с поезда. Переодевшись в солдатское обмундирование, есаулы выпрыгнули из вагона, верстах в двадцати не доезжая Иннокентьевской. Они рассчитывали переждать какое-то время в одной из окрестных деревень. Там же по возможности разжиться штатской одежонкой, а если повезет, то и документами. Однако в первый же день деревенские обитатели, заметив пропажу с веревок выстиранного бельишка и следы, ведущие на сеновалы, донесли о появлении незнакомцев властям. Поселок был прочесан, а беглецы без хлопот извлечены с чердака заброшенного дома и отправлены в Иркутск.

Наскоро придуманная Цепенюком легенда про дезертирство из белой армии не «сыграла»: поменяв офицерские гимнастерки и шаровары на солдатские, есаулы не догадались заодно избавиться от теплого офицерского белья – на чем и попались. В централе они обретались второй день, и тихо радовались здешней скученности: по причине переполненности тюрьмы о них, как и о многих других арестантах, власти просто забыли. Кроме офицеров Белого движения, дезертиров и вредителей, здесь держали местных налетчиков, отпетых бандюг и спекулянтов.

Однако офицеры отдавали себе отчет в том, что рано или поздно до них доберутся. Расправа с чешскими легионерами, ограбление вагона с золотом и расстрел более двадцати солдат в Холмушинских пещерах тянули на неминуемый расстрел без суда и следствия.

* * *

…Локомотив только начал тормозить, разгоняя пронзительными гудками шмыгающую по рельсам разнокалиберную публику, а на подножках двух классных вагонах уже повисли встречающие состав представители местных властей с повязками на рукавах и одетых, по случаю сильного мороза, в дворницкие тулупы. Рядом с теплушками, прицепленными к вагонам, бежали какие-то люди с оружием в руках. Среди будничных солдатских шинелей русского образца мелькали франтоватые заграничные мундиры.

Взвод, ехавший в третьем вагоне, уже вслух мечтал о раскаленной печке и возможности погреться. Однако встреча в Иркутске отнюдь не была теплой. Едва состав остановился, и солдаты открыли заиндевевшие двери, приготовившись попрыгать вниз, как были остановлены резкими окриками и щелканьем затворов винтовок:

– Стой! Выходить только по команде, строиться возле вагона! Оружие, вещмешки с собой не брать!

Слегка ошалевшие от такой встречи солдаты попробовали объясниться:

– Граждане-товарищи, господа-ваши благородия! Застыли – мочи нет в клятом вагоне, две недели морозились, и топить было нечем! Дозвольте отогреться сперва!

– Прекратить разговоры! Выполнять!

Яростно растирая уши и лица, притопывая ногами, солдаты угрюмо выстроились вдоль вагона.

Вооруженные дружинники продолжали допрашивать:

– Почему у роты неполный состав? Дезертиры? Сколько ваших сбёгло по дороге?

– Так что один только взвод остался, – подтвердил ефрейтор, старший в команде. – А кто и сбёг, так это охфицеры наши, есаулы Цепенюк и Потылицын. В солдатское переоделись и сбёгли на каком-то полустанке после Тайтурки. Фельдшер с женой ихней пропал. И чехи померли от чего-то – должно отравились. Так и лежат на своей половине вагона.

– Так… Теперь слушай внимательно, служба! На двух вагонах сорваны пломбы, ящиков с ценным грузом явно меньше, чем должно. Ежели кто из вас позарился на золото – лучше сразу признавайтесь! Сейчас вагон будет обыскан, и ежели найдем хоть монету…

– Побойтесь Бога, ваш-бродь! И близко к тем вагонам не подходили!

– Как это – «не подходили»?! Как – ежели под присмотром чешской команды должны были вдоль состава на каждой остановке цепью становиться?!

– Дык… Охфицеры запретили вагон покидать! Рази ослушаешься… Мы люди подневольные, команда непосредственного начальства – для нижнего чина закон, сами знаете, ваш-бродь!

Солдатский вагон был основательно обшарен, вывернутые вещмешки с нехитрым барахлом выбросили прямо на дебаркадер.

Солдаты опять зашумели:

– Дозвольте хоть образок подобрать, ваш-бродь! Матушка дала…

– А у меня портянки новые – что же, пропадать добру-то?

В это время дружинники с повязками, не достучавшись до соседнего, офицерского вагона, разбили прикладами окна в тамбуре, открыли запоры и полезли внутрь. Выглянув вскоре оттуда, кто-то заорал:

– Зовите представителя чешского командования! Там шесть трупов. Застыли все так, что руки-ноги у покойников отламываются!

Не теряя времени, дружинники начали подавать вниз багаж чехов – сундучки, чемоданы и ящики – необычайно тяжелые.

На дебаркадере нехорошо засмеялись:

– Вот так охраннички! Смотри-ка, сколько чехи русского золота «попятили»!

– Да там еще и под полками в мешках слитки!

Раздвигая толпу, к вагону повели чешского офицера. Тот на ходу огрызался:

– To je nehoráznost a provokace Naši důstojníci – slušní lidé nemohli ukrást zlato zasadil! Žádám vyšetřování a potrestání pachatelů[98].

– Кто еще в том вагоне ехал? – допытывались у солдат.

– Известно кто… Командиры наши ехали, есаулы, да фершал с женой.

– И где они?

– А нам откель знать, ваш-бродь? – искоса переглянувшись, солдаты не спешили рассказывать о поиске фельдшера Эдельмана, организованного есаулами Цепенюком и Потылицыным на черт-те какой станции. – Нам не докладывали…

– Ладно, разберемся! Онуфриев, возьми пятерых караульных и веди взвод в кузнечную мастерскую. – Там раздеть догола и обыскать до подметок!

– А потом что с ними делать?

– А потом всех в Александровский централ![99] Там дознаватели разберутся – кто куда сбежал и куда золото из вагонов подевалось! Фургоны на извозчичьей бирже стоят…

В мастерской было хорошо уже тем, что было тепло. Окоченевшие солдаты, не слушая окриков, окружили два пылающих горна, протягивали к огню озябшие руки. Только когда конвой стал «подбадривать» их уколами штыков в спины, солдаты стали нехотя раздеваться, снимать сапоги. У одного бедолаги, зазвенев, выкатилась из портянки золотая монета – больше ни у кого ценностей не оказалось, хотя представители и конвоиры даже подметки у сапог пытались отодрать.

Солдатик упал на колени:

– Черт попутал! Еще в Казани, когда на пароходы грузились, на полу монетку подобрал…

Его не слушали. Не дав одеться, молчаливые конвоиры скрутили солдатику руки и вывели в заднюю дверь. Громыхнул выстрел, остальные солдаты перекрестились.

– Одеваться и выходить на улицу. Шаг в сторону считается побегом, пресекается пулею. Все понятно?

Мрачных солдат запихали в промерзший до баллонов автофургон. Шофер, матерясь, долго крутил заводную ручку, и мотор все-таки завелся. Куда-то повезли, а куда? Замерзшие на два пальца белым снежным «мхом» боковые окна еле пропускали тусклый свет. А передние окна загораживали мрачные часовые с винтовками наизготовку.

Ехали примерно час. Потом солдат выгнали из фургона, пересчитали и загнали в караулку, где опять заставили раздеваться догола. Обмундировку отобрали, выдали вместо нее тоже солдатское, но изношенное и прожженное хлоркой до дыр тряпье.

– Куды их? В общую?

– Рано в общую. Посади-ка ты их, братец, в отдельную пока.

– Не топлено там, – предупредил тюремщик. – Околеют до завтра, а кто отвечать будет? Пиши письменное распоряжение тогда, ежели на отдельной камере настаиваешь, дорогой товарищ!

Старший конвоя ругнулся:

– Ладно, давай в общую тогда. Только как-нибудь отдельно, – он многозначительно пошевелил пальцами. – Дело-то сурьезное, не меньше тридцать ящиков золота, по секрету скажу, из состава пропало! Считай, сотня пудов! И два взвода куда-то подевалось из трех – не может быть, что бы никто из оставшихся ничего не знал! И чтобы иваны[100] их не забижали, солдатиков! Пайку им выдай, вот разнарядка! По полфунта хлеба, а потом поглядим.

– Сказанул тоже! От иванов их обереги! – хмыкнул тюремщик. – А ты людей мне дал, чтобы я с иванами справился? У меня общей камере около тысячи душ, а надзирателей шестеро в двух сменах. Сказать тебе по совести? Мои люди лишний раз и заходить-то боятся туды! Сунут два котла баланды в дверь – и на замок ее поскорее… А уж кто там кого обидит…

Старший конвоя опять выругался от души:

– Вот место поганое! Никого добром не заставишь в тюрьме работать! Партбилеты на стол кладут, а в тюремщики идти не хотят… Ладно, я нынче же обязательно с товарищем Ефимовым потолкую – может, он поищет кого из старой гвардии, вроде тебя. Привычных к охранному делу!

* * *

Попав в общую камеру, солдаты поначалу разинули рты, поражаясь ее размерам. От стены до стены – саженей 15. Трехэтажные нары – только вдоль стен: остальные нары, разбитые на доски, арестанты дожигали в трех небольших печах, высящихся вдоль одной стены. Длинные окна под самым потолком были лишены стекол еще в незапамятные времена, и холодный воздух беспрепятственно лился сверху. На сутки арестантам выдавали для отопления три бревна, которые усердно пилила шпанки[101] – тем и грелась.

Нары возле печей были, само собой, облеплены иванами. К ним жались наиболее авторитетные в тюрьме люди – майданщики, «баюны», готовые на все «палачи»[102].

Потоптавшись у дверей, новички несмело двинулись вперед, ища себе уголок, где, по крайней мере, не дуло бы. Выданные им четыре буханки черного мокрого хлеба с опилками держали завернутыми в старую рубаху.

* * *

Пока солдаты, озираясь, искали себе уголок потише и потеплее, зоркий взгляд есаула Цепенюка мгновенно узнал нескольких нижних чинов из своей роты. Он толкнул дремавшего рядом Потылицына.

– Смотри, Петро, наших солдатиков, третий взвод привели! Видишь?

– Привели? Ну так что?

– Дурак ты, Потылицын! – сплюнул Цепенюк. – Раз они тут, стало быть, наш поезд до Иннокентьевской дошел. А раз дошел, то и пропажа золота обнаружена – это два. И дохлых чехов в вагоне нашли наверняка – это три! Эх, надо было трупы в окошки повыкидывать, когда тронулись…

– Ну, так что? – тупо повторил Потылицын. – Мы ведь уговаривались: чехов отравил беглый фельдшер.

– Ох, ну и тупой ты, Петро! – вздохнул Цепенюк.

Он в очередной раз покосился на товарища: похоже, что тот после всех переживаний и мытарств немного повредился умом. И просто не понимал опасности, какую принесли с собой помещенные в централ солдаты уцелевшего взвода. Узнают своих офицеров, донесут о них дознавателям – и пиши пропало… Выход напрашивался один: побег!

Тем паче – золота в Холмушинских пещерах спрятано пудов сто, жизни не хватит, чтобы потратить этакую уйму сокровищ. Но и стены у централа толстые, отсюда не убежишь. А если и убежишь – то далеко ли, не зная города, не имея тут никаких знакомых?

Для побега был один-единственный шанс: каждое утро из тюрьмы забирали на общественные работы несколько десятков арестантов. Они дробили камень, благоустраивали берега речушек и улицы Иркутска, ремонтировали железнодорожные пути. Брали на такие работы, правда, далеко не всех: только тех, кого власть уже «разъяснила» и опасности в ком не видела – мешочников, спекулянтов и прочую уголовную мелочь.

Заведя с одном из таких добровольцев нечаянный разговор, Цепенюк выяснил, что ежели с умом, то сбежать с вольных работ было бы нетрудно: в городе охрана арестантов была поручена красноармейцам, присылаемым из комендатуры по разнарядке. Стало быть, людям без опыта и знания арестантских хитростей и приемов.

Попасть в рабочую команду без протекции было невероятно трудно: отбором добровольцев на внешние работы занимались тюремные старосты, а окончательный состав утверждали иваны. Судя по рожам старост, все они были редкостными прохиндеями и негодяями, и помочь офицерам устроить побег согласились бы только за великий «хабар».

Да и то сказать, мрачно размышлял Цепенюк. И то сказать: раздобудешь денежек, или «рыжевья», как тут называют золотые побрякушки, отдашь старосте и ничего за тот «хабар» не получишь. И за спасибо староста и пальцем не шевельнет. Заплатить, впрочем, все равно было нечем: швейцарские и французские деньги из чешских запасов были конфискованы при аресте.

Цепенюк уже несколько дней обдумывал и отвергал один за другим все приходящие на ум способы бегства. И в конце концов, вариант у него остался только один: войти в доверие к одному из иванов, соблазнить золотым кладом и уговорить на совместный побег. Дело, в общем-то, нетрудное: любой иван заставит старосту включить в «наружную» команду кого угодно. Оставалась одна «небольшая мелочь»: как уберечь себя, родного, когда доберешься до золота? Уголовник, не задумываясь, тут же зарежет и глазом не моргнет! Зачем ему делиться? К чему лишняя обуза?

Время шло, а Цепенюк так и не мог решиться «войти с предложением» ни к одному из иванов. А пока он решался, пришедшее в Прибайкалье весеннее тепло принесло в Иркутск эпидемию тифа. Не миновала сия зараза и Цепенюка с Потылицыным: в один день их вместе с тремя десятками других заболевших свезли в специально выделенный городом для тифозников санитарный барак.

Заболевших везли на двух телегах, под конвоем конных дружинников. Побега никто не опасался: больные были настолько слабы, что и десятка шагов без того, чтобы не ухватиться за попутный забор, не сделали бы.

Есаулам повезло: отвалявшись на нарах тифозного барака в лихорадочном бреду полтора месяца, они, сами того не ожидая, пошли на поправку. Не за горами, стало быть, была выписка, а там и возвращение в Александровский централ.

Едва только Цепенюку получшело, он принялся до головной боли думать о том, как бы сбежать из барака? Без надежных документов в Иркутске долго не погуляешь. Стало быть, выздоравливающих ждал, опять-таки, централ…

Впрочем, Цепенюк надежды не терял. Воспользовавшись отсутствием ночных сторожей, он как-то под утро проник в ординаторскую, где и подменил истории болезни Потылицына и свою на документы недавно поступивших в барак железнодорожников с дальнего полустанка. В ту же ночь офицеры перенесли мечущихся в бреду «сменщиков» на свои места, а сами устроились на их койки. То, что подмена может всплыть, Цепенюка не беспокоило: все как один тифозники-мужики были бородатыми, худыми и желтыми, как близнецы.

Если доктора и подивились чудесному выздоровлению двух новичков-железнодорожников, то значения этому большого не придали: измученным хроническим недосыпанием врачам и санитарам было не до физиономистики.

Накануне обещанного дня выписки Цепенюк и Потылицын, разжившись махоркой, грелись на вечернем солнышке на заднем крыльце барака. Блаженно щурясь на закат, они молчали, размышляя каждый о своем.

Эти размышления прервало появление на заднем дворе извозчика, доставившего в барак очередного больного. Матерясь и прикрывая от «летучей заразы» лицо тряпкой, тот Христом Богом стал кликать санитаров, чтобы поскорее сбыть с рук тифозника, снятого вокзальным патрулем с проходящего поезда.

Цепенюк сразу обратил внимание на комиссарское обличье привезенного тифозника – тот был одет в перетянутую портупеей кожанку, короб с маузером украшен наградной гравировкой самого начальника Восточного отдела ГПУ Якова Петерса. Санитары потащили чекиста в помывочную, и Цепенюк вызвался им помочь. Раздевая бесчувственного больного, есаул приметил привинченный к его гимнастерке памятный знак «Почетный чекист»[103] с цифрами «1917», и незаметно украл его. Подошедший в помывочную дежурный доктор, глянув на мандат нового пациента, заметил, что надо бы протелефонировать в комендатуру и Губчека, доложить о неординарном пациенте.

Цепенюк, ничего не оставляя на волю случая, побрел за доктором и из подслушанного телефонного разговора понял, что за оружием и документами нового тифозника из местного ВЧК-ОГПУ приедут только на следующий день.

Едва дождавшись, пока отработавший смену медперсонал устало разбредется по домам, Цепенюк серой тенью пробрался на вещевой склад и обшарил все ящики и шкафы. «Комиссарская» кожаная куртка обнаружилась в большой корзине, среди предназначенного для пропарки белья. Удостоверение читинского уполномоченного, его грозный мандат, украшенный печатями и росписями, а также небольшая пачечка бумажных денег были помещены главным врачом в заклеенный конверт и спрятаны в ящике стола. Там же нашелся и маузер с портупеей.

Проходить мимо такой добычи было никак нельзя! Завернув «кожан» со всеми причиндалами в старый халат, Цепенюк прокрался мимо спавшего у телефона дежурного, выбрался во двор барака и засунул свою добычу поглубже под крыльцо – справедливо полагая, что комиссарского добра завтра с утра непременно хватятся, и в бараке будет устроен грандиозный обыск.

Так оно и вышло: с утра в барак прибыли двое местных чекистов в неизменных «кожанах». Обнаружив пропажу, они устроили в больнице повальный обыск, перетрясли все белье и постели больных, увезли с посулами расстрела главного врача и дежурного доктора с санитарами. Заглянуть под крыльцо, как и рассчитывал Цепенюк, никто не удосужился.

Через несколько дней «залетный» чекист, не приходя в сознание, тихо отдал душу – то ли Богу, то ли вождю мирового пролетариата, как съехидничал Цепенюк. С его смертью усилия живых коллег по поиску причастных к дерзкой краже лиц поутихли, и через несколько дней чекисты и вовсе перестали появляться в бараке. Цепенюк выждал еще несколько дней и напомнил доктору об обещанной выписке. И уже к обеду «железнодорожные пролетарии» Чуйко и Лабазников, пошатываясь от слабости, покинули тифозный барак, унося с собой узелки с черными шинелями и хлебный паек на три дня, выданный им при выписке. Под крыльцо с ценным трофеем Цепенюк благоразумно решил заглянуть через пару дней, и уж, конечно, не средь бела дня.

Переночевали есаулы на полу холодного, как склеп, зала ожидания вокзала, а на утро отправились оформляться на «трудовой фронт», в железнодорожную контору.

Мельком просмотрев документы, кадровик уставился на ходоков в глубокой задумчивости. Вакансий на железной дороге в настоящий момент было немало, но требовались в основном рабочие по ремонту путей. Представить же двух объявившихся нынче «дохляков» с лопатами или тяжелыми кувалдами для забивания «костылей» в шпалы было никак нельзя. Вздохнув, кадровик наконец принял решение:

– Вот что, товарищи: «на лопату» вас ставить пока никак невозможно – слабые вы очень. Хотите – направлю обходчиками путей, хотите – дам работу в товарной конторе – ежели грамотные, конечно.

– А куда именно – обходчиками? – поинтересовался Цепенюк.

– На станцию Зима, к примеру: ближе к городу разве что Михайловка…

– Согласен. У меня там родня вроде осталась. И с голоду помереть не даст, надо полагать.

– Вот и хорошо. Ну, а ты, товарищ?

– А я грамотный. Согласен на бумажную работу в конторе, – неожиданно заявил Потылицын.

Выпросив у кадровика талоны на обеды в железнодорожной столовой и пару дней на окончательное выздоровление, есаулы покинули контору. Едва отойдя за ближайший угол, Цепенюк схватил товарища за воротник:

– Потылицын, ты что же это, сволочь?! Нам вместе держаться надо, ты забыл?! К золотишку спрятанному поближе! А ты?

– Пусти! Не могу, Цепенюк, прости! Мне солдатики эти, которых ты в пещере пострелял, каждую ночь, почитай, снятся. И чехи отравленные… Я ведь крещеный, Цепенюк! – прохрипел Потылицын. – Как хочешь, а я в Холмушинские пещеры больше ни ногой! И золота мне никакого не надо! Я бы лучше в попу сходил, к батюшке. Исповедовался бы, покаялся в грехах…

– Р-размазня! Баба! Тряпка! – оттолкнул товарища Цепенюк.

Плюнув, он повернулся и направился было прочь, скрипя зубами от ненависти. К батюшке он собрался идти, ага… А батюшка, про золото спрятанное услыхав, тут же в ГПУ побежит?

Резко повернувшись, он догнал Потылицына, обнял его за плечи:

– Ладно, брат: поступай как знаешь. Бог тебе судья! Давай-ка на прощанье в пивную завернем, водочки тянем и по-людски расстанемся, а?

– Водку с пивом за спасибо в заведениях не наливают, брат. Вшами тифозными платить собрался, Цепенюк?

– Это у тебя денег нету, а у меня, брат, есть! Раздобыл! Помнишь чекиста-комиссара в бараке? Я одежку-то его «попятил» и спрятал, а денежки забрал, – Цепенюк вытащил из-за пазухи свернутые в трубочку купюры, помахал ими. – Только вот что за деньги, чьи? Почем они тут идут? Это вот три «петеньки», ясно дело! «Катенька» одна имелась у комиссара дохлого. Керенки, сибирские рубли – понятно. Но больше всего каких-то кредитных билетов Дальневосточной республики[104]. Местных, стало быть… Ладно, трактирщик разберется! Пошли, Потылицын!

Цены нынешним деньгам офицеры не знали. Цепенюк, подумав, выложил на залитый пивом прилавок две местные кредитки из бумажника чекиста, и трактирщик, поморщившись, выставил две пары пива. За третью, сибирскую денежную бумажку, он расщедрился на шкалик скверной водки.

От пары глотков водки и кружки пива Потылицын мгновенно опьянел и уснул за столом, уронив голову в железнодорожной фуражке на стол. Подождав, пока пивную покинет последний посетитель, Цепенюк достал из сапога хирургический скальпель, прихваченный им из больничного барака. Подсев поближе к товарищу, он быстро обшарил все карманы, забрал талоны на питание, справку из больницы. Расстегнул на Потылицыне верхние крючки шинели и рубашку, оглянулся по сторонам. Цепенюк примерился и всадил острое жало скальпеля между четвертым и пятым ребрами товарища – Потылицын только судорожно дернулся в пьяном забытье. Еще раз оглянувшись, Цепенюк для верности кулаком загнал узкое лезвие в грудь до конца. Крови почти не было – только вздохнул Потылицын и затих. Застегнул на убитом шинель, Цепенюк, поправил тело и ушел, махнув трактирщику:

– Развезло там моего земляка, пусть поспит маленько, уважаемый…

Трактирщику было все равно:

– Пока публики нету, пусть спит. А буянить начнет – на сапоги штрафану и на улицу выкину, хе-хе-хе…

Глава семнадцатая

Дед Михей и Енька

(Сибирь, блокпост Чалдон, 1920 год)

Зима 1919–1920 годов для всех сибиряков, издавна обживших старый Московский тракт, выдалась беспокойной. С декабря ожила и словно сошла с ума железнодорожная колея Транссиба. Поезда катились по ней в сторону Иркутска безостановочно – такого старики не помнили со времен Русско-японской войны. Будто вся Россия сорвалась с места и помчалась к Великому океану. Ожил и слегка захиревший со времен постройки железной дороги старый тракт. По нему на восток шли пешком и ехали на телегах и розвальнях беженцы из центра России. Добравшись до очередного села, они, словно саранча, кидались искать пропитание – молили, требовали, отбирали угрозами. Вместе с беженцами на сибирские просторы пришел страшный сыпняк.

Тиф не щадил ни старого, ни малого. От него вымирали целые улицы и слободы. Люди заколачивали окна изб и с последним скарбом устремлялись вслед за беженцами, на восток. Станции и некогда богатые торговые села обезлюдели.

Не обошла беда стороной и блокпост со старинным наименованием Чалдон.

Когда-то слобода Чалдонская была упомянута в плане межевания земель Иркутской губернии за 1800 год, с указанием населения – 465 человек. Поселок возник как почтовая станция на Московском тракте. Для освоения здешних земель сюда было послано 30 семей из Илимского края и Иркутского уезда. Главным занятием чалдонцев, помимо исконных крестьянских работ, был извоз. Подсобными промыслами жителей были лесной и дровяной, а также охота. Здесь строились постоялые дворы, мелочные лавки. Со временем в Чалдоне появились три церковно-приходских школы: одноклассная мужская, одноклассная и второклассная женские. В селе были водяная и паровая мельницы, три кузницы. Была в селе, само собой, и пересыльная этапная тюрьма, где останавливались каторжники, проходившие в Иркутск и далее в Забайкалье. Тюремный комплекс состоял из двух деревянных бараков, которые были рассчитаны на 100–200 человек. Каменными в Чалдоне были лишь два купеческих лабаза да часовенка, возведенная на пожертвование купцов.

А что до названия села… Чалдoнами в Сибири издавна именовали коренных обитателей, потомков русских поселенцев, вступивших в брак с аборигенками. Так же на Дальнем Востоке называли неграмотных людей, бродяг, беглых каторжников.

Молодых мужиков на блокпосту не было уже давно, с самой германской войны. Сибиряков старших призывных возрастов силком уводили появлявшиеся на тракте разноцветные агитаторы и командиры – красные, белые, анархисты.

А в 1919 году в Чалдоне случился большой пожар. Тушить его было некому, и огонь беспрепятственно и победно прошелся по селу, оставив после себя кучи головешек и закопченные трубы деревенских печей. От того пожара каким-то чудом уцелели лишь маленькая, в полтора десятка дворов, пристанционная слобода да отдаленный от Чалдона хутор Выселки, где особняком жили два зажиточных семейства.

В пристанционной слободе когда-то селился с семьями небольшой железнодорожный персонал блокпоста. Нынче в слободе из мужского населения остались одноногий дед Михей да его внук Енька, которому на прошлую Троицу исполнилось четырнадцать лет. Остальное население слободки было бабьим – старухи, солдатки и вдовы. Благодаря им, бабам, блокпост и выживал в суровые зимы последних лет, когда на станцию перестали привозить казенные колоды лесин для отопления и керосин для сигнальных фонарей.

Да бог бы с ним, с освещением – о нем никто особо не жалился. Короткие зимние вечера освещались дедовским обычаем, лучинами. Хуже было то, что избы было нечем протапливать. До пожара старухи и солдатки потихоньку разбирали на дрова брошенные дома. А когда огонь уничтожил село и зимняя стужа грозила извести его последних обитателей под корень – стали думать, где бы раздобыть дрова насущные. Придумали – и бабы, одевшись поплоше, да еще запачкав лица, чтобы не глянуться никому из лихих людей, приспособились выходить к останавливающимся на посту поездам и христорадничали полешко-другое у машинистов с кочегарами.

А там уж как повезет: кто из машинистов матюгами из кабины посыплет, а кто и сжалится, скинет с тендера два-три полешка. Эту дровяную добычу посельщики делили поровну, когда с блокпоста уходил последний вечерний поезд.

Поровну – это, конечно, не считая зажиточных мужиков с Выселок – Семенова и Лапотуни. Те запасались дровами с осени, благо что сумели поймать десяток бесхозных лошадей, бродивших оседланными в сопках. Чьи были те кони, каких седоков носили и как их потеряли – бог весть! В самом блокпосту не воевали, а вот в окрестностях, случалось, гремели выстрелы, стрекотали пулеметы и даже пушки, бывало, ухали. Белые сражались с красными, анархисты (слава богу, не антихристы!) с теми и другими – кто их, вояк нынешних, разберет.

Наезжали, конечно, «разноцветные» вояки и в поселок. Все требовали хлеба, самогонки, а если разживались спиртным, начинали или ссориться до смертоубийства, либо агитировать за своих. А кого, спрашивается, агитировать-то, коли мужиков в посту, кроме помянутых уже Михея и Еньки, не осталось? Не грибы, чай, чтобы от сырости расти. Тут хоть заагитируйся!

Попадались среди наезжавших ухари, которые угрозами или посулами керосина и соли переловили на посту всех кур – кроме тех, которых догадливые чалдонцы загодя спрятали в балке у Сухого лога, построив для них из всякой дряни курятники-землянки. Днем за теми курятниками присматривала малая ребятня, но оставлять малышню в Сухом логу на ночь бабы нипочем не хотели. Лисы и одичалые собаки ничуть не боялись пугал и ветряных трещоток. Не помогали от четвероногой напасти и разбросанные вокруг землянки ненужные в хозяйстве железки, хотя деревенские мужики-охотники, пока их не мобилизовали, клялись, что волки и лисы запаха железа на дух не переносят, сразу уходят подальше.

Так и жил Чалдон, ни на что не надеясь и конца наступившему лихолетью не видя: день прожили – и слава богу! Помолиться – и то негде было с тех пор, как очередные наезжие вояки догадались свою пушку пристреливать, выбрав мишенью часовню в полуверсте от блокпоста. Хорошая была часовенка, добротная. А артиллеристы-безбожники, вишь, приспособились с пушкой… На второй день пристрелки снесли купол у часовенки, несколько снарядов попало под стены, а один умелец (ни дна ему ни покрышки!) сумел прострелить часовню насквозь. Хорошо еще, что ровно в окошко попал, снаряд-то в другое и вылетел. Взорвался бы внутри – разнесло бы часовенку по кирпичикам. А так, рассуждали в Чалдоне, еще ничего. Лихолетье когда-нибудь закончится – купол с крестом и заново поднять можно будет. Целые кирпичи поэтому пособирали всем миром, гуртами сложили, а хищных Лапотуню с Семеновым, уже прицелившихся на те кирпичики, Михей одноногий строго-настрого предупредил: тока троньте, сразу винтарь свой откопаю, с Первой мировой принесенный. И тады, мол, посмотрим.

Михея одноногого все побаивались, несмотря на его инвалидность. По праздникам Михей прицеплял к старенькой гимнастерке аж три Георгиевских креста и иногда жалковал, что писарюги-подлюги четвертый «зажилили», не направили кому следует документы на представление.

Прицеплял Михей своих Георгиев и в тех крайних случаях, когда на блокпост налетали непрошенные гости. Хоть белые, хоть красные – незваные гости знаки солдатской доблести знали и уважали. И особо посельщиков не притесняли, когда Михей – а был он саженного роста и руками по-прежнему мог ломать подковы – выходил им навстречу и усовещал как мог.

Беда накрыла блокпост как раз в канун Рождества. Приехали из города Иркутска на бронепоезде работяги из паровозных мастерских – стало быть, красные. Хотели было пути разобрать, чтобы поезда с каким-то адмиралом Колчаком тут не прошли, споткнулись бы. Но Чалдону без проходящих поездов грозила верная гибель от стужи. И бабы уговорили железнодорожников, и дед Михей отсоветовал: ежели вам, ребяты, преграду для адмирала вашего соорудить надо, так рельсы запасные просто положте на пути, поперек. А то из мастерских своих железного и деревянного хламу привезите – вот вам и преграда!

Так «ребяты» и сделали, на радость бабам: привезли второй ходкой десятка три старых шпал. Сделали в них пулеметные гнезда, поставили часовых, а запасных караульщиков расквартировали в слободке.

Вечером Михей пожертвовал временным постояльцам последнюю четверть самогона, и посельщики узнали причину суматохи. Едет-де из города Омска самый главный Верховный правитель Сибири, адмирал Колчак. Едет с великой охраной и везет – ну тут бабы не совсем поверили – все государеву казну, которую у свергнутого царя Николашки отняли.

Еще рассказали работяги из мастерских, что ежели того адмирала здесь не остановить, то увезет он казну царскую до самого моря-океана, а там его ждут не дождутся японцы и прочие иностранцы. Погрузят золотишко – и поминай как звали! А ежели увезут, то вся Расеюшка с голоду помрет, потому как ни зерна, ни хлебушка, ни оружия для защиты от врагов купить будет не на что.

Чалдонцы слушали, кивали, верили и не верили. То есть про покупку оружия рабочие, видать, правду говорили. А хлеб-то на кой покупать, коли он и без золота, руками крестьянскими производится? Но не спорили, покашливали да переглядывались: оно так, конечно: адмирала остановить надобно. Баб больше интересовало: не будет ли стрельбы великой на станции? Может, им всем пока подобру-поздорову куда подальше с детишками податься?

Подвыпившие гости смеялись, трясли головами: никакой войны не ожидается, потому как с чехами и словаками, кои поезд с золотом охраняют, давно договоренность имеется. Им бы до Владивостока побыстрее добраться, да домой поскорей: навоевались!

Часовые и дозорные спать залегли уже, а бабы, собравшись на улице, под свирепыми порывами низко летящей поземки, уговорились последнее добро все же собрать и приготовить к «вакуации», а детишек в самой дальней поселковой избе нынче спать положить, под присмотром двух старух. И ежели что начнется – тогда всем налегке в сопки подаваться.

Эвакуироваться, впрочем, не пришлось. Караульщики, просидев в поселке три дня, на четвертый молчком снялись и обратно в город подались. Баррикады из шпал с пулеметными гнездами разбирать не стали, так и оставили. Посельчане решили, что когда напасть мимо пройдет-проедет, те шпалы к делу пристроить. То бишь попилить на отопление и обогрев.

Прошло еще несколько дней в тишине и покое, и после Рождества проснулись посельщики затемно: зарядила в Чалдоне свирепая вьюга да такая, что избы в слободке, казалось, от порывов ветра кряхтели. Бабы повздыхали: стало быть, несколько дней поездов проходящих не будет, заметет снегом железку. Стало быть, и с топливом покуда дело швах.

Но ошиблись в Чалдоне: через сутки на станцию побились сразу два поезда. Пыхтели паровозы, парами впряженные в господские классные вагоны. Хрипели паровозные гудки, вдоль вагонов выстроилась цепь часовых, слышались резкие выкрики команд и свистки разводящих. Хвосты поездов терялись в белесой мгле, и вездесущая малышня, которую старухи удержать в избах не смогли, побежала в разведку.

Стрельбы не учинилось, и бабы, когда развиднелось, двинулись к путям дровишки у машинистов выпрашивать. Но вернулись ни с чем: охрана их и близко к паровозам не подпустила, и сердитые солдаты, крича не по-русски, даже пару раз в воздух стрельнули для острастки.

А под вечер на станцию прибыл встречный поезд со стороны Иркутска, встал на втором пути. Чуть попозже ребятня доложила: из господского поезда вышел важный военный в сопровождении многочисленной команды. Пряча нос в воротник шинели, он быстро пошел в окружении конвоя с золотыми аксельбантами к поданному из Иркутска составу. Сели на тот поезд человек с полсотни, и состав укатил в сторону города.

А прибывшие ранее поезда остались у дебаркадера. И часовые возле вагонов остались, по-прежнему никого близко к теплушкам не подпускали.

Ночью стрельба все-таки случилась – небольшая, правда: с десяток выстрелов, не более. А потом в дверь крайней избенки, где жил одноногий Михей со своей старухой женой, двумя снохами и полудюжиной ребятишек, бешено застучали прикладами. Поначалу опытные посельщики затаиться хотели, но куда там: вот-вот двери с петель слетят под бешеными ударами. Делать нечего, открывать надо. Открывать пустили Михея с его одной ногой и тремя Георгиями.

В избу, мгновенно ее выстудив, ворвались с полдюжины офицеров. Свету потребовали для «сурьезного разговору», а когда узнали, что в доме только лучинки и имеются, двое сбегали куда-то, принесли яркие фонари. Оказалось, пришли офицеры, высоких чинов. Успокоили они обитателей избы как могли и сразу же перешли к делу. Офицерам позарез нужно было несколько подвод, а для чего – они не говорили.

Бабы осторожно, чтобы не обидеть страшных гостей, загомонили: какие кони, какие подводы, ваши благородия? Найдете во всем посту хоть одну конскую говешку – хоть расстреливайте тогда!

Один из офицеров рванул из кобуры револьвер:

– Врете, паскуды старые! А вот я сейчас щенков ваших по одному начну к стенке ставить, а?!

– М-м-олчать, поручик! – рявкнул некий полковник, тоже доставая револьвер. – Господа, выведете его отсюда и умойте снегом, что ли… С ума посходили: с угроз начинать! С простолюдинами иначе надо, господа офицеры!

Покашляв, полковник попробовал иначе. Во-первых, лошадей никто насовсем не отбирает – боже упаси! Они нужны на время. Во-вторых, не за просто так лошадок просили – а за вознаграждение…

В подтверждение своих слов полковник вынул из кармана жменю золотых монет с профилем царя Николая. От золота под ярким светом фонарей по избе запрыгали яркие «зайчики».

– Ну, господин георгиевский кавалер, что скажешь? – повернулся полковник к Михею, подпершемуся суковатой палкой. – Нешто не оголодал за годы лихолетья? Смотри: настоящее золото! По два царских червонца за подводу, а? А хотите – по три, черт возьми! Ну?

Михей взял со стола монету, с любопытством оглядел ее, даже понюхал и бережно положил на стол. Переступил в сторону, одернул ветхую гимнастерку.

– Оно, конечно, заманчиво, господин полковник. Да только на посту нашем за эти цацки и дырку от бублика не купишь. У кого покупать-то? У таких же голозадых, как мы сами? И лошадей у нас нет, хоть стреляйте!

Полковник шумно выдохнул и сел на скрипучую лавку, переглянулся с офицерами. Те пожимали плечами.

– Так что – ни одной лошадушки в деревне вашей? – кисло улыбнулся полковник.

– Лошадей, конечно, можно и поискать, – решилась бабка Нюра. – Тока золотишко свое, ваше благородие, спрячь! Ни к чему оно нам… Вот продуктами ежели али мукой. Карасинчику бы хоть четверть. Хлебушка сто лет не нюхали, господин офицер…

– Ага! Что я говорил, – истерично засмеялся худой офицер в дверях. – Есть у них лошади с подводами! Торгуются, сволочи! «С подходом к ним нужно», как же! По 24 грамма[105] «подхода» – в самый раз будет!

– Помолчите, прапорщик, – оборвал полковник и повернулся к Михею. – А вот врать, господин георгиевский кавалер, некрасиво!

– За всю жизнь не врал, господин офицер! – насупился Михей. – Лошадей у меня и вправду нет!

– А как же?..

– А вот с нее и спрашивай! – громко стуча костылем, Михей ушел за печь.

– Бабочка, ты что, шутки шутить вздумала? – насупился полковник.

– Никакие не шутки. У меня нету, а у кого есть – скажу, когда продухты да карасин увижу! И не глядите так на меня, бабоньки – на ребятенков своих поглядите лучше!

– Так… Выпороть бы тебя, старая, да визгу не хочется, – вздохнул полковник и всем корпусом развернулся к своим. – Ефремов, Полуянов! Бегом в салон-вагон и принесите сюда… Ну, в общем, попроще и побольше.

– Так как же, ваш-бродь, из самого салона?..

– Господин Верховный правитель больше в свой вагон не вернется, господа офицеры! Так что особо не стесняйтесь! И керосину баклажки две захватите у проводников. Скажете – я распорядился… Кр-ругом – марш! Выполнять!

Через четверть часа запыхавшиеся офицеры принесли завернутую в скатерть целую уйму добра – несколько буханок хлеба, какие-то железные банки с яркими картинками, добрый кус окорока и коробку шоколада. Об пол грохнули две железные пахучие баклажки с керосином.

– Ну-с, мы свое слово держим, господа посельщики. Где лошади?

Половинчане как зачарованные разглядывали кучу продуктов, и полковник повторил вопрос.

– Где-где… Лошадки, господин офицер, только на Выселках, у Лопотуни и Семенова имеются. У богачей наших поселковых. А вот дадут ли вам лошадей – того не знаю.

– Дадут! – уверил полковник. – Провожатый мне нужен – черт бы в вашем посту этих Лопотунек искал. Эй, малец!

Офицер ловко выудил из-за печки рослого пацаненка со смышлеными глазами.

– Тебя так зовут-величают, малец?

– Енькою…

– Покажешь Выселки ваши?

– А чего не показать? А стрельнуть из револьверта своего дашь, господин офицер?

Полковник начал терять терпение:

– Приведешь к лошадям – я тебе револьвер насовсем подарю. Слово офицера! Ты куда?!

А Енька, задыхаясь от восторга, уже пялил на себя старенький тулуп, голову поверх шапки замотал старой шалькой.

– Пошли, дядя офицер. Тут недалеко! – Он смело взял полковника за рукав шинели и задергал, зашептал: – Только Лопотунька с Семеном Горбатым врать станут, что нету у них лошадей. Есть! Я знаю, где они их прячут – в овраге. Тоже покажу. А револьверт и вправду дашь? Не обманешь?

Когда незваные гости, стуча ножнами шашек, убрались из избы, посельщики долго молчали, как зачарованные таращились на оставленные продукты. Даже Михей вылез из-за печки. К нему пристали:

– А это что – круглое да твердое?

– Консервы, бабоньки, называются. Ножом открывать сии банки надо – а под крышкой колбаса али мясо… Хм… А все ж нехорошо, бабы, получилось: своих посельщиков, получается, выдали!

– Ты еще кумовьями их, мироедов, назови! – перешла в атаку баба Нюра. – Нашел посельщиков – зимой снега не выпросить! Али не помнишь, как ты у Лопотуни пару коней с плугом выпрашивал, чтобы клин по весне за Волчьим оврагом вспахать?!

– Дык дал же…

– За четырех курей?! Благодетель какой…

Переругиваясь с Михеем, бабы и дело не забывали – проворно прятали свалившееся с неба добро по углам и в запечье. Попутно уговаривались – как делиться с соседями. Кто-то вспомнил Лапотуню с Горбатым – надо ли им долю выделять? Решили, что не надо: мироеды наверняка просто так офицерам лошадей с санями не дадут.

Не прошло и часа, как со двора послышался скрип полозьев и лошадиное фырканье, и тут же в избу влетел весь белый от поземки Енька, сразу полез на печку греться.

Михей, не церемонясь, стащил его оттуда за ногу:

– Ну, чего там? Дали военным лошадей? Рассказывай, постреленок!

– Таким не дашь, – неожиданно всхлипнул мальчишка. – Поначалу уперлись оба: нету, и все тут! А когда охфицеры до конюшни в овраге добрались, на колени встали! Не лишайте, говорят, добра последнего…

– Показал, значит, где лошади спрятаны! – Михей отвесил мальчишке подзатыльник, другой. – Эх, не по-суседски все-таки получилось…

– Горбатому охфицеры желтых кругляков отсыпали. А Лопотуня ровно спятил: орать принялся, даже отрез[106] выташшил: не дам, и все тут! Его и стрельнули тута. И бабу евойную тоже – она, как мертвого мужика свово увидела, с вилами на военных охфицеров пошла.

– Эх, не по-людски, – Михей тяжело сел на лавку и перекрестился.

В сенях раздался топот, и в избу заскочил офицер, срывая на ходу снежные сосульки с усов.

– Ну, старик, добыли мы лошадушек, – он приложился к фляжке. – Теперь вот еще что надобно: я еще вчера днем с насыпи в бинокль окрестности осматривал. И видел вроде за околицей строение какое-то. Что это такое?

– То часовня, – буркнул Михей. – Дом Божий, хоть и снарядами попорченный. А что?

– Так нам кое-что с поезда снять надобно, – вздохнул офицер. – А в темени вашей египетской ни черта не найдешь. Эй, малец, хочешь еще продуктов? Покажешь дорогу к часовне? А то его благородие боится по темному времени лошадей в овраг или еще куда к черту на кулички загнать. Груз-то тяжелый… Ну, одевайся!

– Поморозился Енька, только зубами стукать от холоду перестал, – попробовала заступиться Енькина мамка.

– Ничего, потом отогреется! Дед, слышь? Церковка-то сильно порушена?

– Купол с колокольней снесли снарядом, а стены остались. А вы чего там прятать надумали, ваш-бродь? Божий дом, все-таки…

– А где еще тут место подходящее? – окрысился офицер. – Тут от ваших морозов земля на сажень промерзла, для ямы неделю тюкать всей командой надо. Мы, слышь, дед, не позже как по весне вернемся – как красножопых добьем. Пошли, малец! На телеге поедешь, как фу-ты ну-ты! До состава доедем, солдатскую команду возьмем – и покажешь дорогу… А с тобой не прощаюсь, дед! Вернемся еще к тебе, с гостинчиком, хе-хе-хе!

Малец вернулся под утро, выложил из-за пазухи подаренные консервы с шоколадом, полез опять на печку. А Михей опять к нему с вопросами: чего под часовней господа офицеры прятали?

– Я, дед Михей, одну только ходку с ними сделал. Яшшики грузили – на две подводы, страсть сколько! Увезли те яшшики в часовню, солдатскую команду оставили, чтобы те ямку поглубже приготовили – и за новыми яшшиками уехали, без меня уже… Я-то утёк

– А чего еще говорили господа офицеры? – не отставал дед.

– А ничего не говорили, молчком все больше, да с руганью только. Один офицер всё стены часовни осматривал, с фонарем. Потом двух солдат, что кирпичи с середки выбирали, покликал и велел им шпуры[107] какие-то в двух стенах долбить. Динамит какой-то поминали…

– Ну, лезь на печь, грейся, – похлопал мальчишку по худой спине дед.

А сам сел, согнувшись, у окошка, затянутого бычьим пузырем и смолил цыгарки, одну за одной. Когда обоз проскрипел мимо избы в третий раз, Михей растолкал все свою бабско-ребячью «команду», велел собираться.

– Куды, зачем?

– Собирайтесь, говорю! Пока пурга да темень, в курятнике укроемся от греха…

– Какого греха, дед?

– Потом скажу. Собирайтесь, да поторапливайтесь! И добро всё прихватыйте, бабочки! Суседям стукни, Глафира: всем уходить надо…

– Да ты говори толком, старый! В ночь-полночь из избы выташшить собрался, с детями – и в молчанку играешь!

– Ну, коли ты дура такая, скажу: не с гостинчиком господа офицеры к нам вернутся! И в живых, полагаю, никого не оставят…

Дрожащим от холода бабам дед велел идти след в след. Сам ковылял последним, подпираясь самодельным костылем, то и дело оскальзываясь на одной ноге, падая и страшно ругаясь вполголоса. Но прихваченной метелкой самые глубокие ямки от следов не забывал заметать.

Курятник-землянка был примерно в полпути от поста к часовне, только чуть в стороне. С грузом по разыгравшейся не на шутку метели едва добрались. Михей отгреб снег от дверцы, велел всем заходить. Зажег керосиновую лампу с остатней половиной стеклянного колпака, выбрался из землянки и осмотрел окрестности – не видать ли снаружи света? Перекрестясь, залез в тесный курятник сам, задул лампу.

Снаружи выла метель, но в курятнике было тихо и тепло. Бабы поохали, прижали покрепче к себе малышню и велели ей дремать: дед Михей знает, что делает!

Один Енька – ох и любопытный отрок – к деду прополз, затеребил:

– А чего мы из избы ушли, дед? От какого греха?

Помолчав, старик решил, что Енька не отстанет, сказал:

– Не простые то яшшики были, малец. Вишь как получается: адмирала того Верховного наверняка к стенке красные поташшили. А без него злыдни из евонной охраны, думаю, решили малость золота покрасть. А куды его прятать? Землю-то и правда не продолбишь зимой – вот и присмотрели часовенку. Шпуры ты поминал, Енька – я еще с Германской войны помню: саперы такие дырки в земле делали, чтобы взрывчатку заложить и чтобы посильнее рвануло. Вот и энти наши «благодетели» решили в часовенке натыренное золото укрыть. Навозят, сколько смогут – и стены подорвут динамитом, чтобы от глаз людских скрыть. Понял?

– А мы-то зачем прячемся? – не отставал малец.

– Потому как мы свидетели сей покражи, Енька. Офицеры на своих поездах дальше воевать уедут, а мы-то, получается, знаем насчет часовни! Выкопать то золото Николашкино, стало быть, могем, по их разумению. Или разболтать кому. А мертвые свидетели никому ничего не скажут, понял? Давай, лезь ко мне под шубу, поспи чуток…

Но поспать в ту ночь беглецам так и не удалось. Только пригрелись – громыхнул взрыв неподалеку, от которого с насыпного потолка посыпалась пыль и заорали куры.

– Куды полез? – Дед перехватил любопытного Еньку у самых дверей. – Сиди покамест! Чую, что не все еще кончилось.

Как в воду дед глядел. Вскоре со стороны часовни ветер донес треск выстрелов. Дед перекрестился в темноте.

– Чего это, дед?

– Ты говорил, что солдаты там офицерам помогали? Ох, грехи наши тяжкие… Оне – тоже свидетели. Их наверняка и постреляли. Счас и в нашу избу пожалуют… А мы-то туточки, – невесело хмыкнул Михей.

Немного погодя послышались одиночные выстрелы со стороны поста, потом потянуло гарью. Михей не утерпел, сам в щель выглянул, перекрестился и объявил:

– Вот мы без избы, бабоньки, и остались. Полыхаеть в полнеба!

Бабы захлюпали: как же так? Зимой без крова пропадешь… Всё порывались бежать смотреть – может, еще чего доброго из огня вытащить? Но Михей никого из курятника не выпустил, даже до ветру. Сидели и дрожали от холода остаток ночи, пока не развиднелось. И только когда загудели паровозы и послышался далекий стук колес тронувшихся друг за другом составов, посельщики рискнули выбраться наружу.

Собрались все у головешек догорающей избы – единственные оставшиеся в живых обитатели блокпоста Чалдон. А вот коней расхитители золота просто бросили у вокзала, даже не выпрягли из саней. Не было бы, как говорится, счастьишка – да несчастье помогло: стали теперь оставшиеся в живых чалдонцы богаче на две подводы с лошадьми. Жить, посовещавшись, перешли в давно заброшенный дом объездчика путей.

Енька откопал на почерневшем от копоти остове печи спрятанный там офицерский подарок – револьвер. Сохранился, даже патроны в барабане от жара не взорвались. И монетку одну блестящую с профилем бородатого дядьки нашел – видать, офицеры обронили, пока торговались насчет коней с подводами. В доме Лапотуни бабы позже тоже нашли два с лишком десятка золотых монет – не успел спрятать, под пулю попал, горемыка. Сложили все монетки в крынку негодную, с трещиной, и в курятнике закопали. Мало ли…

Пострелянных у развалин часовни солдат собрали в одно место, у оградки маленького кладбища, уговорившись похоронить по-людски ближе к лету, когда земля оттает.

Двенадцать солдатских винтовок, что рядом с покойниками у взорванной часовенки так и лежали, дед Михей собрал, почистил, смазал, за неимением оружейного, лампадным маслом, завернул по две-три штуки в куски холстин и по весне под нижний венец жилой избы засунул. Мохом заткнул, землей присыпал – не пропадать же добру! Потихоньку от других посельчан дело хотел сделать – да разве от Еньки востроглазого укроешься! Подглядел малец, в головенке зарубку сделал, спрашивать ничего у деда Михея не стал и молчать решил. Дед-то старый, помрет скоро. А он, Енька, вырастет – может, охотником станет. А может, воевать с кем-нибудь пойдет… Вот винтари и пригодятся!

О захороненных под развалинами взорванной часовни ящиках дед Михей велел молчать до гробовой доски: мало ли кто приедет еще на блокпост? Ничего не видели, ничего не знаем. Поезда стояли долго после Рождества – было дело. Какие-то офицеры бегали, лошадей реквизировали. Часовню вот взорвали… А зачем, для чего? Мы, мол, люди темные, нам не докладывали…

Глава восемнадцатая

Новое назначение Василия Блюхера

(Москва, 1921 год)

Отправление дальневосточного экспресса Москва – Владивосток задерживалось. Дежурный по Северному вокзалу столицы, в отличие от привычных к задержкам пассажиров, явно нервничал. Переминаясь у сигнального колокола, он то поглядывал на огромную луковицу станционных часов, то на висящий рядом с его постом телефонный аппарат. Но телефон молчал, а помощник начальника военных сообщений Красной армии и вовсе огрызнулся, когда дежурный в третий раз попробовал сунуться к нему с вопросом:

– Евдокимов, отвяжись! Вот когда литерный «П-0208» отправим, а я начну рапорты о его передислокации от дежурных по линии принимать, тады и спрашивай: где и почему? Чичас одно могу сказать: должно к энтому составу шестиосник прицепить, а решение по его пассажирам еще не принято. Понял? Вот и стой, охраняй свой колокол, шоб не срезали!

А в это время Василий Блюхер, еще в Одессе получивший телеграмму о новом назначении, мчался в коляске мотоциклета в Совет народных комиссаров, к наркомвоенмору Троцкому. Ему предстояло доложиться о своем прибытии в Москву, утвердить список личного состава наскоро сформированного штаба и получить добро на отбытие к далекому месту будущей службы.

Мандат Фрунзе и два ордена Боевого Красного Знамени на гимнастерке произвели на часовых у СНК впечатление: его пропустили, шепотом предупредив, что товарища Троцкого в Совете нет. И скорее всего, нет его и в Москве.

– Но хоть кто-то из РВС должен быть на месте, – резонно возразил вчерашний начальник гарнизона войск Одессы.

– Тогда идите к товарищу Склянскому, гражданин командир, – чуть посторонились часовые. – Четвертый этаж…

Молодой заместитель наркомвоенмора Склянский, хоть и был занят, несколько минут герою Перекопа все же уделил.

– Срочный вопрос в товарищу Троцкому? – переспросил он, с восторгом и некоторой завистью поглядывая на гимнастерку посетителя с редкими в молодой советской Республике ордена.

– Даже не один вопрос, – мрачно сообщил Блюхер, оглядывая кабинет, больше похожий на оперативный пункт управления: масса телефонов, два новейшей конструкции телеграфных аппарата, каких Блюхер и вовсе не видел. – Впрочем, может, вы?..

Склянский махнул рукой, по-свойски подмигнул:

– Дорогой товарищ, откровенно говоря, я ни черта не понимаю в военных вопросах. Признаться, я доктор! А товарищ наркомвоенмор третью неделю на своем поезде совершает инспекцию по фронтам.

– Блюхер сдвинул фуражку на затылок, в растерянности почесал лоб:

– Как же быть, товарищ? Я имею срочное предписание в Дальневосточную Республику, в Читу! И не имею представления – как туда добираться!

Услыхав про Читу, доктор Склянский мгновенно проникся к визитеру сочувствием:

– Попробую вам помочь, товарищ: ДВР – это все-таки не деревня Катюхино!

Выскочив из-за стола, Склянский «поколдовал» у одного телеграфного аппарата, перешел к другому и, берясь за трубку телефона, снова подмигнул Блюхеру:

– Очень может статься, что товарищ Троцкий в настоящий момент все-таки в Москве… Алло, Склянский на проводе! Смидович[108], это ты? Где вы сейчас дислоцируетесь? Секрет?! Да ты с ума сошел – от меня секретничать?! На Московском вокзале? Это очень хорошо: сейчас я подошлю к тебе человечка, устрой ему встречу с шефом! Кто-кто – Блюхер! Герой Перекопа, не знаешь, что ли? Как шеф сам-то нынче? Не попадет наш герой под его горячую руку? Ладно, посылаю… Да знаю, что сам он поезд ваш не найдет – провожатого дам, из наших. Ну, все. Отбой даю, Смидович!

Бросив одну трубку, Склянский схватился за другую:

– Алло, гараж? Склянский на проводе. Изя, надо подать к главному подъезду машину военного комиссара. Нет, не сам – человек поедет от меня. Так точно, в передвижную резиденцию товарища Троцкого. Да, в Москве, на Московском вокзале – но не в зале ожидания, ха-ха-ха, как ты понимаешь! И чтобы шофер знал все тамошние закоулки, понял? И прямо к составу чтобы, а то, не дай бог, подстрелит нашего героя дальняя охрана, ха-ха-ха! Тогда вместо него сам в Читу поедешь! Только не как товарищ Блюхер, а в кандалах, ха-ха-ха! Ну, все, даю отбой…

Дивясь про себя нынешним порядкам в Совете народных комиссаров, Блюхер сухо распрощался с деятельным Склянским и сбежал по лестнице, начиная уже жалеть о согласии на новое назначение. И чем мне в Одессе плохо было, на ходу подосадовал он. О крутом нраве наркомвоенмора и его персональном поезде слухи ходили один другого страшнее. Говорили, разумеется, не вслух, а только шепотом. И только между своими.

У подъезда Блюхера уже ждал вместительный закрытый «форд» с молчаливым шофером-латышом за баранкой. Почти все переднее стекло автомобиля было залеплено всевозможными пропусками и мандатами на право проезда куда угодно. Ничего не спрашивая, латыш дернул рычаг переключения скоростей, и машина стремительно зашлепала широкими шинами по московской брусчатке.

Хотя правительство молодой республики утвердило главные органы ее власти, ВЦИК и СНК, с сентября 1918 года верховным органом России стал именно Реввоенсовет и его председатель, Лейба Троцкий-Бронштейн. Несмотря на давнее знакомство и дружбу с Лениным, положение Троцкого нынче было двояким. Тяжелая болезнь Ильича практически отлучила его от руководства Республикой, в Кремле в открытую говорили о развернувшейся борьбе за власть. В качестве наследников Ленина упоминались Каменев, Зиновьев и Сталин. И конечно, их воинственный соперник – Троцкий.

Не без основания опасаясь, что в один прекрасный день конкуренты могут его физически устранить, Троцкий и завел себе этот поезд. Официальной мотивацией была необходимость быть ближе к вверенным его попечению войскам. На деле же «поезд смерти» был призван быть вне пределов досягаемости потенциальных и реальных противников. И не только…

Добившись утверждения доктрины красного террора как неизбежного спутника революции, следующий шаг на военном поприще Троцкий сделал, приступив к организации личного поезда[109]. Причем этот передвижной командный пункт военного министра не был обновленным или приспособленным для нужд революции наследством царского режима. В трудном и голодном 1918 году состав представлял собой самое совершенное по тем временам слово железнодорожной техники. В основном – американской.

В первоначальном виде эта «крепость на колесах» состояла из 12 вагонов. Обслуживали поезд 232 военнослужащих, в основном латыши. Для них были пошита спецобмундировка из черной кожи, на рукавах они носили металлические эмблемы, изготовленные на Монетном дворе. Помимо охраны, в поезде имелась многочисленная обслуга: врачи, шоферы, связисты и большое количество стенографисток. Утверждали, что подбор девушек поражал контрастностью: яркие блондинки и жгучие брюнетки. Таков уж был вкус у советского диктатора.

При персоне военного министра постоянно состояли два комиссара, имелись «свой» ревтрибунал и расстрельная команда (тоже из латышей). Экипаж поезда получал изрядное жалование, в четыре раза превосходящее установленное Комитетом обороны фронтовое довольствие командного состава.

Походный гараж «диктатора» РВС насчитывал несколько автомобилей заграничных марок. Со временем поезд Троцкого пополнился двумя открытыми платформами, на которых были закреплены аэропланы.

Техническая оснащенность состава соответствовала декларируемым Троцким задачам. Самой последней модели телеграф обеспечивал постоянную связь со своим заместителем. Почему Троцкий выбрал для должности заместителя доктора Ефраима Склянского, далекого от всякого рода военных дел, история умалчивает. Свой человек, пользующийся безграничным доверием наркомвоенмора, – вот и все, что знали в столичном Комиссариате.

Другим важнейшим средством связи была мощная импортная радиостанция, дающая Троцкому связь практически со всем миром. Посредством этой передвижной радиостанции Троцкий запрашивал себе все необходимое и получал самые последние разведданные из армейских штабов.

Красную армию Троцкий укреплял исключительно карательными мерами. В одном из его приказов говорилось: «если какая-либо часть отступит самовольно, первым будет расстрелян комиссар части, вторым – командир».

Хорошо потрудившись, Троцкий любил и хорошо отдыхать. Даже в самые трудные годы Гражданской войны он умудрялся ездить на курорты, на охоту и рыбалку. За его здоровьем постоянно следили несколько врачей.

Каждое прибытие наркомвоенмора на станцию назначения сопровождалось музыкой духового оркестра (в составе экипажа был и неплохой духовой оркестр). Впрочем, главный военный руководитель республики отнюдь не был завзятым меломаном. Музыка имела для него совсем не эстетическое, а сугубо практическое значение. Обычно по прибытии поезда сразу начинали работать походный ревтрибунал и расстрельная команда – благо проштрафившихся красноармейцев найти было не сложно. Ну а громкая музыка глушила залпы трехлинеек и пулеметные очереди.

Карающие органы действовали бесперебойно. Почти на каждой станции находился «виновный», совершивший тот или иной проступок, за который тут же получал «по заслугам». Кроме того, в поезде был организован политический отдел, который был занят проведением митингов и собраний. Часто на них выступал и сам наркомвоенмор. По многочисленным отзывам современников, он был прирожденным оратором.

В период Гражданской войны в сферу деятельности Троцкого входила и доставка подарков частям и красноармейцам, отличившимся в боях. В поезде для сего имелся специальный склад подарков. Не составит труда догадаться, откуда поступали эти подарки – женские и мужские часы, золотые и серебряные украшения, портмоне, портсигары… Все это было конфисковано у буржуев и чуждых элементов и с благословения Троцкого раздавалось достойным «ударникам фронта».

* * *

Тем временем автомобиль с молчаливым латышом подрулил к малозаметным воротам в районе Московского вокзала, и шофер нетерпеливо засигналил клаксоном. Тотчас же ворота широко распахнулись, часовые взяли под козырек, и машина устремилась мимо пакгаузов, каких-то непонятных железнодорожных сооружений с устрашающими вывесками типа: «Стой! Проход и проезд категорически запрещен!» и наконец остановилась у темно-серого состава из двенадцати вагонов.

К автомобилю, вынимая на ходу оружие, тут же бросились «преторианцы» Троцкого в черном кожаном обмундировании. Немного успокоившись при виде знакомого шофера, охрана переключила подозрительное внимание на Блюхера. Его мандат и командирское удостоверение разглядывалось с откровенно недоверчивым видом. Оглянувшись, Блюхер заметил на крышах окружающих железнодорожный тупик безликих зданий пулеметные гнезда и одиночных, не слишком маскирующихся стрелков. Чувствовалось, что подай кто-то из ответственных за безопасность «диктатора» знак – и любой враг будет мгновенно уничтожен.

Однако набежавший комиссар Смидович умерил пыл «преторианцев», взял гостя под руку и, попросив, словно между прочим, сдать оружие, повел к вагону № 432.

– У тебя что-то срочное, товарищ Блюхер? Серьезное? Гляди, – предупредил он. – Гляди: шеф по пустякам отвлекаться не любит! Назначение в Читу? Это серьезно!

Заведя Блюхера в вагон наркомвоенмора, он велел ожидать в тамбуре и проскользнул в неплотно прикрытую дверь салона, откуда доносился трубный командный голос: Троцкий диктовал очередной приказ.

Судя по доносившимся в тамбур обрывкам речи, приказ был страшен. В 4-м Латышском полку были расстреляны все члены полкового комитета. В Петроградском пролетарском полку Троцкий, видимо, начитавшись записок Цезаря, применил децимацию: приказал расстрелять каждого десятого красноармейца. Особенно жестокая кара постигла полки из мобилизованных казанских татар: из пулеметов там «покосили» всех подряд…

Никчемный военный руководитель, не умеющих читать обыкновенные штабные карты, Троцкий признавал единственное средство военного руководства – террор.

Наконец, трубный голос наркомвоенмора словно поперхнулся: Смидович почтительно доложил шефу о прибытии героя Перекопа Блюхера. Прервавшись, военный министр совсем не интеллигентно выругался и переспросил:

– Блюхер? Тот самый? Что ж ты, негодяй, героя Перекопа в тамбуре держишь?!

В шинели до пят, в зеленой фуражке, надвинутой на самые глаза, Троцкий грозно глянул сквозь пенсне на присутствующих, отчего те засуетились, попятились и частично исчезли, и громко окликнул:

– Блюхер, заходи!

Рванув дверь, тот сделал пару шагов вперед, кинул руку к козырьку, начал представляться. Однако наркомвоенмор нетерпеливо махнул рукой:

– Так вот ты какой, значит… Герой, а по виду и не скажешь. Едешь в Читу? Знаю и благословляю. Какая помощь от меня требуется?

Стараясь говорить кратко, Блюхер доложил, что нынче ночью он прибыл в Москву, что временный штаб для работы в Чите им сформирован еще в Одессе. Задача понятна – но не будет ли каких особых указаний?

Троцкий прищурился:

– А что же ты, командир, к Ворошилову[110] не пошел с таким вопросом? Не любишь, видать, дураков? И правильно делаешь! Мой наказ тебе будет кратким: держи дисциплину! Наше русское быдло понимает только страх! Может, тебе выделить кого-нибудь из моего ревтрибунала? Для передачи накопленного опыта, так сказать?

– Стрелять я и сам умею, товарищ военный министр. У меня другое на уме: судя по донесениям, в ДВР страшная партизанщина. Созданию настоящей, боеспособной армии тамошнее правительство не придает значения. Кто в валенках, кто с берданкой, кто с вилами. Приказы командиров выносят на голосование личного состава, обсуждают – то ли выполнять, то ли гнать командира и выбирать другого?[111] Дисциплину-то я наведу – но где взять средства на экипировку, вооружение, обмундирование?

– Два ордена Красного Знамени носишь и не знаешь?! Не дают средств – отбери! В Прибайкалье много партизан из казачьих семей. Сволочи, мироеды! Пошерсти, расстреляй десятка два-три семейств, кто жалеет кубышки свои растрясти – живо понесут!

Блюхер сглотнул слюну, кивнул – хотя начинать деятельность военного министра ДВР с расстрелов и не собирался. Зачем ему поворачивать ружья партизан в сторону советской власти? Попробовал выкрутиться:

– Товарищ наркомвоенмор, там уже шерстить некого! Семенов, да и сами партизаны население обобрали до нитки.

– Хорошо! – грянул Троцкий. – А ты хоть раз записки Цезаря в руки брал?! Не брал, вижу! Ну, да не беда: нужда наступит – и к Цезарю обратишься! А пока я тебя так спрошу: а военные трофеи на что? Если не на армейские нужды, а? У Байкала, по моим сведениям, Колчак столько золота царского «порассыпал» – хоть самому поезжай! Нечем воевать? Не во что одеть бойцов? Начинай с этого! Ищи золото и реквизируй его на армейские нужды!

– Так золото государству сдавать положено, – заикнулся Блюхер.

– Хоть ты и орденоносец, а дурак! Государство – это армия! Будет армия босая – что от нее да от государства останется? То-то! Все у тебя?

– Никак нет, – решился Блюхер. – Имею на руках законную жену и младенца. По дороге из Одессы застудили в теплушке малышку, а поезда нетопленными нынче ходят, часто вовсе без стекол. Приказ о незамедлительном принятии дел я выполню при любых обстоятельствах, но… Помрет ведь дочка в пути, товарищ министр. Можно ли мне, как командарму и военному министру ДВР, запросить в НКПС приличный служебный вагон?

– Нашел время младенцев плодить, – сверкнул стеклами пенсне Троцкий. – Да еще бабское племя множить… Но раз уж так получилось – говорю авторитетно: спецвагон тебе положен! Положен, понимаешь? Я подскажу Смидовичу, он распорядится. Ты когда уезжаешь?

– Нынче же и хотел, товарищ наркомвоенмор… Обстановка в Чите сложная!

– Смидович! – повернулся Троцкий к комиссару. – Отправь товарища Блюхера на Северный вокзал на моей машине. И проследи, чтобы к его приезду салон-вагон для красного командира Блюхера был готов! Лично проследи, а то прикажу оркестру играть музыку, которую ты не услышишь! Вместе с прочим железнодорожным персоналом Северного!

– Слушаюсь, товарищ наркомвоенмор! – вытянулся тот.

– Ну, а тебе, Блюхер, большое революционное спасибо за то, что воюешь славно, – подумав, Троцкий выскочил из-за столика, крепко пожал Блюхеру руку. – Желаю не меньшей революционной удачи и впредь! Да не забывай, что тут умного услышал!

– Так точно, товарищ наркомвоенмор!

– Ну, а сейчас ступай! – не стесняясь, Троцкий осмотрел руку, только что протянутую для рукопожатия и тщательно вытер ее носовым платком. – Дел много, товарищ Блюхер! Настоящих дел невпроворот, а ты тут со своими младенцами и буржуазной мягкотелостью отвлекаешь! Стенографисты, готовы? Начали…

Хотевшего рассыпаться в благодарности Блюхера не слишком церемонно подталкивали к выходу.

Смидович, вытирая платком лоб, вслух прикидывал:

– Так, Блюхер, с тобой я не поеду: шеф пошлет, а через пять минут забудет и хватится. Машина с шофером здесь еще? Здесь! Ну, а вокзальному начальству я сейчас по телефону хвоста накручу – там тебя встретят честь по чести! Давай, езжай!

* * *

Наконец истомившиеся ожиданием пассажиры – в основном военные – узрели, как из каких-то тайных закоулков, из путаницы стрелок и перекрещивающихся рельсов, тихо постукивая колесами, выполз длинный шестиосный вагон царских времен. Мягко подталкиваемый локомотивом, он пристроился к хвосту состава. Тотчас, откуда ни возьмись, дальнюю часть перрона заняли невесть откуда появившиеся красноармейцы, которыми командовали хмурые особисты, затянутые в кожу. По образовавшемуся коридору быстро прошли десятка два военных в портупеях и с ними две женщины. Одна из них несла на руках голосящего младенца.

– Ну, слава богу! – зашептались опытные пассажиры. – Раз спецвагон прицепили – значит, без задержек и сюрпризов покатим!

Тем временем впереди мощного локомотива встала военная мотодрезина с пулеметным «гнездом» и полудюжиной красноармейцев с винтовками. А с другой, невидимой для пассажиров стороны поезда, в царский вагон стали грузить коробки со спецпайком для высокопоставленных пассажиров – ящики с консервированными молоком и консервами, корзины с фруктами, какие-то позвякивающие коробки…

Не обошлось и без конфуза: из полуоткрытой передней двери спецвагона на дебаркадер вдруг выкатился… настоящий апельсин. Красноармеец охраны, в сапог которого уткнулся диковинный по голодному времени фрукт, не успел на него и глаз скосить, как подскочивший особист, хмуро поглядывая на пассажиров, поднял апельсин, обтер его рукавом куртки и бережно передал в вагон[112].

Простые пассажиры сделали вид, что ничего такого не видели.

«Обряд» погрузки спецвагона завершился появлением мотоциклета. Самокатчик под расписку передал старшему охраны вагона облепленный сургучом пакет, развернулся и, пустив по пустеющему перрону клуб едкого дыма, со стрекотом исчез.

– А это что, Коля? – шепотом спросила у своего военного спутника какая-то женщина.

– Помолчи, Катерина, – одернул ее военный. – По всей вероятности, последние сводки с фронтов, директивные указания. В общем, служебная документация, за ознакомление с которой нашего неуполномоченного брата сразу к стенке ставят… Пошли в вагон, сейчас точно поедем!

– А я в последний раз настоящий апельсин лет пять назад видела, – вздохнула женщина. – Папа на Рождество целую корзинку принес! Запах, кажется, до сих пор помню!

– Пошли-пошли, – торопил ее военный. – Вот свернем шею мировой гидре контрреволюции – и апельсины тебе будут, и французские булки…

– В спецвагоне-то, видать, мировая революция уже победила, – ядовито вздохнула женщина и покорно засеменила за своим спутником.

Тем временем пассажиры спецвагона, вовсе не избалованные плодами победы мировой революции, осторожно подпрыгивали на мягких диванах, трогали пальцами бомбошки на оконных тяжелых шторах. Блюхер оставил в распоряжение своих спутников-штабистов кабинет, занимающий большую половину вагона, а сам с семейством и сестрой жены занял два закутка, в которых при старом режиме обитали адъютанты высокопоставленных пассажиров. Сунувшись в буфетную часть вагона, он попятился при виде консервов, корзин с белым хлебом и прочим добром, которое деловитые буфетчики, чем-то похожие на особистов, раскладывали по полкам и шкафчикам.

– Желаете перекусить, товарищ главком? – мягко окликнул один из буфетчиков. – Так настоящий обед будет через полчаса. Сейчас печку наладим – и с нашим на то удовольствием! Но перекусить вам или супруге вашей – в любое время! Бутербродик со шпротами не желаете?

– Нет, не желаю! – буркнул Блюхер, отчего-то покраснев, будто его застали у щелки в женскую помывочную. – Я это искал, как его…

– Туалетные комнаты – с двух сторон вагона, товарищ командарм! – столь же дружелюбно напутствовал «буфетчик». – Там еще буквы чудные какие-то: «м» вверх ногами и «с» русская…

– Спасибо…

Споткнувшись об объемистые судки, откуда пахло невероятно вкусно, Блюхер торопливо выскочил из буфетной и свирепо глянул на штабистов: уж не подумали ли они, что он тут втихомолку кусочничает?!

Привыкший к элементарным полевым «удобствам» в виде загаженной дыры в полу и едкого запаха хлорки, Блюхер, попав в ватерклозет, едва разобрался в уйме фаянсовых стульчаков, каких-то ручек и кнопок. Присев на унитаз необычно-длинной формы, с торчащими изнутри трубочками, он нечаянно нажал на какой-то рычажок и вдруг почувствовал, как в зад ему ударила струя горячей воды. Матюгнувшись, Блюхер подскочил и недобро покосился на коварную сантехнику.

Выходить из клозета в мокрых напрочь галифе было неудобно. Спасибо, смекалка природная помогла: стянув с плеч «кожан», он обернул его вокруг пояса, завязал впереди рукава и бочком-бочком добрался до купе, где супруга кормила постанывающую малышку.

– Ты где так долго, Васечка? – шепотом поинтересовалась жена. – А то мы с сестрицей помираем, до ветра сбегать смерть как хочется!

– Это в конце коридора, – отрывисто пояснил Блюхер, беря на руки малышку. – Только глядите, осторожнее там! Кнопки не трогайте – кипяток оттуда хлещет! И не сверните чего-нибудь…

Воспользовавшись отсутствием женщин, он подстелил под себя сразу два чистейших полотенца с надеждой: авось, быстро мокреть впитают!

Со злорадством мальчишки он ожидал появления своих спутниц: ну-ка, и вы попробуйте, каково это – кипятком в задницу!

Однако жена с сестрой вернулись веселые, умытые и довольные и наперебой принялись рассказывать о царских «хитростях».

– Представляешь, Василий, там даже дамский душ-биде есть! С регуляторами напора! А рядом – обычный стульчак для мужчин. Сходи, погляди, Вася!

– Спасибо, я уже, – буркнул Блюхер, потихоньку ерзая на полотенцах.

– Там и малышку помыть можно, наверное – только спросить нужно у обслуги, можно ли?

– Чего спрашивать? Наш вагон! Чего желаем, то и делаем!

– А чего ты такой злой, Вася? Давай я малышку возьму…

Блюхер без колебаний сунул ребенка жене, похлопал по карманам, отыскивая кисет с табаком.

– Вы бы не курили в помещении с дитем, Василий Константинович, – заметила свояченица. – В этаком-то вагоне для курения наверняка есть определенное место…

– Да-да, конечно, – скрывая неприязнь, откликнулся Блюхер. – Я попозже, пожалуй…

– В буфете сказали, что скоро обед подадут, – вмешалась жена. – Я даже переспросила: по талонам или как? А они смеются…

Блюхер перевел прозрачный взгляд на жену, ничего не сказал и вышел из купе, забыв про мокрый зад. Доставая на ходу кисет, он направился в торец вагона, однако был перехвачен старшим охраны:

– Свежая почта из Совета народных комиссаров, товарищ Блюхер, – старший протянул ему пакет с сургучными блямбами. – Только попрошу поаккуратнее, бумаги имеет гриф «Строго секретно»! Ознакомитесь – и листы мне обратно по счету сдадите… Не обессудьте, товарищ главком: правила такие. Почитать и покурить можно во второй караульной, там никого нет. Хм… Товарищ Блюхер, что же вы с кисетом-то?

– А что такое? – не понял вопроса Блюхер, старательно пряча от охранника свой мокрый «тыл».

– В курительной комнате есть хорошие папиросы, «Герцеговина Флор». Говорят, их сам товарищ Сталин выделяет среди прочих… А вы – за самосад… Не к лицу главкому – простите уж…

– Привык к самосаду, понял? – Блюхер сверкнул глазами на сытую и наглую морду советчика, выхватил из его рук пакет и толкнулся в первую попавшуюся дверь. Слава богу, это и оказалась курительная!

На полочке действительно лежало десятка два коробок «Герцеговины». А рядом, в специальных гнездах, покачивалась бутылки со «Смирновской», с какими-то иностранными надписями, тонко позванивали в специальных стойках стаканы и рюмки. От злости Блюхер сразу скрутил пробку со «Смирновской», набухал полстакана и махом выпил.

* * *

Влюбчивый от природы, Блюхер положил глаз на будущую жену еще в Вятке, чуть поболе года назад. Однажды, вернувшись в штаб из очередной инспекционной поездки по губернии совершенно разбитым от усталости, начальник Вятского гарнизона Василий Блюхер еле добрел до общей канцелярии и опустился на диван. Его взор машинально остановился на сидевшей за пишущей машинкой миловидной девушке. Блюхер сразу подтянулся, слегка нахмурился, бросил на порученца взгляд искоса: кто такая? Почему раньше он не замечал ее? Адъютант начальника гарнизона Баранов, перехватив взгляд Блюхера, шепнул:

– Это Галя. Она работает у нас регистратором и машинисткой. Происхождение пролетарское, характеризуется положительно. Грамотная, опять-таки…

Блюхер зачарованно смотрел на белокурую девушку со строгим красивым лицом. Наконец спросил:

– А фамилию вашу позвольте узнать, барышня?..

– Покровская, – ответила девушка.

Баранов под стук «ундервуда» продолжал вкратце нашептывать: окончила гимназию, несколько раз пыталась записаться в отряды Красной армии, но ей всякий раз отказывали. Незамужняя…

Несмотря на гудевшие от усталости ноги, в конце дня Блюхер, стороживший каждое движение пишбарышни, галантно предложил проводить ее домой. Шли и болтали о каких-то пустяках, радовались хорошей погоде. Покровская пригласила его к себе, пообещала напоить чаем. Блюхер сразу согласился: у него в кармане лежал месячный полуфунтовый паек сахара. Однако пока девушка возилась с примусом, «кавалер», положив голову на руки, банально уснул прямо за столом.

Проснулся поздно ночью, не сразу поняв – где находится. Он лежал в одежде на какой-то козетке, только сапоги были сняты и стояли рядом у изголовья. И еще в комнате стояла раздвинутая ширма, за которой тихо кто-то тихо посапывал.

Прихватив сапоги, Блюхер осторожно выбрался из комнаты, на крылечке обулся и пошел досыпать в штаб.

Утром, дождавшись Галю, он всмотрелся в ее простое и такое красивое лицо. Нашел повод никуда с утра не ехать.

– Что же вы утра не дождались? – шепотом, с улыбкой спросила Покровская. – Я чай вскипятила – а вы спите, Василий Константинович. А еще сахар обещали!

– Сахар будет сегодня, – пообещал Блюхер. – Если ваш вчерашний кавалер вас не обидел…

– Обидел? Да как же вы меня обидеть могли, товарищ командир? – лукаво прищурилась Галя. – А насчет сахару ловлю на слове! Смерть как сладенького хочется!

Под занавес третьего чаепития Блюхер, положив на стол тяжелые ладони, высказался напрямик – так, как обычно ходил в атаку:

– Галочка, вы мне очень нравитесь! Не хотите со мной расписаться? Если, конечно, я вам небезразличен…

– Вы мне тоже нравитесь, Василий Константинович, – помолчав, шепнула Галина. – Только ведь мы почти не знаем друг друга… Не скоро ли? Не пожалеете потом?

– Ну что вы, Галочка!

Утром, бесшумно выбравшись из-за ширмы, он присел на козетку, принялся обуваться и нечаянно стукнул каблуком в пол. Галина тут же проснулась, выскользнула следом, захлопотала с чайником. Села напротив, кутаясь в наброшенную на плечи шаль. И столько было безмолвной мольбы и неуверенной надежды в ее коротких взглядах, что Блюхер ободряюще подмигнул:

– Не знаю, как вы… То есть как ты, Галинка, только мое официальное предложение не отменяется. Я хочу, чтобы все было как полагается, по-людски, – поставил он условие. – Никаких «военно-полевых» отношений! Жену я хочу настоящую, поэтому нынче, прямо с утра – расписываться!

Вечером супруги составляли список гостей товарищеской вечеринки. Когда Блюхер поинтересовался родственниками невесты, Галина покаялась: невместно на свадьбу красного командира ее родню приглашать. Слукавила она на бирже труда, записала в анкете отца с матерью крестьянами, когда на самом деле ее отец был священнослужителем.

– А как жить-то было, Василий Константинович? – ломая пальцы, плакала он. – С моим истинным происхождением разве дали бы мне разнарядку в штаб Красной армии?

– За паек, стало быть, – понимающе кивнул он. Сломал карандаш, встал и ушел ночевать в штаб.

Проворочался без сна до утра. Как Блюхер ругал себя в ту бессонную ночь, что поверил в пролетарское происхождение пишбарышни, и за три дня скоротечного знакомства не успел толком расспросить ее о родителях! Галину он сразу записал в предательницы: не сказала красному командиру, что ее отец при царском режиме служил полковым священником! Мать невесты, соответственно, тоже никакого пролетарского происхождения не имела, была на иждивении супруга…

К утру он решил народ не смешить, объявленный брак не расторгать. Надо было только молчать насчет родни невесты.

Адъютант Баранов, без всяких пояснений был отстранен от должности и отправлен в полк, товарищеская вечеринка по случаю бракосочетания командира была отменена. Не приглашать на нее женину родню вызвало бы вопросы, а пригласить означало поставить крест на карьере красного командира…

И в дальнейшем, за все восемь лет брака, Блюхер так и не простил Галине ее вполне объяснимой по тем временам скрытности. Тщательно обходил вопрос происхождения жены в многочисленных бумагах и автобиографиях, и все восемь лет боялся: а вдруг кто-нибудь докопается?

Словно чувствуя свою вину, Галина была тихой и послушной женой. И проявляла характер только при бесконечных «перебросах» красного командира Блюхера с одного фронта на другой. Характеризуя каждое новое назначение как опасное, тот всякий раз пытался оставить ее дома, уехать один. Тогда у Галины глаза становились такими же яростно-прозрачными, как у Блюхера, и она каждый раз говорила: «Нет!»

Сказала она так и нынче, когда Блюхера получил приказ о переброске с врангелевского фронта в далекое Забайкалье.

– Галина, но ведь наша Зоя болеет, – пытался апеллировать Блюхер к здоровью появившейся малышки. – А тут одна дорога какая: из Одессы в Читу! И врачи не советуют…

– Я уже все придумала, Василий Константинович: с нами поедет моя сестра, Варвара. Она окончила курсы сестер милосердия, поможет с малышкой, ежели что – а там как Бог даст!

– Потише ты насчет Бога, – привычно одернул жену Блюхер.

* * *

Он осторожно взял с полки коробку папирос, покрутил ее в пальцах, открыл и понюхал: пахло сладко и приятно. Нашарив спички, Блюхер закурил и постепенно успокоился. Не успел подумать о том, что на пустой желудок от водки может и «развезти», как обнаружил тут же, на полочке, несколько корзинок и вазочек с орехами и солеными крендельками. Обставившись ими, вскрыл пакет с «секреткой», взял верхнюю бумагу и прищурился: это оказалась вчерашняя сводка ГПУ.

«…наблюдается сильное голодание… Умерших детей не относят на кладбище, оставляя для собственного питания… По Тюменской губернии голодают 265 тысяч из 500 тыс. населения. Голод усиливается. В благополучных по урожайности волостях голодают до 30 процентов населения. Случаи голодной смерти учащаются. На границе Ишимского и Петропавловского уездов развивается эпидемия Азиатской холеры»[113].

Больше Блюхер читать ничего не стал. Аккуратно сложил пачку бумаг в надорванный пакет, выкурил еще одно «Герцеговину» и пошел, согласно регламенту, сдавать секретную почту старшему охраннику.

– Быстро вы управились, товарищ командарм! – подивился тот, скрупулезно пересчитывая бумаги. – Обед на столе в вашем купе, товарищ Блюхер.

В кабинете штабисты вовсю хлебали ложками наваристый борщ из тарелок со сложными вензелями. Если не царские, то графские наверняка. Блюхера шумно приветствовали:

– К такому бы борщечку, да по стаканчику, товарищ командарм!

– В курилке стоят ваши стаканчики, товарищи командиры. И все, что к ним прилагается. Не стесняйтесь!

Он прошел в свое купе, где женщины, раскрасневшиеся от давно забытого вкуса и удовольствия, чинно постукивали ложками.

«Почитать бы вам то, что я читал сейчас», – подумал Блюхер, но лишь пожелал приятного аппетита. Сам он есть в тот день ничего не мог. Буфетчики переглядывались, опасаясь, что не угодили.

– Может, сразу второе подать? Нынче на второе рагу из баранины, товарищ Блюхер!

Тот мельком глянул на полную тарелку поджаристого мяса с гарниром. Интересно, а что едят пассажиры в обычных вагонах?

Позже Блюхер привыкнет и к спецпайкам, и к обособленности красной элиты. Иной раз и поваров будет поругивать за неусердие. Но это будет потом, не сейчас…

Экспресс тем временем все мчался вперед.

Отказавшись от обеда, Блюхер взял на руки хнычущую малышку, пощекотал пальцем щечки, но добился только того, что та захныкала еще громче.

Он смотрел на малышку и не ощущал никаких отцовских чувств. Может быть, потому, что за минувшие после ее рождения восемь месяцев, считай, и не видел ее. Все время в штабах, на передовой. Это было, наверное, страшно – но Блюхер не ощущал абсолютно ничего.

Поезд мчался на восток. Дни летели за днями, малышка тихо угасала. И умерла, когда экспресс остановился недалеко от Иркутска, на станции Усолье Сибирское.

Жена ревела белугой, тихо хлюпала ее сестра Варвара. Блюхер лишь играл желваками. Отстранив прильнувшую Галину, вышел в коридор, поманил в тамбур старшего охранника.

– Дочку надо бы похоронить…

– Примите мои самые искренние соболезнования, товарищ Блюхер…

– Бог дал – Бог взял, – машинально повторил за женой командарм. И, поймав на себе удивленный взгляд охранника, нашел в себе силы сгладить неловкость. – Так ведь, кажется, раньше говорили? А сейчас как?

– Н-не знаю даже, – слегка успокоился охранник, мельком подумав, что писать докладную на сей счет, видимо, не стоит: горе все-таки у человека.

– Я хочу похоронить ее в Иркутске. Можно дать депешу по линии, чтобы там все приготовили?

– Будет исполнено, товарищ командарм!

– И еще: я хочу, чтобы мой вагон в Иркутске отцепили. Не на бегу хоронить, на часы не поглядывать. Чтобы по-людски все было. Прицепим к следующему составу – так можно?

– В принципе можно, – ухватился на подбородок охранник. – Но, извините за прямоту, товарищ Блюхер, как бы вам неприятностей не обломилось.

– У меня дочка померла, ты, прыщ на ровном месте! – Блюхер ухватил собеседника за воротник. – О каких неприятностях ты говоришь?!

– Извините… Дело ваше, товарищ командарм, – захрипел тот. – Приказываете отцепить вагон – отцепим! Хоть на неделю! Нам-то что? Это у вас приказ: прибыть к месту назначения без промедления!

– Извини, друг, – Блюхер с трудом разжал занемевшие пальцы.

– Да мы понимаем, товарищ Блюхер! Горе – оно горе и есть. Был бы следующий экспресс завтра – не было бы разговора! Но расписание-то куда денешь? Через двое суток только следующий транссибирский! Это же всю систему оповещения по линии ставить в известность надо! С линии в Москву, в РВС доложат – не могут не доложить! Башку с меня снимут, если не доложу о чепэ! А нашего наркомвоенмора вы, наверное, лучше меня знаете: ему что дочурка ваша, что козявка досадная. Едете в Читу командармом – приедете арестантом. Оно вам надо, товарищ Блюхер? И дочурку не вернете…

– Тебя как зовут, друг?

– Ефимом. То есть ежели по паспорту, то Эфраимом, конечно…

– Что же делать, Эфраим? Выкинуть дите с поезда, как собачонку безродную?!

– Все устроим, товарищ командарм! Мы что, не люди? – зашептал охранник. – В Иркутске плановая стоянка полтора часа. Я с комендантом договорюсь – организуем сигнал о диверсии на путях. Пока туда-сюда, пока дрезину на сотню верст вперед сгоняют, пока на три раза все проверят – будет у нас шесть-семь часов! Гарантирую! И могилку к утру выкопают. И гробик сварганят – честь честью все будет!

Оглянувшись, охранник зашептал дальше:

– Хотите – попа найдем, отпевание организуем? Думаете, я не вижу, что супружница ваша того… Старорежимная бабочка, по всему видно. Крестится даже… Вы бы, кстати, предупредили ее насчет этого! Не дай Бог… Только если отпевание – то совсем тихо надо! И без супружницы, и без вас, товарищ командарм! Отвезут вроде как на медицинское вскрытие, в морг тамошний, а там и в храм. Могу лично проследить!

– Спасибо тебе, Эфраим! С отпеванием это ты перегнул, пожалуй. Не надо отпевания. Яму только поглубже распорядись выкопать. Очень прошу! – Блюхер отчего-то вспомнил ориентировку ГПУ. – Тут ведь, наверное, тоже люди голодают?

– А-а, вот вы о чем, товарищ командарм! – догадался охранник. – Не-ет, тут такого голодования, как в Центральной Расее, нетути. Могилку никто не потревожит! Но – как скажете! Насколько глубже копать?

– На пару аршинов. Все покойнее на душе будет…

Часть третья

Глава девятнадцатая

Русско-американская республика

(Чита, 1921 год)

Он пробился в высший эшелон красных военных командиров Гражданской войны с самых низов. И свою солдатскую карьеру Блюхер делал по-крестьянски старательно, с оглядкой на более высокое начальство и революционную сознательность. Беззаветно преданным большевистской идеологии он остался до конца жизни – однако военная командировка в Читу, встреча с Троцким, поездка в персональном пульмановском вагоне и смерть в дороге дочки, маленькой Зои, сделали Блюхера внутренне другим человеком.

Что-то в нем непоправимо дрогнул и со скрипом перевернулось. Еще после яростно штурма Перекопских высот, вынужденно «положив» там тысячи бойцов и десятки командиров, он с яростью выговорил командарму Уборевичу за преждевременность наступления и плохую подготовку операции. Не скрыл он своего недовольства и тем, что Уборевич отдал приказ о наступлении, не дождавшись полного позиционного сосредоточения 51-й дивизии, которой сам и командовал. Ничем не оправданная поспешность начала боевых действий Уборевичем не только не позволила достичь решающего превосходства над противником, но и привела к лишним жертвам. Больше всего потерь при этом понесла именно дивизия Блюхера.

Он писал ту докладную записку, смаргивая невольные слезы после того, как обошел поле битвы после ее окончания. Тому была причина: около двух часов он шагал буквально по трупам вчерашних товарищей, своих бойцов. Крестьянская осторожность удержала его от высказывания своего искреннего мнению командарму 1-го ранга Фрунзе по поводу категорического приказа пройти Перекоп любой ценой. У Фрунзе, он знал, выбора не было, а был приказ высших военных и партийных инстанций.

Ни после Перекопа, ни позже он не высказывал на людях критики в адрес командования – однако в узком кругу, белея глазами, Блюхер часто отпускал по поводу «иных стратегов» крепкие словечки. Играл желваками по поводу отобранной у него командармом Фрунзе победы: заслуженной награды он тогда не получил[114]. Да и не желал получать, чувствуя свою вину перед мертвыми товарищами, словно слыша слезы и горестные вопли жен, детей и матерей погибших.

* * *

…А в Чите нового командующего никто не встречал. Высадившись на дебаркадер станции с женой и всей командой привезенных штабистов, Блюхер ждал встречающих сколько позволяли приличия. Потом, скрипнув зубами, он посадил жену и свояченицу на извозчика, а сам повел своих штабистов по городу, который и сам видел в первый раз.

Чита поразила его. Но улицам носились конные, по большей части пьяные вооруженные всадники. Хмурыми толпами – отнюдь не строем, как полагалось – шли группы людей с красными повязками на рукавах. Искоса поглядывая на эту разношерстную публику, Блюхер шел впереди своей команды, чуть прихрамывая, в солдатской гимнастерке, «перечеркнутой» старенькой портупеей. По-военному шла и его команда – в гимнастерках и шароварах военного образца, не обращая внимания на то и дело раздающийся свист и даже улюлюканье вчерашних партизан. Те были одеты кто как мог – в безрукавках, расстегнутых армяках, невообразимой рванине, в американских ботинках и даже в валенках. Кто щеголял в лохматых разнокалиберных папахах, кто в фуражках без кокард; попадались и вовсе простоволосые.

Несколько конников, еле державшиеся в седлах, преградили небольшому шествию дорогу:

– А хто ето у нас по улицам так красиво шагает? – хохотнул главарь, оглядываясь на дружков и приглашая их повеселиться вместе с ним столь диковинному зрелищу – шагающей в ногу команде военных.

– Командующий 51-й армией Блюхер, – отодвинув слюнявую морду коня, командарм ожег ветрогона спокойным взглядом белесых глаз. Уловив в них еле сдерживаемое бешенство, партизан попятился, на дистанции несколько осмелел, шутовски снял папаху и раскланялся:

– Тады – наше вам с кисточкой, гражданин командарм!

И это моя армия?!.

Еще один, на сей раз штатский, подлетел на фыркающем и отчаянно дымящем автомобиле:

– Здравствуйте! Вы не товарищем Блюхером будете, гражданин?

– Здравствуйте, – усмехнулся тот, продолжая шагать тем же упругим шагом. – С кем имею честь?

– Матвеев, Николай Михайлович. Военный министр республики – то есть теперь, как я понимаю, бывший…

– Правильно понимаете, Матвеев, – отрубил Блюхер.

– Погодите, товарищ Блюхер! – взмолился Матвеев. – Вы можете остановить свою… команду? Что же за разговор на ходу такой?! Вы не предупредили о своем прибытии, а я был на заседании Совмина и мне поздно доложили. Прошу в машину, товарищ Блюхер!

– Я не к теще на блины ехал, чтобы о приезде предупреждать! – прервал Блюхер. – Насколько я понимаю, это обязанность помощника коменданта вокзала по военным сообщениям. А во-вторых, вы же все равно были заняты на заседании своем. А в-третьих, в машину я не сяду, потому как весь мой штаб в нее не поместится. А бросать их в незнакомом городе я не желаю!

Не найдя что сказать, Матвеев беспомощно обернулся, продолжая едва не вприпрыжку шагать за строптивым приезжим. Наконец, видя, что тот и не думает останавливаться, на ходу заметил:

– К дому правительству налево бы нужно, товарищ Блюхер… Совет министров и ваш кабинет там…

– А я по кабинетам не привык, товарищ Матвеев. Я в штаб армии направляюсь. Правильно движемся? А то извозчик что-то замялся, когда я дорогу спрашивал.

– В штаб? – поразился Матвеев. – Но там к вашему приезду ничего не готово! Мы не ожидали вас так скоро, товарищ Блюхер!

– Вот и хорошо, что не ожидали, – снова усмехнулся тот. – Стало быть, не будет и всяческой показухи!

– Ну да, ну да, конечно, – запутался Матвеев. – Но должен вас предупредить, товарищ Блюхер, что помещение штаба несколько не того… Видите ли, Дальневосточная республика – особое образование. Совмин не может, как в России, просто взять и реквизировать у населения нужные нам для работы помещения. Их приходится выкупать, за золото. А финансовых брешей у нас пока больше, чем имеющихся возможностей. Так что не обессудьте, товарищ Блюхер! Во-он штаб, на углу…

Блюхер мельком бросил взгляд на длинное покосившееся здание, напоминающее то ли конюшню, то ли купеческий лабаз.

– Ну, что ж, – неопределенно отозвался он. – Крыша хоть не течет?

– Крыша? По-моему, о протечках не было сигналов, – отозвался Матвеев. – Я не слыхал, во всяком случае…

– Команда, стой! – скомандовал Блюхер. – Небольшой отдых и перекур! Р-разойдись!

– Вас хотел бы видеть наш глава правительства, товарищ Краснощеков, – нашел случай вспомнить Матвеев. – Наш президент. Вы… намерены поддерживать, так сказать, контакты?

– Куда ж командарм без контактов? – отозвался Блюхер. – Обязательно посещу вашего президента! Только несколько попозже, с вашего позволения, товарищ Матвеев. Чтобы сформировалась тема для беседы…

Он повернулся к своим штабистам:

– Ну, что, товарищи, вот наш штаб! Часового я что-то не вижу у входа, поэтому мандаты можно, полагаю, не доставать. Пошли! Кстати, товарищ Матвеев, по дороге с вокзала я неоднократно видел не то банды, не то группы вооруженного ополчения. Кто это?

– Партизаны! – махнул рукой Матвеев. – Вернее, вчерашние партизаны, а нынче – наша Народно-революционная армия. Безобразие, конечно… Привыкли к вольнице партизанской, а отвыкать не хотят!

– Ну-ну! – Блюхер шагнул в предупредительно распахнутую Матвеевым дверь, оглянулся по сторонам.

На заплеванном и покрытом окурками полу стояло несколько побитых и обшарпанных столов, знававших лучшие времена. Торец помещения был занят небольшим возвышением, наспех сколоченным из нестроганых и затоптанных досок. За одним из столов на помосте два паренька увлеченно играли в шашки. Едва подняв на вошедших головы, они продолжили игру.

– Что-то я не вижу тут ни сейфов, ни шкафов для документации. Как, впрочем, и прочих признаков военного штаба, – констатировал Блюхер.

– Вам чаво, граждане? – подал голос один из игроков. – Ежели насчет трудовой повинности, то уполномоченного чичас нету!

– Ты не отвлекайся, молодой человек, – миролюбиво посоветовал Блюхер, подходя к игрокам поближе. – Куда ходишь?! Сейчас ведь твой противник три шашки у тебя съест и в дамки выскочит!

Паренек испуганно уставился на доску, ища взглядом коварную подставу.

– Не видишь, что ли?

Вынув маузер, Блюхер, почти не целясь, выбил пулей неправильно двинутую шашку, заставив игроков вскочить и заозираться в поисках своего оружия.

– Ты что, парень! – словно проснувшись, закричал Матвеев. – Ты из какого соединения? Не видишь, что старшие командиры пришли!?

– Из Коноваловского отряда мы, – шмыгнул носом один из игроков. – Партизаны…

– А фамилии у вас есть, товарищи партизаны? – нехорошо улыбнулся Блюхер.

– А то! Видюшкин Матвей и Ермаков Василий, то есть я…

– Вот что, господа партизаны! Я – новый командующий Народно-революционной армией ДВР Блюхер. Для начала назначаю бойцов Видюшкина и Ермакова дневальными по штабу. Через час здесь должна быть чистота и порядок. Не будет порядка – прикажу расстрелять! Задание ясно?

– Прямо уж и расстрелять! – буркнул второй игрок, присматриваясь к двум орденам на гимнастерке Блюхера. – Это что у вас – ордена Боевого Красного Знамени? Сразу два?!

Не отвечая партизану, Блюхер повернулся к Матвееву:

– Ну, раз здесь документации никакой нет, надо полагать, что она в кабинете военного министра? Придется идти к вам… Ведите, товарищ Матвеев! Штабисты остаются здесь! Если будет душно от пыли – разрешаю выйти на улицу. При попытке побега дневальных – стрелять на поражение! А я постараюсь скоро вернуться, товарищи… Тем более что бывший военный министр и главнокомандующий машину, по-моему, не отпустил. Так, Матвеев?

– Так точно! Машина у входа, товарищ Блюхер!

– Ну и поехали тогда с вашим президентом знакомиться!

* * *

– Товарищ Краснощеков? Я – Блюхер. Назначен к вам главнокомандующим. Вот мой мандат, – Блюхер выложил перед хозяином кабинета развернутую бумагу. – Или вас, простите, господином президентом надо именовать?

– Это уж как вам будет удобно, товарищ Блюхер, – улыбнулся Краснощеков, словно не замечая ехидства. – Да вы присаживайтесь… Вот как по имени-отчеству, извините, не знаю…

– Василий Константинович. Только, извините, господин президент…

– Александр Михайлович, с вашего позволения… Сразу скажу – все равно кто-нибудь просветит – вообще-то я урожденный Абрам Моисеевич Краснощек. Но поскольку в многострадальной России к евреям отношение неоднозначное, товарищ Троцкий посоветовал мне несколько… э-э… подправить биографию, так сказать…

– Вы знакомы с товарищем Троцким, господин президент?

Тот усмехнулся:

– Упомянутый вами Лейба Давидович Бронштейн был моим соратником еще в Америке, товарищ Блюхер! Впрочем, мы тут не свои биографии разбираем. Поговорим лучше о вас, товарищ Блюхер! Кстати, а как вы сами относитесь к евреям? Вопрос не праздный: нам предстоит вместе работать! Надеюсь, у вас нет некоторого предубеждения, свойственного отдельным представителям русских рабочих и крестьян?

– Я сужу о людях не по их родословной, а по конкретным делам, товарищ Краснощеков. И полагаю, что если партия сочла возможным доверить вам большое дело, у нее были на это все основания.

– Ну, что ж… В таком случае, очень рад. Тогда поговорим о вас, Блюхер. О ваших подвигах на Перекопе мы здесь наслышаны, и я весьма рад, что Москва выбрала вашу кандидатуру на пост военного министра ДВР! Да вы садитесь, садитесь!

– Благодарю. Только рассиживаться мне сейчас, извините, некогда, Александр Михайлович! Не для рассиживания я литерный по приказу товарища Троцкого девять суток сюда мчался. С вашего позволения, я дела сейчас у товарища Михайлова приму по-скоренькому и часа через два-три, полагаю, снова зайду. Уже для серьезного и конкретного разговора!

– Мне всегда импонировали деловые люди, – кивнул Краснощеков. – Я буду на месте, никуда не отлучаюсь, и жду вас!

* * *

Через три с половиной часа Блюхер вновь появился в приемной президента. Не обращая внимания на порученца и секретаря, на ходу бросил:

– Мы с президентом договаривались. Он меня ждет, – и, коротко стукнув в дверь, проник в кабинет: – Разрешите, Александр Михайлович?

Краснощеков, дернув щекой, все же выпроводил сидевших в его кабинете посетителей, приглашающее указал на кресло у приставного стола. Не дав Блюхеру раскрыть рот, быстро заговорил:

– Прежде всего, прошу принять искренние соболезнования по поводу смерти вашей дочери, Василий Константинович! Мне сейчас только доложили… Да, вот как в жизни бывает… Ну, каковы первые впечатления о новом месте службы, Василий Константинович?

– За сочувствие спасибо. Пережил, как видите. А что касаемо впечатлений… Комплиментов делать не буду, господин президент: всякое ожидал увидеть, но такого, – Блюхер покрутил головой. – Армии пока я не увидел – сброд, извините! Сброд и полная анархия! Говорю со всей ответственностью – сам свидетелем был, по дороге с вокзала. А время у нас нынче не то, чтобы с партизанской вольницей мириться! Ну, это, собственно, в первую очередь мои проблемы… Как-нибудь справлюсь, если мешать не будут. Сразу хочу предупредить: без жестких мер порядка тут, полагаю, не установишь!

– Крутенько начинаете, Василий Константинович, – кивнул с легкой улыбкой Краснощеков. – Ну, насчет помощи можете не сомневаться: все, что хотите – кроме денег. Наши финансы, как говорится, поют романсы»!

– Надо поискать резервы, господин президент! – не принимая шутливого тона, продолжил Блюхер. – Численность личного состава собранных в армию вчерашних партизан – около 200 тысяч. А по строевым бумагам[115] и половины не насчитал!

– Приписки? – нахмурился президент.

– Вникнуть до конца не успел, но не без них, полагаю. А еще за счет Народно-революционной армии здесь почему-то кормится и пограничная стража, и органы правопорядка. Это непорядок! Я пограничников и милицию с особистами уважаю, но держать их на армейской шее не собираюсь! Так что ищите, господин президент, деньги на довольствие указанных частей. Второй резерв – партизан в НРА, как я смотрю, записали всех чохом – от мальчишек до толстобрюхих дедов. Процентов 70–80 возрастов в европейской части России уже демобилизовано! Я, конечно, понимаю: у них наверняка есть заслуги в борьбе с атаманами и всякой белой сволочью – но у армии есть свои законы: ее состав должен быть примерно однороден по возрасту и боевому опыту. Увольнение в запас наверняка повлечет протесты… Понимаю: кому же охота пайкового довольствия лишаться? Но без демобилизации старших возрастов и мальчишек не обойтись!

– Это уже серьезнее, товарищ Блюхер… А вы не подумали – куда уволенные в запас подадутся, Василий Константинович? Наверняка ведь в банды подадутся! – вздохнул Краснощеков.

– Не подадутся, коли правительство Дальневосточной республики предоставит уволенным рабочие места!

– Ну-у, вы даете, товарищ Блюхер! Сто-полтараста тыщ рабочих мест! Шутить изволите, как раньше говаривал народ! Где ж взять-то столько рабочих мест?

– Вместе поищем, Александр Михайлович! Вот, кстати, еще одна проблема нарисовалась. Как мне доложили, нынешние армейцы, чтобы обмундировку и оружие для себя раздобыть, на «отхожие промыслы» подались едва не поголовно! Это не дело! У красного солдата должно одно, свое занятие – республику защищать! А смолу гнать, лесозаготовками заниматься – и демобилизованные могут! Не так?

– Так-то он так, но…

– Заодно, господин президент, покличте-ка вашего министра финансов. Давайте вместе спросим у него – почему он «зажимает» половину валюты целевого армейского назначения, поступающего из Москвы? Я не все документы просмотрел – не успел, как сами понимаете, – но за последние полгода порядок расходования золотовалютного запаса для нужд армии нормальным назвать трудно!

– Так вы войдите в мое положение, Василий Константинович! «Дыр»-то у республики сколько!

– Поэтому легче отобрать это золотишко у армии? Извините, конечно, за прямоту, господин президент, – но я вынужден подготовить докладную записку в РВСР! Да вы сами подумайте, Александр Михайлович: случись здесь какая «заварушка» – будет боец с нужной яростью воевать за жалкие и крайне нерегулярные «подачки» властей? Да и как он воевать станет, если у трети личного состава винтовок нет? Если личный состав вместо того, чтобы материально-техническую часть и тактику со стратегией изучать, смолу гонит, шишки бьет в кедраче и на рынке торгует?!

– Да-а, крепенько вы меня прижали, товарищ Блюхер, – шумно вздохнул Краснощеков. – Вижу кругом, что вы правы, а вот решений обозначенных проблем пока не вижу!

– Господин президент, вы вот в Америке долго жили, – помолчав, продолжил атаку Блюхер. – Вот скажите, по совести: солдаты в ихней армии в такой же рванине ходят, как наши бойцы?

– О чем вы спрашиваете? Нет, конечно! Но позволю напомнить: Америка богата!

– Богата? Знаем, наслышаны… Ладно, Александр Михайлович! На сегодня настроение вам больше портить не буду. Разговоров у нас с вами впереди много. Но предупреждаю: некоторое волнение в Чите может начаться уже завтра! Хотя скорее – послезавтра.

– Так скоро? – криво улыбнулся Краснощеков. – И, как я подозреваю, не без вашего участия?

– И не без вашего, господин президент! Не без вашего! Но пока у меня будет к вам три просьбы: прошу помочь мне с гостиницей или квартирой. Жена со свояченицей, между прочим, так с утра на извозчике и катаются: некуда им голову прислонить!

– Бог мой, так что ж вы молчите-то? – выскочив из кресла, Краснощеков дотянулся до кнопки электрического звонка и нажал два раза. В кабинете немедленно появились секретарша и порученец с военной выправкой. – Вот что, господа: нашему новому военному министру срочно требуется крыша над головой! Учтите: с ним две женщины! Через час жду доклада о решении этой проблемы!

– Значит, с первой просьбой решено, – удовлетворенно кивнул Блюхер. – Другие посложнее будут, Александр Михайлович! Мне нужно ваше добро на передачу в полное мое подчинение на двое суток двух взводов ГПУ. Сегодня и завтра – чтобы посыльными поработали: оповестить надо всех командиров партизанских отрядов в городе об экстренном собрании. Хотел уже на завтра назначить, но мыслишка одна появилась. На послезавтра соберем. И чекистов в охрану поставим на этом собрании. Поможете?

– Безусловно. А где собрание проводить будете, товарищ Блюхер?

– А это вы мне сейчас скажете, господин президент! – сухо улыбнулся Блюхер. – Я города-то не знаю!

– Хм… Может, в театре?

– Лучше бы не там. И вообще подальше от центра, если можно. Потому как разговор у меня намечается к партизанам такой, что им, боюсь, не понравится.

– М-да… Ладно, подумаю, – Краснощеков подозрительно поглядел в прозрачные глаза визитера. – Стрельбу ожидаете?

– Все в наше время ожидать можно, – уклончиво заметил Блюхер.

– А начальника ГПУ куда вам прислать?

– Туда, куда вы меня устроите. Часа через два – можно?

– Можно. Слушайте, товарищ Блюхер, может, пообедаем нынче где-нибудь? Тем более – вы с дороги и сразу в дела впряглись…

– Спасибо, Александр Михайлович! – Блюхер встал. – Мне, честно говоря, товарищ Троцкий для переброски из Москвы в Читу царский вагон со спецпитанием выделил, так что после такой кормежки неделю можно не есть!

– И вы тоже знакомы с товарищем Троцким? – слегка нахмурился Краснощеков.

– И довольно близко! – весело закончил Блюхер, вставая из кресла и подавая руку. – Значит, мы с вами пока обо всем договорились?

– Попробуй с вами не договорись, – тяжко вздохнул глава правительства ДВР. – А на завтра какие у вас планы, Василий Константинович?

– Хорошо, что напомнили: хотел по интендантским складам пошуровать. Разведка вот успела донести, что на этих складах много трофеев после последних боев имеется. И лежат, выходит, эти трофеи мертвым грузом. Не могли бы помочь мне, господин президент, с провожатым? Есть у вас в правительстве главный интендант?

– В нашем хозяйстве все имеется, товарищ Блюхер! Когда и куда ему прибыть?

– А завтра с утречка и начнем, благословясь. Туда, куда меня ваш помощник устроит. Часикам к семи утра. И парочку чекистов, с вашего позволения, прихватим…

Краснощеков крякнул, но ничего не сказал, сделал на перекидном календаре отметку.

* * *

С утра следующего дня Блюхер успел обревизовать только четыре склада вещевого довольствия и армейского снаряжения. И на каждом из них у него с интендантами состоялись тяжелые разговоры. На пятом по счету складе перепалка едва не кончилась перестрелкой, но тут нового военного министра ДВР курьер на мотоциклете нашел: Краснощеков прислал срочное сообщение. Только начав читать, Блюхер махнул своим нынешним сопровождающим рукой: отбой! С кряхтением усаживаясь в коляску мотоциклета, он отдал распоряжение главному интенданту правительства ДВР и двум хмурым чекистам:

– Склад опломбировать и опечатать. Не позже чем через два часа организовать здесь и на всех прочих складах круглосуточное дежурство вооруженными пешими патрулями.

– А с интендантом что? – поинтересовался старший чекист, поглядывая по сторонам.

– Отведите за угол и расстреляйте. Под мою ответственность! Ишь, «забаву» нашел: торговать вверенным ему имуществом! Извозчиков – в «холодную»: с ними надо поработать! Наверняка не в первый раз за товаром сюда приезжают. Поехали, товарищ!

– Погодите! – рванулся было за ним интендант – в штатском, но с явной военной выправкой. – Как это – «расстреляйте»?! Я бывший офицер, а ныне военспец! Я требую суда! За что меня, как собаку?! Я готов, в конце концов, возместить ущерб!

– Был офицером, стал вором, – констатировал Блюхер и выразительно поглядел на чекистов. – Расстрелять! Не шучу! Вернусь – проверю!

* * *

Кабинет Краснощекова был полон. На всех креслах и стульях, занесенных из приемной, сидели хмурые люди.

Глава правительства встретил Блюхера упреками:

– Демобилизацию планируете, товарищ Блюхер?! Но ведь я официального согласия еще не давал, помнится! И решения правительства на сей счет пока нет – анархизмом попахивает, товарищ Блюхер! А служебную записку мою успели прочесть?

– Нет, только начал, – невозмутимо отозвался тот. – На «керосинке», которую за мной прислали, не почитаешь: пыль, треск, того и гляди из «люльки» вылетишь. Собаки бродячие, опять-таки, мотоциклет преследовали всю дорогу. Отбивался как мог, не до чтения было.

– Принесите кто-нибудь еще стул, – распорядился Краснощеков. – Не успели прочесть, тогда слушайте! Нынче утром получено сообщение из Урги: плохо дело, товарищ Блюхер! Барон Унгерн изменил свои планы, издал приказ № 15 и намерен двумя колоннами выдвигаться на Верхнеудинск![116]

– Полагаю, что бригада генерала Резухина уже выдвинулась, – негромко вставил кто-то из присутствующих, вытирая платком мокрую лысину. – Ей дан приказ перейти границу в районе станции Цежинской и следовать левым берегом Селенги на станцию Мысовую[117] и Татаурово, взрывая по пути мосты и тоннели. Через пару дней после Резухина должен выступить со своей бригадой и сам барон. Он двинется на Троицкосавск[118], Селенгинск[119] и сам Верхнеудинск.

– Понятно…

– Надо заметить, товарищ Блюхер, что вооружение этих бригад значительно пополнилось после взятия Унгерном Урги и перехвата китайских караванов с оружием. По нашим данным, в бригаде Резухина полторы тысячи сабель, 4 орудия с достаточным запасом снарядов и 10 пулеметов. У барона – свыше 2 тысяч бойцов, 8 орудий и 20 пулеметов…

– Сколько у нас времени до их подхода к Верхнеудинску? – перебил Блюхер.

– Шесть-восемь дневных переходов.

– Вообще-то Верхнеудинск – это сфера действия 5-й Советской армии, – заметил Блюхер. – И партизанских соединений, судя по сводкам, там должно быть достаточно. Но мы, конечно, в стороне не останемся. Время пока есть! Местные дела пока отложим, принимаю решение о временном переносе штаба армии в Верхнеудинск! Вопросы ко мне есть, товарищи? Тогда предлагаю каждому заняться своими неотложными делами!

Не дожидаясь сигнала об окончании совещания, Блюхер встал, одернул гимнастерку и направился к дверям. Тем временем на столе у Краснощекова зазвонил один из телефонов. Подняв трубку и выслушав чье-то торопливое донесение, он окликнул задержавшегося в дверях Блюхера:

– Василий Константинович, на минуту! Прикройте, пожалуйста, дверь. Мне доложили, что вы приказали расстрелять интенданта склада № 6 военспеца Мельникова. Могу я узнать причину, товарищ Блюхер?

– Пожалуйста! Этот ваш интендант, из военспецов, бывший капитан Белого движения Мельников, практически в открытую торговал вверенным ему трофейным имуществом. Ему не повезло: мы подъехали к его складу, аккурат когда жулики грузили на ломовиков народное имущество. Грузчики и часть извозчиков успели разбежаться, к сожалению. Сам Мельников ничего вразумительного в свое оправдание сказать не мог, начал дерзить, ссылаться на устное указание из правительства. Книги учета имущества у него не оказалось. Так что пришлось применить крайние меры, господин Краснощеков!

– Мерзавец! – буркнул Краснощеков. – Но вы, по-моему, все же перегнули! У нас – демократическая республика. Есть суд, наконец!

Не отвечая на претензии, Блюхер вынул из офицерского планшета несколько листов бумаги, протянул Краснощекову:

– Это мой доклад в правительство, в Москву. Не хочу действовать за вашей спиной, господин президент! Прочтите! Если указанные в докладе безобразия будут исправлены к моему возвращению из Верхнеудинска – внесем поправки. Обещаю!

– И когда вы все успеваете? – криво улыбнулся Краснощеков.

– Да ночью не спалось что-то, вот и набросал черновичок. И последнее, Александр Михайлович: для моих бойцов нужны казармы! Нужно вещевое довольствие. Про ваше нежелание проводить реквизиции я уже слышал. Покупать? Давайте покупать! От атамана Семенова в городе осталось, я слышал, помещение организованного им кадетского корпуса. Оно пустует. Я имею в виду прежде всего его!

– Но у нас нет средств, я же говорил! А у этого здания наверняка есть собственник! Я не могу нарушать конституцию ДВР, в разработке которой сам принимал участие!

– Хорошо. Разыщите хозяина и купите. Нет средств – дайте гарантию оплаты в течение двух-трех месяцев. Вам, надеюсь, поверят?

– Поверить-то поверят – но как я буду моргать глазами через три месяца?

– В черновике моего доклада есть настоятельная просьба к правительству Республики о выделении 1,5 миллионов золотых рублей для неотложных нужд НРА. Думаю, мне не откажут. Вернее, уверен! В общем, в любом случае деньги я достану! С Унгерном разберемся, думаю, месяца через два-три. Надеюсь, что к этому времени казарма будет готова, Александр Михайлович! И не пустая! Походные кровати и прочее я видел на одном из складов – за них, надеюсь, платить не нужно?

– Разумеется, нет!

– Вот и прекрасно! Дайте срочное соответствующее поручение своим министрам. И давайте не будем ссориться, Александр Михайлович! Пусть правительство к моему возвращению из Верхнеудинска подберет еще пару-тройку помещений для казарм. Деньги будут! Слово Блюхера!

* * *

Бригаде Резухина в Забайкалье удалось поначалу разбить несколько красных отрядов. Но у него не было связи с Унгерном, а части 5-й армии при поддержке партизан с каждый днем «наваливались» все сильнее и сильнее. Почувствовав угрозу окружения, Резухин начал отступление.

Унгерну же не везло с самого начала последней кампании. Потерпев поражение в боях за Троицкосавск, барон после некоторых колебаний повел свое воинство на соединение с Резухиным. В конце концов отряды нашли друг друга в необъятных степях, но переправиться через Селенгу и соединить силы удалось лишь через несколько дней. Объединившись, Азиатская дивизия двинулась в свой последний поход – на Верхнеудинск. Силы Унгерна к моменту выступления во второй поход составляли 3250 бойцов при 6 орудиях и 36 пулеметах.

Эти силы оказались решающими в бою около Гусиноозерска, где неожиданный натиск барона позволил нанести красным сильный удар и даже взять в плен 300 красноармейцев, 2 орудия, 6 пулеметов, 500 винтовок и весь обоз с боеприпасами и провиантом.

Пленных Унгерн велел выстроить в ряд и пошел вдоль него, изредка прикасаясь своим ташуром к плечу того или иного пленника. «Отмеченные» были немедленно оттащены в сторону и обезглавлены, остальных барон велел отпустить, громко крикнув, что воюет только с коммунистами.

Наступление белых вызвало большую обеспокоенность у Блюхера и властей ДВР. Обширные территории вокруг Верхнеудинска были объявлены на осадном положении. Блюхер произвел перегруппировку войск, дождался подкрепления и повел своих бойцов в контратаку.

К этому времени Унгерн понял, что все его надежды на восстание населения не оправдались. Грамотные маневры красных партизан и частей 5-й армии вот-вот могли привести к окружению Азиатской дивизии. Баро, наконец осознал, что ему противостоят не плохо организованные партизанские отряды, а многочисленный, хорошо вооруженный и организованный противник. И Азиатская дивизия повернула в Монголию.

* * *

Именно тогда барон велел позвать к себе подъесаула Камета Ергонова. Ему Унгерн доверил спасение последнего золота дивизии – малой части огромного запаса, который Унгерн оставил на хранение в Урге. Но и эта малая часть впечатляла – 26 ящиков весом в три пуда каждый.

Бурят Ергонов пользовался редким доверием барона и был горячо ему предан. Только Ергонову «пустынный самодержец» после долгих размышлений решился доверить «золотую миссию спасения».

Выслушав приказ Унгерна – доставить казну дивизии в Хайлар, а оттуда поездом в Харбин – подъесаул покачал головой:

– Эта миссия вряд ли выполнима, ваше превосходительство. Степь кишит красными конными разъездами, а груз тяжел. Налегке, без золота, я наверняка добрался бы до Хайлара, но казна не даст уйти от красных конников. Вели казнить, отец бурятов…

Но барону импонировала честность подъесаула. Он и сам понимал, что ставит перед ним непосильную задачу.

– Спасибо за прямоту, Камет, – барон приказал ему подойти поближе, достал подробную карту местности. – Покажи свой путь до Хайлара…

Подъесаул без колебаний провел прутиком по карте. Унгерн кивнул и сделал на маршруте три карандашные пометки. Оторвал кусок карты с пометками, протянул Ергонову:

– Ты хорошо знаешь эти места, подъесаул. Если красные обнаружат твой караван, золото спрячешь в одном из этих мест. Они приметные, сам знаешь. А когда зароешь, уведи красных собак подальше, чтобы сбить их со следа. И старайся не попадать в их руки живым, Ергонов. Человек слаб, а вырывать из него тайну могут не только палачи моего Сипайло.

– Я понял, ваше превосходительство!

Сотня Ергонова с казной дивизии ушла в ночь. Несколько суток ему удавалось не попадаться на глаза красным дозорам. Но рано или поздно везение кончается – кончилось оно и у подъесаула. Его сотня наткнулась на конный дозор и с боем попыталась затеряться в степи. Но Ергонову не повезло. Оставив большую часть своих всадников в прикрытии, подъесаул с десятком самых доверенных бурятов и казной поспешил к заветному месту, отмеченному на карте.

Успев закопать золото, его отряда повернул к озеру Буй-Нур. Но там Ергонова догнали, отряд был окружен возле затерянного в степи селения монголов-пастухов. Патроны кончались, и тут, перебегая в редком кустарнике, Ергонов заметил прячущегося здесь же пастуха-бурята. Проглотив клочок карты, Ергонов потребовал от пастуха… отрубить ему голову. Пастух выполнил просьбу-приказ – хорошо понимая, что в противном случае головы лишится он сам.

Подъесаул погиб с мыслью о выполненном приказе барона: тайна золотого клада умерла вместе с ним. Но получилось не так…

Пастух еще раньше приметил, как окруженный красноармейцами человек, давясь, глотал какую-то бумагу. Выполнив просьбу чужака и отрубив ему голову, пастух ползком вернулся в свою ложбину и замер там.

Красноармейцы, прочесывая кустарник, наткнулись на обезглавленное тело азиата, и после недолгих поисков нашли его «палача». Пастух, не поминая о проглоченной незнакомцем бумаге, рассказал о его просьбе. Красноармейцы пожали плечами, тщательно обыскали и пастуха, и обезглавленное им тело, ничего не нашли и ускакали. А пастух дождался отъезда красных и с непосредственностью, свойственной многим восточным людям, вспорол покойнику живот и нашел проглоченную бумагу.

Потом пастух побрел с остатками баранов на север, и через несколько дней судьба столкнула его с конным разъездом отступающей в сторону Монголии дивизии Унгерна. Пастуха хотели на всякий случай пристрелить: вдруг это лазутчик красных? Но бурят упомянул имя Ергонова, рассказал о его просьбе. Пастуха потащили к барону. Выслушав его рассказ, Унгерн кивнул: он не ошибся в подъесауле, тот выполнил все его наказы. И золото спрятал, и к красным живым не попал. Барон бросил буряту пару золотых монет, велел накормить его и отпустить на все четыре стороны.

Про извлеченный из еще теплого тела Ергонова клочок бумаги бурят, разумеется, промолчал, и поспешил покинуть бивак барона. Он чудом избежал внимания личного палача Унгерна, Сипайло: тот присутствовал при допросе пастуха и решил разыскать его в лагере попозже. Сипайло нутром чувствовал, что пастух рассказал не все! Но с повторным допросом не получилось: в тот же вечер Унгерн послал Сипайло с секретным поручением в Хайлар.

* * *

Надо сказать, что самодержец пустынь к тому времени изменил свои планы и решил податься в Тибет. Но его замыслы уже не получали поддержки: и рядовой состав, и офицеры барона были уверены, что в горы барон ведет их на погибель. В обеих бригадах практически одновременно возник заговор против Унгерна.

Первым от рук заговорщиков пал верный барону Резухин. Он погиб от рук своих офицеров. И уже на следующую ночь заговорщики обстреляли палатку самого Унгерна, однако тот успел нырнуть под полог и скрыться в ночи. Бунтовщики отвели душу, казнив несколько самых близких барону людей. Бывшая Азиатская дивизия, сильно потрепанная, вразброс поспешила в восточном направлении, чтобы успеть добраться до Маньчжурии раньше красноармейцев.

Но повезло далеко не всем. Монгольские степи заполнили красные конники, которые без труда добивали остатки дивизии. Оставшись практически в одиночестве, Унгерн был пленен верными ему до сей поры монголами и передан красным. В Ургу, спешно оставленную изрядно потрепанными войсками Унгерна, вступили части экспедиционного корпуса Дальневосточной Красной армии под командованием комкора Неймана. Среди этих частей была и 27-я конно-стрелковая дивизия, командир которой, Александр Дягур, имел от военного министра и одновременно главкома НРА Блюхера, секретный приказ.

* * *

Молодой комдив Александр Дягур и командующий Народно-революционной армией Василий Блюхер впервые встретились в Верхнеудинске, где армейские части и партизанские соединения готовились к отражению нашествия Унгерна. Дягур с восторгом и мальчишеским обожанием глядел на спокойного и невозмутимого военного министра, на гимнастерке которого поблескивали ордена Боевого Красного Знамени. Понравился молодой комдив и Блюхеру: тот умел разбираться в людях. Узнав о том, что конно-стрелковая дивизия дислоцируется в Чите, Блюхер, подстраховавшись, навел о комдиве справки у «секретчиков». То, что он услышал от них и то, что прочитал в характеристике Дягура, Блюхера вполне устроило.

Вызвав его к себе, он завел с ним долгий и весьма рискованный для обоих разговор о казне Азиатской дивизии. Блюхер не скрыл от комдива устное указание Троцкого насчет использования армейскими частями толики трофейного золота.

– А ты как считаешь, Александр? – Блюхер не отрывал от лица Дягура пристального взгляда.

Он, безусловно, рисковал: молодой комдив вполне мог, для виду согласившись, написать по итогам разговора с командармом донос на него. Но Блюхер умел разбираться в людях, а Дягур и в мыслях не держал предать свое непосредственное начальство. Задание меж тем было не простое: разыскать в Урге оставленное бароном Унгерном золото. Оба прикинули: барон был, конечно, сумасшедший – но не настолько, чтобы брать в дальнюю и опасную дорогу тяжелые обозы с золотом. Значит, он оставил его где-то там. Но где? Может быть, в одном из монастырей?

– Никаких повальных обысков, Александр! – наставлял Блюхер. – Это шумно и непродуктивно. Несколько тонн золота – это не свистнутый в московском трамвае кошелек! Незаметно его в монастырь не пронесешь! Если барон выбрал для схрона монастырь, значит, туда шли обозы. И эти обозы наверняка кто-то видел: в Урге живут не только буддисты-ламаисты.

– Я понял вас, товарищ Блюхер!

– Да погоди, Саша! – досадливо поморщился Блюхер и тут же улыбнулся. – Ты ж сообразительный парень, сам на месте все поймешь! Но и старших слушать не мешает! Начни с китайских лавочников, с еврейских торговцев в Урге… Беседуй каждым с глазу на глаз. Припугни, ежели что. Проникнись, комдив: никак нам без золота этого проклятого нашу армию на ноги не поставить! Я вот просил у Краснощекова хоть помещения для казарм выделить – нельзя, говорит, реквизиции проводить! У нас, мол, конституция, у нас, дескать, демократия, черт бы ее побрал! В общем, все покупать надо! И обмундирование, и винтовки, и казармы – все!

– Вообще-то свинство это! – поддержал Дягур. – И кому только этот «буфер» с америкашкой понадобился!

Блюхер постучал пальцем по столу, осуждающе покачал головой:

– Краснощеков – мужик грамотный, ты его не ругай, Саша! У нас все люди играют свою роль – как в театре! А у президента нашего роль такая выпала… Особая! Да и в Америке он долго жил, привык заокеанскими категориями мыслить. Ладно, давай о последнем. Всей дивизии твоей о золоте знать вовсе, полагаю, не обязательно. Подбери людей понимающих, десятка два-три, не больше. Для остальных – есть приказ о переброске важного секретного груза в Читу. А что там в телегах – не наше собачье дело! Вот тебе мандат за моей подписью – видишь, как тебе доверяю? Когда к Чите близко подойдете – отделишь от унгеровской казны пару миллионов золотом, и с доверенными людьми отдельно эти миллионы припрячь. Найдется ежели негодяй, который поднимет шум, – а у тебя мандат с моей подписью! И ты чист!

– Да я могу и без вашего мандата, товарищ Блюхер! Думаете, боюсь? Или не верю? Да как можно не верить такому орденоносцу!

– Все, Саша, пора! Выгорит дело – возьму тебя к себе в штаб: хватит, навоевался! Сколько годков тебе?

– Двадцать пять, товарищ Блюхер! Ну, осенью будет двадцать пять, – поправился смущенно комдив.

– А мандат мой до поры до времени все-таки спрячь подальше, Саша! Не размахивай им раньше времени! Хоть там золото и не поминается, но твои особые полномочия умным людям все подскажут.

– Так точно, товарищ Блюхер! – вытянулся в струнку Дягур.

Четко повернувшись, он вышел из дальней комнаты, аккуратно прикрыв за собой дверь. Он был страшно горд поручением своего начальства.

Глава двадцатая

Перед стартом

(Чита, 1921 год)

Берг собрал членов своей экспедиции в номере гостиницы, который занимал вместе с Евстратием Медниковым. Первым к отцу зашел Андрей. Он сразу завладел кружкой отца, хлебнул из нее и одобрительно кивнул головой: кофе в России, против ожидания, оказался вовсе не плох.

Вслед за Андреем в номер, легонько стукнув костяшками пальцев по косяку, проскользнул Осама Масао. Приостановившись у порога, он сдержанно поклонился Агасферу и уселся на краешек дивана. Последними в номер зашли Безухий Ху и Линь. Безухий, кивнув Бергу, уселся на втором диване, а молодой китаец прислонился к простенку между окнами.

Увидев, что вся команда в сборе, Берг не стал тянуть с разговором.

– Ну, что, господа? Как прошла первая ночь на российской земле? Сны с большевистской идеологией никому не снились? – пошутил он.

– Бог миловал, – отозвался Медников. – Хотя, признаться, после вчерашней встречи на вокзале с оркестром и митингом с речами я бы не удивился, увидев во сне заседание московского Совнаркома, ха-ха-ха!

– Да уж! – нахмурился Берг. – Оркестр и речи о мировой революции, на мой взгляд, были на вокзале совершенно лишними. Но! Здесь мы только гости, господа! А в чужой монастырь со своим уставом не ходят, учтите! Принимающая сторона, должен отметить, достаточно деликатна! Культурную часть программы пребывания нам не навязывают, а предлагают. В ней много «окон», которые мы вольны заполнять по своему вкусу. Вот, кстати говоря, ближайшее: перед сегодняшним осмотром Первой образцовой типографии у нас почти три часа! Что будем делать, господа?

– Предлагаю прогулку по городу, – сразу предложил Андрей. – Кстати, отец: мы должны ставить власти в известность о своих перемещениях?

– Да, сие отмечено в программе нашей встречи, – Берг постучал пальцем по лежащей на столике бумаге. – Подчеркивается, что это в интересах прежде всего самих дорогих гостей. То есть в наших интересах. И мне кажется, господа, что определенная логика в этом есть: в Чите после атамана Семенова неспокойно даже днем. А уж после наступления темноты… Ну, так что? Идем гулять? Ху, если ты не намерен сидеть в четырех стенах, надень, пожалуйста, парик! Господа, встречаемся через четверть часа у входа в гостиницу!

Сам Берг вышел из номера практически сразу и коротал время в ожидании друзей на широком крыльце, блаженно щурясь на солнце и покуривая любимую «манилу».

Какой-то всадник выехал рысью из-за угла, подъехал к гостинице и выпрыгнул из седла. Лошадь он привязал к коновязи, отгораживающей площадку, обозначенную на табличке как «Биржа извозчиков». Агасфер невольно улыбнулся, подумав, что в этой сценке причудливо смешались времена и стили: лошадь у коновязи более органично выглядела бы у порога американского салуна конца прошлого века.

Между тем всадник энергично выколотил пыльную фуражку о колено и направился было в вестибюль, но вдруг повернул и сделал несколько шагов к Агасферу.

– Доброго утречка, господин профессор! – безошибочно обратился он к Бергу, снова снимая лихо заломленную фуражку и приглаживая непокорный чуб. – Я гляжу, вы из ранних птичек: солнце только поднимается, а вы уже на ногах!

Берг моментально припомнил всадника, представленного путешественникам вчера на вокзале как командира взвода охраны экспедиции Михаила Ханжикова.

– Здравствуйте, господин Ханжиков… Михаил, если не ошибаюсь? – Агасфер протянул руку. – А вот отчества вашего, увы, что-то не припоминаю, простите великодушно!

– А просто Михаилом зовите, – беззаботно махнул рукой командир. – Молод еще, тридцатника не стукнуло! И не господином, а товарищем кличьте – какой я вам господин? Не принято это у нас, профессор!

Одежда командира представляла причудливую смесь обывательских и матросских элементов. Из-под расшитой косоворотки выглядывала тельняшка, на ногах красовались высокие матросские ботинки. Штаны и фуражка были явно казацкого образца, а наколка на левой кисти в виде якоря, обвитого цепью, опять же говорила о морском прошлом Ханжикова.

– Хорошо, Михаил, – легко согласился Берг. – Тогда и про «господина профессора» забудем в обиходе. Меня тоже Михаилом крестили, так что тезки мы. Но, поскольку вдвое старше вас, называйте меня Бергом. По фамилии – коротко и ясно. Договорились?

– Без вопросов, товарищ Берг! – кинул ладонь к фуражке командир.

– Ну, тогда представлю вам своих товарищей, Михаил, – Агасфер обвел рукой обступившую его компанию. – Вот этот совершенно «кудрявый» господин – мой старинный приятель и компаньон, он откликается на имя Эжен. По паспорту он француз, но может виртуозно ругаться по-русски. И при этом, в отличие от русских, совершенно не пьет горькую и не курит табак, как ваш покорный слуга… Этой мой сын Андрей, и этим все сказано. Мои китайские помощники и друзья. Ху – самый старший. Вторым по возрасту идет Масао, а самый младший и самый проворный – Линь. Все трое говорят по-русски, но с разной степенью совершенства. Ну, кажется, и все! А это, друзья, командир взвода охраны, который будет обеспечивать нашу безопасность в странствиях по Забайкалью. Михаил Ханжиков, прошу любить и жаловать!

Китайцы и Масао дружно кивнули без попыток рукопожатия, Медников на французский манер легкомысленно вскинул вверх два пальца, Андрей, сверкнув пробором, церемонно поклонился. На этом церемония знакомства была закончена.

– Михаил, мы тут как раз собирались немного прогуляться по городу, – сообщил Агасфер. – И если бы вы не прибыли сюда верхом, я бы предложил присоединиться к нам…

– А чего конь? Подождет! – улыбнулся Ханжиков и повернулся к представительному швейцару у входа. – Эй, дядя! За одром моим присмотри, пока я нашим иностранным гостям город показывать буду!

Оскорбленный «конским предложением» в своих лучших чувствах, швейцар, величественно повернулся к дерзкому мальчишке спиной и совсем было исчез за высокими стеклянными дверями, но Ханжиков мгновенно оказался рядом, ухватил за плечо и что-то прошептал ему в ухо. Старик нехотя кивнул и вернулся на крыльцо.

– Так что я готов, товарищи! – шутливо отрапортовал Ханжиков. – Только сразу хочу сказать, что гид из меня неважный! Читу я плохо знаю – наездами только доводиться бывать тут. Вот до Иркутска доберемся – все могу показать! Потому как там – альма-матер мой, я там родился и вырос!

Компания спустилась по ступеням крыльца и зашагала по Амурской улице в сторону вокзала. Медников придержал за рукав Андрея, защекотал усами ухо молодого человека:

– Ты, юноша, кажется, беспокоился насчет внимания к нам властей? Вот тебе и совдеповский сервис: не успели на прогулку собраться, как сопроводитель тут как тут! Полагаешь, случайно?

– Если это и совпадение, то довольно странное, – согласился Андрей. – Неужели у отца в номере дырки насверлены?

– Насчет дырок не знаю, Андрей. Но казачок, голову прозакладываю, явно засланный! Обрати внимание – как он выражается! Словарный запас каков – «одр», «гид», «альма-матер»… А по виду – рубаха-парень! Да он такой же армейский конник, как наш Безухий – архиепископ! Совсем, видно, чекисты местные нас за дураков держат…

– Тише, дядя Евстратий! Давай лучше послушаем, о чем этот казачок отцу рассказывает!

Медников и Андрей ускорили шаги и вскоре зашагали рядом с Бергом и Ханжиковым.

– Наша Дальневосточная республика, господа, занимает территорию от Владивостока до Верхнеудинска на западе. Часть границы ДВР на западе проходит по середине озера Байкал. Территория, по европейски меркам, весьма обширная: она превосходит Германию, Чехию, Словакию, Польшу, Австрию и Венгрию вместе взятые…

– Михаил, давайте сразу договоримся! – мягко взял его под руку Берг. – Давайте договоримся: мы хоть люди и простые, но все же не от сохи, как говорится! И истинная история создания «буферной» республики мне известна. Мы ведь в России, Михаил?

– Конечно! Тем не менее Россия и ДВР – два отдельных государства, – покачал головой Ханжиков. – В чем каждый приезжий может убедиться, проходя паспортный и таможенный контроль на восточной границе.

Он покосился на собеседника и рассмеялся:

– Давайте оставим политику, профессор! Признайтесь, что было бы странным, если бы я согласился с вашим утверждением! Я показываю вам и вашим друзьям Читу – старинный русский город, ныне являющийся столицей «буфера». Итак, мы идем по улице Амурской, которая изначально была главной улицей Читы. Здесь в прошлом столетии располагались главные учреждения и дома именитых горожан. А во времена декабристов эта улица была частью знаменитого Московского тракта, – Ханжиков бросил взгляд на Медникова и Андрея и снова рассмеялся. – Судя по скептическим улыбками мсье Эжена и вашего сына, профессор, они сомневаются в моем пролетарском происхождении. Не так ли, господа? Вы, очевидно, полагаете, что я специально приставлен к вам в качестве э… соглядатая?

– Ну почему сразу соглядатая? – чуть смутился Медников. – Откровенно сказать, говорите вы, Мишель, не как младший воинский командир – и это несколько смущает.

– Вот оно что… Тогда правильнее будет начать не с географии, а с моей биографии, господа! Вы правы, мсье Эжен: большинство забайкальских партизан, а ныне бойцов Народно-революционной армии, образованием, как говорится, не отягощены. Но я, будучи сыном железнодорожного машиниста, представляю в сословном отношении как бы элиту пролетариата! И до Первой мировой я успел закончить четырехклассное Иркутское городское училище, плюс два класса технического училища. И даже в столице успел «поблистать»: рвался на войну, как все мальчишки, – и как-то увидел в газете объявление об открытии в Санкт-Петербурге отдельных гардемаринских классов[120]. Отец отвез меня в Петербург, я подал прошение о поступлении, благополучно прошел конкурс и медосмотр, и был принят на флот… Неужели вы полагаете, господа, что с этакой биографией я должен поминутно бить сопли об землю и быть косноязычным?

– Снимаем шляпы, Михаил! – поклонился Берг. – Должен сказать, что я несколько поражен приятностью нашего знакомства. Как вы понимаете, за кордоном России бытует несколько иное представление о большевиках. И мы просто не ожидали…

– Ну и ладно, – согласился Ханжиков. – Проехали и забыли, как говорится. Хотя я пока никакой не большевик! На чем мы остановились-то? Ах да, на Московском тракте… А знаете ли вы, господа, что на этом тракте остались, образно говоря, следы ног лучших представителей дворянства России? Декабристов и их жен… В честь прекрасных жен дворянских бунтовщиков вот эта улицы называется Дамской! Свое название улица получила, как можно теперь легко догадаться, по причине жительства на ней немногих жен каторжан, причастных к восстанию на Сенатской площади. Александрина Муравьева, Мария Волконская, графиня Фон-Визен и другие арендовали жилье и строили собственные дома на этой улочке. Правда, время и люди оказались беспощадны, и от тех домов мало что осталось, увы!

– Кстати, о декабристах, – встрял Медников. – Несколько лет тому назад, в Париже, мне попалась книжка… Ей-богу, названия не помню – а вот притча из нее запомнилась. Внучка декабриста пьет чай и слышит за окнами шум. Посылает, естественно, прислугу: в чем там дело? Прислуга докладывает: революция, барыня! Внучка хлопает в ладоши: это прэлэстно, это прэлэстно! Так чего же они шумят-то? – Они, барыня, хотят, повесить на фонарях всех богатеев! – Странно… А вот мой дедушка хотел, чтобы после революции на свете не было бедных! Каково, господа? Ха-ха-ха!

Медников расхохотался первым. Однако Берг укоризненно поглядел на старого приятеля и лишь покачал головой. Китайцы и Осама-младший не уловили соль анекдота, Андрей отвернулся. Чуть смутился и Ханжиков. Смутился и развел руками: ну, раз уж без политики совсем никак, пусть будут анекдоты!

– Простите мсье Эжену издержки тактичности, Михаил! Старые люди, старые привычки, – поспешил сгладить неловкость Агасфер. – Вы нас лучше просветите: четверти часа не идем, а уже третий военный оркестр по дороге попадается. Праздник в Чите никак?

– Да нет, вроде… Оркестры по улицам маршируют тут постоянно. Для поднятия духа населения, так сказать. А в вечернее время оркестры на площадях и в парках играют. Мне, признаться, первое время музыка на улицах тоже в диковинку была. Да и сейчас сестрицу все время вспоминаю – она большой любительницей фортепьянной музыки была!

– Вы говорите «была», Михаил. Боюсь спросить: с ней что-то случилось?

– Насколько я знаю, нет пока, – улыбнулся тот. – А в прошедшем времени говорю о Машеньке потому, что не видел ее с 1915 года, как в Петербург уехал. Сестренка-то у меня Девичий институт Восточной Сибири[121] закончила. Это приравнивалось к Смольному институту благородных девиц, господин профессор! Пепиньеркой[122], знаете ли, была… Ну, это все задолго до революции, само собой. Революцию она в Иркутске застала, бои семнадцатого и восемнадцатого годов тоже пережила. Замуж вышла – за порядочного, как говаривали, человека. Правда, «порядочный человек» позже всю свою утробу гнилую показал – впрочем, не о нем речь!

В голосе Ханжикова при воспоминании о сестре звучала теплота.

За разговорами время бежало незаметно. Берг, увлекшись беседой с Ханжиковым, спохватился лишь тогда, когда Андрей напомнил ему, что все они покинули гостиницу без завтрака.

Берг извлек из кармана полученную накануне пачечку талонов на обед, показал ее Ханжикову:

– Просветите, Михаил: это только в нашей гостинице действительно? Неужто нам возвращаться туда нужно?

– Необязательно, профессор. В принципе, талоны действительны в любом продпункте Читы. Правда, – Ханжиков замялся. – Правда, в гостинице кормят получше. Иностранцы там живут, и вообще… Господи, вы же тоже иностранцы! Стало быть, имеете право посетить коммерческий ресторан и покушать там. Вот, пожалуйста, ресторация «Самсонъ»!

– Погодите, Михаил! Что означает – «имеете право»? А читинцы, выходит, такого права не имеют? И вы не имеете?

– Не все так грустно, профессор! И я могу в коммерческое заведение зайти и прочие читинцы. Только за тарелку борща в ресторации сразу десяток талонов отрежут, а золотом рассчитываться право имеют только иностранцы. Прочие звонкую монету в нашей республике обязаны в казну сдавать. Так что идите, господа, в «Самсонъ», а я тут погуляю! Без обид, право!

– Ну, вот что, Михаил! – решительно заявил Берг. – И слышать ничего не желаю! Либо идем в ресторан все вместе, либо вы оставляете нас голодными.

– Правильно! – поддержал Андрей. – А то не по-русски как-то получается: одни едят, а другие глядят! Пойдемте, Михаил!

Но тот продолжал упорствовать.

– Позвольте угадать, – заговорил Берг. – Вы не желаете, чтобы кто-то из ваших товарищей увидел вас с иностранцами в коммерческом ресторане. Верно?

– Не без этого, – улыбнулся Ханжиков. – Признаться, меня на собраниях и так «чешут и в хвост и в гриву»: мать в церковь ходила, отец в ВКП(б) упорно не вступал… Померли давно мои родители – а до сей поры мне их поминают! И про деда, который в прежние времена паровую мельницу имел… А я, выходит, у мировой буржуазии в нахлебниках подъедаюсь! Увольте, господа! Пожалейте, если уж на то пошло! Дозвольте на улице погулять!

Что и говорить, поздний завтрак путешественников оказался скомканным.

* * *

После посещения «Самсона» компания как-то естественно распалась на несколько групп: Безухий и Линь пожелали заглянуть к соотечественникам в китайскую слободку, Андрей и Масао увидели афишу циркового представления и не захотели упустить возможность побывать на решающем турнире греко-римской борьбы. Медников разглядел через витринное стекло коммерческого кафе «Версаль» сражающихся старичков-шахматистов и категорически отказался идти на запланированную экскурсию в типографию. И в результате Агасфер и Ханжиков побрели к гостинице в одиночестве.

– Простите за бестактность, господин Берг: а что случилось с вашей рукой? – вдруг поинтересовался Михаил.

– Я потерял руку примерно в вашем возрасте, Михаил. Вам ведь чуть больше двадцати, не так ли?

– На войне? На дуэли? Еще раз простите – можете не отвечать, профессор…

– Это была дуэль, Михаил. Предвосхищая ваш следующий вопрос, отвечу сразу: не из-за женщины. И не по поводу нанесенного оскорбления. Я спасал друга, и заодно встал на защиту интересов отечества. По идее, отечество надо было упомянуть первой строчкой, но в тот момент, признаться, я думал только о друге.

– И вы его спасли? Потрясающе…

– Друг был спасен, а вот невесту я тогда потерял, – невесело усмехнулся Берг. – А заодно потерял и отечество: оно не поняло моих благих и благородных устремлений и объявило на меня охоту.

– Но со временем все прояснилось, я надеюсь?

– Прояснилось, Михаил. Только времени прошло слишком много. Так много, что поправить ничего уже было нельзя… Так бывает, Михаил! Давайте поговорим лучше о вас, молодой человек. Мне показалось, что вы в этой жизни не слишком счастливы. Или я ошибаюсь?

– Отчего вы так решили, профессор? Я молод, у меня есть ориентир в жизни. Мои родственники живы и здоровы. Товарищи выбрали меня командиром взвода. Вот закончим воевать с бароном Унгерном – напишу рапорт, попрошусь на курсы командиров РККА в Москву. Биография и происхождение у меня самые что ни есть пролетарские. Так что вернусь в Забайкалье командиром полка, не меньше…

– А как же море? – усмехнулся Агасфер. – Ну, якорь на руке можно считать издержкой юношеского максимализма. Но для чего вы ездили в Петербург? Для чего пошли в гардемарины? Или революция вашу мечту перечеркнула, все собой заслонила?

– А вы язва, профессор, – покрутил головой Ханжиков. – По самому больному бьете… Не получилась у меня любви с морем, господин Берг! И революция тут не при чем… Хотите, расскажу?

* * *

Я ведь, господин профессор, человек наблюдательный. И заметил, что когда вам про сестрицу Машеньку рассказывал, вы несколько раз удивленно брови поднимали. Да, все правильно, господин Берг: Девичий институт был закрытым привилегированным дворянским учебным заведением. Да, наряду с дворянками, дочерями высших чиновников туда принимались девочки из семей священников, купцов и промышленников. Но дочь работяги-железнодорожника – это было слишком! Отец у меня хоть и машинистом в депо всю жизнь работал, но по рабочей мерке – белой костью был, элитой! – а все одно не было хода Машеньке в Девичий институт!

Богатей в то время в Иркутске жил, Иван Степанович Хаминов[123], потомственный почетный гражданин, тайный советник, городским головой Иркутска неоднократно избирался. На его пожертвования содержались две женские гимназии, приюты для девочек, училище для мальчиков, приют для слепых детей, несколько воскресных школ. Одних стипендий его имени в Иркутске насчитывалось, если не ошибаюсь, около десятка… И вот пересеклись наши судьбы, господин Берг: каталась его супруга на Масленицу с внуками, лошади чего-то испугались и понесли. Лошадки-то у купцов-первогильдейников какие были? Звери! Молнии! Конюхи лишний раз подходить опасались… Вот и понесли – а мой отец гулял в публичном саду с матушкой – и кинулся наперерез, на удилах повис, остановил. Двух пальцев, правда, лишился: кони-то свирепые, как говорил, были. Напрочь пальцы отгрызли!

Купец его в больнице нашел, ночью уже. Поклялся на образах, что не оставит своими заботами все наше семейство до конца дней. Дом для нас купил просторный. Акции какие-то на имя отца оформил. На всякий праздник к нам заезжал, все пытал – в чем нужда? Отец с матушкой уже боялись и заикаться о чем-либо, все исполнялось мгновенно! Только благодарили – все, мол, у нас есть! Тогда Хаминов за нас, за детей взялся. У Маши что-то, как мне рассказывали, по-французски спросил – а она ни в зуб ногой, как говорится. Хаминов брови нахмурил: почему девица дома? Отчего не учится? Батюшка ему объясняет: с нашим происхождением только в фельдшерицы идти, а дочка, мол, крови не выносит. Хаминов постановил: в Девичий институт! Директриса института не хотела было Машу принимать – он только брови сдвинул, и все решилось.

Через время, когда я подрос, у Хаминова и до меня руки дошли. Через него я в гимназии именную стипендию получал, и в техническое училище он меня благословил… Про гардемаринские классы только заикнулся – он приказал отцу везти меня в Санкт-Петербург, письмо в Сенат кому-то написал… В гардемаринский класс, я потом узнал, только детей морских офицеров брали. Но Хаминов такой благотворительный взнос в Питере отправил, что у гардемаринов классный устав, по-моему, переписали…

На сказку похоже, не правда ли, господин профессор? Что пожелаешь, то исполняется. Только нам с Машенькой эта сказочка часто слезами оборачивалась. Дети по природе своей злы. Вот нам с сестренкой и доставалось – ей от подруг-институток, мне от мальчишек-одноклассников.

А уж в Питере, от кадетов-гардемаринов как мне доставалось! Сейчас-то я их понимаю: все как один – сыновья героически погибших морских офицеров, прославленных капитанов русского военного флота. И сын здравствующего железнодорожного машиниста… Бойкоты мне объявляли почти постоянно, темные устраивали, петиции подписывали с требованием убрать. Будь я повзрослее тогда – сам бы не пошел в эти классы. Или написал бы рапорт с просьбой о переводе в менее престижную морскую школу. В общем, как революция грянула – все морское начальство разбежалось. А меня до занятий курсанты просто не допустили – живой цепью у дверей школы на Галерной улице встали. Списали меня на берег – и Хаминов уже не помог. Да старенький он уже к тому времени был, болел сильно. Не до меценатства стало…

Я Ивана Степановича и позже не раз вспоминал. До революции – чего уж греха таить! – очень уж хотел с помощью его миллионов из пролетарских оков в мелкую буржуазию вылезти. Не получилось: пролетариат мертвой хваткой меня держал! После победы революции другие приоритеты появились – а меня, представьте, опять сомнительным происхождением шпынять начали!

И смех и грех, право! Я в 1919 году из Питера в Иркутск вернулся, в железнодорожные мастерские пошел работать. Механиком – а когда в большевистскую партию заявление написал, свои же, деповские туда меня не допустили! Да, говорили, отец у тебя наш вроде, железнодорожник, но привилегированный! Лучшие, всегда только новенькие паровозы получал, по особому графику работал. Акции буржуйские имел. Хаминовским вниманием меня попрекнули. В общем, поругался я с товарищами и ушел из депо, в рабочую дружину записался.

А в Иркутске в ту пору остановка сложная была, господин профессор. К концу 1919 года колчаковское правительство сохранило власть только вдоль линии железной дороги, да и то лишь с помощью интервентов. Большевики готовили вооруженные восстания на крупнейших станциях магистрали. Кинули клич – и партизанские отряды стали подходить к Зиме, Черемхову, Иркутску…

Эсеры с меньшевиками восстание начали готовить против Колчака. Сибирский комитет партии к этому времени тоже решил участвовать в восстании. В январе в Иркутске власть Колчака была свергнута. Официально считалось, что она перешла к Политцентру, но фактически сила была у большевиков. Интервенты не решились дальше поддерживать Колчака, и он был арестован на станции Иркутск – слыхали, наверное, господин профессор? Арестовали адмирала и расстреляли.

Я за месяц боев в дружине настоящим партизаном стал. В бою с каппелевцами участие принимал. Они к Иркутску рвались, но под руководством коммунистов город в крепость превратился. Люди окопы рыли, проволочные заграждения тянули, в домах пулеметные гнезда устанавливали.

А там и авангард 5-й Красной армии в тыл каппелевцам ударил. Те в обход Иркутска, к Чите рванули. В городе советская власть установилась… А я, господин профессор, в мастерские так и не вернулся. Лучше мне в партизанах, проще! Тут все понятно – где друг, где враг. А нынче, говорят, партизанские отряды будут в армейские части формировать. И командарм уже приехал – видали, поди, в правительстве товарища Блюхера? Герой Перекопа!

* * *

– Видать-то видел, – отозвался Берг. – Но поговорить не удалось: наверное, нынче встретимся, у президента Краснощекова.

– А я, как узнал, что охрана для иностранной экспедиции требуется, сразу вызвался, – сообщил Ханжиков. – Правда, думал, что миссию какую-нибудь буржуйскую охранять требуется. Золотопогонников недобитых – а вы, господин профессор, люди совсем даже простые. По совести, на иностранцев даже не похожи, ей-ей! Ну, не считая китайцев, конечно!

– Ну, что ж… Я тоже рад знакомству, – Берг протянул собеседнику руку. – Тоже, признаться, русских революционеров несколько иначе себе представлял. А вы, Михаил, стало быть, наукой интересуетесь, раз в экспедицию попросились?

Ханжиков бросил на Берга быстрый взгляд, словно сомневаясь – говорить или нет? Потом все же решился:

– Если честно, профессор, то не в науке дело. В Залари хочу с вами попасть – там сестренка моя живет – я вам по нее рассказывал! Сколько не виделись! Мы с ней дружны были, пока я в Петербург не уехал. Вы же непременно в Залари собираетесь, господин Берг?

– Непременно, Михаил, – успокоил его Агасфер. – Непременно, если правительство ДВР план работы моей экспедиции нынче на заседании утвердит в полном объеме…

* * *

После того как Берг на заседании правительства изложил цели, задачи и маршрут своей экспедиции, профессора попросили подождать решения в коридоре. И у Краснощекова с министрами состоялся весьма трудный разговор.

Дошло до того, что заместитель правительства Никитин предложил поставить вопрос об экспедиции на голосование: давать невесть откуда свалившейся им на голову команде «непонятных и подозрительных» личностей разрешение на производство сейсмической разведки или выслать их всех к чертовой матери из республики? А может, и арестовать на всякий случай?

Сам Никитин своих аргументов не скрывал: раз их привез и горячо рекомендует американский генерал – дело тут нечисто!

– Чем они в наших тылах заниматься будут?! – рубил ладонью по столу президиума Никитин. – Ясное дело: разведку по заданию американцев производить будут! Вот ты утверждаешь, Абрам, что этот безрукий профессор и его прихвостни могут, помимо прочего, заняться для нас поиском полезных ископаемых. Вот в это я верю – но в чью пользу искать станут? Будут шарить по Забайкалью, вынюхивать, где какое месторождение. А ежели найдут – сразу своим заморским хозяевам «стуканут»!

– Сводки читать внимательнее надо, товарищ Никитин: американцы в Приморье уже чемоданы пакуют. Ты им надоел со своей бдительностью! – пробовал обратить разговор в шутку Краснощеков.

Но не вышло.

– Ты тут политическую анархию не разводи, господин президент! – начал выходить из себя Никитин. – Американцы уйдут, японцы останутся! Безрукий-то профессор где в основном работал? А? Он сам признался: в Японии! А раз так – я полагаю, товарищи, что это японские шпионы! Вспомните, товарищи: не так давно нас посещала американская миссия от Госдепартамента и военного министерства Североамериканских Соединенных штатов. Приехали наблюдатели к нам, ежели не ошибаюсь, в первой половине апреля. Спрашивается: для чего заокеанские знакомцы товарища Краснощекова – помощник военного атташе Девис и торговый атташе Эббот к нам приезжали? Отвечаю: для сбора информации о военном, политическом и экономическом положении нашей родной республики! Вынюхивали тут долго, и только недавно наконец-то съехали. А куда съехали, я вас спрошу, товарищи? Прямиком в Японию, как мне доложили! С докладом японскому микадо, надо думать!

– По-моему, ты сам несколько в сторону съехал, товарищ Никитин, – миролюбиво отозвался президент. – Во-первых, я никого из них раньше не знал и моими знакомцами их называть не надо! А во-вторых, они приезжали в наших же интересах! Все их доклады в Вашингтон шли через нашу радиостанцию. И ты, товарищ Никитин, эти донесения читал и должен помнить! Они писали о разгроме банд Унгерна, о спокойной обстановке в нашей республике, об улучшении условий для международной торговли. Они назвали лживыми газетные публикации о беспорядках в ДВР. Они сообщали о хороших видах на нынешний урожай в Забайкалье, о благоприятных возможностях для американского бизнеса. Разве не так, товарищ Никитин?

– Допустим… Но сие могло для отвода глаз быть писано!

– Пусть даже для отвода, экий ты! Но при чем тут нынешняя экспедиция господина Берга?

– Одна шайка! – снова рубанул по столу рукой Никитин. – Кто их звал?! Вот ты говоришь, Абрам, что нашей республике эти исследования не будут стоить ни копейки. А с чего бы такая доброта, я тебя спрошу, товарищ? Очень и очень подозрительно! Я лично уверен, что им чего-то другого в Забайкалье надо! Скажи-ка, какие добрые! Оборудование свое привезли, даже кормежку – тоже свою. С чего бы, спрашивается, буржуи на нас деньги тратили? Кстати говоря, не такая уж это и благотворительность, господин президент! А взвод охраны ихней кто кормить должен? Двенадцать штыков для охраны этой научной шайки у нашей республики изъято! А заварушка в Чите случись какая – кто защищать город будет?

– Перестань, товарищ Никитин! – поморщился Краснощеков. – Если банда какая на город и налетит – неужели без дюжины бойцов не отобьемся? Как вы считаете, товарищ Блюхер? Да вы сидите, сидите, Василий Константинович!

Но тот все же встал, одернул гимнастерку:

– Я не совсем понимаю суть вопроса, товарищ президент. Вас интересует мое мнение об этой экспедиции? Или чисто военный вопрос – обойдемся мы, в случае чего, без десятка бойцов или нет?

– Без двенадцати, – напомнил Никифоров.

– Извините, товарищ Никитин! – скривив губы, бросил через плечо Блюхер. – Моих бойцов в состав охраны выделено десять штыков. Двое – не мои.

– То есть как – не ваши? – удивился Краснощеков. – А чьи же?

– А это у товарища Знаменского поинтересоваться надо бы, – Блюхер бросил хмурый взгляд на главу Министерства внутренних дел и сел на место, обеими руками пригладив волосы.

Краснощеков перевел взгляд на Знаменского, но тот отвел глаза.

Откашлявшись, Никитин попытался уклониться от ответа:

– Я предпочел бы обсудить этот вопрос позднее, товарищ Краснощеков. Лично с вами. Да и какая, в сущности, разница – десять бойцов или двенадцать… Это было мое распоря… Моя просьба, вернее.

Краснощекову стало все ясно: товарищем[124] министра внутренних дел республики был начальник Главного политического управления правительства ДВР, он же полномочный представитель ВЧК-ОГПУ на Дальнем Востоке Бельский.

– Значит, за моей спиной решили дополнительный присмотр учредить за учеными, которые на свой страх и риск, не требуя никакой оплаты, рискуя жизнью, приехали нам помогать? Прелестно… А где же сам товарищ Бельский, кстати говоря?

– У него какие-то срочные дела. Просил извинить, – поспешно заметил Знаменский.

– Понятно. Что ж, товарищи, если возражений по существу больше ни у кого нет, будем считать вопрос закрытым: послезавтра экспедиция профессора Берга выходит на маршрут. Все свободны, товарищи…

В зале заседаний загремели стулья. Люди, доставая на ходу папиросы, направились к выходу.

– Товарищ Знаменский, срочно разыщите Бельского, – повысил голос Краснощеков. – И попросите его зайти ко мне. Занят он, поглядите-ка! Безотлагательно чтобы зашел! У президента, знаете ли, тоже дел много…

Через десять минут в кабинете президента появился Бельский.

– Вызывали, товарищ президент?

– Слушайте, товарищ Бельский, я понимаю и принимаю все ваши высокие полномочия. Но, по-моему, это все-таки чересчур: учреждать тайный присмотр за иностранными официальными лицами, которые являются к тому же моими личными гостями. Вам так не кажется?

– Нет, не кажется, товарищ президент, – спокойно ответствовал Бельский. – Ваши личные, как вы их именуете, гости, вам совершенно ранее не знакомы. Вы бы мне спасибо сказали за бдительность, товарищ президент.

– За что же именно, позвольте осведомиться?

– За то, что вас оберегаю, Александр Михайлович! Сразу скажу: мои люди сегодня провели негласный осмотр помещения, занимаемого иностранцами, – пока те бродили по Чите и знакомились с местными достопримечательностями. Мои люди незаметно проникли в номер и поинтересовались второстепенными, так сказать, документами…

– Обыскали их номера в гостинице? Прелестно. И что же? Обнаружили что-нибудь криминальное?

– Успокойтесь, господин президент: все бумаги иностранцев в полном порядке. Настолько в полном, что само по себя вызывает, знаете ли, сомнения… Паспорта, дипломы, фотографии, старые письма, научные публикации, вырезки из газет и журналов, отзывы… Как будто специально приготовились.

– К чему приготовились?

– К подобной проверке, товарищ президент.

Вскочив, Краснощеков пробежался по кабинету, остановился напротив Бельского.

– Так. Все, стало быть, по вашей линии в порядке… Что теперь?

– Ничего! – развел руками Бельский, не спеша поднимаясь из кресла. – То, что в состав отряда охраны я включил двух своих людей, никоим образом ваших профессоров не обеспокоит. Даже командир взвода охраны ничего о моих особистах не знает: набирали-то взвод, как говорится, с бору по сосенке… А лишние глаза, знаете ли, не помешают. Да и стрелять мои люди умеют – а места, куда поедут ваши исследователи, ой какие опасные…

Глава двадцать первая

Цепенюк находит компаньона

(Чита, 1920 год)

Несколько дней после убийства старого товарища Цепенюк провел в мучительных размышлениях. Сожалений за сделанное у него, разумеется, не было. Не давали покоя вопросы: что теперь делать с кладом? Не найдет ли кто его – в снегу остался санный след, умный человек сложит два и два, сопоставит стоянку золотого эшелона и исчезновение ящиков…

Ехать в Тайтурку одному смысла не было: тяжеленные ящики на себе не унесешь! Это тебе не тряпица с десятком золотых монет, засунутая бережливой старухой под стреху сарая… И куда переносить золото? Конечно, можно было рассматривать Холмушинские пещеры как личный банк или, говоря языком коммунальных квартир, нычку, денежную заначку. Понадобились деньги – сгонял в Тайтурку, нагреб карманы презренным металлом – и ступай тратить в свое удовольствие! Потратил – снова в заначку ныряй… При всей легкости такого решения Цепенюка оно категорически не устраивало. Оно означало провести остаток жизни в шаговой доступности от золота, быть привязанным к кладу. Такая «привязанность» таила в себе и обременительность, и непреходящую опасность.

Немалую опасность таила жизнь по чужим документам. Причем жизнь в Иркутске, куда судьба привела тысячи офицеров Белого движения, в том числе сотни «пассажиров» литерных поездов Колчака. Цепенюка могли опознать в любой момент – даже не желая ему зла! А опознание стало бы финишем всей его жизни: наверняка всплыл бы не только сам факт похищения золота, но и убийство чешских легионеров в вагоне, расстрел двух десятков солдат в пещере, нож в грудь есаулу Потылицыну…

Самым оптимальным было найти тропинку за кордон, организовать переправку украденного золота и немедленный уход из России.

Но для этого нужны были компаньоны. Не только надежные, но непременно со знанием местных условий и обстановки на границе, со связями. Но где их найти? Спешить с поиском таких компаньонов было, разумеется, нельзя. Но и тянуть с поиском, рискуя ежедневным разоблачением, было смертельно опасным.

Отросшую за время тюремного заключения и болезни клочковатую бороду Цепенюк сбрил сразу после выписки. Впрочем, сбрив, он тут же пожалел о скоропалительном решении, когда сходил в тифозный барак за спрятанными там чекистской кожанкой и документами. Мандат умершего чекиста из Читы был украшен мутноватой фотографией старшего уполномоченного судебно-следственного отдела МВД Дальневосточной республики. Это был человек со щегольскими усиками и тонкой, затейливо подбритой бородкой. Цепенюк выругался: ничего не поделаешь, придется снова отращивать, чтобы хоть немного соответствовать образу. А это время, опять время!

Худо было с наличными деньгами. Сняв комнатку у местной рыночной торговки – та не посмела спросить с приезжего «комиссара» аванс, – Цепенюк с ее помощью смог немного разобраться в денежно-финансовой вакханалии, царившей за Байкалом. Как выяснилось, Центральное Московское правительство, «породив» т. н. буферную республику, разрешило ей выпуск собственных денежных знаков. Причем одновременно в ходу тут были разрешены и денежные знаки Верхнеудинского Правительства, и купюры из Приморья, и благовещенские бумажные деньги…

Повышенным спросом, как пояснила хозяйка квартиры, пользовались царские купюры. Но при этом золотыми и серебряными монетами можно было без оглядки расплачиваться только в коммерческих магазинах и заведениях Читы, Иркутска и Верхнеудинска. В остальном звонкая монета, включая сюда и медно-никелевую мелочь, подлежала добровольной сдаче в органы, а при попытке тайных расчетов – конфискации.

Продукты были в Иркутске самым дефицитным товаром. То, чем отоваривались талоны в железнодорожной столовой, едой можно было назвать с большой натяжкой. «Рыбкин» суп был жидок и отличался от тюремной баланды только меньшей степенью разбавленности. Правда, к нему обычно прилагался тонкий пластик черного хлеба – но разве это была еда?

«Обжорные» ряды местного рынка предлагали вареную картошку и жаренную черт-те на каком масле мелкую рыбешку – не считая пирожков с крайне подозрительной начинкой. Квартирная хозяйка категорически отказалась кормить постояльца, мотивируя это своей крайней нуждой и опасением нечаянно отравить страшного постояльца. Она же и подсказала Цепенюку место, где можно было за свои кровные получить нормальную еду – в нескольких коммерческих ресторанах.

Именно там, да еще в Иркутских ночных клубах и салонах, по утверждению квартирной хозяйки, собиралась порой «приличная публика» – коммерсанты и люди, имеющие обширные, в том числе даже международные связи в оккупированном японцами Харбине и даже в Шанхае. Именно такие люди сейчас Цепенюку и были нужны!

Однако идти в коммерческий ресторан в кожаном комиссарском обличье было делом не только рискованным, но и абсолютно бесперспективным в плане знакомств с нужными людьми.

Озарение, как это зачастую бывает, пришло к нему внезапно. В городе открылось множество частных ателье по пошиву дамского и мужского платья. И вот тут-то чекистское обличье можно было с успехом использовать!

Нахальства экс-есаулу Цепенюку было не занимать. Одевши «кожан» и перепоясав себя портупеей, он нанес визит частному портному, принимавшему заказы под вывеской: «Зельцер. Последние парижские моды и шляпы!».

С самым суровым выражением лица Цепенюк взмахнул перед лицом Зельцера своим страшным мандатом, и в приказном порядке потребовал предъявить все бумаги, имеющие отношение к частно-коммерческой деятельности. Он долго перебирал ворох бумажек, испепелил Зельцера пронизывающими взглядами, хмыкал и крутил головой. Разумеется, разрешение на частную деятельность он объявил оформленным неправильно, в патенте усмотрел подозрительную подчистку, каких-то бумаг у Зельцера не оказалось и вовсе. Криво улыбаясь, Цепенюк приказал перепуганному портному собираться, захватив с собой корзинку для белья, кружку с ложкой и сухой паек на три дня.

Пока портной трясущимися руками собирал вышеперечисленное, визитер шагал по мастерской взад и вперед. И явно заинтересовался парой мужских пиджаков, исчерканных мелком и висевших на манекенах. От Зельцера не укрылось и то, что страшный посетитель украдкой пощупал ткань и даже поинтересовался ее происхождением.

Зельцер, как и его папа, дедушка и прапрадедушка, был человеком умным. Отложив корзинку, он осторожно завел с «чекистом» разговор на мануфактурные темы и скоро преуспел в этом! Посетитель оказался вовсе не кровожаден и готов был предоставить портному – с учетом большого количества иждивенцев на его старой шее – неделю для исправления всех выявленных «недочетов». В общем, сговорились: корзинка временно отменяется, через неделю уполномоченный получает два костюма, а Зельцер – снисходительное прощение от «властей».

Надо ли говорить, что работа была выполнена в срок, а об оплате материала и трудов речи не было вовсе. Более того: при примерке пиджаков в жилетном кармашке одного из них обнаружилось две «катеньки» – на что посетитель только сурово погрозил Зельцеру пальцем, а тот закатил глаза и всем своим видом продемонстрировал полнейшую непричастность к появлению купюр…

Путь в коммерческие заведения был теперь открыт, однако Цепенюк понимал, что доверия без солидной рекомендации новый в коммерческих кругах человек не вызовет. Но как найти рекомендателей в Иркутске, где у него нет солидных знакомых? Конечно, иногда рекомендацию вполне могут заменить нахальство и пущенная в глаза пыль. Но полагаться на такое можно не всегда, и с изрядной долею оговорок. Поэтому Цепенюк приготовился терпеливо ждать удобного случая, или счастливого знака судьбы. В ожидании такого случая или знака судьбы он пристрастился к посещению толкучих рынков.

Помимо прочего, ему нравилось бродить в толпах людей, озабоченных поиском хлеба насущного, прицениваться к вещам, которые он вовсе не собирался покупать. На толкучках он без зазрения совести присваивал то, что могло ему пригодиться, – это было вовсе не трудно! Для «экса» – акта экспроприации, говоря языком эсеров, – требовалось несколько составляющих: нужная Цепенюку вещь, беззащитный или вовсе престарелый продавец и отсутствие вблизи настоящих чекистов и милиционеров.

Накануне своего первого «выхода в свет», то бишь в коммерческий ресторан, он, облачившись в кожаную униформу, посетил толкучий рынок. Побродив по нему с полчаса, он приметил старичка со слезящимися глазами, украдкой предлагавшего покупателям золотой хронометр с оригинальным брелоком. Взяв старика за воротник, Цепенюк громко начал призывать свидетелей явного нарушения правительственных указов. Толпа зевак мгновенно стала рассасываться, и очень скоро «чекист» остался без свидетелей. А присев якобы для того, чтобы почистить сапог, Цепенюк остался и без старичка, проворно юркнувшего в толпу. Убегая с толкучки мелкой тряской рысью, старичок вслух причитал: «Бог с ними, с часами! Ноги унес – и на том спасибо пророку Моисею!» Поглядев вслед старичку, «чекист» купил у спившегося театрального художника набор бородок и усов разных размеров и цветов, а закончил «выход в народ» конфискацией шикарного букета цветов.

«Эксы» были, конечно, делом рискованным: на толкучках постоянно проходили массовые облавы, во время которых милиция, особисты и красноармейцы «гребли» всех подряд. Арестованных сгоняли в обширные подвалы, и начиналась «фильтрация улова» с тотальной проверкой документов. Цепенюк пару раз попадал в такие облавы и, выведя для себя несложный «кодекс поведения», всякий раз отделывался легким испугом. Главным было: не иметь при себе оружия, не глядеть в глаза тем, кто тебя допрашивает и периодически замолкать, сводя глаза в кучку и пуская из угла рта ниточку слюну…

Вторым ценным приобретением Цепенюка во время посещения толкучего рынка была забавная и в то же время весьма многозначительная безделушка – мифический орден «Возрождение России». Это название есаул услыхал, продираясь сквозь толпу мешочников и спекулянтов.

– Я сорок лет коллекционирую награды и знаки отличия, молодой человек! – горячился представительный покупатель. – И смею вас уверить, что никогда в России не было такого ордена! Это просто подделка! Талантливая, но подделка!

– Вы просто не можете знать, уважаемый! – глухо бормотал оппонент, заросший бородой до самых глаз мужчина. – В добровольческих формированиях Белого движения изначально существовал железный принцип: награждение старыми царскими орденами за отличия в боях русских против русских невозможно!

Услыхав про Белое движение, Цепенюк изо всех сил заработал локтями, пробиваясь к таким любопытным собеседникам. Оказавшись прямо за ними, он сбавил темп и стал двигаться рядом, делая вид, что высматривает кого-то в толпе и что его совершенно не интересуют никакие разговоры.

– Но в гражданской войне, изволите ли видеть, как во всякой другой, тоже случались подвиги! Согласны, уважаемый? Стало быть, нужны какие-то знаки отличия. Стимул для воинов, если хотите! – горячился бородач.

– Так вы, молодой человек, – старик оглянулся и понизил голос. – Так вы, молодой человек, военный? Офицер?

– Это не имеет к теме нашей беседы ни малейшего отношения, – бородач тоже оглянулся, царапнул взглядом Цепенюка. – Ежели помните, я, находясь в несколько стесненных обстоятельствах, предложил вам, как специалисту и знатоку, приобрести сей орденок-с. Так как, Сергей Сергеевич? Берете?

– Повторяю, молодой человек: я такого орденка, как вы изволите говорить, не знаю-с! А золотой лом не покупаю: не мой профиль! Да и опасно по нынешним временам…

– Чего же голову полчаса морочите, уважаемый? – начал злиться мужичонка, останавливаясь и явно собираясь направиться в другую сторону.

Цепенюк загородил ему дорогу. Нынче он был одет в партикулярный костюм и широкополую мягкую шляпу. Прикоснувшись кончиками пальцев к полям шляпы, Цепенюк улыбнулся:

– Готов купить сей орденок, любезный! Покажите!

– Не понимаю, о чем вы говорите, – забормотал бородач, пытаясь нырнуть в толпу.

Цепенюк возвысил голос:

– Летом 1919 года ордена «Возрождение России» всех четырех степеней были изготовлены художником Ильиным – кстати говоря, автором сибирского герба. Ленты для сих орденских знаков изготавливались по заказу в Японии. Выполнены награды из драгоценных металлов, усыпаны драгоценными камнями. Высшая степень ордена представляла собой прямой золотой крест, на который накладывался крест меньшего размера, сделанный из малахита. Они так и не были вручены, – Цепенюк улыбнулся еще шире и поднял брови. – Ну-с, любезный, вы все еще думаете, что я чекист?

Собиравшийся нырнуть в толпу бородач, выслушав столь подробную информацию, замер. И в конце речи Цепенюка робко улыбнулся в ответ:

– Изволили приехать из Омска? С кем, простите, имею честь?

– С кем говорите, с тем и имеете, – весело ответил Цепенюк и подхватил бородача под руку. – Не проследовать ли нам в «Рюмочную», таинственный незнакомец? Там бы и поговорили спокойно – у вас нет возражений? Ну и чудесно!

Через полчаса он застрелил обросшего бородой беглого штабс-капитана Волокова на задах «Рюмочной», затащил его тело в кусты и отправился к себе на квартиру. Там он и рассмотрел свою добычу – стилизованную снежинку, в центре которой – сибирский герб с присоединенным к нему сверху гербом России. Между концами ордена виднелись изображения кедровых веток с шишками, а под ними – двух горностаев. В нижней части ордена можно было рассмотреть головы мамонтов[125].

* * *

В коммерческом ресторане «Лувр» Цепенюк, одетый в пиджачную пару от «мэтра Зельцера», потребовал у метрдотеля тихий покойный столик где-нибудь в уголке, сделал скромный заказ и мимоходом поинтересовался, посещают ли данную ресторацию серьезные деловые люди?

Мэтр сосредоточенно нахмурился, будто бы припоминая всех посетителей своего заведения, начиная от Ноя. И прежде чем ответить, поинтересовался: чем, собственно, изволит заниматься сам дорогой гость?

– Всем на свете и еще кое-чем, – улыбнулся углом рта Цепенюк, незаметно суя мэтру купюру. – Я, собственно, тут проездом, из Харбина…

– Понимаю-с! Я вас оч-чень хорошо понимаю, сударь, – поклонился мэтр, неуловимым жестом пряча купюру и не сводя глаз с дорогого хронометра, которым поигрывал посетитель. – Бывают иногда тут разные люди, сударь. Приличные, я имею в виду-с. Я укажу вам, ежели нынче кто появится…

– Да уж будьте столь великодушны, – пробормотал Цепенюк, незаметно поправляя приклеенную в соответствии с мандатом чекиста бородку.

Ближе к полуночи заведение начало наполняться народом. Кроме местных щеголей, одетых на манер Цепенюка, в зале были и военные с крупными кубиками на воротничках, и пышно одетые дамы, словно сошедшие со страниц довоенных календарей.

Несколько раз, испросив разрешения, к Цепенюку подсаживались некие молодые мордастые люди, скороговоркой предлагающие мануфактуру из Шанхая и даже «песочек» с приисков. Их Цепенюк молча игнорировал, и мордастые, поняв свою ошибку, столь же быстро исчезали.

Углом глаза Цепенюк заметил появление за несколькими столиками солидных седовласых (или крашеных?) людей, перебрасывающихся короткими фразами. Однако мэтр не подавал никаких знаков, и Цепенюк решил, что к нему пока просто присматриваются.

Ровно в полночь на небольшой возвышенности у оркестра появилась певица в «старорежимном» платье с глубоким декольте. Зазвучал старый романс, и Цепенюк с удивлением отметил, что хрипловатый голос певицы удивительно проникновенен и музыкален. Он подозвал мэтра и жестом попросил передать певице букет.

– Попросить мадам Луизу сесть за ваш столик? – деловито уточнил мэтр.

– Пожалуй, не сейчас, – пробормотал посетитель.

Мадам Луиза спела еще несколько романсов, то и дело вопросительно поглядывая на человека, приславшего букет, но Цепенюк больше на нее не глядел. В очередной раз щелкнув хронометром, он подумал, что сегодня, пожалуй, пора и «отступать». Везение – штука капризная. Нынче ему не повезло – зато в следующий раз он будет считаться в «Лувре» своим человеком. Он совсем было собрался сунуть под блюдечко «катеньку» и исчезнуть, как вдруг на соседнее кресло без спроса кто-то плюхнулся.

Не успел Цепенюк вопросительно поднять брови, дивясь нахальству незнакомца, как тот быстро заговорил:

– Бог мой, есаул Цепенюк, если меня не обманывают глаза! Вы ли это?

– Не имею чести, – пробормотал есаул, на всякий случай расстегивая пиджак, чтобы можно было быстрее выхватить револьвер.

– Да полно вам, есаул! – рассмеялся незнакомец. – Петр Евстигнеевич, если не ошибаюсь? Да, точно, Петр Евстигнеевич. Неужели не узнаете? Ну? Вспомните станцию Татарскую, страшную аварию, когда в наш эшелон врезался поезд с охраной – мы ведь с вами ехали в одном вагоне. Капитан Мржевецкий, к вашим услугам! Неужели не помните? А ведь это вы с другими офицерами, дай вам Бог всякого, извлекли меня из-под обломков и отнесли подальше от рвущихся снарядов. Ну, припоминаете? Меня из-за фамилии еще часто путали с личным телохранителем Колчака, капитаном Мержеевским, Петром Франциевичем! Тот – Мержеевский, а я Мржевецкий… Ну, вспомнили?

Цепенюк внимательно всматривался в лицо незнакомца, вслушивался в его слегка грассирующий голос: что-то припоминалось… Но признаваться он не спешил, неопределенно пожал плечами.

– Осторожничаете, есаул? – угадал Мржевецкий. – Не смею осуждать, не смею… А вместе с вами был еще один есаул… Как его звали-то? Господи, дай Бог памяти… Да, Потылицын! Правильно, Потылицын! Потом нас переформировали на ходу, и мы попали в разные эшелоны. Ну, вспомнили?

– Да, что-то такое было, – осторожно согласился Цепенюк, не снимая потной ладони с рукоятки револьвера. – Голос точно знакомый, а вот лицо, извините, господин капитан, не припоминается.

– Ну и бог с ним, с лицом, – капитан раскатился смехом-горошком. – Вы, кстати, есаул, тоже несколько изменились. И эта бородка – вы бы ее поправили, кстати говоря: чуть набок сползла.

– Спасибо…

– Свои люди! Ха-ха-ха! Значит, вам тоже удалось благополучно добраться до Иркутска и даже избежать большевистской чистки? Мои поздравления, есаул! Лицо, правда, сжелта слегка – болели? Впрочем, все это ерунда! А мне, знаете ли, нынче протелефонировали домой, доложили: объявился, мол, в «Лувре» человек с офицерской выправкой, но в одежде совершенного спекулянта – ха-ха-ха! Явно ищет полезные знакомства, мелочевку всякую попинывает. Мне и подумалось: а вдруг кто из «золотых знакомцев», а? Я тут близко обретаюсь – дай, думаю, погляжу! Захожу – точно, вы! Значит, все у вас хорошо, нормально пристроились, прижились тут, есаул? А где ваш Потылицын, кстати говоря?

– Ему не повезло, – не вдаваясь в подробности, буркнул Цепенюк.

– Ну, тогда мир его праху, как говорят! Кстати, есаул, а не выпить ли нам, как в старые добрые времена, а? Помянем товарищей, которым не повезло. И выпьем за Фортуну, которая благоволит к счастливчикам!

– Да я бы с удовольствием, капитан, но… – замялся Цепенюк.

– Наличных мало? Мало, признайтесь, мало! И не надо стесняться, свои люди! – Капитан обернулся, щелкнул пальцами, скомандовал подскочившему официанту. – А принеси-ка ты нам, братец, шустовского – только из старых запасов, не новодельного!

– Слушаюсь, Евгений Петрович! – склонился официант. – Дичь также смею рекомендовать – свежайшая! Еще утром голосила! Желаете – жареную, желаете – в пельмешках, по-сибирски…

– Тащи, братец! Все тащи! Одна нога здесь – другая там! – скомандовал капитан и повернулся к есаулу уже с серьезным лицом. – Я-то, есаул, здесь гол как сокол объявился: в Иннокентьевске сподобился пересесть в вагон адмирала. Ну, тут его сразу под жабры, как говорится, – и шлепнули после того, как проклятый генерал Жанен[126] сыудничал. А ближнее окружение, представьте, не тронули! Даже тех, у кого в багаже слиток-другой золотишка нашли. И меня, грешника, отпустили. Ну, я на всякий случай на дно залег – вдруг, думаю, «товарищи» спохватятся? Документы новые спроворить удалось, сейчас на легальном, можно сказать, положении! Жалко, конечно, что не сообразил вовремя золотишком поживиться – ну так что теперь! Ну, а вы, есаул?

Чокнулись поданным шустовским, выпили. Не успели закусить, как капитан Мржевецкий положил горячую ладонь на локоть Цепенюка.

– Ну, а вы, есаул, всегда были «хватом». Печенкою чую, – капитан понизил голос. – Печенкою чую – успели малость прихватить? Ну, признавайтесь!

– Да с чего вы взяли, капитан? Соскочил я с Потылицыным на каком-то полустанке, в солдатское переоделись, в деревне хотели отсидеться – поймали! В тюрьме у большевиков успел посидеть, да сподобился тифом заболеть. Выжил, как видите! Документики, правда, сумел раздобыть – а вот что дальше делать, просто не знаю!

– Есаул, зачем вы скрытничаете? Или, попросту, врете?

– Я бы попросил, господин капитан…

– Врете, врете! – махнул рукой Мржевецкий. – То есть про тюрьму и тиф наверняка правда! А вот золотишком разжиться, руку на отсечение даю, успели!

– Да с чего вы взяли?

– Логика, дорогой мой есаул! Есть такая наука – логика! С чего бы, спрашивается, вы с чужими документами да этаким франтом по ресторациям ходили? Рискованно ведь в вашем положении! Так что мнится мне, дорогой есаул, что золотишка из «николашкиных фондов» вы слегка «хапен зи гевезен». Очутились тут один – без друзей и знакомых. И теперь вы ищете серьезных людей, которые помогли бы вам то золотишко вложить в надежное дело. Или за кордон, в тот же Харбин, умыкнуть! Ну, угадал?

Цепенюк колебался: напор почти незнакомого человека был слишком велик.

– Вот что, дорогой Петр Евстигнеевич, – не отступал Мржевецкий. – Дело ваше, конечно. Не хотите – не признавайтесь. Не верите мне? Допьем сейчас коньячок и разбежимся. Ищите, есаул, себе помощников и дальше. И дай вам Бог, как говорится! Напоследок скажу одно: если бы золотишко было бы легко вывезти из совдеповский России – вы бы связей по «Луврам» не искали! А у меня эти связи есть, есаул! Хорошие, добротные связи! И здесь, в логове большевиков, и там, у япошек.

Мржевецкий разлил еще шустовского, прикоснулся краем своей рюмки к цепенюковской. Махнул свою и углубился в пельмешки с рябчиками – будто и не было серьезного разговора.

Цепенюк думал недолго: в конце концов, такая встреча была даром судьбы. Пусть только капитан докажет, что связями располагает – а информацию о золоте ему можно малыми порциями «скармливать». И, в случае чего, так же «пришить», как дурака-Потылицина. Или нынешнего знакомца, явно бывшего офицера.

– Ладно, капитан. Ваша взяла, – улыбнулся он. – С умными людьми трудно спорить – все наперед знают! Есть у меня маленько золотишка, Евгений Петрович! И я тому золоту один хозяин – раз Потылицын помер. Но извлечь его из тайника, где я вынужден был оставить сокровище, – очень и очень непросто!

– Другой разговор! – снова раскатился смехом Мржевецкий. – Много золотишка-то удалось «спроворить»? Не отвечайте пока! Я почему спрашиваю: если не очень много, так и помощники нам не нужны будут, вдвоем справимся!

– Сотня, капитан.

– Сотня чего? – не понял Мржевецкий.

– Даже не пудов, капитан! – рассмеялся Цепенюк, увидев враз поглупевшее от неожиданности лицо собеседника. – Сотня стандартных ящиков! Или сто два, если быть точным…

Тот перестал жевать, всмотрелся в лицо Цепенюка: не шутит ли? Да нет, не похоже…

– Сотня ящиков, – повторил тот. – Это около… трехсот пудов получается?!

– Так точно, капитан.

Помолчав, Мржевецкий помотал головой:

– Невероятно! Вы не пьяны, есаул, не выглядите сумасшедшим, и не предрасположены к мистификациям. Триста пудов… Невероятно! Извините, но не верю! Такое огромное количество – да как вам удалось?! И чехи ведь казну империи охраняли.

Цепенюк пожал плечами, без спроса налил себе еще рюмочку, выпил. Он не собирался рассказывать капитану подробности своих подвигов.

– Так мы с вами компаньоны, господин есаул? Делим всё пополам, фифти-фифти? Да нет, не получится пополам, – с сожалением констатировал Мржевецкий. – Тут без команды помощников не обойтись… Не спрашиваю точного места схрона – но хоть примерно обозначьте место тайника, есаул!

Цепенюк подумал:

– В двух-трех часах езды от Иркутска. На маленькой, забытой Богом станции. Простите, капитан, но подробнее пока не могу!

– Понятно, какие тут могут быть обиды… М-да, дела… Озадачили вы меня, есаул! В один присест такой сюрприз не осмыслишь! Ладно… Давайте пока отдадимся радостям жизни, а серьезные разговоры начнем завтра! Как я понимаю, от меня потребуются какие-то гарантии?

– Не без этого, капитан, – Цепенюк улыбнулся углом рта.

Глава двадцать вторая

Первые стычки

(Забайкалье, 1921 год)

Выехали из Читы, как и планировалось, с рассветом. Агасфер настоял на том, чтобы отправиться в путь даже раньше назначенного часа: он очень опасался повторения пышной церемонии встречи, напутственных речей и всяческих пожеланий. Против более раннего выезда был только сын: Андрей, как и всякий молодой человек, любил поспать подольше. Он начал было ныть, но отец быстро напомнил ему про оркестр на вокзале, церемонию встречи – кому и зачем понадобилась этакая помпа для встречи обыкновенной рабочей экспедиции? – и Андрей благоразумно смирился.

Несмотря на середину июня, в Чите и ее окрестностях было еще весьма прохладно, попахивало снегом – да он, собственно, еще держался на вершинах сопок, окружавших город.

По-хорошему, надо было бы отложить выезд экспедиции в поле еще на месяц-полтора, размышлял Берг, плотнее запахиваясь в рабочую куртку. Надо бы – однако время поджимало. Последние пароходы Американского экспедиционного корпуса на рейде Владивостока давным-давно усиленно дымили трубами, и генерал Грейвс должен был покинуть дальневосточные берега на одном из транспортов, отход которого был назначен на 20 июня[127]. Никто, кроме него, не поддерживал добрых личностных отношений с президентом «буферной» республики, и Осама-старший уверял, что если бы не Краснощеков[128], то непонятную экспедицию могли бы и вовсе не пустить в пределы ДВР. К тому же генерал серьезно помог экспедиции Агасфера в плане снабжения продуктами, взрывчаткой и даже навязывал экспедиции Агасфера легковой автомобиль, списанный с флота. От автомобиля удалось, слава богу, отбиться – это было бы совершенно ненужным шиком на дальневосточной земле. Кроме того, «привыкший» к американскому асфальту автомобиль вряд ли выдержал бы русское бездорожье.

Шагая рядом с одним из тарантасов, Агасфер то и дело оглядывал кортеж экспедиции, и без автомобиля получившийся весьма внушительным. Два тарантаса на резиновом ходу, телега с оборудованием и продуктами, еще одна телега со взрывчаткой, которую решено было везти от греха подальше отдельно. На двух повозках разместилось имущество охраны экспедиции – взвода вчерашних партизан. Что было в тех телегах – Агасфер мог только предполагать, однако к задку последней был прикреплен накрытый чехлом пулемет максим. Сам взвод гарцевал на конях, рассыпавшись по обе стороны каравана вольным маршем – за исключением трех назначенных командиром разведчиков, маячивших далеко впереди.

Держась здоровой рукой за боковину телеги, Агасфер с улыбкой поглядывал на своих товарищей – все, кроме него, пользовались моментом, чтобы еще немного подремать.

Поначалу, узнав о намерении военного министра республики Блюхера и самого президента Краснощекова выделить для охраны экспедиции целую дюжину вооруженных партизан, Агасфер запротестовал. Однако его быстро убедили, что охраны, учитывая здешнюю обстановку, может оказаться еще и маловато. В Забайкалье, на всем протяжении от Верхнеудинска[129] до Читы, еще вовсю пошаливали остаточные формирования покинувших Читу семеновцев, «беспартийные» банды и шайки хунхузов. Не стоило сбрасывать со счетов и беглых вояк из Дикой дивизии Унгерна, основные силы которого были окружены возле Гусиного озера, в двух пеших переходах южнее от столицы ДВР. Военные обещали не сегодня завтра разделаться с грозным «самодержцем пустыни» или вытеснить Азиатскую дивизию через Гоби в Тибет.

Тысячу верст от столицы Дальневосточной республики Читы до Иркутска Агасфер рассчитывал форсировать по железной дороге. Иркутск был поворотной точкой экспедиции: оттуда, в зависимости от военно-политического расклада, шанхайцы планировали либо сразу отправляться на Ургу[130], либо на северо-запад, вдоль Транссиба – до станции Тыреть.

Для подготовленных к путешествию по степному бездорожью тарантасах маршрут Иркутск – Урга никаких сложностей не представлял. Препятствием для этого броска могли послужить лишь изменения на унгерновском фронте. Оставив Ургу и отправившись в свой «Великий Северный поход», Азиатская дивизия была окружена частями Красной армии и партизанскими соединениями в районе Гусиного озера. Однако в штабе Блюхера не исключали возможности прорыва Унгерна – в таком случае малопредсказуемый барон мог отправиться обратно на юг.

На этот случай военные рекомендовали Бергу либо подождать окончательного разгрома Азиатской дивизии барона в Иркутске, либо, чтобы не тратить времени, обследовать местности к северу от этого города.

Маршрут экспедиции Берга было решено начать с «пробного сейсмологического» обследования. Агасфер решил продемонстрировать буровую установку и «сейсмическое» оборудование в полевых условиях. Он рассчитывал направиться на северо-восток от Читы, а на полпути, не доходя до Байкала, повернуть на юго-восток и снова выйти к Транссибу в районе станции Хилок. Президент Краснощеков обещал перебросить на эту станцию прибывшие в Читу теплушки и локомотив экспедиции.

На все расспросы о странном маршруте Агасфер заводил ставшую привычной ему «пластинку» о расположенных в толще земли тектонических плитах, и, кроме того, обещал произвести сейсморазведку с целью поиска полезных ископаемых для ДВР. И, надо заметить, так поднаторел в сейсмике и тектонике, что уже через несколько минут собеседники, ошеломленные количеством незнакомых слов и понятий, спешили перевести разговор на более привычные им темы.

Урга была первой точкой на южном маршруте экспедиции, где Агасфер рассчитывал найти следы золота Дикой дивизии Унгерна. Именно следы, а не само золото, которое, по утверждению найденного Агасфером в Шанхае дезертира Тимофея из 27-й конно-стрелковой дивизии Красной армии, было каким-то образом вытребовано у главного ламы комдивом Дягуром и отправлено в Читинский штаб Блюхера. Тимофей, по его утверждению, лично слышал от комдива про требование отделить некую часть от подлежащей обязательному оприходованию казны барона.

* * *

Краснощеков, заскочивший накануне поздно вечером попрощаться с профессором Бергом и пожелать шанхайцам удачи, не стал скрывать от «специалиста по тектонике», что только что выдержал настоящую схватку со своими министрами относительно самой экспедиции. Избегая подробностей, он, посмеиваясь, упомянул о нешуточной дискуссии, развернувшейся на заседании совета министров.

– Не хотите перед сном прогуляться, господин Берг? – предложил Краснощеков, выразительно оглядывая углы гостиничного номера и словно бы невзначай охлопывая углы свисающей почти до пола скатерти в гостиничном номере.

Агасфер умел понимать с полуслова и моментально сообразил, что глава республики просто-напросто страхуется от наверняка окружавших его соглядатаев. Он охотно согласился и перед выходом, не маскируясь, засунул под ремень маузер.

– От многих, господин президент, слыхал, что в Чите неспокойно, – улыбнулся Агасфер. – Особенно по вечерам…

– Вообще-то гостиница находится в правительственном квартале, а он под усиленной охраной, – заметил Краснощеков. – Впрочем, дело ваше!

Ему с первых минут знакомства понравился этот спокойный человек в возрасте, с располагающим к себе лицом и редкой улыбкой, освещавшей его лицо. Некоторое время шагали молча. Начал разговор глава ДНР:

– У вас и у вашего сына шведские паспорта, господин Берг. Однако сами вы говорите по-русски абсолютно без акцента. А вот выговор вашего сына несколько отличатся. В беседе он иногда делает малозаметные паузы, как бы подбирая нужное слово или определение, – заговорил Краснощеков. – Вы давно живете в Шанхае, профессор?

– А вы весьма наблюдательны, господин президент, – усмехнулся Агасфер. – По правде говоря, я русский, но покинул Россию в самом начале нынешнего века. А вот Андрей был увезен с родины совсем маленьким. Он учился в Англии и Италии – отсюда и не слишком большой русский словарный запас. Что же касается Шанхая… Да, я живу там достаточно давно.

– А… Ваша рука, простите за прямоту? Вы потеряли ее на войне?

– Ах, вот вы о чем, господин президент! Нет, моя военная карьера закончилась еще в 1874 году – так что перед вашими властями я чист!

– Вы знаете, профессор, я почему-то так и предполагал – насчет вашего русского происхождения. Улыбка у вас уж очень русская, открытая. Только… Только хочу вас предупредить, господин Берг, чтобы вы не очень откровенничали здесь насчет своего русского происхождения. Россия, знаете ли, за последний десяток лет сильно изменилась. Люди, увы, стали злы и подозрительны. Я бы даже рекомендовал вам добавить в обиход некоторый иностранный акцент…

– Однако вас народ принял, господин президент, несмотря на то, что вы пару десятков лет прожили в Америке. И не только приняли, но и доверили такой высокий пост.

– Посты и должности в нынешней России – понятие весьма условное, – вздохнул Краснощеков. – Условное, и порой быстро проходящее. Вот меня через месяц вызывают с докладом в Москву, и вполне может статься, что сюда я уже больше не вернусь.

– Пойдете на повышение? Вполне закономерно, – кивнул Берг. – Насколько я понимаю в экономике, за короткое время вы сумели создать в Забайкалье не номинальный «буфер», но и вполне успешную административно-территориальную единицу! Так что получите у московских властей более высокую должность, надо думать…

– Да, что-нибудь получу, – криво усмехнулся Краснощеков. – Вот только что? Как говаривали в местечке, где я родился, борода не сделает козла раввином. Так и у меня: пост успешного президента ДВР никоим образом не гарантирует в России долгой приязни. Знаете, господин Берг, когда мне предложили возглавить этот «буфер», то сразу предупредили, что Дальневосточная республика – это нечто очень временное. Я мог бы отказаться – хотя в большевистском правительстве это не принято. Но согласился… Знаете почему?

Краснощеков круто остановился и в упор поглядел на Агасфера:

– Еще год назад я был более наивен, чем нынче. И был, к сожалению, излишне уверен в себе. Полагал, что за пару-тройку лет мне удастся сделать из временного советского «буфера» нечто… Нечто вроде действующей модели для подражания. Не на митингах, не с маузером в руках, а на деле показать всему миру, что с русскими можно иметь дело. Мечтал: вот тогда, мол, Москва подумает: а не взять ли краснощековский опыт на отдельно взятой дальневосточной окраине страны за пример? Ну, пусть не сразу – расширить территорию «эксперимента», что ли…

Агасфер задумчиво покачал головой:

– С правительственными чиновниками спорить всегда трудно…

– Трудно? В Советской России это просто невозможно! Знаете, профессор, мой старый знакомый и даже друг Владимир Ленин лет этак двадцать назад заметил: нельзя жить в обществе и быть от него свободным[131]. И ведь это действительно так! Впрочем, наш диспут затягивается, господин Берг. Я, собственно, хотел поговорить с вами не о перспективах Дальневосточной республики, а о вашем ближайшем будущем.

– Вот как? – поднял брови Берг. – О нашем?

– Именно о вашем, профессор! Как я уже говорил, через месяц меня здесь не будет. И дело тут не только в докладе. Вызову в Москву предшествовали десятки, если не сотни жалоб и доносов на «сепаратистские настроения» Абрама Краснощека… Что вы так смотрите, господин Берг? Я – Абрам Моисеевич Краснощек и русский псевдоним принял по рекомендации партии. Не в этом дело, конечно… Что я хотел сказать-то? Ах да: советую внимательно следить за новостями из Читы, профессор! И ежели услышите о смене власти, постарайтесь, пожалуйста, держаться от столицы «буфера» подальше. Я бы даже сказал – подальше от всего Забайкалья.

– Но за такое короткое время я наверняка не успею закончить свои полевые изыскания, господин президент!

– О каких изысканиях можно говорить при смене власти, профессор? – поморщился тот. – Я снабдил вас серьезными мандатами, но если меня снимут и осудят, они превратятся в бесполезные бумажки! Вы понимаете, что я хочу сказать?

– Разумеется, господин президент. Спасибо вам – но… Неужели все так скверно?

– Всякое может случиться, – ушел от объяснений Краснощеков. – Позвольте на прощание один вопрос, господин профессор? Только, чур, уговор: попытайтесь ответить честно! Если начнете крутить и лукавить – я сразу это почувствую. Тогда лучше вообще не отвечать. О’кей?

– Давайте попробуем, – усмехнулся Агасфер.

– Скажите, профессор, за каким чертом вам вообще нужна эта экспедиция? Вы явно не принадлежите к числу обожателей новой власти в России, а в чистую науку я, простите, не верю. Тем более если ради нее надо рисковать жизнью: экспедиция будет работать в очень опасных местах! И дай Бог, чтобы с вами ничего не случилось… Так зачем, Берг?

– Мне почти шестьдесят пять лет, господин президент, – медленно начал Агасфер. – И всю вторую половину жизни я мечтал хоть ненадолго, напоследок, так сказать, вернуться в Россию. Вдохнуть запах родины, что ли… Походить босиком по траве… Увидеть, как встает над березовой рощей солнце… Другой такой возможности у меня, боюсь, уже не будет.

– Вы изрядный романтик, мистер Берг. Но вы действительно специалист по этой… как ее – тектонике с сейсмологией?

– Я неплохой специалист в самых разных областях, господин президент.

Некоторое время Краснощеков ожидал продолжения, но, поняв, что его не будет, кивнул головой и протянул Агасферу руку:

– Прощайте, мистер Берг. Еще раз повторю: скорее всего, мы с вами больше не увидимся. Я на двадцать лет моложе вас, и меня потянуло в Россию совсем по другим причинам, не столь романтическим, как ваша. Думаю, что я ошибся: плетью обуха не перешибить! И я искренне вам завидую: вы-то свою мечту исполните наверняка! Прощайте!

Круто повернувшись, Краснощеков быстро направился к Дому правительства. Чуть помедлив, Агасфер двинулся вслед, но гораздо медленнее. Ему хотелось обдумать, «прокрутить» в памяти весь свой довольно странный разговор с Краснощековым.

* * *

Дорога, по которой неспешно двигались тарантасы экспедиции, стала понемногу забираться вверх. Агасфер глянул на часы и подивился тому, как быстро бежит время: выехали в шестом часу утра, а сейчас почти одиннадцать. Спящие начали понемногу просыпаться, сбрасывать с себя тулупы и озираться по сторонам. Первым спрыгнул с тарантаса Медников. Бесцеремонно растолкав Андрея, он протянул ему флягу:

– Хватит дрыхнуть, молодой человек! Слей-ка мне, умыться хочу.

Тот что-то забормотал во сне и попробовал укрыться поплотнее, но Медников был неумолим. Пробормотав: «Ну, раз гора не хочет идти к Магомету…», он отвинтил крышку, просунул флягу внутрь «кокона» и наклонил ее.

Послышался придушенный вопль, и Андрей, всклоченный и с заспанными глазами, рывком выбрался из своего лежбища. Он заморгал глазами от яркого солнца, стоявшего почти в зените. Переведя негодующий взор на посмеивающегося Медникова, Андрей возмутился:

– Ну что у вас за шутки, дядя Евст…

Медников мгновенно отреагировал: хлопнув ладошкой по губам Андрея, он поучительно поправил:

– Не Евстратий, а Эжен. Можно и мсье Эжен. Ты что, хочешь, чтобы эти казачки-охранители убедились, что мы шпионы? Давай, поднимайся, Андрюха, помоги умыться! И вокруг для разнообразия погляди: разве в Шанхае ты такое увидишь? Смотри: горы на горизонте, а на них еще снег не растаял…

Безухий и Линь поднялись почти одновременно – сели в тарантасе и стали молча озираться. Вылез из сена в передней телеге и Масао – имея на время путешествия китайский паспорт, он настоял на том, чтобы сохранить для удобства имя, к которому нетрудно привыкнуть. Имя пришлось слегка видоизменить – младший Осама стал Масой.

Конники из взвода охраны, увидев, что члены экспедиции проснулись, стали мало-помалу приближаться к телегам. Особый интерес красноармейцев вызвала буровая установка. Охотно отвечая на вопросы, Берг жалел, что не хватило времени познакомиться с бойцами поближе, чтобы избежать настороженных взглядов людей, выполняющих не очень понятное для них задание.

Ничего, подумал Берг. Ничего: доберемся до первого привала, и у костра попробуем ближе сойтись.

Подъехал поближе и Михаил Ханжиков. На правах старого знакомца он поздоровался с Агасфером за руку. Спешился и зашагал рядом, похлопывая прутиком по зонтикам первой травы.

– Кстати, господин проф… то есть, товарищ Берг, простите великодушно! Какие планы у нас на сегодня и вообще? – поинтересовался он.

Агасфер достал из планшета карту-двухверстку, положил на край телеги и, придерживая локтем культи, показал карандашом:

– Мы сейчас вот здесь, верно? Думаю отойти от города еще версты на две, и опробовать наше оборудование. Хотя, строго говоря, тектонических разломов здесь в толще земли нет.

– Помощь моих хлопцев потребуется? – деловито осведомился командир.

– Пока не знаю. Давайте с вами как раз и посоветуемся, – Агасфер вытянул из планшета четвертинку бумаги. – Для наглядности я вам сейчас нарисую, товарищ Миша. В трех точках бурим скважины глубиной… В общем, не глубже двух саженей. Оставляем у каждой скважины человека с гранатой, а двумя верстами далее устанавливаем сейсмографы – приборы, регистрирующие колебания земли. Когда приборы будут установлены и включены, даем знак, и по этой команде люди бросают гранаты в скважины – с небольшим временным интервалом. Скажем, не менее минуты. Гранаты взрываются, приборы записывают колебания волн. Самописец на приборах записывает эту частоту. Вот, собственно, и все. Потом двигаемся дальше.

Командир сдвинул фуражку на самый затылок.

– А как насчет обеда, док? Когда обедать-то будем?

– Очень своевременно, – подал голос Эжен. – Тут такой воздух, господа, что я готов хоть сейчас встать на четвереньки и, за неимением прочего, жевать траву!

– Значит, принимается? Тогда у меня есть предложение, – обрадовался Ханжиков. – Пока мы до места нужного дойдем да землю взрывать будем – не менее двух часов пройдет, верно? А впереди у нас по маршруту речка обозначена. И рыба там водится! И таймень, и голец, и налим. Так что, проф, если не возражаете, я пару бойцов сразу туда отправлю, и они к нашему приходу шикарный обед всем сготовят! А консервы ваши побережем: дорога впереди длинная.

– Шикарный обед? – усомнился Агасфер. – Самое пекло будет, а рыбу, насколько я знаю, утром или вечером ловят. На зорьке.

– Ничего, док, с гранатой в любое время ловить можно! – усмехнулся командир.

Взлетев на коня, Ханжиков наметом помчался к группе своих бойцов, маячивших неподалеку. Ситуация длинных объяснений не потребовала, и вскоре группа разделилась. Трое поскакали обратно к тарантасам и телегам, а командир с остальными всадниками поехал вперед.

Подъехавшие помощники кивнули в знак приветствия, однако представляться не стали: чести много будет – перед иностранными буржуями раскланиваться. Тихо переговариваясь о чем-то своем, они, не торопясь, пристроились за последней подводой.

Через полчаса, окинув взглядом местность, Агасфер выбрал глазами широкую плоскую низину и скомандовал остановку. Поскольку здесь требовалась только буровая установка, остальные подводы были отправлены вперед.

Подняв треногу и закрепляя ее с помощью Андрея, Агасфер испытывал нечто вроде стыда перед красноармейцами, принимавшими все «священнодействия ученых сейсмологов» всерьез. И он, и прочие участники экспедиции прекрасно знали, что все эти буровые работы, взрывы и приборы для улавливания колебания волн – не более чем бутафория, отвлекающий маневр. Но раз уж без охраны никуда не денешься – пусть смотрят. Наверняка бойцов в контрразведке расспрашивать будет: что поделывали в поле господа «сейсмологи»?

Когда тренога была установлена и закреплена, Линь помог Андрею вынуть из специального ящика двигатель и присоединить его к механизму бура. В Шанхае, по настоянию Агасфера, было проведено несколько тренировок – чтобы все действия «сейсмологов» и помощников были отработанными и четкими.

Оставалось завести двигатель – а он, как назло, нипочем не хотел заводиться. Андрей и Линь вспотели, крутя по очереди изогнутую заводную ручку типа автомобильной. Единственное, чего они добились, было редкое короткое пофыркивание проклятого механизма.

Красноармейцы наблюдали за мучениями ученых с почтительного расстояния, и, когда взмокшие помощники в очередной раз остановились, вытирая лбы, посоветовали:

– А вы, господа ученые, командира бы нашего позвали. Он на флоте службу проходил. Может, он чему поспособствует…

За командиром был послан один из бойцов, и минут через двадцать Ханжиков спрыгнул с коня и смело направился к упрямому двигателю.

– А ну-ка, ну-ка, поглядим сейчас – чего ты заводиться не хочешь…

Он присел рядом на корточки, внимательно осмотрел механизм, осторожно трогая ручки и рычаги и бормоча себе под нос:

– Ага, ну, это магнето, понятно… Свеча зажигания на месте, провода целые. А это что? А, понижающий редуктор… Чудно…

Он заглянул в бачок для бензина и вдруг рассмеялся так, что повалился на землю:

– Эй, проф, тут можно было до скончания века крутить ручку! Бак для топлива сухой! Бензин-то хоть взяли с собой?

Агасфер кинулся к подводе, выудил из вещей плотно завернутый бачок. Протянул Ханжикову, он сокрушенно покачал головой:

– Понимаете, Михаил, с нами должен был ехать механик. Но в последний момент отказался, испугался. Он мне раз пять все объяснил, я даже пометки себе сделал – последовательность действий, так сказать. Стыд и срам, конечно, – докторскую степень имею, а бензиновый двигатель завести не смог, – он повернулся к сыну. – А ты куда смотрел? Ездить на отцовой машине – первый! А тут бензин не догадался проверить…

– Ладно, не ругайтесь, – миролюбиво успокоил Михаил. – Давайте бачок сюда.

Залив бензин, он что-то подкрутил в двигателе, взялся за заводную ручку – и механизм сразу весело затарахтел.

– Ну, вот и вся хитрость, – подмигнул Михаил. – Только сразу под нагрузку ставить не надо – пусть двигатель прогреется… И, как раньше говаривали, Господи, благослови!

Он решительно дернул рычаг подключения понижающего редуктора, и бур установки начал крутиться.

– А опускать бур вниз умеете, док? Ладно-ладно, не пробуйте. Я сейчас вам покажу. А ты, парень, лопату бери, вывернутую землю в сторону отгребай, чтобы при вытаскивании бура не сыпалась обратно в яму… Придется вам, док, меня в состав экспедиции включать и жалованье платить, – он снова подмигнул.

– С превеликим удовольствием! – откликнулся Агасфер. – А ваше начальство не заругает?

– Шучу я, док, – с долей сожаления сплюнул Ханжиков. – В Красной армии «подкалымки» не в почете.

Когда бур на три четверти ушел в землю, Михаил показал – как его надо вынимать, чтобы «выкрученная» земля не засыпала скважину.

– Ну, поехали теперь, показывайте – где следующую дыру вертеть. На сей раз сами будете все делать, профессор, но под моим чутким руководством!

Пробурив три скважины, оставили у каждой по человеку с гранатой и отъехали версты за полторы, где ожидала основная группа. Там Агасфер вынул из ящичков сейсмографы, велел Линю и Андрею для каждого выровнять лопатой ровную площадку – чтобы ни травинки, ни камешка. Установив приборы, завел каждый на манер граммофона и включил – из узких щелочек полезла узкая лента, на которой несколько самописцев вели тонкие ровные линии.

– Ну, теперь с Богом, как говорится! – Агасфер вытащил ракетницу и выстрелил в небо.

Через несколько мгновений из скважин полетела земля, чуть позже донеслись глухие звуки разрывов. А мгновением раньше самописцы дрогнули, и вместо прямых линий начали вычерчивать на лентах какие-то зигзаги.

– Вот это и есть запись колебаний земной поверхности, – объяснил Агасфер столпившимся вокруг красноармейцам, отрывая куски ленты и ставя там какие-то пометки.

Красноармейцы разочарованно переглянулись:

– А как же он золото показывает, твой прибор, господин-товарищ? Или, к примеру, медь, уголь?

– На этой равнине под землей вряд ли что из полезных ископаемых отыщем, товарищи. Искать их нужно на месте стыков тектонических подземных плит или разломов. Это у нас был пробный замер, – пояснил Агасфер. – Подземные кладовые есть там, где сам рельеф местности другой. И то прибор не сразу покажет – где и что под землей прячется. Вот эти ленты в лаборатории специальные отдавать надо – там только скажут…

Бойцы едва не разом разочарованно разогнулись, дружно сплюнули.

– А у нас в деревне дедок древний воду под землей без всяких приборов ваших искал. Лозой! – похвалился один из бойцов. – Да так ловко! Держит перед собой тонкую рогульку и идет себе помаленьку. Где концы рогульки шевельнутся – там и вода! Стало быть, колодец копать можно…

– Ну, это совсем другая методика поиска, – пожал плечами Агасфер. – Хотя тоже верная… Товарищ командир, а что у нас с обедом-то?

Ханжиков глянул в бинокль, тут же передал его Бергу:

– А во-он видите? Дымок от костерка. Там и обед нас дожидается. Двигаемся дальше, что ли? Еремеев, Довгань, Семечко – в круговой дозор! После обеда вас сменят…

Смешавшись, группа «ученых» и красноармейцев поспешно направились к берегу небольшой речушки. Сбежав с небольшого обрыва, встретились с кашеварами. Андрей разочарованно оглянулся, заметил под листьями лопуха с десяток блестящих рыбьих спин и плавников.

– Так она ж сырая еще…

Кашевары пояснили:

– То – про запас, господин ученый: от гранаты их много всплыло, рыбов-то. А готовая рыбка на костре, вон она.

Приглядевшись, путники заметили разложенные на костре десятка два обмазанных глиной закопченных тушек. Из трещин в подсохшей глине с тихим свистом выбивались наружу тонкие струйки ароматного пара.

– Вот и обед! – с едва скрываемой гордостью один из кашеваров выкатил палкой из жарких углей закопченный комок, предупредил:

– В руки не бери пока, паря: горячий – страсть!

Нетерпеливый Андрей все же взял камень и ударил по глиняному комку – тот моментально развалился, показал розовое ароматное мясо испеченной на костре рыбины.

– А я еще в каждую лаврушки положил, да травку ароматную по дороге нашел, – похвалился кашевар. – Теперь сольцы бы малость – и за милую душу уйдет!

– Смотри-ка, – заметил Агасфер. – И чистить не надо – вся чешуя в глине осталась! А соль имеется, господа красноармейцы! Ну-ка, попробуем!

– Это меня батя-охотник сызмальства научил, – не унимался кашевар. – А птица какая в глиняной обертке получается! Только выпотроши, закатай – и такой скус получается!

– Да, действительно, это нечто! – похвалил и Медников, уписывая рыбину за обе щеки.

Некоторое время у костра царило молчание, изредка прерываемое довольными возгласами и похвалами кашеварам. Когда рыба была съедена и наступила очередь чая, Берг осмотрелся вокруг.

– Скажите, Михаил, а дозор постоянный действительно необходим? – поинтересовался он. – Или дань уставу? Просто положено? Никого ж вокруг!

– Лихих людей здесь хватает, док, – пожал плечами командир. – Ну, а то, что их не видать – так на то они и лихоимцы!

Наевшись, довольные путники повалились на молодую мягкую траву, прикрыл лицо от яркого солнца кто фуражкой, кто тряпицей. Полежав несколько минут, командир вспомнил о голодных дозорных и рывком сел, оглядывая свой небольшой отряд и выбирая сменщиков. В этот самый момент его фуражка, оставленная на земле, вдруг слегка подпрыгнула и перевернулась, а несколькими мгновениями спустя ветер донес звук выстрела.

– Взвод, тревога! – крикнул командир. – Все под обрыв, живо! Голов не высовывать!

Все мгновенно очутились под каменистым уступом. Головы высовывать никто не спешил. Немного погодя, один из бойцов подцепил палкой котелок и поднял его над обрывом. Тут же раздался звонкий удар, и котелок слетел на землю, пробитый пулей.

– Что ж ты, Семен, добро-то портишь? – зашипел на него командир. – Заметил хоть, откуда стреляли?

– Из-под тех двух сосенок, командир…

– А дозорные наши где? – Командир вскочил, подхватив карабин, и, пригибаясь, добежал до своего коня, взлетел в седло и, пригнувшись, помчался к соснам.

Оттуда с небольшим перерывом блеснули еще две вспышки. По увалу к соснам скакали дозорные, беря стрелявшего в кольцо и стреляя на ходу.

Агасфер вынул мощный морской бинокль и всматривался в подножие сосен, комментируя увиденное:

– Ага, зашевелились ветки! Уходит стрелок!

Через полчаса красноармейцы вернулись ни с чем.

Спрыгнув с коня, Ханжиков несколько раз плеснул в лицо ледяной водой из реки. И только потом счел нужным рассказать:

– Одна вражина там в засаде была. Долго лежал, несколько трубок успел выкурить – я столбики пепла нашел. Бурят, конечно… Увидел моих кашеваров и залег в засаду.

– Зачем?

– Может, думал, что большое начальство подъехать должно…

– Так зачем стрелять-то? – не мог понять Агасфер. – Буряты у вас с властью воюют?

– Они тоже разные бывают, док, – отмахнулся Ханжиков. – Вот у Унгерна самые доверенные полки – монголы да буряты. А другие овечек своих пасут, и эта война им хуже горькой редьки! Политика, док!

Помолчав, Ханжиков с огорчением осмотрел свою щегольскую фуражку, просунул палец в пробитую пулей дырку и добавил:

– Только я думаю, что этот бурят никого убивать не хотел. Стреляет очень уж метко! Захотел если – и меня с коня бы «снял».

– Тогда зачем?..

– Показать хотел, что хозяин этой земли – он. А мы – незваные гости… Ну, что, док, пару часов еще отдыхаем и двигаемся дальше? Будем место для ночлега искать, где-нибудь на сопке. До темноты верст на 7– 10 уйдем. А завтра с утра – снова начнем наукой заниматься. Есть возражения?

Возражений не было. Однако улеглись все на отдых под обрывом – так, на всякий случай…

* * *

Северная петля, по которой экспедиция двинулась из Читы до станции Хилок, должна была отнять у путешественников примерно пять дней. Расчет оказался верным: на невысокую сопку, с которой хорошо просматривалась намеченная станция, шанхайцы вышли на пятый день.

Все это время Агасфер мучительно размышлял над тем, куда направиться после марш-броска в Иркутск. Последние новости про дислокацию Дикой дивизии станут известны в Хилке. То ли красные партизаны гоняют воинство барона Унгерна в районе Гусиного озера, то ли степной «самодержец» повел свою рать в Маньчжурию, обратно в монгольские степи, в сторону Урги…

* * *

Этот город Агасферу миновать никак не хотелось – когда-то еще такой случай представится! Хотя 500 с лишним верст в сторону от Транссиба, да столько же обратно наверняка отнимут массу времени. А если источник Салныня-Гришки ошибся или наврал? Дислокацию 127-й дивизии местные власти и военные иностранцами не раскроют, да еще и прижмут: зачем вам, господин профессор, это знать? И фактор риска: путь в Ургу не только далек, но и пролегает по местам, где кишмя кишат и банды Азиатской дивизии, и красные регулярные соединения, и партизаны, которые вообще никакой власти не признают. Плюс просто бандитские шайки, хунхузы…

И куда направиться после Урги, продолжал размышлять Агасфер? Сразу возвращаться в Иркутск или дать небольшой крюк на восток, в сторону китайского Хайлара? Где-то там, по данным японской разведки, захоронено золото атамана Семенова… Где именно? Возможно, это станет известно в Урге. Но это не одна сотня верст пути – причем по пустыне, где кони экспедиции ни травинки не найдут… И никаких зацепок для поиска… А по времени? Со всеми возможными накладками такой маршрут меньше месяца не займет.

Но через месяц Краснощеков уже уедет в Москву. Неспроста, ох, неспроста, видимо, президент-«временщик» предупредил Берга, что после его отбытия в столицу отношение правительства ДВР к экспедиции, скорее всего, кардинально изменится. И тогда о маршруте по Транссибу даже до Иркутска можно забыть – выгонят «буржуйскую экспедицию» за кордон к чертовой матери! Если, конечно, вообще не посадят шанхайцев или не поставят их к стенке, исходя из логики «пролетарской подозрительности».

Пока экспедиция и охрана готовились к ужину и ночевке, Агасфер продолжал напряженно размышлять. Локомотив президент ему обещал до Верхнеудинска, вагоны и платформы для перевозки транспорта должны были подойти из Читы. А что, если попробовать телеграфировать Краснощекову со станции Хилок? Обратиться к нему с просьбой дать санкцию на продление маршрута до Иркутска? По железной дороге от Верхнеудинска до Иркутска, конечно, больше тысячи верст. Если согласится – до Тырети и вовсе рукой подать, всего-то 240 верст.

Повеселев от принятого решения, Агасфер вернулся к костру, возле которого царило обычное оживление. Под вечер один из красноармейцев весьма удачно подстрелил косулю, а днем и Агасфер нащелкал десятка два рябчиков: совершенно не боясь человека, юркие и в то же время любопытные птички сновали буквально под ногами. Их не пугали даже выстрелы: перепорхнув на десяток шагов, они снова начинали беспечно всматриваться в странных двуногих созданий.

Правда, добычу профессора красноармейцы вежливо обсмеяли: ну что за птица? Там и есть-то нечего. Слегка уязвленный Агасфер пообещал сварить им из рябчиков дивную похлебку. И только усевшись у костра с Андреем ощипывать добычу, понял, что взял на себя весьма сложную задачу. Уже минут через десять он был весь в пуху, а количество неощипанной птицы практически не уменьшилась.

Посмеявшись, бойцы предложили достойный выход: не мучиться с ощипыванием, а запечь рябчиков в глине, как рыбу.

Вечер выдался самый что ни на есть мирный. Ни ветерка, ни туч. Огненный диск солнца медленно снижался к горизонту. В тишине со станции иногда доносились далекие свистки паровозов. Составив винтовки и карабины в козлы, красноармейцы, перешучиваясь, вертели над огнем крупные куски будущего жаркого.

Бдительность сохранял один Ханжиков. Он то и дело оглядывал в бинокль маячившие вдали конные фигурки караульных – после первого злополучного обстрела было принято решение увеличить количество дозорных до четырех.

– Кто с севера нынче в карауле? – внезапно окликнул он своего заместителя, Ефима Еремеева.

– Довлатова я туда ставил, командир. А что такое?

– Минут десять как не вижу на севере никого, – отозвался Ханжиков с досадой. – Сказано ведь было, да еще сколько раз: из поля зрения никому не исчезать!

– Брось тревожиться, командир! – отозвался Еремеев. – Могло человеку «приспичить»? Не с коня же ему «валить», неспособно этак-то…

Красноармейцы рассмеялись, но командиру было не до шуток. Велев заместителю бросить стряпню и взять командование на себя, Ханжиков птицей взлетел в седло и погнал коня на север.

– Ну, сейчас Довлатову достанется на орехи, – хмыкнул Еремеев, приглядывая за мясом и давая советы товарищу. – Переворачивай, дундук, спалишь ведь!

– И тебе за недосмотр достанется, красноперый, – раздался вдруг из кустов хрипловатый голос. – Попадет за утерю революционной, хе-хе-хе, бдительности!

Все как по команде обернулись на голос. Совсем близко от бивака, шагах в тридцати, стояли, чуть пригнувшись, двое заросших до глаз бородачей с обрезами, направленными на красноармейцев.

Глава двадцать третья

Суета вокруг золота

(Сибирь, станция Залари, 1920 год)

Старый охотник и его постоялец, дождавшись сумерек, покинули избу и кратчайшим путем направились через линию железной дороги в тайгу. Проводив их взглядом, соглядатай осторожно выбрался из полуразрушенной будки железнодорожного обходчика и поспешил на другой конец села. Здесь, на улице Купеческой, за заборами из тяжелых лиственничных плах завыли, забрехали густым басом, зазвенели цепями, почуяв чужого, огромные сторожевые кобели, охранявшие жилье и амбары заларинских купцов. Соглядатай невольно сбавил шаг, с опасением поглядывая по сторонам и крестясь: бывали случаи, когда лютые псы срывались с привязи и выскакивали в узкие уличные ущелья. И тогда горе было случайному прохожему, не успевшему белкой взлететь на высокий забор, а лучше на дерево…

– Тихо, проклятые, тихо… Свой я, свой!

Добравшись до усадьбы Галашиных, человек забрякал массивным железным кольцом, ввинченным в калитку. Звонкий стук вызвал к жизни новый взрыв собачьего негодования по всей улице. Немного погодя за забором послышался скрип дверей. На собаку цыкнули, и с той стороны калитки приглушенно спросили:

– Ты, что ли, Петро?

– Я, Надежда Иосифовна! Спешу доложиться! Так что ушедши Ефим и его постоялец ранетый… В тайгу. Должно, на зимовье ефимовское подались…

Стукнул засов, дверь чуть подалась, и в щели смутно забелело молодое простоволосое лицо. Галашина, придерживая калитку, недоверчиво переспросила:

– Точно знаешь, что в тайгу подались? Может, кругаля офицерик решил дать, прежде чем к Константин Борисычу на свиданку идти? Просто пошел Ефима провожать?

– Вот те крест, Надежда Иосифовна! – Человек торопливо обмахнулся крестом. – Я, прежде чем с докладом бежать, дождался, пока они через чугунку махнули! В тайгу, точно в тайгу пошли! Какого рожна офицерик старого охотника провожать станет, ежели сам еле ходит?

Галашина хмыкнула:

– Страху у людёв не стало, я погляжу! Ну, ладно: офицерик-то контуженый, с головенкой у него непорядок. Но Ефим-то, Ефим! Нешто не знает, что Костику отказывать нельзя?! Мог бы и вразумить постояльца своего… Хотя… Может, потому и ушли вместе, что не брешут про золото люди-то!

– Есть золото, припрятанное в Тырети, Надежда Иосифовна! Как Бог свят – есть! Люди знают…

– Ладно, Петро… Не нашего ума дело – есть там золотишко али нет. Ты беги-ка сам к водокачке, повидай Константина Борисыча. Поклон от меня передай, да обскажи все ему как есть. Скажи: я, как он велел, офицерика подкараулила и приглашение передала. Наказала: от приглашения атамана Замащикова не отказываются!

– Скажу, все скажу, Надежда Иосифовна!

– Ступай с богом, не задерживайся! Не зли Костика мово… Гостинчик ему от меня передай, – Галашина сунула в щель калитки узелок. – И тебе… На-ка, денежку держи!

Проводив визитера, Надежда Галашина вернулась в дом, опустилась на колени перед образами Матроны и Николая Чудотворца. Низко поклонившись, она тут же недовольно обернулась на шорох за спиной:

– Чего тебе, старая? Не видишь – я молитву творить собралась.

– И молись, молись на здоровье, – буркнула старуха-приживалка. – Скажи только прежде: кого там по ночам нечистая носит?

– Человек один приходил, от Костика. О поручении доложил. А тебе-то какая печаль?

Не ответив, старуха мотнула подолом и отошла в сторону. Скрипнула скамья – стало быть, недалеко уселась, постылая: чтобы подслушать, о чем будет девка у святых угодников просить… Галашина скрипнула зубами, помянув немолитвенными словами отца: разрешив дочери жить своим домом, он настоял на том, что при ней непременно будет находиться дальняя родственница. А та и рада стараться, дыхнуть не дает!

Опомнившись, что поминает недобрым словом отца перед образами, Надя торопливо закрестилась, попросила у святых угодников прощения. Помолчала и начала творить молитву:

– Блаженная Старица Матрона Московская, защити меня и подари мне, недостойной, избранника верного. Не женатого, не гулящего, не пьющего, на тяжелую руку не бьющего. Да будет воля твоя. Аминь…

Стукнув пару раз лбом в половицы, Галашина перевела глаза на образ Николая Чудотворца:

– Николай Угодник, Защитник и Спаситель! Помоги чудесным знамением в лице верного мужа. Не прогневайся на просьбу мою, но и не откажи в светлой милости. Пусть мое замужество сбудется, да на Небе рассудится. Пусть замужество сложится, чудом Божьим положится. Да будет так. Аминь.

За спиной послышалось бормотание старухи:

– Ишь ты, святых угодников вспомнила, бесстыжая! А сама-то, прежде чем вступить в христианский брак да повенчаться, дабы родить супругу детей, жить с любимым в мире, согласии и послушании – блуд с ним творила… А того не разумеешь, бесстыжая, что свадьба ради утоления страсти Богу-то неугодна!

– Замолчи, затычка старая! – возвысила голос Галашина. – Назло мне языком своим машешь, чтобы я перед образами грешила словесно на твое паскудство. Погоди, отец-то приедет – все ему расскажу! Погляжу потом, как он тя из дому-то выбросит! По дворам побираться пойдешь!

Не слушая злого шипения старухи, Надя поднялась с колен и прошла в свою спальню. Молитвенное настроение было напрочь испорчено. Задернув занавеску, она достала из укромного уголка початую бутылку коньяка из отцовских запасов, сделала большой глоток, задохнулась, прижала ко рту ладони. Отдышавшись, спрятала бутылку, повалилась на перину, утопила голову в пуховых подушках и принялась размышлять и вспоминать.

* * *

На Костика Замащикова девки заглядывались еще до военной поры, когда он был еще не заматерелым нескладным парнем. Прежде прочего, его выделял невиданный в Заларях рост: самый рослый мужик станционного поселка едва доставал Костику до плеча. На деревенских посиделках он щедро делил свое внимание между заларинскими молодухами, а вот выделил среди прочих все-таки дочку местного богатея Иосифа Галашина, Надюху. Навязался как-то в провожатые, усадил рядом на скамейку у ворот, набросил на плечи свой пиджак и сразу же пошел вольничать руками. Тискал и мял он Надюхину грудь – а та не слишком старательно уклонялась, отпихивала со смешками, не всерьез. Знала: если оттолкнет по-настоящему – долго видный парень в одиночку гулять не будет, ему только свистни – штабелями девки лягут!

А Костик, осмелев, уже звал ее в избу к попу-расстриге, куда ходили все парни и мужики в Заларях. Все знали: у расстриги был полный сундучок срамных картинок и журналов, и он охотно показывал их всякому, кто приходил к нему с бутылкой. Утверждали, что в задней комнате той избы не одна девка лишилась невинности. Расстригу не раз били смертным боем разгневанные отцы и братья обесчещенных девок – тот отлеживался и снова приглашал к себе мужиков и парней.

– Пойдем, Надюха! – жарко шептал ей в ухо Замащиков, не переставая мять и тискать девку. – На тех картинках такие барыни непотребствам предаются – не вам, деревенским чета! Благородные, стервы! А что выделывают… Пойдем!

Кто знает – может, и уговорил бы Костик сомлевшую от объятий и жарких слов Настюху, только в самый неподходящий момент совсем рядом блеснул луч фонаря, и знакомый голос обещающе проговорил:

– Вот они где, голубки! Милуются…

Надя, услышав голос отца, вскочила с места, зашарила руками по вороту расстегнутой чуть не до пояса кофточки, отвернулась. Вскочил и Замащиков. Отец крепко дернул дочь за косу так, что в шее что-то хрустнуло, пихнул к калитке:

– Марш домой, паскуда! – рявкнул отец. – Попозжа с тобою разберусь. А сейчас с ухажером твоим потолкую…

Замащиков рванулся было в сторону, но все его движения сторожили дюжие отцовы работники. Схватили, прижали к забору, подали коммерсанту тяжелую еловую палку.

– Стало быть, к расстриге честную девицу зовешь, паскудник. Картинки срамные поглядеть? Я тебе щас тоже картинки покажу.

Надя, задержавшись во дворе дома, услышала тяжкие смачные удары палкой по телу, приглушенные вскрикивания Костика. Не в силах слушать, зажала уши и заскочила в избу…

Только через полгода, когда отца не было в Заларях, Надя решилась пойти на посиделки к солдатке Аглае. Она боялась насмешек, боялась увидеть Костика – и до смерти хотела его увидеть. И увидела…

Появление Галашиной на посиделках вызвало нескрываемое удивление и откровенное перешептывание вчерашних подруг. Надя, зайдя в избу солдатки, поспешила подсесть к компании девок, которые при ее появлении замолчали. Спустя малое время девки, не задавая Галашиной никаких вопросов по поводу ее долгого отсутствия на посиделках, принялись отпускать в ее адрес ехидные шпильки. Упоминалась при этом старая Макариха, известная в Заларях пользованием «заигравшихся» с парнями и мужиками девок и молодок.

– А к чему некоторым Макариха со своими спицами? – невозмутимо заметила красавица Палашка с Нижней улицы. – Известное дело, папенька родную кровиночку согрешившую и в город к докторам ученым свозит…

Вспыхнув, Галашина промолчала и только пересела подальше, в темный угол.

Костик плясал исключительно с постылой Палашкой, ее же он и пошел провожать. Млея от стыда, Надя Галашина пошла следом, долго слушала взвизгивания нахалки, сытое бормотание Замащикова. Когда Палашку шугнули домой и Костик побрел по улице, Галашина заступила ему дорогу:

– Вот ты какой… Изменщик!

– Это я изменщик? – искренне изумился Костик. – А ты видела, что со мной тогда твой папаша сделал? Знаешь, что он посулил со мной сделать, ежели еще раз на вашей улице увидит? Оно мне надо? Пусти, дорогу не загораживай!

– Костик!

– Что Костик? Был у тебя Костик, да весь вышел! И вообще я всех тут имел в виду! Скоро поеду в город Петербурх, в армию поступлю, на офицера выучусь. Вот потом поглядим, как твой папаша за палку возьмется, ежели рядом его волчар не будет! А хоть и будут… Передай папашке, я его учебу попомню. Пусть знает!

Замащиков вскоре после той нечаянной встречи и вправду уехал и появился в Заларях только зимой 1918 года. Он открыто, не смущаясь красных уполномоченных, щеголял в мундире прапорщика пехотного полка, украшенного Георгиевским крестом третьей степени и несколькими нашивками за ранения. Впрочем, о своих подвигах на фонтах Первой мировой он говорить отказывался – равно как и о своем отношении к прокатившейся по Руси революции. И только несколько самых его закадычных дружков знали подробности его военной карьеры. Провалив экзамены в военное училище, Замащиков поступил в полк вольноопределяющихся, и был выпущен из него в чине прапорщика уже тогда, когда в Европе полыхала война. Несмотря на свой огромный рост, Константин был причислен к команде фронтовых пластунов, ходивших в ночные рейды по германским окопам. Известно, что добыть во вражеских окопах языка, способного дать командованию ценные сведения, – даже не половина, а, пожалуй, только четверть дела. Попробуй-ка доставить сопротивляющегося вражеского офицера под бешеным огнем к своим, и непременно живым. А тут с Константином Замащиковым с его неимоверной силой мало кто мог сравниться. Утверждали, что однажды он сумел перебраться через линию фронта к своим не только с языком, но и тяжело раненным товарищем – за что и получил свой первого и последнего Георгия.

Дальнейшая военная карьера Замащикова не сложилась. Получив ранение, он попал в тыловой госпиталь и перед самой выпиской не поделил с выздоравливающим офицером сестру милосердия. Оскорбление действием старшего офицера дорого обошлось Замащикову: военно-полевой трибунал отправил его искупать вину в артиллерийский обоз. Там, надрываясь над вызволением из грязи пушек и зарядных ящиков, Константин и встретил известие о революции. Покинув вместе с товарищами фронт, Замащиков не прельстился столичной жизнью. Раздобыв справку о непригодности к дальнейшей военной службе, прапорщик сумел добраться до родных Заларей, не имея никаких планов дальнейшей жизни.

К тому времени Галашина уже разменяла второй десяток жизни. Дурная слава «испорченной» Замащиковым девки, гуляющая по Заларям, сыграла свою роковую роль. Сваты обходили галашинскую усадьбу стороной, все подруги купеческой дочки уже повыходили замуж и растили деток. Пару последних лет Надежда перестала ходить на деревенские посиделки и от нечего делать стала активной помощницей отца в его торговых делах. Тогда и состоялась новая встреча Нади с бравым прапорщиком.

Старая любовь, как оказалось, не заржавела, и вскоре Замащиков заслал на галашинское подворье сватов. Для купца это стало немалым ударом по его самолюбию, однако перед дочкой маячила реальная перспектива остаться в старых девах, и сваты получили согласие. Был назначен день рукобитья[132], на который Галашин пригласил всех своих торговых партнеров и многочисленную родню. Здесь сельский коммерсант испытал новое унижение: будущий зять во всеуслышание объявил, что сама свадьба откладывается до лучших времен.

В начале 1918 года в Заларинском уезде, как и по всей стране, начали создаваться вооруженные формирования. Первыми создали на здешнем Троицком спиртово-водочном заводе свою вооруженную опору большевики – бывшие политические ссыльные Иван Зотин и Иван Мызгин. Созданная ими для защиты «идеалов революции» дружина, костяк которой составляли фронтовики-дезертиры и освобожденные из тюрем уголовники, весьма скоро обросла безработной голытьбой.

Дезертирам, уголовникам и голытьбе было все равно – под чьими знаменами и за какие идеалы воевать: главное, чтобы почаще наливали! На спиртово-водочном заводе, взятом под контроль большевиками, проблем с выпивкой, понятное дело, не было. Созданная боевая дружина, обвешанная оружием, разгуливали по улицам Троицка, хватаясь для удержания равновесия за все попутные заборы. Дружина откровенно задирала односельчан, перестреляла едва ли не всех местных собак. А потом, поскольку заняться было абсолютно нечем, пьяные дружинники приступили к «экспроприации» казенных и частных предприятий по всему уезду.

Здесь уж терпение купцов и зажиточных крестьян лопнуло. Купец Обрушников собрал свой отряд, перед которым была поставлен задача отбить у красных спиртово-водочный завод. При этом купчина стремился не только вернуть свою утраченную собственность, но и лишить большевистскую дружину мотивированного даровой выпивкой боевого пыла. В отряде было несколько десятков жителей Троицка, Хор-Тагны, Большой Заимки, Голумети и Алята. Однако назначенный Обрушниковым командир отряда, старый отставной обозник, не имел практического военного опыта, и первая же стычка с красными окончилась для отряда плачевно. Вот тут-то Обрушников и обратил внимание на объявившегося в Заларях бравого прапорщика гренадерского роста.

Предложение купечества пришлось изнывающему от безделья Замащикову по душе. Он взял под свое начало остатки разбитого отряда, пополнил его своими дружками, навел жесткую дисциплину. И уже через пару месяцев успешно выбил красную дружину из Троицка. Однако первый успех Константина оказался, как и его фронтовой Георгий, последним: вдоль Прибайкальского отрезка Транссиба в то время формировались мощные партизанские соединения большевиков. Отряд Замащикова был взят в «клещи» и разбит превосходящими силами партизан.

Прапорщику с горстью своих заларинцев удалось уйти на таежные заимки, и оттуда он время от времени напоминал о себе, вступая в стычки с красными партизанами.

Замащиков в полной мере использовал методику партизанской войны. Банда то появлялась, то бесследно исчезала на долгое время. Отряд был разбит на небольшие звенья в два-четыре бойца, и в случае опасности группы рассасывались по деревням и заимкам, залечивали там раны и вербовали новых сторонников. А когда приходил чред активных действий, повстанцы по зову атамана возвращались с «каникул», и налеты возобновлялись.

У атамана были надежные связи среди населения. В Заларях жила его невеста Надежда Галашина. А многочисленная купеческая родня Надежды снабжала повстанцев продовольствием и лошадьми, предупреждала об опасности.

Своих осведомителей Замащиков имел даже в иркутском ОГПУ, что он и доказывал своими дерзкими «точечными» рейдами по окрестным деревням. Замащиковцы появлялись в селах вместо ожидаемых там красных отрядов, расправлялись с деревенским активом и бесследно исчезали. Однажды, получив маляву[133] от своего агента Богданова, внедренного в Аларский отдел ОГПУ, Замащиков заманил в ловушку десяток чоновцев и в трехчасовом бою у деревни Цыганово уничтожил их. В Нукутах бандиты ограбили кредитное товарищество и кооперативный магазин, в Алари – сельпо, в улусе Зоны – хромовый завод. Всюду они убивали коммунистов, комсомольцев, сельских активистов. За повстанцами гонялись не только части ОГПУ и милиции, но и войска 5-й Красной армии.

Но Замащиков словно издевался над преследователями. Разгромить его банду не удавалось долгие годы. Атаман действовал умело, ловко уходил от погони и продолжал досаждать властям в то время. Однако, несмотря на свой фарт, атаман не мог не понимать, что его время подходит к концу. Что рано или поздно советская власть доберется до него. Выход был очевиден: надо было уходить за кордон.

Но уходить было практически не с чем: Замащиков никогда не ставил своей целью обогащение, и воевал в основном за идею. То, что давало ему популярность и поддержку в Прибайкальских селах, в практическом плане оборачивалось против него. И вот тут-то добровольные информаторы атамана из Заларей сообщили Замащикову крайне любопытную информацию о сброшенном зимой 1920 года с поезда колчаковском офицере, которого спас и приютил местный охотник Ефим. Информаторы клялись, что этот самый офицер, потерявший после выздоровления память, в бреду рассказывал об ограблении вагона с золотом из увозимого Колчаком на восток запаса царской империи.

Еще раньше до Замащикова доходили смутные слухи со станции Тыреть, где однажды надолго застрял колчаковский эшелон. Рассказывали, что несколько офицеров из конвоя адмирала Колчака для чего-то искали на станции лошадь с санями и что-то возили от поезда к соляным ямам. А когда «золотой» поезд поехал дальше, в районе соляных промыслов якобы прогремел взрыв, засыпавший одну из ям.

Оппоненты «золотой» версии отвергали ее и с жаром доказывали, что офицеры с колчаковского эшелона похоронили в соляной яме тела убитых солдат, поднявших бунт.

Замащиков думал недолго и решил поискать дополнительную информацию о соляных промыслах. Если там золото, то оно может решить проблему ухода атамана за кордон, подальше от советской власти… И Константин распорядился доставить к нему контуженого офицера вместе с охотником.

* * *

Через четверть часа, когда осенняя темнота пала на землю, соглядатай Петро, запыхавшись, добрался до водокачки. Не успел он, прислонившись к шершавой стенке, перевести дух, как рядышком, в темноте, фыркнула лошадь и чей-то голос спросил:

– Офицерик! Ты, что ль? Как тебя кличут-то?..

– Не пришел офицерик. То я, Петро… До Константина Борисыча пришедши… Тут он?

– Дурной он тебе – в деревне появляться? Значит, побрезговал нашим приглашением офицерик? Ну-ну! Держись за стремя, Петро – щас сам все Косте обскажешь!

Посланец пришпорил коня и поскакал в сторону опушки леса.

Замащиков легко поднялся с земли, походя сгреб соглядатая за шиворот, тряхнул:

– Я вам, оглоеды, чего велел? Обеспечить явку контуженого! Приглашение мое передать и проследить, чтобы он пришел и никому не сболтнул про меня! Так-то вы мою волю исполняете, а?

– Костинька… Ой! – взвыл соглядатай, покатившись по земле от внушительной затрещины.

– Кому Костинька, а кому Константин Борисович, оглоеды! – наставительно пояснил Замащиков.

– Константин Борисыч, да я-то при чем? – заныл Петро. – К офицерику ваша невеста, Надежда Иосифовна ходили. Оне с ним говорили, а мне тока велели под домом Ефима залечь и проследить, чтобы они никому, значить… Нет моей вину тут, Константин Борисыч!

– Ох, народец! – сплюнул Замащиков.

Он протянул руку и поднял с земли соглядатая.

– С Наденькой я сам разберусь, а ты за себя ответь, рыло! Снег скоро на землю падет, мне на дальние зимовья уходить от псов красных надо, чтобы по снегу, как волчару, не выследили. Я ответственное поручение дал – а ты, морда? Ты хоть понимаешь своим куриным умом, что, если б мне того офицера в нужное время предоставили, я не на зимовья клоповные мог уйти, а за кордон?! И людишек бы своих вознаградил, богатыми сделал бы… Где его теперь искать, а? Знаешь, где зимовье Ефима, рыло?

– Откель, Константин Борисыч? Никто не знает… Промысловики свои зимовья от людей скрывают. Там у них и скрадки, и капканы на зверя поставлены… Ежели там кто попадя шляться будет – зверя распугают…

– Вот ты и узнай, понял? Ефим в тайгу не собирался, за припасами вернуться должен. Хоть шалаш возле его дома поставь, а выследи мне его! Две недели тебе сроку даю. Не добудешь мне Ефима – брюхо велю распороть и на муравейник положу. Понял?

* * *

– Ефим: а как ты думаешь, почему Волоков, про которого я в бреду болтал, в меня выстрелил и с поезда сбросил? На мороз, в одном кителе? Если б не ты – я замерз бы тогда! Или волки сожрали бы… Я ведь, помню: очнулся от того, что они кровь мою лизали.

– Ну, то не волки были – это первое. Одичавшие собаки вдоль Транссиба в тайге появились – они страшнее волков! Человека не боятся, зверя травят. А почему однополчанин убить тебя хотел – ты сам и говорил в лихорадке. Только я записывать тогда за тобой ничего не стал – мало ли к кому твое «жизнеописание» попадет!

– И что же я болтал?

– Я так понял, что офицеры в вагоне с чешскими легионерами сговорились золото казенное покрасть. Набрали камней где-то на остановке, вагон вскрыли и заместо золота камней в ящики наложили. А в Тырети, выходит дело, вскрыли вагон с золотом, подменили ящики…

– И дальше что?

– Дальше? Пока эшелон ваш в Тырети стоял, выгрузили они полтора десятка ящиков и в соляную яму спустили. Там народ спокон века соль из-под земли копает. А кто-то из офицеров про те соляные ямы прознал – вот и решили, что сие место надежное.

– Соляные ямы, говоришь? Ничего не помню… Хм… А место действительно надежное, Ефим?

– Откель же мне знать? Я на тех ямах всего-то пару разов и был. Копает их народ прямо лопатами. Слой земли небольшой, сажени не будет. Снимешь землю – чистая соль, и выпаривать не надо! Когда одна яма глубокой для добытчиков станет – бросают, новую рядом копают.

– А с брошенной ямой что?

– А ничего, полагаю. Оне ж открытые, ямы-то. Зимой снегом заваливает, летом дожди заливают. Вот и получается, что в старых ямах сверху не соль, а бурая жижа. Ведрами можно черпать. А какая там глубина – один черт знает. А на что тебе все это, Вадим? Никак, золотишко покраденное поискать хочешь?

Рейнварт остановился, прислонился к огромной кряжистой лиственнице. Хрипло выхаркивая воздух, попросил:

– Давай немного погодим, Ефим. Нога болит так, что света белого не вижу. И дыхания не хватает – этак-то по чащам бегать…

– Давай погодим, – согласился охотник.

Рейнварт постепенно отдышался. И заговорил, с хрустом ломая пальцы:

– Не знаю, поймешь ли, Ефим… Мужик ты вроде умный… Не нужно мне то золото, понимаешь? Не мое оно – казенное! Из царской казны! Меня, офицера, присягу принимавшего, его охранять приставили – и я же его красть буду?!

– Ну да, ну да, – ухватился за бороду Ефим. Глаза опустил, а по голосу не понять – то ли насмехается, то ли всерьез своего «найденыша» великим хитрецом считает. – Ну, а раз не твое, так чего беспокоишься? Лежит оно в яме, и пущай лежит. Считай, как в казне…

– А если Волоков со своими дружками вернется за кладом? – Рейнварт сделал шаг к Ефиму, положил на плечо руку, заглянул в глаза. – Или, допустим, видел кто из местных, как они минувшей зимой золото прятали? Выкопают ведь, растащат!

Ефим осторожно снял руку собеседника со своего плеча:

– Не пойму я тебя, Вадим. Царя давно нет, народишко и без него худо-бедно живет. Ну, украл твой Волоков царскую казну – так что теперь? Чья она нынче – объясни мне, дурню деревенскому?

– Золото казенное! – твердо заявил Рейнварт.

– Как сказать, – хмыкнул Ефим. – Как сказать! Пока Николаша царствовал – его казна была. Сейчас красные власть ту взяли – выходит, ихнее золото?

– Нет!

– А чье ж тогда? – прищурился Ефим. – Раз не красным большевикам принадлежит – стало быть, их врагам? Белому движению?

– И не ему!

– Ну, слава те господи! А то я уж подумал, что ты, Вадим, и правда того… контузился слегка.

– Ефим, сколько до той станции по чугунке? Ты, вроде, говорил – верст двадцать?

– Не более. А что?

– Ефим, прошу тебя: давай сходим туда, а? Или в поезд попросимся – ходят же иногда поезда тут!

– Сгонять в Тыреть – дело нехитрое. Только прежде нам от Кости Замащикова спрятаться требуется. Ежели поймает он нас – в Тыреть на его аркане побежим! В один конец, без обратной дороги! В той яме и останемся… Ты все-таки просвети меня, неразумного: пошто золото искать надумал?

– Давай потом об этом поговорим, Ефим! Вот с мыслями соберусь на досуге – и все тебе изложу.

– Ну, как знаешь…

Ефим помолчал, потом выматерился, со злинкой сплюнул:

– Контузия твоя, как я погляжу, зараза еще та! От тебя я ее подцепил, должно, старый я дурень! Сорвался с места, на зимовье тебя попер – а припасов-то не взяли с перепугу! Одним зверем в тайге зиму не проживешь, возвращаться надо в деревню.

– Давай вернемся, коли так…

– «Давай вернемся»! – передразнил Ефим. – Ты в сумерках по тайге шел и запинался, а щас, в темени египетской – под руку тебя, как барышню, вести надо. А вертаться назад сейчас надо: Замащиков мужик хитрый, он догляд за моей избой установит. И сцапают меня его дружки. Нет, щас вертаться надо, пока он не ждет! Вот только тебя куда?

– Я здесь тебя подождать могу, под деревом…

– «Под деревом»! До завтрева, что ли, ждать будешь? Таежные припасы собрать – дело не быстрое! К винтарю патроны, положим, у меня имеются. А вот за порохом и дробью в лавку идтить надо. Муки, сольцы, опять-таки, прикупить надо – а ночью лавки закрыты… Вот что, паря! Тут недалече скрадка старая есть на дереве – я тебя туда щас отведу, и ты меня ждать станешь. Только, боже упаси, слезать оттуда! Или шумнуть, скажем, ежели кого узришь. Понял? Тогда пошли…

Как старик с легкостью ориентируется в глухой чащобе, где и днем-то неба не видать из-за сплошного зеленого полога – Рейнварт искренне не понимал, и воспринимал умение старого лесовика как данность. Но нынче, в кромешной тьме, найти в тайге нужное дерево с устроенным высоко над землей помостом для засады на зверя представлялось ему задачей немыслимой. Поэтому, когда через малое время Ефим уверенно остановился перед мощным стволом лесного великана и похлопал по корявой коре рукой, он искренне усомнился:

– Ты уверен, что к тому самому дереву со скрадкой привел, Ефим? Ни зги же не видать…

Ничего не говоря, старик опустился на колени, пошарил руками под корнями кедра и звякнул укрытыми под слоем мха железными «костылями».

– А эти «орехи», по-твоему, под каждым деревом растут, Вадим? Подержи винтарь, я щас тебе веревку сверху спущу…

Он воткнул первые «костыли» в заранее пробитые дыры в древесине и постепенно начал подниматься по ним наверх. В двух-трех саженях от земли он нащупал обмотанный вокруг ствола конец веревки и сбросил его вниз. Спустился сам, перекрестил своего «постояльца»:

– Туточки, под деревом до свету ожидай, Вадим. По темени наверх лазить тебе не надо, сверзишься еще. Как развиднеется – тогда лезь. Там, наверху – помост огороженный, вниз не свалишься, если заснешь. Свеча там есть, спички, сухари в железной банке, орехи. Веревку, как залезешь, за собой втяни. И жди меня – вернусь завтра под вечер. Спуститься заранее можешь, как смеркаться станет. Все понял?

* * *

Ефим вернулся на следующую ночь, как и обещал. Он беззвучно вынырнул из густого орешника, положил руку на плечо вздрогнувшего офицера:

– Заждался, паря?

– Ох, как я рад тебя видеть, Ефим! – Рейнварт, не удержавшись, обнял старика, ткнулся лицом в его колючую бороду: – Не поверишь: ночка прошедшая да нынешний день самыми длинными в моей жизни показались.

– Ну-ну! Бери бидон с керосином, мешок с припасами – пошли! Шагать нам еще часа два, полагаю. А поговорим там, на зимовье. Дыхалку пока береги!

Уже в лесной избушке, затеплив фонарь и затопив печь, Ефим рассказал Рейнварту про свой ночной поход:

– В свою избу я возвращаться вчера ночью поостерегся, к старухе знакомой пошел. Она поутру и за шкурками в мою избу сходила, и в лавку за припасами. А когда верталась – мужичок за ней следил, из наших, деревенских – прихвостень Замащикова. Должно, под домом моим где-то залег и караулил. Я, как стемнело, через окошко из старухиного дома выбрался, огородами обошел и того наблюдателя маленько по голове дрыном приложил. Он в траву улегся, а я с припасами сюда направился. Ну, теперь нам, паря, до весны всего хватит! Капканы тебя ставить научу, зверя скрадывать – всю таежную науку постигнешь!

– А не найдут нас тут, Ефим? Замащиков-то тоже, поди, лесовик изрядный!

– Не-е, паря, он не из таковских! В артели его бандитской есть, конечно, следопыты. Говорили, даже буряты – промысловики имеются. Но мы с тобой побережемся, паря! Пару самострелов на тропках поставлю… Давай-ка спать, Вадим! Притомился я что-то…

* * *

В зимовье Ефима неторопливо потекли таежные будни. Для Рейнварта лесная «робинзонада» поначалу казалась невыносимо скучной и однообразной. К тому же его невыносимо мучило сознание своей ущербности: память к нему, вопреки утешающим прогнозам Ефима, возвращаться не спешила. Ночами он иногда просыпался, словно от толчка и долго лежал с открытыми глазами, пытаясь вспомнить мелькнувший во сне фрагмент воспоминаний – и не мог! Рейнварт соскакивал с лежанки, накидывал тулуп и бродил под окнами зимовья, ругая последними словами себя, Ефима, атамана Замащикова, загнавшего его в эту таежную каторгу. Вадим отчего-то был уверен: вернувшись к людям, на таежную станцию Тыреть, он непременно вспомнит все – вспомнит – и только тогда обретет долгожданный покой…

Замерзнув, офицер возвращался в потопленное зимовье и нырял в «кокон» одеял и шкур на теплой лежанке – но сон к нему уже не шел, и тогда он до света, задыхаясь от бессилия, слушал чью-то возню и шуршание на полу.

Ефиму эти метания постояльца были чужды. Здесь, в «лесном храме» тайги, он вел привычную жизнь лесовика – никуда не спешащего, не ведающего суеты буден. Старый охотник терпеливо сносил нервные срывы Рейнварта и его бесконечные расспросы и рассуждения. Несколько раз подступал с расспросами:

– Вот не пойму я все же, Вадим: отчего ты туда рвешься?

– Сам не знаю, Ефим… Хочу убедится, что похищенное золото там, в яме.

– Как же ты нужную тебе яму узнаешь, ежели из вагона, говоришь, не выходил? Их там много, ямов-то!

– Узнать можно: кое-что я все-таки помню. Один из моих товарищей сапером был. Он бомбу заложил в яму так, чтобы засыпало спрятанные ящики. Стало быть, края у нужной ямы взрывом попорчены!

Ефим терял терпение:

– Ну, найдем нужную тебе яму – дальше что? Сам туды полезешь? Али думаешь, что местные мужики жижу соляную откачать помогут?

– Не знаю я Ефим! – Рейнварт брался обеими руками за голову, начинал монотонно раскачиваться. – Понимаешь, должен я точно знать, что золото еще там! Ефим, давай по весне на разведку в Тыреть съездим, а? Ну, пожалуйста!

– Вот приставучий ты Вадим! Ну, словно банный лист к жопе пристал: поехали да поехали! – рассердился Ефим. – Я не отказываюсь – только до весны дожить еще надо! И Костю Замащикова со следа стряхнуть. Ты же не маленький, понимать должон: если он нас поймает, плохо нам будет! Поедем, говорю! Только тогда, когда я скажу.

– И когда же?

– Не когда, а как, Вадим! Не будь под Аларью Замащикова – можно было бы лошаденку в деревне добыть и напрямки в Тыреть отправиться. Но так он нас мигом словит! По чугунке надо нам ехать, вот как я придумал! Дрезину починим да поедем, вот как!

Рейнварт даже застонал:

– Вот теперь дрезину какую-то выдумал… Ладно, на лошади нельзя, понимаю! Но отчего нам не на поезде, как все люди, не поехать?

– Куды я на поезде с винтарем да без мандата? Без него по нынешним временам никак нельзя. Не отберут, так заарестуют! И у тебя документов никаких, Вадим – а без них на поезде никак нельзя!

– А дрезину твою где взять? – после томительной паузы поинтересовался Рейнварт.

– Был здесь купец когда-то. Яков Швец прозывался. Два магазина в селе имел и еще парочку в Тырети и Хотгоре – это южнее. Когда германская война началась, спроворил Швец лесозаготовки, пилораму хотел ставить. Откупил у обчества деляну, нанял работяг, чтобы лес валили. Узкоколейку от главной колеи Транссиба до своей деляны проложил, тупик свой на станции построил. У казны хотел подряд на поставку леса взять – а казна ему отказала. Работяги без жалованья разбежались, управляющий тоже. Сторожа дольше всех продержались: мужикам лес потихоньку сбывали, тем и жили. В общем, осталась от задумки одна заросшая узкоколейка, пара вагонеток и дрезина ржавая. Вот я и хочу одну отчистить от ржавчины и приспособить. Согласен?

– Конечно!

– «Конечно»! – усмехнулся Ефим. – Погляжу я, как ты ржу отскребать от дрезины станешь! Там на неделю работы, не меньше!

– Уж лучше на людях ржавчину отбивать, чем здесь в моховика таежного превратиться, Ефим! – криво усмехнулся Рейнварт.

Глава двадцать четвертая

Снова стычка

(Забайкалье, 1921 год)

Стоять и не двигаться, псы красные! – скомандовал другой. – Первый, кто шевельнется, схватит пулю! А вы, граждане штатские, – он повел стволом обреза в сторону замерших у тарантаса Агасфера, Андрея, Безухого, Линя и Масао. – Ну-ка быстренько к костру! И руки держать кверху, чтобы я видел! Стреляем метко, если чо!

Появление незнакомцев было столь неожиданно, что все замерли. Мгновением спустя картинка ожила: один из кашеваров, сидевший у костра на корточках, резко рванулся в сторону, пытаясь дотянуться до лежащей в траве кобуры с наганом. Тут же грянул выстрел и раздался сдавленный крик: кашевар покатился по земле, так и не успев встать. На плече у него расплывалось кровавое пятно.

– Все на землю! Ложись, суки! – дико заорал бандит, передергивая затвор еще дымящегося обреза. – Я ж сказал, что стреляю изрядно! Лежать всем!

Он оглушительно свистнул, и тут же из ложбинки, из густой гривы кустарника, где паслись кони, с руганью и торжествующими воплями к костру полезла целая свора бандитов. Агасфер едва успевал считать: один… три… шесть, семь.

Да двое первых, подкравшихся к биваку незаметно. Итого девять – если, конечно, в кустах больше никого нет.

Бандиты мгновенно оказались хозяевами положения: винтовки красноармейцев были составлены в сторонке, кобуры с револьверами валялись повсюду. Агасфер скосил глаза на свой маузер, который он обычно носил за поясом, а нынче, перед тем, как присесть передохнуть, уложил на скинутую фуражку, имея в виду непременно почистить после стрельбы по рябчикам. Далековато, враз не дотянешься… Эх, будь он лет на 20–30 моложе, можно было бы рискнуть – но на седьмом десятке где проворства наберешься…

Бандиты между тем на месте не стояли: пятеро страховали своих товарищей, которые проворно связывали красноармейцам руки за спиной, не особо обращая внимания на штатских – двух стариков, «мальчишку» Андрея и пару китайцев. Но вот дошла очередь и до них.

– Кому было сказано: марш к костру! – угрожающе поигрывая обрезом, направился к шанхайцам детина из первой двойки.

Он схватил за шиворот сразу двоих, Агасфера и Медникова, и с силой толкнул их вперед. Агасфер мог бы удержаться на ногах, но предпочел подыграть, мешком свалился на землю. Медников, судя по всему, поступил так же.

– Гля, мужики, безрукий вояка! Ну и дела! – захохотал бандит, поворачиваясь к китайцам и Масао. – И вы, ходя-модя, тоже к костру! Ух ты! Костыль, у них и жрачка готова!

Главарем явно был тот, кого назвали Костылем. Чуть прихрамывая, он не поленился обойти всех связанных красноармейцев, проверил крепость узлов на веревках. Разогнувшись, он неожиданно пнул одного из бойцов в бок:

– Сколько штыков в карауле?

Пнул второй раз.

– Трое в карауле, – помедлив и кривясь от боли, слегка уменьшил число караульных красноармеец.

– Хоть и соврать хотел, а правду говоришь, – хохотнул Костыль. – Одного-то вашего разгильдяя мы завалили. Щас его командир ваш найдет… Стало быть, четверо пока на свободе с винтарями осталось… Худо!

Костыль обвел пленных оценивающим взглядом налитых кровью глаз, выбирая на глаз наиболее слабого и, стало быть, сговорчивого. Выбрал Андрея, поманил к себе:

– Тебе сколько, отрок?

– Ну, шестнадцать, – сбавил себе несколько лет Андрей. – А что?

– Почтокай мне тут! – Костыль без размаху ударил его в лицо, и парнишка свалился на землю. – Шешнадцать, гришь? Баб не шшупал ишшо, жизни не видел, стало быть. И не увидишь, коли глупо вести себя будешь.

Он замахнулся ногой, но не ударил. Мелко-мелко засмеялся, наблюдая, как Андрей шарахнулся в сторону, прикрывая логтем лицо.

– Боишься, отрок? Правильно, меня бояться надо, я на вас всех шибко злой ноне!

– Чего же мы тебе плохого сделали, господин начальник? – подал голос Агасфер, стараясь отвлечь внимание бандита от сына.

Костыль мгновенно развернулся к нему с поднятым обрезом, однако при виде однорукого старика распустил перекошенную рожу в морщины.

– Это я те, бесклешневый, попозжа расскажу, как с делами управлюсь. Так что сиди себе тихо, и варежку не разевай, покуда не спросят. Понял?

Он снова повернулся к Андрею:

– А скажи-ка мне, отрок, как вы тут общий сбор командываете? Или, скажем, тревогу?

– Ракетницей сигналы подаем. Вон она, возле винтовок на земле лежит…

Один из красноармейцев повернул к Андрею голову:

– А ты гаденыш, оказывается, парень…

И тут же получил от ближайшего бандита удар сапогом по голове.

– И гаденыши жить хочут, – нравоучительно заметил Костыль. – Ну-ка, отрок, принеси мне ракетницу-то. Да гляди, без глупостей, – предостерег он. – За винтарь по ошибке не схватись, а то как раз жить-то и перестанешь. Хе-хе…

Пока Андрей ходил за ракетницей, главарь накинулся на свое воинство, вовсю суетившееся у костра и ножами срезавшие с тушки косули наиболее аппетитные куски:

– А ну, брысь от жрачки, хари несытые! Вам бы все жрать да жрать…

Андрей протянул главарю двуствольную ракетницу, держа ее за ремень. Сунув обрез под мышку, Костыль попытался открыть затвор, но не мог сообразить, как это делается: ракетница была японской. К тому же Андрей успел сдвинуть кнопку предохранителя, а ее-то главарь и не видел.

Покрутивши в руках ракетницу, Костыль со злобой сунул ее Андрею:

– Напридумывали, суки! Открой затвор! Ага, теперь сунь туда ракету и стреляй вверх, зови своих!

Андрей присел на корточки, постаравшись закрыть плечом и головой ракетницу от Костыля. Засунув в короткие стволы два патрона, он поднялся на ноги, держа ракетницу стволами вверх.

– Можно стрельнуть, дяденька? – кротко спросил он.

– Стреляй, стреляй, племянни…

Договорить он не успел: Андрей практически в упор выстрелил главарю в грудь. Тут же поведя стволом, выстрелил в другого бандита. Оба с воплями покатились по земле, пытаясь содрать с одежды жарко вспыхнувшую пиротехническую смесь.

Андрей же, сделав сальто вперед, оказавшись среди трех ошалевших от неожиданности бандитов, встал в какую-то странную позу. Поднял, согнув в колене одну ногу, и тут же стремительно бросился в атаку, начал наносить удары руками и ногами.

Агасфер не поспевал за ним глазами: сын то приседал, то выпрямлялся, крутился, делал резкие выпады и стремительные отскоки назад. Ошеломленные прытью «мальчонки» бандиты разлетались в разные стороны.

Углом глаза он заметил, что начал «воевать» и Масао. Его техника боя явно отличилась от андреевской, но была не менее эффектна. Он крутился на пятке, с силой выбрасывая ногу, звучно бьющую в противника. А один раз – Агасфер готов был поклясться – Масао, подпрыгнув, одновременно нанес удары сразу двумя ногами.

Внесли свой вклад в скоротечную схватку и Медников с Безухим Ху. Оба одновременно кинулись коршунами в ноги двум бандитам, сбили их с ног и уселись сверху, прижав к земле.

Через несколько мгновений все было кончено. Все девять бандитов лежали на земле в разных позах – кто чуть шевелился, кто неподвижно.

Агасфер, успевший подобрать свой маузер, нерешительно держал его в руках, когда Масао, слегка поклонившись, кивнул на пистолет:

– Вы позволите, Берг-сан? Трое или четверо врагов испытывают сильную боль. А остальных чекисты и так расстреляют…

Агасфер отрицательно покачал головой:

– Масао, не надо добивать беспомощных врагов и тем самым уподобляться им. Красноармейцы сдадут их завтра в комендатуру станции, и пусть власти сами разбираются с бандитами. Мы свое дело сделали…

Японец неохотно отвел взгляд от оружия и процедил по-японски:

– Вы делаете большую ошибку, господин Берг. Наше участие в схватке станет тут же известно чекистам. Русские могут спросить: как это мирная научная экспедиция – безграмотные китайские рабочие и мальчишка-соотечественник – справилась с целой бандой? Но спорить не буду: старший здесь вы, и я подчиняюсь…

Отвернувшись, Осама-младший достал из телеги моток шнура и обошел поле боя, ловко связывая живых бандитов по рукам и ногам. Четверых связывать не пришлось: удары молодых бойцов оказались для них роковыми.

Агасфер и Медников тем временем принялись торопливо резать веревки на руках красноармейцев. Веревки оказались мокрыми: бандиты приняли меры предосторожности, чтобы развязать путы было труднее.

Подали сигнал дозорным и командиру – те, собравшись вместе за холмом, уже планировали нападение на лагерь.

Бойцы с почтением окружили героев дня – Андрея и Масао: им до сих пор не верилось, что двое безоружных молодых людей смогли справиться с девятью матерыми бандитами. Похлопали по плечам и Медникова с Безухим: гляди-ка, старики уже, а какие проворные!

– Как это вы так ловко, а?

– Небось, специально учились где-то?

– Андрюха, это как ты сподобился гольным кулаком черепушку детине проломить?

– Кости череп очень твердые, их рукой проломить трудно, – застенчиво улыбнулся тот. – Я сломал ему нижнюю и верхнюю челюсти.

– А ты, Маса, двумя ногами одновременно двух припечатал?

Японец с кривой улыбкой только поклонился.

– Ну, даете, хлопцы! Мы тут лежим связанные, командир, как куры на базаре, а эти двое всю работу за нас сделали!

Ханжиков через силу улыбнулся, потом сказал:

– Сеньку-то Довлатова бандюги убили…

Красноармейцы притихли. Кто успел надеть фуражки, тут же стянул их.

– Как же так? У Сеньки конь чужого бы сразу услыхал, зафыркал бы…

– Не знаю. Сейчас спросим…

Обойдя связанных бандитов, Ханжиков подтащил одного из них к костру:

– Кто такие? Откуда?

– Оттуда! – бандит, видимо, уже опомнился и обложил Ханжикова многоэтажной бранью. – Вольные мы человеки. Чичас твоя взяла, красноперый! Тока вот надолго ли?

Закончить он не успел, захлебнулся протяжным воем: подошедший Безухий ловко наступил поверженному противнику на причинное место.

– Отдай его мне, командир! – криво улыбнулся Ху. – Мой слово дает: через мало-мало времени все расскажет!

– Это ты брось, товарищ! – покачал головой Ханжиков. – У нас бить людей не положено.

– Людей? – недобро прищурился Безухий. – Он нелюдь, командир! Он проклятый хунхуз! Собака!

– Все равно бить нельзя, товарищ китаец.

Безухий немного подумал, кивнул:

– Хорошо, командир. Бить нельзя – говорить с ним по-китайски можно?

– Говорить говори.

– Тогда я сейчас, – заторопился куда-то Ху. – Мой быстро-быстро придет и поговорит с хунхуз на змеиный язык…

Ханжиков недоуменно поглядел Безухому вслед и вопросительно повернулся к Бергу: куда это тот направился?

Агасфер, догадавшись, по-английски окликнул Безухого:

– Ху, свои фокусы со змеей в России показывать нельзя! Тут тебе не Шанхай!

Тот нехотя вернулся, попытался уговорить Берга:

– Я не видел тут ядовитых змей, Берг! Я пустил бы ему в задницу безобидного полоза…

Агасфер, пряча улыбку, отрицательно покачал головой: все равно нельзя!

– О чем это вы балакаете? – терялся в догадках Ханжиков.

– На его родине, в глухой китайской деревне, пойманным лазутчикам запускают через задний проход живую змею. Ядовитую, – извиняюще пояснил Берг. – Но я уже запретил Безухому делать это.

– Змеюку в задницу? – громко переспросил Ханжиков, поворачиваясь спиной к бандиту и подмигивая Бергу. – Гы-гы, а что? Толково, пусть попробует! Иди за змеей, товарищ!

– Это он для бандита специально говорит, – быстро продолжил по-английски Агасфер обрадовавшемуся было Безухому. – Иди, но возвращайся без змеи – этот и так все расскажет!

Он оказался прав: бандит, как оказалось, внимательно следил на переговорами. И, увидев, что страшный китаец без ушей уходит, завопил:

– Эй, командир! Верни своего ходю! Без змеи все расскажу! Чего хотел узнать-то?

– Как вы моего дозорного сумели обмануть, паскуды?

– Невелика хитрость, – буркнул бандит, не сводя глаз с Безухого. – Перемазал морду кровью лягушачьей, да и лег у него на пути, притворился раненым. А дозорный твой, дурачок, соскочил с коня, хотел помощь оказать… Так-то!

Задав пленному еще несколько вопросов, Ханжиков потерял к нему интерес и вернулся к своим бойцам:

– Ну, что, хлопцы? Хоронить-то здесь Сеню будем или на станцию завтра отвезем?

– Зачем здесь? Место пустое, никто тут Сеню не навестит, цветочка на могилу не положит, – загомонили бойцы. – На станцию его надо везти, командир. В Хилок…

Так и порешили. Двое красноармейцев, взяв в повод третьего коня, съездили за телом и уже в наступивших сумерках завернули мертвого товарища в попону, уложили в телегу.

– Помянуть Сеню надо, товарищи, а то как-то не по-людски получается, – решил Ханжиков.

Ни стаканчиков, ни рюмок у экспедиции не было. Тяжелую фляжку пустили по кругу. Сенькину долю налили в колпачок от бритвенного помазка, накрыли кусочком хлеба.

Хотя никаких нападений больше не ожидалось, ближний караул все же выставили. По настоянию Агасфера, в состав караульных включили и его с «мсье Эженом».

Красноармейцы и шанхайцы долго сидели у затухающего костра. Разговоры то вспыхивали, то затухали. Порассуждали о банде – откуда она здесь взялась, у самой станции Хилок, где расквартирована большая войсковая часть?

– Сейчас тут много таких по лесам и долинам рыщут, – высказался командир. – Ни белые, ни красные, ни анархисты. Так, живорезы и дезертиры… Занесло их сюда, в Забайкалье – до дому родного не дойти, не доехать. Сбились, как волки, в стаю – и промышляют возле крупных станций. Давайте-ка, хлопцы, за нашу экспедицию напоследок тяпнем: неизвестно, как бы все обошлось, если бы не старики и молодежь!

Фляжка снова пошла по кругу.

– А вот мне интересно знать, откуда этот ходя из глухой китайской деревни английский язык знает? – с вызовом поглядел на Берга один из бойцов.

Тот пожал плечами:

– Он, хоть и из глухой деревни, но последние годы живет в Шанхае, дорогой товарищ. А там без «инглиша» хорошую работу не получишь…

– Ну-ну…

Агасфер тронул Ханжикова за рукав, отвел в сторону:

– У меня к вам просьба, Михаил. Когда будете докладывать о боестолкновении, не упоминайте, по возможности, участия в нем моих людей. Видите, даже пожилой китаец разнорабочий вызывает у ваших бойцов подозрение только по причине знания английского языка. Кстати, а откуда этот ваш боец в языках поднаторел?

– А черт его знает, профессор. Взвод мой неполного состава, с половиной я только перед выходом из Читы сам познакомился, – Ханжиков повернул голову. – Слышь, Тарасов, а ты где англицкому языку обучался?

– Так я зимой по разнарядке в охране американской делегации службу нес, командир. Говорить не научился, но на слух отличаю, – с ленцой отозвался тот.

Агасфер внимательно посмотрел на Тарасова, никак не прокомментировал и только вслух повторил свою просьбу не выпячивать роль иностранцев в схватке с бандитами.

– Но это же нечестно, товарищ Берг! – возмутился Ханжиков. – Молодые хлопцы всю работу сделали за нас, а мы их заслуги себе припишем?!

– Я не хочу привлекать лишнего внимания к экспедиции, Михаил. К сугубо мирным людям, – улыбнулся Агасфер. – Это моя личная просьба, в конце концов.

Пожав плечами, командир отступился, пообещав обсудить эту просьбу со своими бойцами.

Следующим утром поднялись чуть свет, перекусили остатками косули, быстро собрались и двинулись с пологой сопочки под уклон, к станционным постройкам.

Между тем в Хилке издалека заметили кавалькаду из телег и тарантасов, окруженную вооруженными всадниками. Подняли тревогу, и на подходах к станции экспедицию и ее охрану встречала залегшая с пулеметами вооруженная команда местного ОГПУ.

Когда недоразумение прояснилось и документы пришельцев вместе с мандатами были проверены, группы бойцов смешались, Агасфер поспешил к начальнику станции – узнавать насчет локомотива и вагонов.

Краснощеков, как оказалось, выполнил свое обещание, и в тупике экспедицию поджидали две теплушки и три открытые платформы, на которых шанхайцы прибыли из Владивостока. Агасферу позволили воспользоваться телеграфной линией, связывающей станцию Хилок с Читой. Отбив президенту ДВР депешу с просьбой разрешить использование вагонов и локомотива до Иркутска с остановкой в Верхнеудинске, Агасфер поспешил обратно к своим.

Шанхайцы времени тоже не теряли: ко времени возвращения Агасфера телеги и тарантасы были уже погружены в вагоны и на платформы, а несколько бойцов Ханжикова обступили Андрея и Масао, недоверчиво ощупывали ороговевшие пальцы Андрея, упрашивали Масао показать им пару «хитростей» боя без оружия. Сами герои дня пересмеивались, пытаясь объяснить, что и кунг-фу, и карате требуют долгих и изнурительных тренировок, и с налету, между делом, приемам рукопашного боя научиться невозможно.

Время шло. Агасфер уже три раза ходил на станционный телеграф, но ответа из Читы не было. К полудню явился Ханжиков в сопровождении двух местных уполномоченных, одного из местной Госполитохраны и второго из Сибревкома. Вид у командира был несколько смущенный, и Агасфер сразу заподозрил неладное.

Уполномоченные еще раз попросили предъявить все имеющиеся у экспедиции мандаты, паспорта и разрешения на проведение научных исследований и вообще все бумаги. Изучали они бумаги так долго, что Берг уже начал сомневаться в том, что их вообще выпустят со станции. Наконец, возвращая бумаги, старший уполномоченный скупо улыбнулся:

– Мой вам совет, товарищи: никому больше рекомендаций от японцев и американцев не показывайте. По-хорошему, вас бы всех следовало задержать для более основательной проверки, но поручительство товарища Краснощекова из Читы мы игнорировать не можем. Тем более что командир взвода Ханжиков тоже за вас всех ручается – а это товарищ проверенный. К тому же он мне шепнул, вы помогли обезвредить банду Костыля – она нам тут много нервов еще с прошлой осени попортила! Где эти ваши герои, которые их раскидали?

Агасфер укоризненно поглядел на Ханжикова, но тот за спиной уполномоченных лишь развел руками: пришлось рассказать, дескать…

– Значит, вот эти двое мальчишек с бандой управились? – недоверчиво переспросил чекист. – Ну, раз командир подтверждает, не смею не верить, как говорится. Я ведь тоже греко-римской борьбой увлекался до «гражданки»… М-да…

– А со мной тоже справишься? – вдруг азартно спросил Андрея другой, саженного роста уполномоченный Сибревкома.

Тот растерянно оглянулся на отца: кунг-фу предполагало нанесение «вырубающих» ударов. Положение спас Осама-младший:

– У молодого господина Берга немного повреждена рука, начальник. Если вы непременно желаете испытать на себе искусство боя без оружия, я готов его заменить. Вы можете даже взять кинжал…

– А что? И нож возьму! Только из чехла вынимать его не буду, чтобы не порезать тебя часом.

Агасфер кинулся вперед, всячески отговаривая уполномоченных от подобной «проверки». Но один из уже расстегивал портупею на неизменной комиссарской кожанке и слушать ничего не желал.

– Я не буду бить его в полную силу, господин Берг, – шепнул Масао.

Спрыгнув с платформы на траву, противники замерли, присматриваясь друг к другу. Оставшись в одной рубашке, как и Масао, комиссар обнажил непомерно длинные руки с широкими крестьянскими ладонями, более похожими на лопаты. Чуть согнувшись, он расставил руки, рассчитывая на «мертвый» захват. Даже Ханжиков забеспокоился: рядом с мускулистой фигурой уполномоченного Масао выглядел сущим дохляком. Он кашлянул:

– Ты бы поосторожней с мальчишкой-то, товарищ Горностаев! Не сломай его своими «граблями» – иностранец как-никак…

Закончить он не успел: с грозным рыком Горностаев вдруг бросился вперед, уже почти сомкнув руки на туловище «мальчишки». Однако Масао легко нырнул под правую руку противника, одновременно нанеся ему пяткой удар в основание шеи. А потом, непостижимым образом извернувшись, ухватил обеими руками руку противника, едва не повис на ней. Одновременно уполномоченный получил сдвоенный удар ногами под колени. Все было кончено: Масао стоял на одном колене, положив на него плечевой сустав противника и давя рукой на запястье. Кинжал выпал из находящейся на изломе руки уполномоченного. Тот кривился от боли: локоть левой руки Масао нешуточно давил ему на горло.

– Масао, хватит! – крикнул Агасфер.

Но тот уже и сам отскочил в сторону, кланяясь поверженному противнику. Тот с трудом встал – сначала на колени, потом выпрямился, «баюкая» поврежденную боевым захватом руку.

– Силен мальчишка! – с трудом выговорил он, восхищенно крутя головой. – Спасибо за науку, парень! Теперь верю, что вы с Костылем справились. Ты китаец? – неожиданно спросил он, надевая с помощью второго уполномоченного кожанку. – А кланяешься как японец – я тут на них нагляделся, на паразитов.

– Да, он китаец, но живет в Шанхае, – поспешил вмешаться Агасфер. – Уроки он брал у японского мастера, вот тот его и научил…

– Да, силен! – повторил верзила, с трудом застегивая куртку, и толкнул под локоть своего спутника. – Что думаешь, товарищ Вересов? Твои-то госполитохрановцы только маузерами и умеют махать. А тут – искусство ка… Да, карате!

– Господин Берг! – набежал тут запыхавшийся начальник станции. – Вас к прямому проводу Чита требует! Скорее! И тебя, товарищ Горностаев, тоже: Краснощеков на проводе!

– А то бы у нас остался, парень, а? – уже на ходу, затягивая портупею, окликнул Осаму-младшего уполномоченный. – Полный паек, обмундировка – поучил бы наших вахлаков, а?

– У меня уже есть работодатель! – крикнул вслед Масао. – Извините, не могу!

Агасфер вернулся через полчаса.

– Ну, как? Разрешил президент поездку? – обступили его товарищи.

– Разрешить-то разрешил. Но ситуация немного изменилась, – хмуро бросил Берг, пряча в карман телеграфную ленту. – Во Владивостоке переворот. Генерал Молчанов и братья Меркуловы свергли советскую власть и установили в городе свой порядок. Мало того – и в наступление пошли. Так что локомотив до Верхнеудинска нам уже не дают. И еще президент удивлен нашим решением ехать в Ургу. Но пообещал дать указание здешнему начальнику станции: прицепить наши вагоны к первому проходящему составу до Верхнеудинска. И посулил дать указание «дать нам зеленый свет» до Иркутска. Уполномоченному от Сибревкома Горностаеву – которого тут Масао чуть не поломал – велено оказывать нам всемерное содействие, вот так!.. Легок на помине – вон он возвращается! Наверняка будет вас, Масао, уговаривать вступить в Красное ополчение! Вы сейчас все помолчите, я сам попробую с ним договориться.

Предчувствия не обманули Агасфера: Горностаев с ходу принялся всячески соблазнять хотя бы одного из помощников профессора остаться. Пока на время, а там, глядишь, может им и понравится в России. Пришлось вмешиваться Агасферу.

Уполномоченному был предложен компромиссный вариант: сейчас он, Берг, отпустить своих помощников никак не может – они ему нужны оба. Но обстоятельства могут сложиться так, что экспедиции необходимо будет добраться до станции Зима. А это еще почти 300 верст от Иркутска на север. И разрешения у президента он уже постеснялся спрашивать. Вот если бы товарищ Горностаев своей властью помог бы обеспечить экспедиции проезд до Зимы – тогда он своих помощников неволить не станет. Захотят – пусть остаются в России. Только, разумеется, после завершения работы экспедиции.

На том и ударили по рукам. Уполномоченный пошел узнавать насчет поездов на Верхнеудинск, а Агасфер стал прощаться с Ханжиковым. Тот был явно расстроен полученным приказом: всему взводу немедленно возвращаться в Читу.

– Как же так? – возмущался он. – По пути в Ургу-то вам охрана точно потребуется! Да и я, признаться, очень рассчитывал с вами до Заларей добраться…

Вздохнув, Агасфер принялся приводить командиру сейсмологические доводы. Поведал о том, что первые исследования на плато Читы показали, что стык тектонических плит, скорее всего, расположен гораздо дальше, за Иркутском. А что касается Урги, то там ламы, скорее всего, ни копать, ни взрывать не дадут: по буддийским верованиям, любое «беспокойство» земли – великий грех!

– Но в уже Урге советская власть! Вот и товарищ Горностаев подтверждает, – кипятился Ханжиков. – Я там всех на ноги поднял бы! Подумаешь – ламы! Товарищ Берг, свяжитесь с президентом еще разок: попросите охрану оставить! Вам-то он не откажет, а?

– Не станет советская власть с монгольским народом из-за нашей науки ссориться, Михаил! Наш единственный шанс – это уговорить Богдо-гэгэна, главного ихнего монарха. Но это только один шанс из миллиона – вряд ли и он согласится. Вот вы видели, Михаил, бурятскую народную обувку?

– Ну, видел. При чем тут обувка ихняя?

– А вы обратили внимание, что у бурятской обуви эрмэг гутал[134] носки крючком вверх задраны? Это для того, чтобы даже нечаянно не ковырнуть землю, по которой они ходят…

Командир тут же привел другие контрдоводы, но решение Агасфера было непреклонным. Помолчав, Ханжиков вздохнул.

Ладно, коли хотите без охраны дальше ехать – насильно мил не будешь… Жалко, конечно! Что ж, я вам тут тогда помогу: постараюсь добыть вам сена с овсецом. Ждите, скоро вернусь!

Однако вернулся Ханжиков с пустыми руками. Доложил: есть у здешних мироедов и сено, и овес. Но не хотят, паразиты, с советской властью делиться ради науки. Тем более у всех уже имеются справки о сданном продналоге.

– А за деньги продадут? – заинтересовался Агасфер, который тоже подумывал о серьезности проблемы корма для лошадей.

– Продали бы, наверное, – ухватился за подбородок командир. – Я уж спрашивал на всякий случай: «краснощековки»[135] здешние кулаки брать не хотят. Царские «катеньки» и «петровки»[136] спрашивают – надеются, наверное, что былое время вернется… Только где же взять-то, эти «катеньки»?

– А такие монетные знаки пойдут? – Агасфер высыпал из кошелька несколько золотых десяток с профилем Николая II.

– Такие? Конечно, взяли бы, с радостью… Только, товарищ профессор, по ДВР распоряжение имеется: звонкая монета к хождению не разрешена! Я ж вам в Чите еще говорил, забыли, никак?

– А как я мог про это распоряжение знать, когда в Россию собирался? – резонно возразил Агасфер. – Взял, грешник, с собой немного: подумал, что золото есть золото. Везде и всюду…

– Спрячьте эти монеты от греха, – кашлянул Ханжиков. – Я никакого золота в глаза не видал, ежели что, понятно? Пошли, покажу вам мироеда одного. Тут недалеко, прямо за станцией. Только вот что, товарищ Берг: торговаться я с ним буду я! Иначе, боюсь, облапошит он вас, хоть вы и профессор!

Собираясь за сеном, Агасфер дал указания своей команде – кому что делать. И тут же спохватился: куда-то исчез Масао. Начали расспрашивать красноармейцев: никто ничего не знал. Кто-то припомнил, что видел молодого «китайца», который направлялся быстрым шагом из станционного тупика в сторону поселка. Но куда он шел? Зачем? Почему не поставил в известность ни Берга, ни кого-либо другого?

Агасферу это не понравилось и расстроило его. Видя это, Ханжиков отрядил несколько своих бойцов на розыски «китайца»: мало ли что с ним может случиться?

– Не беспокойтесь, профессор, – успокаивал он Берга. – Хилок поселок небольшой, тут захочешь – не спрячешься, каждый человек на виду! Вот увидите: вернемся, а китаец ваш уже в вагоне.

Берг и Ханжиков зашагали к поселку. Расстройство командира взвода охраны от невозможности продолжить путь с экспедицией было настолько очевидным, что Агасфер не удержался:

– Михаил, вы почему-то сильно расстроены тем, что мы расстаемся. Признаться, это немного удивляет: ведь вы возвращаетесь в привычную вам среду обитания, не так ли?

– Так-то оно так, – вздохнул Ханжиков. – Сестричку очень хотел повидать, Марию. Помните, я про нее вам рассказывал. Я в Петербург уехал, в гардемаринские классы сразу после начала войны, а она в 18-м году из Иркутска в Залари съехала. Так с тех пор больше и не видались. А тут такая оказия! Я уж и гостинцы для Машеньки приготовил… Теперь с вами придется передавать, если согласитесь.

– Отчего не передать? Если она в Заларях, и если мы туда доберемся – непременно передадим, – пообещал Берг.

Упомянутый Ханжиковым мироед оказался хмурым сибирским бородачом. На стук в ворота он вышел с вилами в руках и в сопровождении двух таких же бородачей, только помоложе – сыновей. Узнав уже побывавшего у него Ханжикова, хозяин нахмурился еще больше:

– Я ж тебе уже говорил нонесь, товарищ красный командир: нету у меня ни сена, ни овса. И справку от твоей власти показывал: все повыгребли ваши продотряды!

– Не бурчи, батя, я тебе покупателя привел. Думаю, что сговоритесь!

Хозяин бросил недоверчивый взгляд исподлобья на Агасфера: однорукий старик в затрапезной одежде никак не подходил на роль солидного покупателя.

– Ну, говори, убогий!

Придерживая кошелек локтем левой культи, Берг достал из него две блеснувшие золотые монеты. Бородач заинтересованно придвинулся, однако тут же бросил беспокойный взгляд на красноармейца:

– Хм… Настоящие «николашки», что ль? И не боишься при власти показывать? Иль тут хитрость властей какая? Я с тобой, допустим, по рукам, а власть меня, как валютчика, на цугундер?

– Этот товарищ – иностранный профессор, швед, – объяснил Ханжиков. – Его экспедиция под Читой важные исследования проводит. Ему сам президент Краснощеков малость золотишка отсыпал – на неотложные нужды. Так-то, борода!

– Ну, коли так, пошли в избу, поговорим, – предложил хозяин, распахивая калитку пошире. – А ты, востроглазый, при прохфессоре навроде охраны, что ли? Тады тут погоди, пока мы дела обговаривать будем.

– Нет уж, хозяин! – решительно протиснулся в калитку Ханжиков. – Ты тут моего подопечного вокруг пальца обведешь, дрянцо задорого подсунешь, а мне потом перед Краснощековым отвечать? С вами пойду!

Не найдя, что противопоставить такой логике, бородач повел гостей в дом. Зайдя в избу, Ханжиков присвистнул: она была вся заставлена граммофонами, швейными машинками, репродукциями картин в дорогих багетных рамах. Венчало это неожиданное изобилие пианино.

– Чего рассвистелся? Деньгу из дома высвистеть хочешь? – прикрикнул хозяин. – Мое все добро, не ворованное! Проезжающие с поездов за войну вишь скока наносили? Всяк есть-пить хочет, а мне что? С ружьишком на болота пошел, где с осени соль для прикормки рассыпал – без кабанчика или косуль не вертаюсь. И сыновья тож помогают, пищу в дом несут. Вот как жениться станут – всех отделю, никого не обижу. Ну, прохфессор, показывай свои монеты – смотреть буду: не «со двора ли блинопека» твое золото?

Старик не ограничился внимательным осмотром монет: достав откуда-то из-за божницы пузырек с аптечной пипеткой, капнул на монеты кислотой. Обтирая монеты полой рубахи, нехотя признал:

– Вроде как настояшшие. Сколь их у тебя, мил человек?

– Сколько надо, столько и найдется, – перебил Ханжиков. – Нам надо воз сена, да три мешка овсеца…

– Тю-ю! – присвистнул теперь и бородач. – Это за пару «николашек»?! Ну, сенцо-то еще ладно, а овес нынче дорог! Пять таких монет за все – и по рукам.

– Вот мироед! – возмутился Ханжиков. – У тебя совсем, что ли, совести нету? Овес ему дорог! А чей клин от дома до самой сопки засеян? Я вот сейчас пойду в земельную управу с твоей справкой и поглядим, сколько ты десятин во владении власти показал, а сколько на самом деле сеешь!

Старик неожиданно засмеялся:

– Говорю же – востроглазый! Недаром хотел тебя на дворе оставить. Ладно: четыре «николашки» за спрос!

– Три! – решительно отрубил Ханжиков. – И еще сальца профессору на дорогу с фунтик отрежешь!

После получаса шума и криков, бородач махнул рукой:

– Пусть по-твоему будет, востроглазый! Утомился я с тобою! Тебе бы на базаре стоять, а не саблей махать перед хрестьянами, – не утерпев, подкусил бородач. – Бог с вами, господа-товарищи – и сала вам дам, и добрый кус окорока на дорогу. Кради сюды ишшо две монеты, прохфессор!

– Не пойдет! – затряс головой Ханжиков. – Значит, так: провизию мы сейчас заберем, а овес с сеном к вечеру на станцию привезешь, в пятый тупик. Тогда и полный расчет получишь, не раньше! Понял, борода? И гляди, не забудь! Если худой воз привезешь, да мешки неполные – я к тебе тогда на постой свой взвод определю на недельку, мамой клянусь!

* * *

– Ну и способности у вас, Михаил! – смеялся по дороге в тупик Агасфер. – Цыган в роду не имеете? Извините за бестактный вопрос, конечно…

– Со здешними куркулями поживешь – не тому научишься, – пыхтел Ханжиков, не успевая отбиваться от приставших поселковых собак и бережно охраняя от них пахучее копченое мясо.

У тупика Ханжикова отвел в сторону один из бойцов. Выслушав его, командир нахмурился. Помявшись, подозвал Берга:

– Профессор, вы своего ходю молодого, Масу давно знаете?

– Да прилично знаю. А что случилось, Михаил?

– С ним-то ничего. Видели его в нехорошем месте, профессор: местный житель, земляк моего бойца, клянется, что тот прямым ходом направился на квартиру английского агента. Есть тут такой, с оккупации еще по договору остался. Что у них может быть общего, профессор?

У Агасфера екнуло в груди: наверняка Масао пытается через англичанина выйти на связь со своими шефами. Пожал плечами, пообещал разобраться.

– А у агента этого и радиостанция мощная имеется: антенна на крыше здоровенная, – многозначительно добавил Ханжиков. – Знаете, если бы не ваша порядочность да не удаль китайца этого в схватке с Костылем, я бы чекистам, пожалуй, дал знать…

– Не стоит, Михаил! Мало ли что ему от англичанина здешнего понадобилось? Он до меня в Шанхае у британцев в сеттельменте служил – может, его передать посылочку попросили, – принялся уговаривать Агасфер.

– Посылочку?! Товарищ Берг, по нынешним временам за британскую посылочку в такой оборот попасть можно… Вы уж лучше молчите! Не знаете – и все! С ходей вашим поговорите построже…

– Поговорю, Михаил! Накручу ему хвоста, как в России говорят!

– То-то! Учтите, только из уважения к вам, профессор! – поднял палец Ханжиков.

К вечеру бородач привез возок сена, и Агасфер пожалел, что Михаила Ханжикова к этому времени срочно вызвали в штаб: возок был совсем небольшим, да и сена можно было бы побольше наложить. И мешки с овсом оказались «маломерками»… Но спорить Берг, расстроенный самовольством Масао, не стал, отдал две монеты под расчет.

Пока безмолвный сын бородача шустро скидывал в распахнутую дверь теплушки сено, сам «мироед» углядел стоящие на платформе тарантасы на резиновом ходу, попросил разрешения поглядеть поближе. Залез на платформу, долго ходил вокруг необычных тарантасов, крутил головой, выспрашивал – на что эта треугольная «рогулина» на одном? Не утерпев, Агасфер похвалился необычностью конструкции тарантасов: подкрутив ручку, можно было прямо на ходу увеличить высоту повозок, сделать их проходимыми для любых ям и канав.

Краем глаза Агасфер заметил, как в тупике как ни в чем не бывало появился Масао. Сразу подсел к Андрею, оживленно о чем-то заговорил.

Ну, погоди, поганец, решил про себя Агасфер. Дай только один на один остаться – я тебе устрою выволочку за самостоятельность! Связь ему понадобилась! Если б не Ханжиков – всех бы могли в ЧК на допрос отправить…

Размышления Агасфера прервал мироед: очень уж понравились бородачу «дутики», как он назвал пневматические тележные колеса.

– Добрая вещь, – не выдержав, похвалил бородач. – Рама не деревянная, как я погляжу. Из железа какого-то особого – легкого! Не продашь, прохфессор? Я бы хорошо за каждый тарантас заплатил!

– Не могу, господин-товарищ! – развел руками Агасфер. – Самим пока телеги нужны. Вот закончим полевые исследования – на обратном пути и поговорим.

– Тю-ю! – огорченно махнул рукой бородач. – Где ж вас потом сыщешь!

– Как где? – посмеивался Агасфер. – Железная дорога тут на всю Сибирь одна, мимо не проедем! Жалко, что сенца ты, дядя, пожалел. А то бы я больше покупателей на свои тарантасы и не искал!

Поговорив всласть на «торговые темы», бородач оглянулся и, понизив голос, поинтересовался:

– А верно люди бают, что твоя кспедиция, господин прохфессор, банду Костыля вчера ополовинила и властям сдала?

– Ну, если быть точным, сначала Костыль со своими бандюганами нас в полон вместе с красноармейцами взяли. Но в итоге военное счастье от упомянутого Костыля отвернулось.

– А еще говорят, будто двое совсем молодых твоих парнишек, специально обученные, всех мужиков костылевских раскидали? Ну, то, верно, брехня?

– Почему брехня? Во-он они, сидят. Коли желаешь – сам спроси.

Бородач издали обошел Андрея и Масао, оживленно беседующих с Безухим. Сделав несколько кругов вокруг, он решился, присел напротив на корточки и начал расспросы, с некоторой опаской поглядывая на голый безухий череп Ху.

Агасфер издали с интересом наблюдал за этой сценкой.

Судя по жестикуляции, Андрею скоро надоела недоверчивые расспросы бородача. Спрыгнув с платформы, он прошелся вдоль путей и наконец нашел то, что искал – пару старых кирпичей. Предложив их на осмотр – чтобы бородач не заподозрил жульничества, – он перехватил кирпич за края двумя руками и кивнул Масао. Пожав плечами, тот встал, примерился и нанес молниеносный удар ребром голой ладони. Из рук Андрея выпали две половинки разбитого кирпича… Отвесив шутовской поклон, Масао снова уселся на край платформы.

Восхищенно покрутив головой, бородач предложил показать свою силу Андрею, протянул ему второй кирпич. Тот отрицательно покачал головой, снова встал и стал оглядываться, ища точку «приложения сил». Не найдя ничего более подходящего, Андрей подошел к возку бородача, пригнулся, замер на мгновение и вдруг обрушил на толстую боковую доску молниеносный удар кулаком. Доска оказалась пробита, и Андрей, морщась от острых щепок, вынул из пробитой дыры руку.

Бородач заохал, забегал вокруг разбитого возка. Потом, подталкивая в спину сына, так и застывшего с открытым ртом после первого «опыта» с кирпичом, заспешил с платформы…

Чуть попозже в тупик прибежал Ханжиков, принес последние новости про Унгерна. Сам барон, по уверению Михаила, был предан столь любимыми им монголами, пленен ими[137] и передан партизанам командира Щетинкина. И в настоящее время его переправляют в Новониколаевск, для пролетарского трибунала. Однако остатки Дикой дивизии, разогнанные красными партизанами по необозримым пространствам Монголии, все еще, как уверял Ханжиков, представляли серьезную опасность для экспедиции.

– Михаил, простите – но вы сами говорили, что дивизия начала рассыпаться еще до поимки барона, – увещивал командира Агасфер. – Буряты и монголы спешат к своим барашкам, русские рвутся в Харбин. До нас ли им всем? Да и те же безмерные пространства Забайкалья и Монголии, я уверен, буквально насыщены красными патрулями и разъездами!

– Так-то оно так, – Ханжиков сдвинул простреленную фуражку на самый затылок, где она держалась вопреки всем законам физики. – И все равно рискованно, товарищ профессор! Но ничего не поделаешь: мой взвод все-таки отзывают. Остатки каппелевцев что-то под Читой затевают, вот чертовщина какая! Может, подождать вам тут все-таки? Хоть пару недель? А, господин профессор?

Но тот только улыбался.

Глава двадцать пятая

Новые компаньоны

(Иркутск, 1921 год)

Деловой разговор с обретенным компаньоном у Цепенюка состоялся наутро после встречи в ресторации. Мржавецкий привел есаула к себе домой, угостил «старорежимным» коньячком на сон грядущий и уложил на диване. Цепенюк держался настороженно, коньяк только пригубил, а на ночь сунул под подушку револьвер со взведенным курком, и лег не раздеваясь – снял только сюртук и дав себе обещание по возможности не спать – мало ли что? Уж больно шустрым оказался его новый компаньон: такому ничего не стоит натравить на «золотовладельца» подручных бандитов и силой вырвать место хранения клада.

Однако ночь прошла спокойно. Утром Мржавецкий проснулся ни свет ни заря, громко зевал и шлепал босыми ногами в соседней комнате. Цепенюк, держась за рукоятку револьвера, делал вид, что спит, – однако хозяин, облаченный в длинный байковый халат, бесцеремонно уселся на край дивана и потряс гостя за плечо. Тот сделал вид, что только-только проснулся, замычал, приоткрыл глаз и увидел насмешливую физиономию Мржавецкого. В руке у того был небольшой поднос с двумя наполненными рюмками и нарезанным лимоном.

– Ну-с, господин есаул, мы стали вчера компаньонами, однако прилива доверия с вашей стороны я что-то не вижу. Револьвер из-под подушки торчит, легли не раздеваясь… Учтите, горничных я не держу, так что брюки будете гладить сами! Берите рюмку и давайте поговорим. Ваше здоровье!

Опершись на локоть, Цепенюк выцедил коньяк, пожевал лимон. Хозяин забрал у него рюмку, унес поднос и снова уселся – на сей раз в кресло.

– Ну-с, дорогой компаньон, если ваши вчерашние откровения не были пьяной похвальбой, они требуют самого серьезнейшего обсуждения. Понятно, что ценный груз спрятан вами где-то на линии Транссиба, однако точного места вы называть пока не желаете. Ценю и хвалю вашу осторожность и предусмотрительность – однако встаньте на мое место! Сотня ящиков с ценным грузом – не оставленный на вокзальном дебаркадере чемодан: выскочил из вагона, подхватил и поехал дальше. Если, повторяю, ваше вчерашнее заявление не было результатом пьяной, простите, похвальбы, то…

– Попрошу вас выбирать выражения, господин Мржавецкий, – сверкнул глазами Цепенюк.

– Ну-ну, успокойтесь, Петр Евстигнеевич! Я вовсе не ставлю под сомнения ваши слова, но… Заявленный вами объем сокровищ уж больно велик: 350 пудов золота! Смею предположить, что прятать ящики наверняка было легче, чем нынче незаметно достать и вывезти, не вызвав ни у кого подозрений. Только для вывоза потребуется уйма подвод, либо несколько грузовых автомобилей, или, скорее всего, вагон! Правильно?

– Насколько я помню, к тайнику не то что грузовое авто – тележка не пройдет! Проклятые большевики, прокладывая Транссиб, сэкономили и на этом! Узкая железнодорожная насыпь, с одной стороны дощатый дебаркадер, с другой – какие-то обрывы, скалы, пропасти… Вывозить надобно только по чугунке, Мржавецкий!

– Вот! А я про что вам говорю? Кстати, Транссиб был построен задолго до большевиков, так что ваши претензии к ним по этому поводу беспочвенны. Впрочем, черт с ними, со строителями, кто бы это ни был. Важно другое, есаул: движение по Транссибу хоть и весьма нынче редкое, но все же осуществляется. Прикажете вытребовать у железнодорожного начальства вагон, перегнать его в точку А и оставить на путях, пока взвод-два наемников будет надрываться, таская из вашего тайника ящики? А тем временем одна из двух линий Транссиба будет заблокирована?

– Вообще-то, от железнодорожного пути до пещер не больше получаса хода, господин Мржавецкий.

– Ага! Я впервые услышал слово «пещеры»! Это уже какая-то конкретика, хотя я сомневаюсь в том, что ваши ящики сложены стопочкой у входа в некую «пещеру Али-Бабы»! И даже если они спрятаны основательно, у нас нет гарантии, что до них никто не добрался… Кстати, ящики носили ваши нижние чины? А если кто-то из них?..

– Не волнуйтесь, я принял все меры к неразглашению, так сказать! – раздосадованный тем, что проговорился насчет пещер, Цепенюк немного помолчал, а потом, махнув на все рукой, решил рассказать компаньону про принятые им меры.

Мржавецкий слушал, не перебивая, глядя куда-то мимо собеседника, в окно. Когда Цепенюк замолк, Мржавецкий закурил, выпустил несколько колец дыма и, наконец, перевел взгляд на есаула.

– Стало быть, солдатиков всех в пещере «положили»? Серьезный вы сапиенс, господин есаул! И рука не дрогнула? Впрочем, можете не отвечать: я ни в коем случае вас не осуждаю.

– А я и не нуждаюсь в вашем осуждении или одобрении, Мржавецкий, – огрызнулся Цепенюк. – Я поступил так в силу сложившихся обстоятельств!

– Не сомневаюсь, не сомневаюсь. А вот чехов-то напрасно потравили, есаул! Вполне можно было и просто подсыпать им снотворного. Ладно, подведем итоги: ваш третий взвод оставался в вагоне, и солдатики теоретически могли видеть, в какую сторону возили ящики… А куда они подевались, кстати говоря, ваши солдатики-то? Не знаете случайно?

– Случайно знаю, – съязвил Цепенюк. – Некоторое время имел удовольствие сидеть с ними в Иркутском централе. Однако камера была просто вокзального размера, прямо-таки целый зал ожидания, и нам с Потылицыным удалось ни разу не попасться никому из них на глаза. А потом нас с ним свезли в тифозный барак.

– Значит, непосредственных свидетелей вы не оставили?

Цепенюк помялся.

– Ну-ну, какие могут быть секреты после ваших откровений, Петр Евстигнеевич, – подбодрил Мржавецкий. – Рассказывайте уж все! И про Потылицина тоже – в ресторации вы лишь упомянули, что ему не повезло. Ну, я слушаю вас!

Выслушав окончание истории, Мржавецкий криво усмехнулся:

– Ну, ликвидацию вашего однополчанина я, как ни странно, одобряю. Если человек собрался идти на исповедь в батюшке, то у вас просто не было другого выхода. А вот что меня серьезно беспокоит, так это сбежавший на станции фельдшер.

– Надо было, конечно, и с ним «решить вопрос», – развел руками Цепенюк. – Но кто мог ожидать, что он с умирающей женой решится на побег? Кстати: с оставшимся взводом я обшарил весь поселок. Солдаты обыскали все дома, чердаки и конюшни.

– Но не нашли тем не менее?

– Не нашли. Очевидно, забился в какую-то щель и подох от холода. Морозы в ту зиму стояли – я вам доложу!

Мржавецкий побарабанил пальцами по столу, потом бросил взгляд на часы и начал собираться.

– Вы куда, капитан? – встрепенулся Цепенюк. – Может, я с вами?

– Не беспокойтесь, в ГПУ доносить не побегу, – хмыкнул тот. – Нужно кое с кем повидаться. Станция Тайтурка, говорите? Это Иркутское подразделение железной дороги. Слава богу, что большевики, не доверяя старым специалистам и служащим, повыбрасывали их со всех командных постов и посадили в управленческие кресла проверенных партийных товарищей! То, что эти товарищи ни ухом ни рылом не смыслят в организации движения по железной дороге, никого не смущало – до поры до времени. После нескольких чепэ большевики спохватились и вернули изгнанных стариков в качестве консультантов или помощников. А вместе со старыми зубрами нам удалось внедрить в систему железнодорожного руководства и несколько наших товарищей, гм… В общем, я попробую разыскать кого-то, кто действительно разбирается в железнодорожном хозяйстве и вместе попробуем найти выход. Лично мне, увы, в голову пока ничего не приходит, дорогой есаул!

– Но, надеюсь, – привстал Цепенюк. – Надеюсь, вы не будете делиться с вашими знакомыми всеми подробностями…

– На этот счет можете не беспокоиться. До встречи, есаул. Я вернусь к вечеру. Кстати, я бы не рекомендовал вам лишний раз выходить на улицу. Гм… Во всяком случае, пока своя бородка не вырастет. Итак, до встречи! Ждите к вечеру!

Против ожидания, Мржавецкий вернулся раньше обещанного, часа в четыре пополудни. Задремавший было Цепенюк, проснувшись от звука открываемой двери, успел скользнуть за штору и взвести курок револьвера.

– Есаул! Петр Евстигнеевич! Где вы, черт побери?! Не вздумайте палить, это я, Мржавецкий! А-а, вот вы где! Ну, мой дорогой есаул, мой поход стоит того, чтобы отметить его в ресторации! Прежде, разумеется, заскочим к одному очень и очень влиятельному в здешних кругах человечку… Одевайтесь – и едем! По дороге расскажу подробности!

Прыгая на одной ноге и не попадая второй в штанину, Цепенюк все же не удержался от расспросов. Но Мржавецкий только мотал головой: потом, всё потом!

– И не надо думать, что наш вопрос уже решен! – несколько охладил пыл Цепенюка капитан. – Я нашел – вернее, мне кажется, что нашел – самый оптимальный путь к нашему золоту! Он весьма затратен, по сути дерзок, он кажется невероятным – но разве в нашей жизни кончилось время чудес? Одевайтесь, одевайтесь, мой дорогой есаул! К тому же должен заметить, что многое еще будет зависеть от нас, и в первую очередь – от вас, командор! Всё? Готовы! Револьвер, есаул! Оставьте вы его сегодня, ради бога! Ну, все? С Богом!

Вскочив в коляску поджидавшего у дома лихача, Мржавецкий назвал адрес и повернулся к спутнику:

– Начну с того, что первый тост сегодня следует поднять за тех, кто проектировал и строил Транссиб. Умные все-таки были люди, черт возьми! Строили быстро, проектировали качественно. И с прицелом на будущее, заметьте, есаул! Построили однопутку, но с расчетом на то, что со временем пропускная способность Транссиба должна резко увеличиться! То есть практически на всех станциях и полустанках были спроектированы разъезды, а на отдельных участках – двойные пути. И не только спроектированы – там, где были возможности, разъезды и вторые пути были материально обеспечены!

– Поясните, черт возьми! Я ведь не железнодорожник, Мржавецкий! Что значит – «материально обеспечены»?

Тот захохотал, обнял спутника на плечи:

– Вы не поверите, но я тоже не спец! Но сегодня я знаю о железных дорогах больше, чем вчера! И по-моему, вполне достаточно для реализации нашего проекта! Короче: на тех участках, где позволяли возможности и ресурсы, были заготовлены и оставлены не только запасы щебня, но и рельсовое хозяйство – шпалы, сами рельсы и даже стрелки для сооружения разъездов.

– Погодите… Вы хотите сказать, что в Тайтурке?..

– Увы, мой дорогой, увы! В Тайтурке были оставлен только запас шпал и стрелки для сооружения разъезда. И предусмотрено расширение железнодорожного полотна. Все это поведал мой человечек в управлении Иркутской железной дороги. Он же меня и слегка разочаровал: шпалы, скорее всего, местными аборигенами давно попилены для отопления. А если не попилены, то украдены, использованы партизанами для сооружения завалов и прочих искусственных препятствий на пути золотых эшелонов адмирала!

– Так чего ж вы радуетесь, Мржавецкий? – помрачнел есаул.

– Есть чему радоваться, Цепенюк! Во всяком случае, пока нет повода чтобы горевать! И знаете почему? Потому, что большевички, дай им Бог здоровья, кроме всяких пакостей для многострадальной матушки-России, сделали для нас с вами и кое-что хорошее!

– Не понимаю… Прыгаете как заяц – со шпал на большевиков…

– Сейчас поймете, Цепенюк. Большевики разрешили в ДВР – не знаю, надолго ли? – лазейку для частного предпринимательства! У нас тут сохранился институт частной собственности, национализация крупной промышленности не проводилась. Были конфискованы лишь отдельные предприятия, принадлежавшие контрреволюционерам. В ДВР отсутствует монополия внешней торговли, не национализированы банки. Конституцией ДВР все золотосодержащие месторождения были объявлены собственностью Республики, но частным предпринимателям была предоставлена возможность аренды этих площадей на указанных в законе условиях. Преимущественное право аренды имеют бывшие владельцы этих площадей, если они не участвовали в контрреволюционных выступлениях.

– Погодите… Но ведь мы с вами в Иркутске! Какая тут, к чертям собачьим, Дальневосточная республика?!

– Успокойтесь, Цепенюк! Я не спятил, чтобы путать Иркутск с Читой! Но слушайте: нынче в Совдепии с весны провозглашена новая экономическая политика, НЭП! Нешто не слыхали, есаул? Ну-у, батенька, вы совсем в бегах одичали, как я погляжу! Это же зеленый свет для частного капитала! К тому же у крупных концессий ДВР свои бюро здесь, в Иркутске, были и до объявления НЭПа! И дайте договорить, черт возьми!

Мржавецкий, торопясь, принялся выкладывать компаньону все, что сумел сегодня узнать.

Оказалось, что Читинское правительство ДВР еще в августе прошлого года значительно облегчило ситуацию с обращением золота. Вывоз его за границу был разрешен – только в слитках. Все вывозимое золото оплачивалось соответствующей пошлиной. Однако металл, добытый промышленником на своем прииске, оплаченный горной податью и сплавленный в казенной лаборатории, разрешался к вывозу беспошлинно. Кроме того, ДВР разрешило промышленникам вывоз золота за границу при условии уплаты вывозной пошлины и приобретения, и обратного ввоза в пределы ДВР припасов и материалов на соответствующую сумму. Этот закон имел большое значение в деле привлечения иностранных капиталов, так как все солидные иностранные предприниматели, прежде всего, интересовались вопросом, будет ли им разрешено после уплаты всех причитающихся налогов вывозить за границу собственную продукцию.

– Жаль, что я послушал вас и оставил дома револьвер, – мрачно перебил собеседника Цепенюк. – Ей-богу, за столь нудную и долгую лекцию вас стоило бы застрелить!

– Погодите, есаул, скоро целовать начнете! – рассмеялся Мржавецкий. – Ладно, не буду вас долго мучить: все дело в том, что большевики позволяют иностранным коммерсантам ввозить сюда новейшее оборудование и производить реконструкцию действующего! Железная дорога, как понимаете, входит в этот перечень. И если американский капиталист мистер Дэниел Винт, к представителю которого мы сейчас едем, завтра вдруг возжелает реконструировать участок железной дороги у своего золотодобывающего участка, ему предоставят для этого все возможности и разрешения, Цепенюк!

– Вот оно что… А если этот мистер Винт не пожелает вкладывать денежки в весьма рискованное предприятие? Мои слитки-то с клеймом Николая II, а не какой-то там местной казенной лаборатории…

– Почти приехали… Эй, извозчик, стой-ка! Выйди, дядя, покури в сторонке – мне посекретничать с товарищем надобно…

Убедившись, что лихач отошел, Мржавецкий придвинулся к компаньону и зашептал:

– У мистера Винта нет никаких оснований обожать большевиков. Во-первых, ему в самом начале подсунули скорректированные документы о содержании золота в руде на приобретенном им участке. И уже первые промывки показали, что золотоносная руда на прииске оказалась беднее, чем на бумагах. Но и это, как оказалось, не все большевистские хитрости! Теперь, если он не выполнит годовой план по добыче, власти с полным основанием дадут ему пинка под зад, оставив себе все оборудование, которое он успел ввезти в Россию. И в-третьих, его рабочие – с подачи Москвы или Читы, не знаю – устроили у него забастовку и потребовали увеличить их плату аж в двадцать раз! Договориться с ними оказалось невозможно: горный профсоюз слушает только Москву, а она, мило улыбаясь, говорит мистеру Винту, что не имеет права давить на советских рабочих… В общем, ситуация с бизнесом у мистера Винта нынче такова, что наше предложение для него – просто подарок! Только не вздумайте рассказывать ему все подробности обретения вами золота! Тогда он и слушать не станет! Так что историю придется немного подкорректировать и лишить некоторых душераздирающих подробностей, понятно?

– Но… Но погодите, Мржавецкий, если у него и так банкротство на носу – станет ли он тратиться на реконструкцию станции? И потом: сделать из однопутки двухпутку, даже на пару верст – дело не одного дня! И наверняка потребует изрядного вложения капиталов…

– Придется делиться, дорогой мой! Думаю, что он потребует не меньше половины! Чтобы не останавливать движение на участке Транссиба, ему надо будет смонтировать на станции Тайтурка версту-две второй линии пути для разъезда и поставить две стрелки.

– Допустим. Допустим, мы его уговорим. А как же рабочие? Они же не с завязанными глазами работать станут! Увидят, что из пещер кто-то что-то таскает. Не разграбят, так донесут!

– Слушайте, Цепенюк, решать проблемы надо по мере их возникновения! Давайте сначала уговорим мистера Винта! Вернее, его представителя и компаньона. Эй, извозчик, поехали!

В филиале концессии мистера Винта визитеров встретили без особого энтузиазма. В кабинете, кроме самого компаньона, мистера Доллмана, их ожидал переводчик.

Доллман еле кивнул посетителям и показал глазами на ряд стульев у стены. Переводчик внимательно посмотрел документы Мржавецкого, представившегося младшим компаньоном частной фирмы со смешанным капиталом и вопросительно перевел глаза на Цепенюка.

– Господин Иваницкий прибыл сюда совсем недавно, – пояснил Мржавецкий. – Кроме того, его поездка совершается инкогнито, но его горячо рекомендует не только моя фирма, но также совет директоров «Лена Голдфиш Компании». Вот письмо-с…

– Хорошо. Мистер Доллман занятой человек, и не может уделить вам больше десяти минут. Итак, мы слушаем ваше предложение…

– Если совсем коротко, то господин Иваницкий располагает достоверными сведениями о солидном кладе, укрытом неподалеку от Иркутска. Поскольку фирма мистера Винта располагает транспортными и иными возможностями, мы предлагаем вам принять участие в вывозе этого клада с территории России.

– И каков же размер этого вашего клада?

– Около 350 пудов чистого золота…

Переводчик поднял брови и впервые поглядел на шефа. Тот пожал плечами.

– В каком э… виде представлен этот клад? Песок, самородки, золотые изделия?

Мржавецкий, в свою очередь, поглядел на Цепенюка.

– Сто ящиков с монетами царской чеканки и слитками, пломбированными Пробирной палатой Российской империи.

Переводчик покивал. Выслушав перевод, Доллман скривился:

– Понятно. Имеется в виду часть золотого запаса Русской империи, украденная из эшелонов адмирала Колчака.

– А какая вам, собственно, разница, мистер Доллман? Вам никто не предлагает налет на эшелон. Золото, о котором идет речь, давно и благополучно украдено. Ну, а мистер Иваницкий оказался случайным свидетелем захоронения клада.

– Ваше время истекло, господа! – объявил переводчик. – Вы явно ошиблись адресом: мистер Доллман, как и мистер Винт, – добропорядочные бизнесмены, а не нарушители законов страны, в которой работают.

– Вот как! – начал злиться Цепенюк. – Добропорядочные бизнесмены, вы говорите? Вас обманули при заключении контракта, поставили невыполнимые условия его выполнения, организовали забастовку и уже занесли ногу для хорошего пинка из России. Вы не добропорядочные коммерсанты, а порядочные, простите, ослы! Пошли отсюда, Мржавецкий!

Уже направляясь к дверям, Цепенюк услышал звонкий смех и, с удивлением обернувшись, увидел, что доселе невозмутимый мистер Доллман громко смеется, а переводчик сдержанно улыбается.

– Простите нам эту небольшую проверку-мистификацию, господа, – на чистом русском языке произнес Доллман. – Обжегшись раз на контракте с большевиками, мы чрезвычайно осторожны при поступлении новых предложений, кто бы их не делал. Я, как вы видите, сносно говорю по-русски, но счел необходимым присутствие при разговоре начальника моей службы безопасности, господина Маркина. Прошу присаживаться, господа! Виски? Водка? Коньяк? Маркин, дайте нам три виски, пожалуйста!

Пока переводчик, оказавшийся начальником службы безопасности, звенел и шуршал чем-то в обширном серванте, мистер Доллман пересел поближе к визитерам, не переставая широко улыбаться:

– Должен заметить, что вы неплохо преподнесли и аргументировали свое предложение, – заявил он. – Признаться, я настолько зол на большевиков, что готов вывезти отсюда из-под их носа не только сокровища империи, но и весь их ЦК! Ха-ха-ха!

Отхлебнув виски, Доллман сделался серьезным и откинулся на спинку кресла:

– Итак, господа, раз уж вы знаете обо всех моих неприятностях, у вас, полагаю, есть и план? Прежде всего: объем золота. Вы не пошутили? Нет? Тогда план должен быть весьма серьезен, ибо такое количество ящиков, как говорится, по карманам не рассуешь.

Компаньоны переглянулись, и Мржавецкий вынул из кармана несколько свернутых в трубочку чертежей и синек[138]. Развернув их, он начал излагать свой план, пододвигая к собеседнику один чертеж за другим.

– Вот это место, мистер Доллман. Как вы видите, при прокладке однопутной железнодорожной колеи на этом участке использовано обширное ложе, позволяющее проложить параллельно с ней вторую железнодорожную колею. В вашем машинном парке, как мне подсказали, имеются специально завезенные вами шесть вагонов-хопперов[139]. Мы грузим их щебнем, доставляем на место строительства, высыпаем на уже имеющуюся грунтовую «подушку». Предварительные расчеты показывают, что понадобится не менее трех ездок. Попутно на место реконструкции доставляются шпалы, электрогенератор для подключения пневматических трамбовок и квалифицированные рабочие. Две бригады этих рабочих за день-полтора способны уложить шпалы и уплотнить их. Стрелки в сборе на месте имеются, они находятся под ответственным хранением начальника полустанка – так же, как и потребное количество рельсов.

Слушая Мржевецкого, американец делал какие-то быстрые пометки на листе бумаги, но в конце монолога Мржавецкого воскликнул:

– Звучит как сказка, мистер Мржавецкий. Но вы не учитываете проклятую бюрократию, которая поразила совдеповскую администрацию! Я по собственному опыту знаю, что одно лишь рассмотрение заявки на проведение подобных работ может занять не меньше двух недель. То же самое – формирование бригад укладчиков рельсов, решение вопроса с электрогенератором и так далее! Я уже не упоминаю про неизбежные вопросы большевиков: а зачем вам, господа из-за океана, все это понадобилось?

– Это уже моя забота, мистер Доллман! – раздвинул губы в улыбке Мржавецкий. – Уверяю вас, что никаких задержек в стадии подготовки и согласования не предвидится, я гарантирую! Скорее наоборот: все железнодорожное начальство Иркутского управления будет из кожи вон лезть, чтобы помочь нам!

– Звучит как сказка, – повторил Доллман со скептической улыбкой. – Кстати, нашей фирме не помешал бы инженер-организатор с вашими способностями. Как вы на это посмотрите, мистер Мржавецкий?

– У меня другие планы на будущее, – нетерпеливо отмахнулся тот. – Итак, завершающий этап работы – установка «стрелок» по обеим сторонам нового разъезда. Поскольку поезда проходят по Транссибу всего один-два раза за день, это не составит больших сложностей. А когда железнодорожное строительство будет завершено, в Тайтурку прибывает еще одна сцепка из шести вагонов-хопперов, и становится уже на втором, новом пути. Две-три платформы со щебнем опорожняются. Тем временем уже третья бригада рабочих – уже наша, несоветская – занимается расчисткой пути к пещерам, подноской ящиков, их укладкой на дно хопперов и заваливает их щебнем. Ну, а потом из Иркутска прибывает большевистская комиссия для приемки работ. Она благодарит американских партнеров за вклад в дело упрочнения социализма, и, возможно, в благодарность за этот вклад власти помогут утрясти проблемы с забастовкой на прииске.

– Сомневаюсь. По моим сведениям, команда насчет забастовки и нелепых финансовых требований поступила из Москвы. Это не более чем хитрый ход для выдавливания нашей фирмы из России. Сомневаюсь, что большевики настолько расчувствуются при виде преподнесенного им паршивого разъезда на богом забытой станции, чтобы отказаться от миллионного золотопромышленного оборудования, которое они заграбастают в случае нашего отказа от контракта!

– Чем черт не шутит, мистер Доллман! Впрочем, для вас это уже не будет иметь значения. В хопперах мы с вами увезем огромное количество чистого золота – в Хайлар, а потом в Харбин.

– А кто нас туда пустит, мистер Мржавецкий?

– Как кто? Насколько мне известно, эти спецвагоны не входят в перечень завезенного вами в Россию золотодобывающего оборудования. Я узнал, что вы арендовали их, они имеют своих хозяев, не так ли? Стало быть, их надо вернуть в Харбин. У меня пока все, мистер Доллман. Остается лишь определить наши доли в этом сказочном предприятии.

– Ну, что ты скажешь, Маркин? – коммерсант повернулся к своему начальнику охраны.

Тот пожал плечами:

– Я не очень-то разбираюсь в железнодорожном строительстве, босс. Разумеется, надо подробно обсудить все сказанное господином Мржавецким со специалистами, инженерами. Но прежде прочего, надо убедиться, что золотой клад существует.

Доллман кивнул:

– Совершенно верно, господа! Соглашаясь на ваш безумный проект, я рискую не только попасть в русскую тюрьму, но и потерять весьма крупные вложения. И это притом что забастовка продолжается, мои драги стоят, а время тикает! Кстати, ваших большевиков не насторожит, что, вместо того чтобы валяться в ногах у советского рабочего класса или обивать пороги начальства, я займусь отхожим промыслом на никому не известном полустанке?

– Не беспокойтесь, Доллман! Лучше оформляйте письмо на имя председателя местного исполкома – я хотел бы взять его с собой уже нынче.

– А куда спешить? Все равно его будут рассматривать не меньше недели, – буркнул Маркин.

– Если я увезу это письмо с собой, то завтра к утру на нем будут стоять все разрешительные подписи и резолюции. А в 10.30 утра вас будет ждать мотодрезина. Она будет в вашем распоряжении до 17.30 пополудни – то есть до прохода через Тайтурку смешанного грузо-пассажирского состава из Красноярска.

– Вы неплохо подготовились к разговору, мистер Мржавецкий, – буркнул Доллман. – Но не слишком ли вы форсируете события?

– У вас в Америке говорят: время – деньги. И потом: перед уходом мы с мистером Иваницким хотели бы услышать ваши условия, – настаивал Мржавецкий.

– А какое тут может иное предложение, кроме фифти-фифти? – удивился Доллман.

– Это грабеж! – вскочил с места есаул. – Вы хотите получить больше 500 пудов золота! Сомневаюсь, что компания мистера Винта положила бы в карман хотя бы половину астрономической суммы, занимаясь легальной промышленной добычей золота всю жизнь!

– Разумеется! – улыбнулся Доллман. – Но, согласитесь, что и во всем мире немного людей, которые зарабатывали столько же только потому, что случайно узнали о подобном кладе! Еще виски, господа?

– Благодарю, мистер Доллман, – Мржавецкий встал, ущипнул Цепенюка. – Мы подождем вашего письма в исполком в приемной.

Едва не силой выведя приятеля в приемную, Мржавецкий немедленно взял есаула за воротник и нешуточно встряхнул:

– Вы что, Цепенюк, с ума сошли? Устроили такой скандал! Честно признаться, я ожидал услышать требование не менее 75 процентов!

– Больше 500 пудов чистого золота! – продолжал стонать Цепенюк. – И за что?!

– Успокойтесь! Просто представьте себе, что не убили вашего компаньона и честно поделились с ним. Черт возьми, есаул, да вашей жизни не хватит, чтобы профукать такое количество золота!

Помолчав, Мржавецкий поправил приятелю смятый им же воротничок, отошел на несколько шагов и миролюбиво добавил:

– К тому же это не все ваши траты, или потери – уж не знаю, как их назвать…

– Что вы хотите этим сказать? – угрюмо осведомился Цепенюк.

– А я, мой жадный друг? Или вы вообразили, что организовать все эти разрешения и согласования для мистера Доллмана ничего не стоит?

Цепенюк застонал.

– Не забывайте к тому же, мой друг, что именно мне предстоит организовать ту самую третью бригаду – людей, которые будут переносить золото к вагонам, грузить в них ящики и махать лопатами, снова закидывая их щебнем!

Отчаянно махнув рукой, Цепенюк уселся на стул и обхватил руками голову. Помедлив, Мржавецкий сел рядом, дружески толкнул есаула плечом:

– Не переживайте, Петр Евстигнеевич! Как бы там ни было, нам с вами останется чертова уйма николашкиных сокровищ. Думайте лучше о том, что с этой минуты все заботы для вас закончились! Понимаете – за-кон-чи-лись! Не надо никого травить, расстреливать, не надо гоняться по полустанку за сошедшим с ума фельдшером. Не надо убивать, наконец, вашего друга и однополчанина…

Цепенюк поднял на Мржавецкого невидящий взгляд, и тот отодвинулся:

– М-да, хорошо, что я уговорил вас оставить дома револьвер! Мне кажется, что именно сейчас вы с удовольствием выпустили бы в меня весь барабан! Вы лучше припомните, есаул: вы хорошо помните дорогу к тем скалам?

– А чего ее не помнить? Там всего две скалы. Грязно-белые. И не гранитные – какой-то мягкий материал, вроде мела. Скорее всего, известняк.

– И ходу до пещер, вы говорили, от линии максимум полчаса? Значит, завтра мы сможем показать Доллману золото?

– А вот в этом я не уверен, – пробормотал Цепенюк.

– То есть… То есть как это – не уверены? Вы хоть понимаете, идиот, что, пока он не увидит золото, он пальцем не шевельнет?! Что там с этими ящиками?

Мржавецкий вскочил с места и склонился над есаулом с самым угрожающим видом:

– Понимаете, мне про это место в скалах рассказывал Потылицын. Мы загрузили первые сани и отвезли их в указанное им место. Там была огромная воронка и довольно крутой спуск к жерлу пещеры. Потылицын рассказывал, что местные никогда туда не ходят – какие-то непонятные письмена на стенах, странные звуки. Чертовщина, в общем! Но мне показалось неосторожным складировать ящики в первой пещере, я начал искать и нашел узкий проход, ведущий во вторую пещеру. Он был настолько узок, что попасть туда можно было только ползком. Я заставил одного солдата проползти туда с фонарем. Тот осмотрелся и доложил, что вторая пещера примерно такого же размера, только гораздо выше…

– Ну-ну, не тяните душу! – взмолился Мржавецкий.

– В общем, я заставил солдат переползти в ту пещеру и сложить ящики там. А когда это было сделано, взял припасенный пулемет и расстрелял их всех! Там же, в пещере…

– Значит, в пещере по колено зловонных полуразложившихся трупов! – сплюнул компаньон. – М-да, Доллману этого лучше не видеть!

– Это еще не все, – вздохнул Цепенюк. – Потом я взял пару гранат и взорвал их в этом узком лазе…

– Вы… Вы хотите сказать, идиот, что завалили проход к золоту?!

– Взрыв обрушил несколько крупных камней, которые осели и завалили проход во вторую пещеру. Почти завалили.

– Так… Значит, туда надо брать не только трупоносов с несколькими пудами хлорки, но и рабочих с кирками, – мрачно констатировал Мржавецкий.

– Выходит, так, – развел руками Цепенюк. – Но поймите, капитан, мое состояние в тот момент! Не беспокойтесь, порода в пещерах очень мягкая. Я думаю, что за пару-тройку часов проход во вторую пещеру можно пробить. А вот как быть с трупами – не знаю, право…

Дверь распахнулась, и в приемную вышел Доллман со своим помощником. Он протянул бумагу Цепенюку и наклонил голову с безукоризненным пробором:

– Значит, встречаемся завтра в 10.30? О’кей, джентльмены. Только прошу иметь в виду, что я всего лишь младший компаньон мистера Даниэла Винта. А его резиденция в Чите. Я немедленно поставлю его в известность о сути вашего предложения.

– Шифрованной телеграммой? – немедленно поинтересовался Мржавецкий.

– Это слишком деликатное дело, чтобы доверять согласование телеграфу, который находится под контролем ОГПУ, – покачал головой Доллман. – У нас есть паровоз, собственность компании. Я сейчас же поставлю в известность железнодорожные власти Иркутска о необходимости поездки моего представителя в Читу. Поедет, разумеется, мистер Маркин. Он отвезет старшему компаньону письмо, в котором будет изложена суть вашего предложения и мое предварительное согласие. Это вам, надеюсь, понятно, господа? Я ведь еще не видел золота! Принципиальный ответ я рассчитываю получить через два-три дня. И только тогда мы поедем с вами на станцию.

– К этому времени вы будете знать слишком много для того, чтобы отказаться, мистер Доллман! – мрачно заметил Цепенюк. – Надеюсь, вы понимаете это?

– Не беспокойтесь, джентльмены: если мой старший компаньон сочтет свое участие в этом деле неприемлемым, я рискну собственной долей и все равно остаюсь с вами!

Помолчав, он добавил:

– Если, конечно, я своими глазами увижу это золото, джентльмены…

Глава двадцать шестая

Шанхайцы и красноармейцы

(Сибирь, станция Хилок – Верхнеудинск, 1921 год)

Почти все проходящие поезда шли через Хилок на восток, и экспедиция тронулась в путь на запад только спустя долгих два дня ожидания. Под вечер третьего дня начальник станции принес добрую весть: есть возможность прицепить вагоны экспедиции к санитарному эшелону, следующему из Читы через Верхнеудинск и далее на запад, в Россию.

Агасфер пошел прощаться с командиром взвода охраны Михаилом Ханжиковым.

За пять дней пешей экспедиции и томительного ожидания попутного поезда шанхайцы и красноармейцы успели если не сдружиться, то, по крайней мере, перестали видеть друг в друге классовых врагов. Немаловажную роль в сближении сыграла и стычка с бандитами Костыля.

Если поначалу бойцы старались держаться от буржуев на расстоянии, всем своим видом показывая, что просто выполняют приказ вышестоящего начальства, то прощанье вышло весьма сердечным.

Выбрав минуту и повод, Агасфер завел Масао в закоулок между стоящими в тупиках вагонами.

– Господин Масао, разрешите осведомиться: с какой целью вы посещали местного английского представителя?

Тот нахмурился, бросил на Агасфера презрительный взгляд:

– Я у вас под наблюдением, господин Берг? Какое вам, собственно, дело до меня и моих встреч с кем бы то ни было?

– Чести много, чтобы я за вами слежку устраивал! – сорвался Агасфер. – Вы что, с ума сошли? Весь поселок – четыре десятка дворов, каждый новый человек на виду! Естественно, ваше отсутствие было замечено, о нем донесли командиру Ханжикову. А тот устроил мне за вас настоящую выволочку! Скажите спасибо за его хорошее отношение – если бы не он, куковать бы нам всем где-нибудь в подвале ГПУ!

Масао только хмыкнул и продолжал глядеть в сторону, не переставая презрительно улыбаться.

– Я повторяю свой вопрос: зачем вам, Осама-сан, понадобился англичанин? Мы с вашим отцом еще в Шанхае уговорились о крайней осторожности в России. Связь с Токио предусмотрена – но только в самом крайнем случае! И только с моего дозволения, господин Масао!

– Не забывайтесь, господин Берг! Вы – всего ли «крыша» нашей экспедиции. У меня имеются более серьезные полномочия, и я не обязан давать вам отчет о каждом своем шаге!

– Вот как! Не обязаны? Вы чуть не подставили всех нас, чуть не поломали планы, которые мы с вашим отцом готовили больше года! А знаете ли вы, господин Масао, что я имею полномочия в любую минуту либо прервать маршрут, либо отправить вас обратно в Токио? Хотите проверить? Извольте! Я принимаю решение отложить на неопределенное время поездку в Ургу: там, знаете ли, очень сложное военное положение.

Повернувшись, Агасфер решительно зашагал прочь.

Как и предполагалось, Масао, мгновенно просчитав возможные последствия действий этого русского упрямца, понял, что тот настроен решительно. Догнав Агасфера, он тронул его за рукав:

– Я прошу у вас прощения за свою неосторожность, господин Берг. Обещаю, что в дальнейшем без вашего одобрения ничего подобного не повторится! Я не могу сказать вам пока большего, но поверьте: у меня были причины…

– Ловлю вас на слове. Еще один подобный «финт» – и я клянусь, что разрушу вашу дальнейшую карьеру, господин Масао! А теперь нам пора возвращаться: кажется, люди начали уже собираться…

* * *

На проводы явились все красноармейцы – и не с пустыми руками. Почти у всех карманы оттопыривались от принесенных «гостинцев». Запрыгнув в теплушку и уловив одобряющий взгляд командира, бойцы прямо на сене быстро расстелили чистую тряпицу и принялись выкладывать на импровизированный стол «гостинцы» – сало, жареную дичь, рыбу, караваи хлеба. Больше всех удивил Ханжиков, выставивший на «стол» объемистую бутыль с самогоном.

Бойцы восхищенно зацокали языками:

– Где ж ты эту «слезу» добыл, командир?

– Вы не поверите, хлопцы! К тому бородатому мироеду зашел – ну, у которого сено с овсом покупали. Прихожу, а он телегу во дворе чинит, которую Андрей кулаком пробил. Говорю ему: профессора, мол, провожаем, покажи свою крестьянскую сознательность. Подумал мироед, в бородище своей поскреб, а потом рукой махнул, полез в погреб и вытащил «гуся»! Чем-то вы его поразили в прошлую встречу, господин профессор!

Бутылка пошла по кругу.

После второй стопки Ханжиков, осмелев, решился задать Агасферу вопрос, который давно висел на кончике его языка:

– Господин Берг, тут люди свои! В боевых действиях даже вместе участвовали. Признайтесь: вы же не швед! И Андрей не швед! Русские вы оба, вот сердцем чувствую! Скажите: чего вы в Шанхае своем позабыли, а? Почему в Россию не хотите вернуться?

Агасфер хотел отшутиться, но поднял взгляд на сидевших в кружок красноармейцев, смотревших на него очень внимательно и серьезно – и слегка струхнул. Неужели раскусили? Неторопливо отщипнул от каравая кусочек, кинул в рот, прожевал:

– А с чего вы взяли, Михаил, что мы с Андреасом – это его настоящее имя – не шведы? Паспорта наши на двух границах проверяли, нигде никаких претензий не было…

– Да вы не бойтесь, товарищ профессор, я ж говорю: тут все свои! – не унимался Ханжиков. – Понимаете, я на флоте, еще в Питере на шведов насмотрелся. Они такие… словно деревянные, право слово! Серьезные, чопорные. Ни улыбнутся, ни пошутят. А вы, господин Берг, – типичный русак! Улыбка такая открытая, добрая. И Андрей ваш – только скажи – за товарища в клочки порвет. Делает, а потом думает.

– Михаил, вы ошибаетесь, – покачал головой Агасфер. – К великому, может быть, сожалению – но мы не русские. В Шанхае у нас много русских друзей – может, от общения с ними стали похожими? Передается, знаете ли!

– Ну, хорошо, допустим! А Эжен ваш? Как его – Мади? Тоже, скажете, француз? Да он по-французски на пару фраз только способен. Зато по-русски, особенно с матерком ежели загнет – заслушаешься!

Агасфер покосился на Медникова, старательно режущего сало и демонстративно не принимающего участие в «национальной» дискуссии. Черт побери, его не стоило везти в Россию с французским паспортом и практически без знания «родного» языка. С другой стороны, нынче в Совдепии подозрительнее всего относятся к русским, приехавшим из-за кордона. Попробуй, докажи, что с новой российской властью ты не воевал!

Почувствовав на себе общее внимание, Медников отложил сало:

– Кому интересно, господа-товарищи, могу «покаяться»: да, я славянин! Уехал во Францию после вашей революции – не принял ее, извините уж! Но на родину тянуло – вот и принял фамилию супруги – по причинам, которые тут господин Берг разъяснил…

– А чем занимались до семнадцатого года? – тут же поинтересовался один из красноармейцев.

– Полицейский мундир носил, – усмехнулся Медников. – Служил делопроизводителем в Охранном отделении. Перебелял протоколы допросов ваших нынешних вождей, несгибаемых большевиков, ведомости наградных информаторов составлял…

Услыхав ядовитую интонацию в слове «несгибаемых», Берг предостерегающе кашлянул. Не укрылась эта интонация и от слушателей.

– Сам-то не допрашивал? – настороженно поинтересовался кто-то. – А может, и ловил?

– Допрашивать не сподобился, дорогой товарищ: у меня ж за плечами всего три класса церковно-приходской школы. А господа революционеры из благородных были. Студенты по большей части, образованные – куда мне! – Медников, обойдя вопрос о ловле, все же не удержался от новой «шпильки». – Были в охранке, конечно, мастера по части допросов: «раскалывали» революционеров как орехи! Да… А потом, глядишь, в наградной ведомости стукачей те же фамилии попадались. Которые – хе-хе-хе – нынче про несгибаемость свою на митингах талдычат!

– Врешь, дядя! – вскочил болезненно худой красноармеец. – Врешь и грязь льешь на тех, кто жизнь положил за идеалы революции! Ханжиков, чего молчишь? Разъяснить бы эту гниду надо!

– Господа, не надо ссориться! – вмешался Берг. – Революционная бдительность нам очень даже понятна. Но могу вас разочаровать: все документы для въезда в Советскую Россию были нами поданы заблаговременно. И в автобиографии господина Мади его служба в Охранном отделении была, уверяю вас, упомянута! Думаю, что советские компетентные органы проверили всех нас – и не нашли оснований для отказа во въезде! И не надо на мсье Эжена волками глядеть, у него есть причины обижаться на советскую власть! Он ведь из Охранного за десять лет до революции ушел. Ферму небольшую под Москвой имел, сам на ней работал – а его под горячую руку всего лишили и чуть не расстреляли как эксплуататора. Вот он и подался во Францию… А вы, господа-товарищи, на руки его поглядите – видели вы такие руки у эксплуататоров?

Медников с готовностью протянул вперед широкие, крестьянские ладони с корявыми ногтями.

– Сядь, Петросян! – одернул бойца и Ханжиков. – Чего ты хорошим людям настроение перед дальней дорогой портишь? Говорят тебе: проверяли всех членов экспедиции!

Все еще что-то ворча, красноармеец нехотя опустился на место.

Агасфер обещающе поглядел на Медникова: ну, погоди, Евстратий! Я тебе потом за твою откровенность выдам! Спасибо, что хватило у старика ума не ляпнуть о том, что не делопроизводителем в Охранном служил, а возглавлял знаменитую «летучую бригаду» филеров высшей квалификации… Нет, тщательнее надо было готовить легенды своих товарищей! И строго-настрого наказать не махать языком без надобности!

Да и собственные «шведские корни»… Берг отлично помнил, что шведские паспорта для себя и Андрея он выбрал по двум причинам. Во-первых, они были настоящими, а во-вторых, никто не предполагал, что на далекой восточной окраине России скандинавское происхождение может быть кем-то взято под сомнение…

Но в любом случае «русский поворот» в разговоре Агасферу не понравился. Единственным, кому он признался в своем русском происхождении, был президент Краснощеков. Однако он произвел впечатление человека понимающего и весьма осторожного. И к тому же вряд ли ему могло прийти в голову поделиться такой тайной командиром взвода охраны. Скорее уж наоборот: именно президент предупредил Берга в прощальном разговоре о том, что в охране есть люди из контрразведки – ОГПУ.

Из затеянного совсем некстати «допроса» Ханжикова надо было как-то побыстрее выходить. Агасфер внимательно поглядел на командира, чуть улыбнулся:

– Михаил, мы с вами, кажется, стали во время нашего путешествия друзьями?

– А то! Еще какими!

Красноармейцы одобрительно зашумели, поддерживая командира. Агасфер поднял здоровую руку, добиваясь тишины:

– Ну, а раз так, то, как друга, прошу: давайте оставим этот разговор! Не то, что бы я боялся за себя или за Эжена. Просто… Просто время такое нынче… злое, Михаил! Вот вам что-то показалось – а ведь кто-то и всерьез может нас за тайных агентов мирового империализма принять. Начнут, «копать», бдительность свою доказывать, дополнительных проверок требовать. Задержат нашу экспедицию… Давайте лучше выпьем за нашу удачу – и в Урге, и в Иркутске. За то, чтобы поменьше попадалось на нашем и вашем пути таких вот негодяев, как Костыль!

Тост был одобрен, глухо звякнули, сдвигаясь, закопченные и слегка помятые кружки.

– Так-так-так! Тут, оказывается, пир горой, да еще с самогоночкой! – в дверь теплушки просунулась голова уполномоченного Сибревкома Госностаева. – А революционное начальство последние зубы американскими галетами ломает!

Красноармейцы, расплескивая самогонку, повскакивали с мест. Бутыль, словно сама собой, исчезла в сене.

Горностаев тем временем ловко заскочил в вагон, окинул смущенное его визитом общество и расхохотался:

– Ладно, глаз не прячьте, бойцы! Я ведь тоже не с пустыми руками товарища профессора провожать пришел, – и он жестом фокусника вынул из кармана галифе бутылку мутноватого самогона, пристроил ее на середину «стола». – Ну, что, примете в свою компанию?

Бойцы зашумели, разулыбались, раздвинулись, освобождая место для неожиданного гостя.

Приняв из чьих-то рук кружку с самогонкой, Горностаев заглянул в нее, поболтал жидкость и, не поднимая глаз, заговорил:

– Сразу скажу: я часть вашего идеологического спора слышал. В том числе и про обиду мсье Эжена на советскую власть. Не могу судить – есть у него основания обижаться или нет, – а вот у меня претензии к товарищу Ханжикову имеются! ЦК нашей партии еще в марте провозгласил новый курс Советской республики – НЭП. То бишь новая экономическая политика, товарищи! И в полном соответствии с выбранным курсом партия пригласила вчерашних буржуев помогать нам возрождать советскую экономику! Так что, если мсье Эжен решит стариной тряхнуть и поможет организовать нам, скажем, животноводческую ферму – милости просим!

Он подмигнул Бергу, рывком опрокинул в рот кружку, кинул следом кусочек сала и продолжил:

– Особого повода пировать хоть нынче и нет, а все ж выпить следует, товарищи! Выпьем, во-первых, за нашу революцию, за наше правое дело. Ну, и пожелаем успеха нашему гостю, товарищу профессору Бергу и его команде. А успех, я так полагаю, ему понадобится! В трудное время прибыл к нам товарищ Берг – честь ему и хвала, что не побоялся приехать. Честь и хвала уважаемой экспедиции, что помогают нашему Дальнему Востоку с научными исследованиями! А вот вам и последние новости, товарищи. Унгерн взят в плен, в настоящее время его «сплавляют» под усиленным конвоем по Селенге в Верхнеудинск. Потом его перевезут в Иркутск и по железке направят в Новониколаевск. Так что – с одним делом вроде покончили! Но в Приморье беляки опять голову подняли. Хабаровск захвачен, генерал Молчанов рвется к Волочаевке…

Красноармейцы зашумели.

– Тихо, товарищи! – призвал Горностаев. – Как говорится, война войной, а… Короче, сейчас я был на прямом проводе с военным министром ДВР, товарищем Блюхером. Ну, весь разговор передавать не имею права, но одно скажу: вспомнил главком и про наших гостей. Полагаю, что по поручению товарища Краснощекова. Мной получена от главкома директива… А ну, плесните-ка мне еще, хлопцы!

Агасфер ощутил где-то под горлом ледяной комок: то, что об экспедиции вспомнил главнокомандующий ДРВ, хорошего сулить не могло.

– Так вот, – продолжил Горностаев, поднимая глаза на Агасфера. – Мной, как уже упоминал, получена директива: помочь вашей экспедиции всем, чем можем. Рады?

Берг перевел дух, кивнул и уткнулся в кружку.

– Охрану дать вам для поездки в Угру, извините, не могу, профессор! Каждый человек на счету сейчас. А вот пару местных надежных проводников предоставлю. И еще: поглядел я нынче утром на ваших лошадей, профессор, и расстроился: где вы их взяли?

Агасфер пожал плечами:

– Во Владивостоке раздобыл. А что с нашими лошадьми не так?

– Для путешествия по Забайкалью, Бурятии и Монголии, прямо скажу: не подходят. Староваты одры, ноги слабые… В общем, решил вас удивить…

Неожиданно вскочив с места, Горностаев высунулся из теплушки и гаркнул:

– Эй, Сунжон, подводи!

Вслед за Госностаевым с разной степенью сноровки повскакивали все, столпились у дверей, глядя на двух бурятов, держащих в поводу неказистых лошадок небольшого роста.

– Вы не глядите, что ростом маловаты лошадки, товарищи ученые! Вам, полагаю, на них не на парадах гарцевать! Но это настоящие – монгольские лошади! По выносливости и скорости десять очков иным дадут! Отдаю не просто так – взамен вашу четверку беру: отчитываться перед начпотылом[140] надо! Сунжон, заводи!

Выскочив из теплушки, красноармейцы помогли двум бурятам положить сходни, свести по ним четверку экспедиционных коней и завести на платформу замену.

– Слушайте, так они что, дикие? – обратил внимание Агасфер, когда одна из новоприобретенных лошадей, изловчившись, злобно хрюкнула и укусила Медникова за плечо.

– Скорее – полудикие, – усмехнулся Горностаев.

– Позвольте – а это что? – Агасфер указал рукой на десяток баранов, которые буряты закидывали в теплушку вслед за лошадьми. – Додача, что ли?

– Додача, ха-ха-ха! – рассмеялся Горностаев. – Это питание ваших проводников! Не могу же я на вас такой «подарок» без продаттестата повесить! Без пайка «нахлебников» дать!

– А собаки нам на что? – не отставал Агасфер. – Вместо закуски, что ли? Ну, в Китае собак едят, я сам видел. Но чтобы буряты…

Горностаев засмеялся:

– Это же охрана, чудак-человек! На ночевку станете, а собака всегда предупредит, если чужого почует!

А тут и сцепщик вагонов в открытую дверь теплушки заглянул, предупредил:

– Зубы поберегите, товарищи: чичас вас маневровый локомотив будет из тупика вытаскивать, к сцепке с санитарным эшелоном готовить…

– Ну, тогда по последней, господа-товарищи, – заторопился Агасфер, поспешно опорожняя бутылку. – Будем прощаться! А то на ходу, меж путями соскакивать – и без ног можно остаться!

Чокнувшись с Агасфером, Горностаев похлопал по плечам остальных и куда-то заторопился. Уже спрыгнув на землю, как бы между прочим осведомился:

– А с оружием-то у вас как, господин Берг?

Не торопясь раскрывать все секреты, тот о замаскированных в боковинах одного из тарантасов «гочкисов»[141] упоминать не стал. Пожал плечами:

– Мой маузер, три револьвера, пара винтовок…

– Маловато, – сплюнул Горностаев. – Хоть ваши хлопцы и безоружные дерутся как бешеные, но для этого нужен близкий контакт. С максимом управляться умеете? Эй, Сазонов, тащи сюда пулемет!

Двое в «кожанах», до поры до времени, как и проводники, не обременяющие экспедицию своим присутствием, подтащили к теплушке и забросили в нее тяжелый пулемет и три короба с патронами. Показали, как управляться с грозным оружием и исчезли.

– На виду только не держите, – посоветовал на прощанье Горностаев и окончательно распрощался.

Стали прощаться и красноармейцы. Выпили на посошок, деликатно взяли по тонкому ломтику ароматного сала, стараясь оставить на дорогу путешественникам побольше. Все спрыгнули с подножки теплушки, высматривая обещанный маневровый. Агасфер понял, что больше случая более-менее откровенно поговорить с Ханжиковым у него не будет. Тронул его за рукав, отвел в сторонку.

– Михаил, как ни странно, но я хочу закончить наш разговор о «шведах». Более того: хочу кое-что вам рассказать и кое о чем попросить. Вас одного, – подчеркнул Агасфер. – Могу я рассчитывать на то, что наш разговор останется между нами?

– Слово могу дать, товарищ профессор! Партийное. Серьезное дело-то?

– Честное партийное, – кивнул Агасфер. – Стало быть, вы большевик, Миша?

– В кандидатах пока. А что?

– А вот ваш президент, Краснощеков… Вы ему верите, Михаил?

– Да ты что, профессор?! – Ханжиков, не сдержавшись, схватил Агасфера за воротник, тряхнул нешутейно. – Он с Ильичом нашу революцию готовил, по тюрьмам сидел. Старый искровец, с Урицким начинал – как я могу ему не верить?!

– Погодите, Михаил, не надо меня трясти! Я не случайно вопрос задал – не все даже в правительстве ДВР ему верят, он сам говорил. И житье-бытье американское ему в вину ставят, и в сепаратизме обвиняют… Он сам мне говорил: доносы на него в Москву чуть не ежедневно идут. И видимо, действительно говорят: вода и камень точит. Вызывают очень скоро Краснощекова в Москву, он сам мне говорил. С грустью говорил: чует душа человеческая, что не вернется он сюда. Не дадут ему начатое закончить, Миша…

– Извините, товарищ профессор, – Ханжиков отпустил воротник собеседника, даже руками смятую ткань разгладил. – Самогон, наверное, в башку ударил – вот и схватил вас. Извините еще раз…

– Значит, про то, что Краснощеков в Москву едет?..

– Слыхал, конечно. Подарки люди готовят – вот, макет статуи Революции, к примеру…

– А чтобы насовсем уехал Краснощеков, – Ханжиков покрутил головой. – Врать не буду, слыхал такой змеиный шепот. Знаю, что не все его линию разделяют – вот Губельман, к примеру, Никифоров – и ведь тоже большевики! Вот что мне непонятно, профессор!

– Ладно. Вопрос доверия мы с тобой проработали, Михаил. Теперь с другой стороны вопрос задам: а своим бойцам вы всем верите? Вернее, так: всех ли знаете?

– Верить – обязан! – рубанул рукой в воздухе Ханжиков. – Потому как одно задание партии выполняем!

– Знаете всех давно? – повторил Агасфер с нажимом.

– С шестерыми два года воевал, из них за каждого поручиться могу. Только взвод-то неполный у меня был, повыбили хлопцев в последних боях. Когда задание охранять вас получил, доукомплектовали взвод из армейского резерва. Только никак не пойму, профессор: к чему вы все клоните?

– К чему клоню? – Агасфер пожевал сухими губами, решаясь – сказать или нет? – К тому и клоню, командир, что был у меня с товарищем Краснощековым накануне отбытия разговор откровенный. Задал он мне примерно тот же вопрос, что и вы пять минут назад. Задал – и сразу объяснил – почему спросил. Честно объяснил: в состав взвода охраны контрразведка ваша, ОГПУ, своих людей потихоньку включила. Вам ведь не сказали об этом, Михаил? Честно?

– Про гэпэушников? Не знал, – Ханжиков растерялся, но тут же попытался выправить положение. – Так и что из того? В ОГПУ у нас тоже большевики, самые проверенные, можно сказать. Те, кому партия доверяет скверну из рядов вычищать…

– А почему ж тогда президент меня об этом особо предупредил? – теперь уже Агасфер взял командира за плечо, развернул к себе лицом. Культей поднял подбородок, чтобы глаза в глаза смотрели. – Как полагаешь, Михаил, к чему бы? Должны были чекисты тебе по-партийному открыться – так, мол, и так. А ведь наверняка «липовые» бумаги при оформлении представили. Так, Михаил? Почему молчите?

Командир, припоминая формирование своего взвода, нахмурился, попытался отвести глаза. Но Агасфер не дал:

– Я вам больше скажу сейчас, Михаил: насчет национальности членов экспедиции ведь не со своего ума спросили у меня, так? Кто-то подсказал вопросик! Не буду спрашивать – кто, но вы должны знать: тот, кто подсказал сей вопросик, и есть человек из ГПУ!

Ханжиков, отвернувшись, долго раскуривал цигарку. Молчание затягивалось. Где-то на путях сипло рявкнул локомотив, подбираясь к стоящим в тупике теплушкам экспедиции.

– Ладно, товарищ командир, будем считать – поговорили! – вздохнул Агасфер. – Вы только не думайте, что я против ОГПУ настраиваю: у всякого человека на земле долг есть, и должен человек свой долг выполнять. А вот как – это у каждого на совести, согласны? Иной раз и вашей контрразведке просто некогда в деталях каких-то разбираться. А кому-то и неохота просто… Поймали банду, скажем, – и всех чохом к стенке. Без разборок… А вдруг среди дерьма порядочный человек оказался случайно? Ему тоже лоб зеленкой помажут[142] – революция, мол, все спишет!

– Ничего я иногда в нашей жизни не понимаю, товарищ Берг, – пожаловался Ханжиков, с силой растирая лицо ладонями. – Вот и разговор у нас с вами какой-то странный…

– Во-первых, я очень хочу, Михаил, чтобы вы мне поверили: ни я, ни кто другой из нашей экспедиции советской власти не враги. А во-вторых, когда мы из Иркутска возвращаться будем, Краснощекова в Чите уже не будет. А у того, кто останется на его месте, вполне может возникнуть желание всей нашей экспедиции – на всякий случай! – лбы зеленкой помазать. Пятью «буржуями» меньше? Не страшно – революция все спишет! Поэтому у меня к тебе просьба будет, Михаил: коль прослышишь про такие задумки – упреди, пожалуйста! Хоть депешу по линии в Верхнеудинск дай на мое имя: мол, для экспедиции имеется еще одно задание. И я все пойму. Сделаешь?

Ханжиков молчал.

– Краснощеков мне поверил, – напомнил Агасфер. – Ну, он-то постарше. Ему понятнее, как хочется в шестьдесят пять лет в последний раз по России босиком походить.

Агасфер замолчал, похлопал на прощанье здоровой рукой Ханжикова по плечу:

– Ладно. Не сможешь – значит, не сможешь. Прощайте, командир! Пойду я… А то без меня как бы не уехали…

– Сделаю, товарищ профессор! – решился Ханжиков. – Гляжу, и товарищ Горностаев вам доверяет – пулемет подкинул, лошадей добрых. Цените, док: у нас пока этих пулеметов не так уж и много, чтобы ими разбрасываться!

– Да я уже оценил, Михаил! – улыбнулся Берг. – И сестренку вашу в Заларях, коли попадем туда, отыщу! Поклон передам… Она вашу фамилию носит?

Ханжиков по-мальчишески ойкнул, хлопнул себя по лбу:

– Совсем из головы вон! – Он вытащил из просторного кармана галифе бумажный пакет, потянул Бергу. – А это гостинчик Марии. Платок женский и… колечко. Она, помнится, всегда эти колечки – висюльки уважала. А я в нашем магазине-распределителе как увидел – сразу про нее подумал. Полдюжины талонов отдал, вот! Передадите?

– Не сомневайтесь, Михаил, передам!

Берг крепко тряхнул Ханжикову руку и, оскальзываясь на шпалах, побежал вслед за тронувшейся по запасным путям последней теплушкой. Из вагона навстречу ему протянули руки Медников и Безухий Ху.

– Ты, Бергуша, прямо не разлей вода задружился с нашим красным командиром, – прищурился Медников. – Еле расстались, чуть не почеломкались!

– Не ехидствуй, старый черт! – рассмеялся Агасфер. – Красных командиров уважать надо… Ну, а если серьезно – то правильный, по-моему, молодой человек. Не в конец испорчен еще революционной идеологией. Вот подарок сестрице своей в Залари передал!

Он повертел в руках неказистый сверток, покачал головой:

– Вот только с эстетическим вкусом у нынешних молодых людей не очень, я погляжу! Гостинцы, а в такую поганую бумагу завернуты, как селедка ржавая… У тебя, Евстратий, в багаже ничего поприличнее нету случаем? Коробочки какой или бумаги?

– Сейчас поглядим, шеф, – с готовностью отозвался Медников.

Он взял сверток, развернул, присвистнул:

– Павловопосадский платок-то! С набивным рисунком! Вот только сам рисунок… Бергуша, ты только погляди на большевистскую эстетику!

На шерстяном добротном платке рисунок был, как говорится, в духе политического момента: изображены на нем были винтовки, карабины, пулеметы.

– Комиссарше какой-нибудь в самый раз! – сплюнул Медников. – А это что тут?

Он развернул маленький кулек, выпавший из платка, снова присвистнул:

– Колечко. Откуда оно у нашего командира, интересно знать? Трофей, поди?

– Ханжиков сказал – из распределителя командирского, – пожал плечами Берг. – Тоже коробочка требуется.

Медников долго и внимательно разглядывал кольцо, потом протянул его Безухому. Тот тоже присмотрелся, потер его об рукав, фыркнул:

– Камешек-то фальшивый!

Берг нахмурился, тоже разглядел безделушку, пожал плечами:

– Я не специалист, конечно…

– Да точно тебе говорю, Бергуша: фуфло, – заверил Медников. – «Обули» нашего красного командира в его распределителе! Если, конечно, не что похуже…

Агасфер вопросительно поглядел на него:

– Похуже? Что ты имеешь в виду, Евстратий?

– Провокацию комиссарскую, Бергуша! Всучили, положим, тебе заведомую фальшивку. А передавать гостинчик будешь – тебя за ворот: а где настоящее?

– Ерунду несешь, Евстратий, – подумав, вынес вердикт Берг. – Зачем это Ханжикову? Его по молодости обманули, он от чистого сердца сестричку порадовать хотел.

– Ну, пусть так, – согласился Медников. – Нам-то теперь что делать?

– Купить другое, с настоящим камешком, – решил Берг. – Будем в Урге и Иркутске – поищем. А то и вправду некрасиво может получиться.

* * *

Маневровый паровоз, потаскав по рельсам короткий «спецсостав», наконец приткнулся у границы станции. Вскоре по соседнему пути его обогнал длинный эшелон с красными крестами. Когда он остановился, тронулся и маневровый паровоз. Машинист, отъехав назад, подождал, пока стрелочник перекинет тяжелый рычаг и пристроил сцепку с теплушками к последнему санитарному вагону.

Часа через полтора семафор поднял крыло, паровоз где-то далеко впереди свистнул и состав дернулся, набирая ход. Экспедиция в полном составе сидела в проеме сдвинутой двери, свесив ноги.

– Смотри, отец, Ханжиков стоит! – показал рукой Андрей. – Я думал, он давно ушел…

Подождав, пока теплушка с экспедицией поравняется с ним, командир поймал взгляд Агасфера, поднял сжатую в кулак руку и энергично закивал головой. Сквозь грохот колес и свист ветра донеслось:

– …елаю! Обязательно сделаю!

* * *

Хотя попутный поезд пришлось ждать долго, зато ехали, по военным временам, достаточно быстро: санитарный эшелон ненадолго притормаживал лишь на разъездах, пропуская множество поездов, мчащихся на восток. 260 верст до Верхнеудинска одолели за остаток дня отъезда и ночь, еще до восхода солнца. До света решили подождать в теплушке, которую вместе с другими здешний маневровый паровозик уволок в какой-то дальний тупик.

Когда развиднелось, стал виден и сам старый город – необычная, лишь изредка покрытая серыми шапками юрт панорама. Возле этих походных жилищ кое-где дымились костры, изредка проезжали арбы с высокими колесами. В упряжки были запряжены невозмутимые верблюды, неторопливо переставляющие голенастые ноги.

Поразило путников и неимоверное количество донельзя худых собак, бегающих повсюду целыми стаями. Учуяв чужаков, несколько собак попытались заскочить прямо на платформы – их едва удалось отогнать палками.

Путники переглянулись: собаки были одичалыми и явно голодными. Разбросанные кое-где на путях конские кости были обглоданы дочиста. Пришлось вооружаться увесистыми палками и жердями – иначе пробиться сквозь окружившую короткий состав свору оскаленных пастей было невозможно.

Проводники свели по сходням лошадей, запрягли их в два тарантаса и телеги. Тронулись в путь под удивленно-завистливое пощелкивание языками проводников – так им понравились тарантасы на «дутиках». Своих собак на всякий случай путешественники посадили в телеги и привязали.

Чтобы развлечь спутников, Агасфер принялся коротко пересказывать им историю некогда кочевой бурятско-монгольской столицы, куда они направлялись. Слушая его, Андрей и Медников еле сдерживали смех: Агасфер то и дело прерывал «исторический очерк» громкой руганью и лихими возгласами – когда палка удачно попадала по спинам и мордам собачьего «эскорта».

– Еще в 1911 году, друзья, когда здесь была свергнута… Нет, ты погляди, какая нахальная серая сволочь! Трах! Ага! О чем я говорил? Да, когда была свергнута власть Цинской династии и образовалось феодально-теократическое государство во главе с Богдо-гэгэном, Урга стала столицей страны… А по мордасам, по мордасам не желаешь ли, дрянь ты этакая?! Так вот: монгольские монархи сначала являлись лишь духовными правителями ламаистской церкви, имея власть, которую им первоначально пожаловали тибетские далай-ламы. Затем, с ослаблением Китайской… Нет, друзья, тут пулемет нужен, иначе мы из города и до вечера не выберемся! Твою мать-то! Трах! Китайской, я говорил, империи и монгольских региональных феодалов, богдо-гэгэны постепенно стали влиять и на светские дела страны… Андрей, гляди: слева заходит, сейчас прыгнет! Тьфу, о чем я? Ага! В переводе с монгольского титул Богдо-гэгэн означает «царственный, просветленный»… Монархи, короче… Куда эти псы все рванули, хотел бы я знать? Неужели невостребованная падаль нашлась? Впрочем, слава богу: кажется, отделались! Так вот, друзья: только восьмой из богдо-гэгэнов, воспользовавшись революцией в Китае, в 1911 году смог официально провозгласить себя богдыханом – светским правителем единой страны, включая Внешнюю и Внутреннюю Монголии. В разные периоды своего правления монарх обладал различным объемом полномочий. Сначала богдыхан несколько месяцев был почти абсолютным монархом над Внешней Монголией с претензий на управление другими монгольскими территориями, но потом, по результатам монголо-русско-китайского Кяхтинского соглашения, Россия смогла гарантировать богдыхану власть только над Внешней Монголией, в рамках автономии в составе Китая.

Оглянувшись, Агасфер предостерег спутников:

– Друзья, вы пока палки не выбрасывайте! Черт их знает: набегут опять – опомниться не успеем! А вот своих собачек, полагаю, пора на землю спускать! А то привыкнут на колесах путешествовать – потом не отучишь!

Спустив трех невзрачных собачонок на желтую бугристую землю, Агасфер некоторое время понаблюдал, как те, деловито обнюхивая кусты и кочки, устремились параллельно каравану. Хмыкнув, Агасфер снова запрыгнул на боковину повозки и продолжил:

– Ну, а теперь совсем новейшая история: на исторической сцене появляется барон Унгерн! Летом 1917 года генерал-майор Роман Федорович Унгерн фон Штернберг был командирован Керенским в Забайкалье, чтобы укрепить среди казаков доверие к Временному правительству. Здесь он познакомился с атаманом Сибирского казачьего войска Семеновым и решил в Петербург не возвращаться. А после того, как Семенов бежал под натиском красных в Маньчжурию, Унгерн, получивший к этому времени чин генерал-лейтенанта, продолжил его борьбу с большевиками.

Агасфер оглянулся на исчезающие в пыли и мареве юрты и редкие каменные дома Верхнеудинска.

– Но первой целью барона стало уже не освобождение России от красных, а создание собственной азиатской империи, – продолжил Агасфер. – Совсем недавно, в январе 1920 года, Азиатская дивизия барона вошла в оккупированную китайцами Внешнюю Монголию. Здесь барон объявил себя защитником традиционных ценностей местного населения и, пройдя церемонию посвящения в буддистском монастыре, породил целую серию легенд об освободителе от китайцев – Белом Махатме, пришедшем с севера. И еще он, естественно, освободил Богдо-гэгэна из китайского плена.

– И «стряс» с него за освобождение уйму золота, которое и стало казной Азиатской дивизии? – мрачно предположил Безухий.

– Не совсем так, Ху, – поправил Агасфер. – Золота у Восьмого Богдо-гэгэна было немного, зато он владел огромным количеством драгоценных камней, которые ему по древнему обычаю постоянно подносили подданные. По слухам, за освобождение из-под китайского ареста этот самый Богдо подарил барону целый ящик этих камней. Ну, а золото Унгерн забрал сам. И источник этих сокровищ был вполне реальным. В первую очередь кладовые двух банков, разграбленные войсками барона при взятии Урги – Китайского и Пограничного. Кроме того, в Китайском банке Урги хранилась контрибуция, собранная с монголов за неуплату долгов китайским купцам и ростовщикам и составлявшая в денежном выражении эквивалент общей задолженности Монголии Китаю. Эта сумма задолженности достигала 19–20 миллионов золотых рублей – свыше 900 пудов.

– Слушай, Берг, в твоей голове хранятся цифры, от которых ум за разум заходят, – снова подал голос Безухий. – Как они у тебя там помещаются?

– Сам иногда удивляюсь, – с улыбкой признался Агасфер. – Кроме того, не забывайте, друзья, что еще в 1919 году Семенов назначил Унгерна главным руководителем работ на всех золотых приисках Нерчинского горного округа. Должность, прямо скажем, весьма денежная – учитывая к тому же характер барона. И еще говорили, что в Забайкалье, прежде чем отправиться в Монголию, Унгерн захватил два вагона с золотом из отправленной Колчаком на восток части казны Российской империи. А это более тысячи пудов, господа! Не знаю точно, входило ли в это количество в подарок Семенова: почти 440 пудов золота, переданных им барону на формирование монгольской антисоветской армии. Но в любом случае, господа, сумма выходит изрядной…

– В любом случае столько на пятидесяти телегах не увезешь, – решительно заявил Андрей. – Помнишь, в Шанхае дезертир Тимофей упоминал золото, которое Унгерн оставил в Урге на хранение в каком-то монастыре?

– Помню, – кивнул Агасфер. – Не идет у нас «золотая математика» – даже с учетом тех 26 или 28 ящиков с золотом, которые барон якобы поручил спрятать своему доверенному подъесаулу Камету Ергонову. Это уже из самой свежей, как говорят, информации. Пленные рассказали, что барон перед Северным походом от «лишнего» груза избавился. Или подстраховался – на тот случай, если в Ургу не вернется. Какой делаем вывод, господа?

– Одно из двух, – мрачно отозвался Безухий. – Или количество золота Унгерна сильно преувеличено, или он сделал несколько захоронений.

В это мгновение бурят-возничий со второго тарантаса закричал, показывая камчой влево. Схватив лежащий под рукой бинокль, Агасфер поднес его к глазам, подкрутил линзы и довел до общего сведения:

– А вот, кажется, и первая дорожная встреча: с левого борта, как говорят моряки, к нам наперерез с сопки спускается небольшой отряд всадников.

– Кто это, интересно? – перехватил бинокль Медников. – У всех винтовки, черт побери!

– Скоро узнаем! – пообещал Агасфер. – Заболтались мы что-то – чуть «гостей» не пропустили. А ну, по местам, друзья! Эй, друг, притормози-ка…

По команде Агасфера экспедиция рассредоточилась: Медников и Безухий, спрыгнув на ходу на землю, ловко заскочили в последний тарантас, где под сеном был спрятан пулемет максим, Андрей, отвязав вожжи, запрыгнул в первую телегу с припрятанными гранатами, Линь получил приказ охранять замыкающую повозку.

Лошади по-прежнему бежали ровным галопом. Поглядывая на приближающуюся кавалькаду, Агасфер подобрался к возничему, тронул его за плечо:

– Айдархан, кто это? Не хунхузы, надеюсь?

Тот отрицательно помотал головой:

– Настоящий хунхуз – нет! Или бандит, или красный патруль, или дезертир.

– Очень мило, – пробормотал Агасфер. – И когда мы это точно определим? Когда начнут стрелять или махать красным флагом?

Тем временем всадники заметно приблизились и перестроились в короткую цепь. Винтовка крайнего выбросила вверх комок дыма, и через пару мгновений донесся выстрел.

– Говорят – стоять надо, – «перевел» возничий, вопросительно глядя на Агасфера.

– Ну, поскольку ускакать запряженные лошади от верховых вряд ли смогут, надо, видимо, останавливаться, – вздохнул Агасфер. – Останавливайся, Айдархан…

Тот начал натягивать вожжи, и тарантас замедлил ход.

Всадники тоже сбавили рысь, стволы винтовок опустились. Одеты они были все в полувоенную амуницию – но Агасфер, насмотревшись на экипировку партизанских фортний, не счел это подозрительным.

Приблизившись на 30–40 шагов, один из всадников выехал на несколько шагов вперед и крикнул:

– Кто такие?

– Научная экспедиция, – немедленно отозвался Агасфер, спрыгивая с тарантаса и не выпуская из здоровой руки рукоять пулемета «гочкис», припрятанного за боковиной повозки.

– Экспедиция, говоришь? А бумаги есть? Мандат?

– Куда ж в России без мандата? – улыбнулся Агасфер, собираясь достать сумку с кипой бумаг.

– Эй, нашальник, не торопись! Пусть он сперва свои бумаги покажет, – вполголоса посоветовал проводник.

Агасфер с благодарностью покосился на него и крикнул всадникам:

– А ваши документы, простите? Мандаты на право проверки можно взглянуть?

– Шустрый старик! – хмыкнул старшой. – А чего у тебя за боковиной повозки твоей припрятано, а? Вот шмальну сейчас – и без второй руки останешься!

– Не люблю грубиянов, – покачал головой Агасфер, доставая пулемет и передергивая затвор. – А если я «шмальну» по всей вашей компании – сколько, как думаешь, твоих орлов на своих двоих отсюда уйдет? Мандат свой, говорю, предъяви, господин хороший!

– О-о, вот так экспедиция! – подивился старшой. – И на пулеметик разрешение тоже имеется? Я командир красного разъезда Филимонов, какой тебе еще мандат нужен, дед?

– Это не красный солдат, – не оборачиваясь, буркнул проводник. – Спроси имя главного командира. Не скажет – стреляй!

Тем временем остальные всадники понемногу приблизились, с любопытством поглядывая на необычные тарантасы и заглядывая под пологи. Один даже пошевелил стволом винтовки сено в последней телеге. Собачонки, как бы между делом укрывшись под телегой, тут же подняли визгливый лай.

– Так что – нет мандата, что ли? – повысил голос Агасфер. – Тогда не морочь голову, господин хороший! Мне было твердо сказано: у каждого командира Народной армии должен быть мандат! Кстати, чья подпись должна стоять на мандате? Ну-ка!

– Ты чё, дед, допрос мне устраивать будешь? Командирская подпись стоять должна! Свои бумаги покажь!

– Назови фамилию военного министра ДРА, уважаемый, и я предоставлю все бумаги!

– Ну, дед, ты меня притомил! Придется всю вашу экспедицию под арест взять и куда надо сопроводить!

– Так назовешь? Военного министра каждый народоармеец знать должен!

– Ну, как его… Эйхе, что ли…

Подняв «гочкис», Агасфер дал длинную очередь поверх голов незваных гостей. Словно эхо, такая же очередь прогремела с последнего тарантаса.

Всадники невольно пригнулись, поглядывая на вожака.

Агасфер опустил ствол и дал такую же очередь под ноги коней всадников.

– Следующая будет не в небо, без предупреждения! – крикнул Агасфер. – Медников, покажи максим и готовься стрелять на поражение!

Всадники переглянулись и начали пятиться.

– Считаю до пяти и открываю огонь, – предупредил Агасфер. – Безухий, приготовься! Раз, два, три…

Увидев змеиный череп Безухого с «гочкисом» в руках, всадники пришпорили лошадей и рванули в сторону, за ближайший увал.

Собаки немедленно выскочили из укрытия и с бешеным лаем рванули следом – впрочем, далеко от каравана не удаляясь.

– Ну, старик, мы еще встретимся! – крикнул на прощанье старшой, пришпоривая коня. – Гор тут много, а дорожки между ними узенькие!

– Дезертиры, однако, – сплюнул Айдархан, трогая вожжами лошадь. – Почему не застрелил шайтанов? Два, три пулемет есть, а стрелял в воздух! Тьфу!

– Ну, знаешь ли! – возмутился Агасфер. – Я же не могу подменять закон! Да еще будучи иностранцем! А если это просто красноармеец-хам? Я его застрелю, а потом меня к стенке самого поставят!

– Тут Бурятия, тут свои законы! – упрямился проводник. – Не ты выстрелишь – в тебя пулю всадят!

– Ладно! – прекратил дискуссию Агасфер. – Вот на ночевку встанем, тогда поговорим! А собачки, я гляжу, очень у нас сообразительные! Верные, можно сказать, помощники! Как только бандиты удалились – сразу из-под телеги выскочили.

Подошедший Безухий, не говоря ни слова, поднял двух собачонок за шкирки, внимательно оглядел:

– Плохо будете охранять – шкуру сниму и съем! – мрачно пообещал он и, повернувшись, направился к своему тарантасу. Собачонки, весело помахивая хвостами, тут же устремились следом.

– Да они просто самоубийцы! – подивился Агасфер. – Безухий слов на ветер не бросает! Эй, фью-фью!

– Есть еще один вариант, – бросил через плечо Безухий. – Вернее, два: во-первых, они не понимают по-русски. А во-вторых, чуют хорошего человека и не верят в мою кровожадность…

Глава двадцать седьмая

Конец барона Унгерна

(Забайкалье, 1921 год)

Дивизия генерал-лейтенанта Унгерна доживала свои последние дни. Собственно, дивизии как таковой уже не было: барон, преданный теми, кому больше всего доверял, связанный по рукам и ногам, трясся в телеге под стволами красных партизан и бойцов Народной армии. Его везли к полноводной в это время года Селенге, чтобы по ней «сплавить» пленника до Иркутска. Далее Унгерну предстоял железнодорожный перегон до Новониколаевска[143], а там уже для него спешно готовился пролетарский трибунал с вполне предсказуемым приговором.

У барона было время проанализировать допущенные им ошибки.

* * *

…Многие из его сослуживцев были искренне убеждены в том, что Унгерн любил саму войну так же страстно и беззаветно, как другие любят карты, вино или женщин. Легенды, ходившие о его храбрости и бесстрашии, на самом деле не были легендами.

Монголию Унгерн впервые увидел в 1912 году, когда там началось восстание против Китая. Русское правительство это восстание поддержало, а барон отправился в монгольские степи добровольцем. Однако в бескрайних степях он не только воевал, но и истово изучал буддизм, монгольский язык и культуру, свел знакомство с авторитетными ламами.

Не прошло и года, как Унгерн подал в отставку, и где он был следующие полгода, в точности не знает никто. Вполне вероятно, что он провел время в буддийском монастыре, углубляя свои знания языка, обычаев и чуждых всякому европейцу нравов. А когда грянула Первая мировая война, Унгерн снова оказался в армии, в Уссурийской дивизии армии генерала Самсонова.

Воевал он храбро, получил пять орденов, а особенно прославился пластунскими рейдами в тылы противника. Однако барон Врангель, в полку которого Унгерн служил, отзывался о бесстрашном офицере неодобрительно: да, храбр, да, умеет строить отношение и дисциплину с нижними чинами, однако постоянное пьянство часто толкало его на поступки, роняющие честь офицерского мундира. За что есаул Унгерн в конце концов и был отчислен в резерв чинов.

Когда после переворота в России Керенский поручил однополчанину барона, есаулу Семенову сформировать в Забайкалье добровольческие части из монголов и бурят, Унгерн не захотел остаться в стороне. А собиравшийся в Сибирь будущий атаман Семенов был только рад иметь рядом человека, хорошо знающего язык и обычаи «диких инородцев». Оба уехали, и в европейской России этих двух есаулов больше никто не видел.

Когда в Сибири к власти пришли большевики, Унгерн под началом Семенова объявил им «вендетту». Однако вскоре пути атамана и «сумасшедшего» барона разошлись ввиду полной неуправляемости потомка тевтонов. Унгерн, как принято говорить, отправился в «свободное плавание», в котором и пребывал до самого своего конца. Так что, строго говоря, и участником Белого движения назвать его можно с большой натяжкой.

Барон, пользуясь старыми связями с ламами, довольно быстро сформировал подчиненную лично ему Азиатскую конную дивизию. Она имела весьма пестрый состав: в ней были и русские офицеры, и уголовная публика всех национальностей. Впоследствии дивизия пополнялась добровольцами из Монголии и Китая. Особенно тепло Унгерн отзывался о перешедших на его сторону красных партизанах и народоармейцах: не без основания опасаясь расплаты за предательство, те воевали отчаянно.

Имелся в дивизии и отряд японских добровольцев. И этот факт тем более удивителен, что по тогдашним японским понятиям, военная служба кому бы то ни было, кроме императора, была абсолютно недопустима.

Телесные наказания и пытки[144] были в дивизии Унгерна самым обычным делом. Провинившимся и пленным рубили пальцы, протыкали тела раскаленными шомполами. Из уст в уста передавались страшные байки о садистских фантазиях барона. К примеру, в ходу у него были «волчьи чердаки», где сидели на цепях пойманные волки. Единственную их пищу составляли брошенные на чердаки пленники. А вот дивизионных пьяниц Унгерн предпочитал сажать в темный заминированный подвал, где каждый шаг провинившегося мог стать для него последним.

Со временем барон провозгласил себя наследником Чингисхана и выдвинул идею создания Великой Монголии, которая будет простираться от Волги до Тихого океана. С тех пор он стал носить желтый монгольский халат с нашитыми на плечи генеральскими погонами. Он постоянно твердил о превосходстве «желтой расы», которая призвана сокрушить прогнившую западную цивилизацию.

С 1920 года Унгерн фактически полностью погрузился во внутренние монгольские дела, которые, по сути, являлись типичными феодальными разборками с легким политическим оттенком.

Осенью 1920 года Унгерн поднимает «тихий» бунт и расходится с атаманом Семеновым. В октябре 1920 года из Забайкалья в Монголию вступила Азиатская конная дивизия под командованием Унгерн-Штернберга. Барон двинулся в сторону древней кочевой столицы монголов – Урги.

Целью похода Унгерна на Ургу было «восстановление всех монархий», а начать он замыслил с Монголии. Первоначально неистовый барон планировал объединить все монгольские земли (Внешнюю и Внутреннюю Монголию) в Единую Великую Монгольскую Державу. Затем Унгерн намеревался создать Срединное государство, что должно было, в свою очередь, создать необходимые условия для восстановления монархии в России, а затем и в Европе.

* * *

…Телегу, на которой лежал связанный Унгерн, сильно тряхнуло: обоз доехал до берега Селенги и стал. Прислушиваясь к разговорам вокруг, барон понял, что следующую часть пути ему предстоит проделать на пароходишке. Комбат Перцев из штаба 35-й дивизии прочитал переданную ему депешу из Сибревкома и под хохот народоармейцев отчаянно выругался:

– На палубу не выпускать, и окна, так-разтак-перетак, не открывать. Ну, лады, это понятно! А с сортиром? Вместе ходить? Нюхать дерьмо его тевтонского благородия?!

– Ты, командир, и подтираться ему самому не дозволяй, – с серьезным видом посоветовали ему из толпы партизан. – Он же, паскуда, в жопу себе чего-нибудь от безнадеги засунет, и раздует его, аки дохлую корову – ты же и отвечать станешь!

Вокруг загоготали так, что невольно улыбнулся и Унгерн – под бешеные матерки принявшего всё всерьез комдива. На Унгерна Перцев глянул при этом так, что чуть взглядом не убил.

А скоро хохот партизан грохнул с новой силой: по причине мелководья пароход не мог подойти к пристани вплотную, и Перцеву, под хор язвительных советов, пришлось доставлять барона на борт на командирских закорках…

Опасения Сибревкома насчет возможных попыток самоубийства плененного барона были небеспочвенны: Унгерн после его пленения дважды пытался покончить с собой. Первый раз – когда его сбил с коня монгольский князь, а его подручные принялись вязать «бога войны» по рукам и ногам, Унгерну удалось сунуть в карман халата руку, но ампулы с цианистым калием там не оказалось: ее накануне нечаянно вытряхнул вместе с пылью ординарец барона.

Вторую попытку уйти из жизни Унгерн предпринял, уже будучи связанным и лежащим на телеге. Почувствовав под собой конскую сбрую, он неимоверными усилиями сумел просунуть в кожаную петлю голову и попытался скатиться с телеги, чтобы удавиться. Однако и эта попытка оказалась неудачной: ее пресекли конвойные.

Пароход деловито зашлепал кормовым колесом по мутной воде Селенги, а Унгерн продолжал размышлять…

* * *

В октябре 1920 года китайцы заговорили о крупном военном отряде из русских, бурят и монголов, идущем на Ургу. А вскоре в китайских военных сводках впервые мелькнуло имя барона Унгерна.

Поначалу к известию отнеслись не слишком серьезно: «А, это тот самый сумасшедший барон»… В то время в столице Монголии находилось до 15, а по некоторым сведениям, даже до 18 тысяч вооруженных до зубов китайских солдат. При этой армии было около 40 артиллерийских орудий и более сотни пулеметов. Китайские военачальники посмеивались: их разведка уверяла, что в рядах наступавших на Ургу передовых войсках барона насчитывалось всего 9 конных сотен при 4 орудиях и 10 пулеметах!

Однако скоро улыбки на лицах военачальников сменили кислые гримасы.

26 октября в предместье Урги произошла первая стычка китайского гарнизона с передовым отрядом барона Унгерна. Тогда китайцам удалось отбить попытку штурма, и дивизия барона отошла на несколько верст.

Узнав о неудачной попытке барона взять столицу, император Богдо-гэгэн расстроился: а ну как барон вообще откажется от штурма города-крепости, буквально набитой вооруженными войсками? И он направил Унгерну новое послание. Доверенный гонец сумел передать барону слезную просьбу об освобождении Халхи[145] от китайцев, а также пророчество о том, что барон очень скоро выбьет китайский гарнизон из Урги.

Пророчествам монгольских лам Унгерн беспрекословно верил. И немедленно стал планировать новую попытку штурма. А чтобы монгольский император не пострадал во время боев или не был убит китайцами, был разработан хитрый план его похищения.

Тщательно отобранный бароном смешанный отряд «диверсантов» проник сквозь китайские посты и освободил Богдо-гэгэна из-под ареста прямо из его ургинской резиденции. Унгерновские «коммандос» сумели препроводить монарха в монастырь. Убедившись, что слепой император в безопасности, Унгерн приказал развернуть пушки и пулеметы и начать обстрел гарнизона Урги.

Операция по освобождению Богдо-гэгэна оказалась для китайского гарнизона настолько ошеломительной, что и оборону города военачальники Поднебесной организовали из рук вон плохо. Сам штурм продолжался почти пять суток.

Осажденные в Урге китайцы через засланную в дивизию Унгерна агентуру объявили за голову барона большую денежную награду, надеясь на алчность его окружения… Однако это не сработало. К тому же Унгерн сумел вскоре деморализовать китайских солдат неожиданным способом.

Среди бела дня, абсолютно не прячась, он в своем обычном одеянии – красно-вишневом халате с золотыми генеральскими погонами и орденом Георгия Победоносца на груди, средним аллюром в одиночку въехал в занятую китайцами Ургу. Въехал по главной дороге, в белой папахе, с ташуром[146] в руке. Не обнажая шашки, столь же спокойно он проследовал к резиденции главного китайского чиновника в Урге, а затем, проскакав через консульский городок, преспокойно выбрался из города и вернулся в свой стан.

Любопытная деталь: проезжая на обратном пути мимо ургинской тюрьмы, барон приметил китайского часового, мирно спящего на посту. Возмущенный столь вопиющим нарушением воинской дисциплины, барон отхлестал заснувшего часового своим ташуром. Проснувшемуся от ударов китайскому солдату Унгерн гневно заявил, что часовому на посту спать запрещено, и что он, барон Унгерн, свою гвардию наказывает за подобные проступки гораздо строже. После чего спокойно поехал дальше и покинул набитый войсками гарнизон, не получив ни единой царапины.

Этот «необъявленный визит» барона Унгерна произвел среди местного населения в осажденной Урге настоящую сенсацию. Что же касается китайских оккупантов, то они верили и не верили – но, так или иначе, впали в страх и уныние. Суеверные китайцы не сомневались, что столь дерзкий визит барона был благословлен подвластными ему сверхъестественными силами. Награду за его голову можно было теперь увеличивать хоть в десять раз – деньги тут были бессильны…

Через несколько дней в руки Унгерна попало несколько груженных оружием и припасами караванов из Пекина. Материальное положение дивизии, таким образом, улучшилось. Увеличилось за время осады Урги и число воинов «самодержца пустыни»: дивизия пополнялась за счет отдельных групп белогвардейцев, проникавших сюда из Забайкалья. А монгольские князья организовали для барона настоящую мобилизацию населения.

…На сопках вокруг Урги ночью зажглись большие костры, по которым ориентировался отряд Резухина[147], готовившийся к решающему штурму. Костры также создавали у осажденных впечатление, что к Унгерну подошло подкрепление, окружившее город.

Решающий штурм столицы начался на следующий день с востока. Вперед ринулись конники Резухина, а Урген лично повел на штурм отобранную им отчаянную элиту. С диким визгом и воем этот ударный отряд, как таран, сокрушил сторожевые посты «красных китайцев» и очистил от них предместья города.

Сначала были захвачены китайские казармы и торговая слобода Маймачен. Часть китайских солдат разбежалась во время боя. Отдадим барону должное: он умел воздействовать на психику своего воинства, будь то славяне или китайцы. Неистовость Унгерна вкупе с его личной отвагой помогли пустынному полководцу одолеть пятнадцатитысячный китайский гарнизон небольшим отрядом, да еще почти без артиллерии.

Китайцы были разгромлены, окружены и после трехдневных боев отступили. Унгерн преследовал их двести верст, но потом вернулся в столицу, где принялся подсчитывать трофеи и принимать дань благословения монголов во главе с их монархом. А в городе тем временем, с его личного благословения, начались резня и грабежи.

Чахары и монголы бросились «чистить» дома и лавки Урги, унгерновские казаки устремились к Купеческому и Пограничному банкам. Вскоре все улицы окрест были всплошную засыпаны разбросанными в суматохе мелкими монетами, по переулкам и площадям летали бумажные купюры.

Добыча в Урге барону досталась нешуточная – вся китайская артиллерия, винтовки, пулеметы, миллионы патронов, лошади. Трофеи еле удалось навьючить на две сотни верблюдов.

Бежавшие из Урги китайцы были убеждены в том, что теперь-то уж барон вполне может двинуться на Пекин. Но Унгерн не спешил переходить границу. Поход на Пекин с целью восстановления престола свергнутой династии Цин им, разумеется, планировался, но на более позднее время, уже после создания «панмонгольской державы».

На тот момент под началом барона насчитывалось 10 550 солдат и офицеров, 21 артиллерийское орудие и 37 пулеметов. По масштабам Монголии эта была настоящая армия – хотя и небольшая, но достаточно внушительная, к тому же маневренная и подвижная.

Тем временем на севере к границам Монголии подтягивались силы Красной Армии и партизанские соединения.

И тогда войска барона решили нанести превентивный удар по Забайкалью.

Приказ Унгерна по своей дивизии № 15 оповещал о начале Великого похода на север за восстановление Российской империи, на борьбу с большевизмом, под знаменем, на котором начертано имя Михаила II, Всероссийского[148] Самодержца. После издания приказа барон Унгерн перешел в наступление на Дальневосточную республику – «буферное» государство, временно созданное большевиками на период до вывода из Сибири всех японских оккупационных войск.

Начались бои в Сибири и Забайкалье. Части барона Унгерна, находившиеся в районе Троицкосавска и Алтан-Булака, насчитывали 3500 сабель, 7 орудий и 40 пулеметов.

До Верхнеудинска оставалось только восемьдесят верст, когда против Азиатской дивизии были брошены войска Дальневосточной республики. И уже через неделю Унгерн был вынужден отойти обратно в Монголию. Барона преследовал экспедиционный корпус 5-й армии под командованием большевика Писарева и партизаны Щетинкина. Несколько раз Унгерну удавалось оторваться, но голодные люди не желали больше воевать, кони падали. Кончились боеприпасы, и Азиатской дивизии, еще недавно наводившей ужас на весь Дальний Восток, грозил бесславный конец.

Отбив попытки Унгерна закрепиться на территории ДВР и выйти на ее стыки с Советской Россией, Красная армия готовилась к походу в центр Монголии. А тут и «временное правительство» Сухэ-Батора в очередной раз обратилось к правительству Советской России с просьбой срочно прислать военную помощь.

27 июня 1921 года в направлении Урги выступили части Красной армии под командованием Блюхера и 500 цириков Сухэ-Батора.

Тибетцы, самая преданная барону воинская часть, предложили ему пробиваться в Тибет, к далай-ламе. Коль скоро под натиском сил революционного безумия пала Монголия, игравшая роль внешней стены буддийского мира, нужно было перенести линию обороны в главный оплот «желтой веры», в Священный Тибет. Однако Унгерн ничего не предпринимал без совета с ламами, без банального гадания. Он проявил нерешительность, заколебался, и разочарованная тибетская сотня покинула его…

А сама Дикая дивизия оказалась на грани бунта…

* * *

…С таким комфортом барон Роман Федорович Унгерн-Штернберг, генерал-майор и в недалеком прошлом командир Азиатской дивизии, пожалуй, никогда не путешествовал. Пульмановский вагон мягко покачивался на стыках рельсов, тоненько звенела ложечка в стакане недопитого чая с ломтиком лимона. Начальник конвоя, комбат Перцев, распорядился оставить Унгерну желтый халат-тарлык[149] с погонами и Георгиевским крестом. Руки барона были развязаны – еще бы: рядом с ним в купе со снятой дверью всегда сидели по два-три красноармейца с маузерами на коленях. Дополнительной мерой предосторожности была опутывающая ноги Унгерна прочная цепь, закрепленная на ножке столика.

Конвойные тихо переговариваются между собой, то и дело выглядывая в вагонный покачивающийся коридор – не идет ли начальство? Никаких обращений к пленнику, никаких колкостей и задираний – на сей счет был получен строгий приказ. Впрочем, если Унгерн, поглядывающий от нечего делать в окно, спрашивал о чем-либо – ему с готовностью и достаточно вежливо отвечали. Однако, чувствуя на себе постоянные взгляды двух пар глаз, «пустынный самодержец» предпочитал сидеть по большей части отвернувшись и по привычке засунув кисти рук в рукава тарлыка.

О чем он думал в эти дни, мчась навстречу своей неизбежной гибели? В том, что его не оставят в живых, барон не сомневался – хотя на допросах в Троицкосавском[150] и в Иркутске вежливые красные командиры неоднократно заводили речь о гуманности советского правосудия. И уверяли пленного, что полное раскаяние и готовность сотрудничать с новой властью, подкрепленные конкретными сведениями, обязательно окажут влияние на его судьбу.

Всякий раз, слыша эти уверения, барон ожидал логически вытекающих из подобных посулов вопросов о золоте дивизии – несомненно, именно эти вопросы интересовали красных более всего. Но о золоте его пока никто не спрашивал, и это немало удивляло барона.

Расспрашивали о чем угодно – уточняли военные планы барона, задавали вопросы о творимых в его дивизии жестокостях и зверствах – только не о золоте. Поразмыслив, Унгерн пришел к выводу, что это является частью «комиссарской стратегии». И что все вопросы о золоте впереди…

Да, людей больше всего на свете интересует этот проклятый металл…

Сам барон к богатству был весьма равнодушен. В деньгах и золоте он видел одно практическое предназначение: это было финансовым обеспечением будущих войн и сражений. Золотом для Унгерна были пушки, пулеметы, обмундирование и жалование для воинов его дивизии.

Выудив ложечкой из стакана кружок лимона, Унгерн положил его в рот, разжевал и проглотил, чуть скривившись от кислого привкуса. Подумал вдруг: вот интересно, предаст ли его Богдо-гэгэн? И Замдзин Боло, настоятель монастыря в Урге: не отдаст ли лама советским властям доверенное ему бароном золото?

Он потряс головой: отдаст, не отдаст – какая теперь ему, вчерашнему «самодержцу пустыни», разница? Одно угнетало Унгерна: если отдаст, то золото сделает проклятых большевиков сильнее. Вот подъесаул Камет Ергонов остался верен приказу до конца: не только схоронил в пустыне доверенное золото, но и потребовал от случайно встретившегося ему пастуха собственной казни. Значит, отдавал себе отчет, что может не выдержать пыток с пристрастием и ненароком нарушить приказ…

Тут же пленник вспомнил мимолетную встречу с тем самым пастухом, от которого и узнал о последнем бое подъесаула. Уважил тот пастух просьбу сородича-бурята, отсек ему голову… Все правильно! И древняя притча о «пестром» нутре рода человеческого получила еще одно подтверждение. Интересно, а красные большевики такие же внутри «пестрые»?

Унгерн повернул лобастую голову к своим охранникам, оценивающе окинул их взглядом:

– Дозвольте вопрос задать, господа красные большевики?

Охранники переглянулись, испытывая настоятельную потребность немедленно позвать начальство: кто знает, чем начнет интересоваться после столь многозначительного обращения этот пленный барон с безумными глазами? Но любопытство одержало верх, и один из конвоиров осторожно кивнул: валяй, спрашивай, гражданин Унгерн…

Убедившись, что его слушают, Унгерн уселся поудобнее, заложил ногу за ногу:

– Для начала изложу гипотетическую ситуацию, господа большевики. Представьте себе, что ваш командующий направил вас двоих с секретной миссией во вражеский тыл. Приказ настолько секретный, что обо всех его деталях знает только один из вас, а второму поручена охрана главного порученца… Я понятно излагаю, солдаты?

– Понятно пока, не дурные, – буркнул старший. – Где вопрос-то, гражданин барон?

– Сию минуту. Так вот: задание выполнено, но при возвращении вы попали во вражеское окружение. Ускользнуть нет возможности, патроны кончились. На двоих у вас осталась одна шашка. Враг вот-вот возьмет вас в плен и начнет допрашивать насчет той самой тайной миссии. Вас ждут пытки, солдаты! – Унгерн криво улыбнулся, наклонился вперед, впившись в лица конвойных больными глазами. – Каковы ваши действия, господа большевики?

Конвойные снова переглянулись, пожали плечами.

– Так как же? – не унимался Унгерн. – Хватит ли у одного из вас решимости зарубить шашкой своего товарища, чтобы тот, кто знает военную тайну, не выдал ее под пытками?

– Лучше парочку белогвардейцев зарубить напоследок, нежели кореша, – отозвался старший. – В революционной Расее правило есть железное: сам погибай, а товарища выручай! Не слыхали, гражданин барон? А военную тайну большевики хранить умеют! Не дождутся буржуйские прихвостни…

Унгерн покивал головой и отвернулся к окну, потеряв к своим охранникам вспыхнувший было интерес.

Не дождавшись продолжения, старший конвоя, покашляв, поинтересовался:

– А к чему эти расспросы, гражданин барон? Чего узнать-то хотел?

– Да я узнал уже, – не поворачиваясь, проговорил Унгерн. – Есть такая старая притча, коль вам интересно… Сначала Верховное Божество создало всех людей с черным, как у воронов, оперением. Но потом божество решило, что плохо населять мир одной злобой и ненавистью. Тогда оно сломало Черного человека и сделало Белого. Но не успело порадоваться, потому что поняло, что сплошная доброта – это тоже плохо…

– Почему же все плохо? – задиристо шмыгнул носом младший конвоир. – Вот, скажем, мировую буржуазию и врагов революции жалеть нечего! Под корень выводить их надо! А к товарищам своим с пониманием надо подходить!

– Вот и я о том же, – вздохнул Унгерн. – Белый человек не сможет даже барашка зарезать, чтобы устроить пир и накормить друзей, верно? Как его резать, если он не буржуй и не враг вашей революции? И тогда Божество решило создать людей пестрыми, чтобы черное в них соседствовало с белым… Не правда ли, это было поистине мудрое решение, господа большевики?

– Р-разговорчики! – рявкнул незаметно подошедший к купе с пленником начальник охраны. – Кому было сказано: с арестованным гражданином бароном не разговаривать?!

Унгерн не прислушивался к разносу, который устроил конвойным начальник. Отключившись, он принялся мучительно размышлять о том, что и почему породило заговор против него. Время, когда заговор созрел и начал воплощаться, сомнений у барона не оставляло: это произошло после отбитых красными попыток задуманного Унгерном броска на Верхнеудинск. Именно тогда барон объявил дивизии свою волю: уходить в Тибет.

Туда идти никто не хотел. Первыми «забузили» забайкальские части воинства, рассчитывающие после тяжелых боев на долгий отдых в Маньчжурии. Они боялись перехода через страшную пустыню Гоби. Но Унгерн был упрям: только Тибет! Переговорив с посланцами далай-ламы, он решил вести дивизию в столицу Тибета, Лхасу. А там встать под знамена хозяйничающих в Тибете англичан!

Страшная Гоби его не пугала, хотя барон прекрасно сознавал, что летний переход через пустыню практически невозможен. Стало быть, надо было в ожидании зимы разбить долгий лагерь у края пустыни. А зимой в пустыне, как ни странно, хватит воды и даже корма для лошадей: замерзший песок покрыт слоем нанесенных ветрами питательных водорослей.

Унгерн знал, что подчиненные его ненавидели и боялись. Монголы и буряты считали его божеством, которое невозможно поразить пулями. Эту уверенность во многом порождала безумная храбрость барона, часто в одиночку производившего разведку в осажденных им городах и улусах. Он действительно был словно заговорен от пуль – и от одиночных выстрелов, и даже от пулеметных очередей почти в упор: все они не причиняли вожаку пустынного воинства ни малейшего вреда.

Именно боязнь связываться с «заговоренным» от смерти бароном свела на нет первые попытки заговорщиков убить своего вождя, ведущего всех на верную смерть. Его палатку несколько раз решетили залпами из нескольких винтовок и пистолетов – но на утро оказывалось, что именно в эту ночь барон ночевал в соседней палатке или до утра вел долгие беседы с ламами в их шатре. Однажды в его палатку бросили осколочную гранату – но она, отскочив от мягко спружинившего полога, откатилась под ноги убийц – и не взорвалась…

Но везение не бесконечно! Чуя в тайных врагах зреющую решимость так или иначе расправиться с ним, барон стал принимать некоторые меры предосторожности. Он изменил своему принципу ходить безоружным, лишь с тяжелым ташуром в руке. Теперь за поясом он всегда носил браунинг со снятым предохранителем и пулей в стволе. Выбирая место для личной палатки, он стал приказывать ставить ее так, чтобы между ней и палатками тех же забайкальцев или бурятов были шатры монголов: им Унгерн доверял гораздо больше… И в кармане тарлыка у него была всегда приготовлена на крайний случай ампула с цианистым калием – для себя.

А предали его все же доверенные монголы князя Сундуй-гуна[151]…

…Его армия, впервые выйдя из повиновения, уходила в сторону Маньчжурии. Всю ночь Унгерн метался между уходящими, требуя и умоляя их одуматься. Встретив барона Унгерна в кромешной тьме, какие-то люди открыли по нему огонь из винтовок. Но, видимо, еще раз убедились в верности монгольских поверий, что «бога войны» убить невозможно. Азиаты бросили винтовки, соскочили с коней, упали барону в ноги и просили их помиловать. Непредсказуемый Унгерн не стал мстить, не позвал подручных – лишь сказал:

– Я прощаю вас, дикие псы, но горе вам будет, если вы не одумаетесь!

Под утро, смертельно уставший, он приметил Сундуй-гуна и направился к нему. Окружение князя, как и всегда, выразило ему почтение и готовность повиновения. А сам князь, опасливо поглядывая на засунутую под полу халата руку – в ней, несомненно, был пистолет, – заискивающе попросил у Унгерна табачку. Ничуть не удивившись этой просьбе, весьма демократичный барон оставил пистолет и полез за кисетом. В этот момент один из монголов прыгнул ему на спину, свалил с коня. Остальные, не теряя времени, мгновенно опутали своего «бога войны» крепкими веревками.

Бесконечно кланяясь, Сундуй-гун простодушно объяснил свое предательство: они хотят отдать барона советской власти, чтобы заслужить у нее прощение и вернуться к своим мирным пастбищам. Стрелять в связанного по рукам и ногам противника монголы не стали: они были уверены, что ни одна пуля не возьмет бога войны. Не переставая кланяться, заговорщики по команде вскочили на лошадей и рысью бросились спасаться в разные стороны – чтобы дух страшного барона не знал, за кем именно гнаться и мстить…

* * *

Отдавшись воспоминаниям, Унгерн скрипнул зубами, вспоминая остаток ночи, когда он в бессильном стремлении освободиться катался по земле, заживо поедаемый муравьями. Увидев искаженное от воспоминаний лицо пленника и услышав скрип зубов, конвойные переглянулись.

– Гражданин барон, – тронул один из них Унгерна за плечо. – Никак, плохо вам? Может, дохтура покликать?

По приказу из Москвы в соседнем вагоне следовал медицинский персонал.

Барон открыл глаза, несколько раз моргнул, приходя в себя.

– Доктора? – переспросил он. – Я здоров, доктор мне не поможет…

– Тогда чайку, может, горяченького? – конвойный схватил подстаканник. – А то ентот, гляжу, совсем остымши…

– Чайку? Пожалуй, можно, – усмехнулся барон. – А вы, господа большевики, как я погляжу, вполне цивилизованные люди. Даже чай вчерашнему врагу подаете… Вот только надолго ли вашей «цивилизации» хватит, а?

Теперь скрипнули зубами конвоиры: он же просто издевается над ними, проклятый барон! Издевается и подначивает…

Примечания

1

Клинкет – водонепроницаемые двери на кораблях, которые двигаются в особых направляющих рамах.

2

См. роман «В полном отрыве».

3

БОИК – Британская Ост-Индская компания. В Шанхае отделение этой компании с ведома правительства Англии и под его покровительством занималось поставкой опия из Индии.

4

Великий сибирский путь (историческое название) – железная дорога через Евразию, соединившая Москву с крупнейшими восточносибирскими и дальневосточными промышленными городами России. Длина магистрали 9288,2 км – это самая длинная железная дорога в мире. Исторически Транссибом является лишь восточная часть магистрали, от Миасса (Южный Урал, Челябинская область) до Владивостока. Её длина – около 7 тыс. км. Именно этот участок был построен с 1891 по 1916 годы. – Здесь и далее примечания автора.

5

Иоаким Вацетис – латышский, советский военачальник. После Октябрьской революции вместе со своим полком перешел на сторону большевиков. Командарм 2-го ранга. С июля 1918 года – командующий Восточным фронтом, позже главнокомандующий всеми Вооруженными Силами РСФСР.

6

Данные приводятся по свидетельствам очевидца событий, генерал-лейтенанта генерального штаба Колчака Д. В. Филатьева и публикациям газеты «Новая русская жизнь».

7

Примерно 32 тонны.

8

Около 160 тонн.

9

В то время Канада была частью Британской империи.

10

Старый город – наиболее древняя часть Шанхая. Именно эта территория округлой формы и представляла собой город Шанхай, обнесенный крепостной стеной. Китайцам было разрешено проживать только на территории Старого города. Это гетто просуществовало вплоть до 1854 года.

11

Помоги, помощь (англ.).

12

Безухий Ху – главарь одной из китайских триад в Шанхае (см. роман «В полном отрыве»).

13

В Шанхае того времени, наряду с национальной валютой, большой популярностью пользовались мексиканские доллары и английские фунты стерлингов.

14

Дословно – черепашье яйцо. Любопытно происхождение этого серьезного китайского оскорбления. Черепаха в представлении обитателей Срединного Государства – это существо, крайне невоздержанное и неразборчивое в сексуальном отношении. Так что никогда не бывает известно, результатом каких именно из бесчисленных половых сношений является появление того или иного яйца…

15

В этой корзинке бандит Безухий обычно держал ядовитых змей, которые помогали ему убеждать в чем угодно своих противников. Несговорчивым и неразумным змея через воронку отправлялась в задний проход – см. роман «В полном отрыве».

16

Разновидность ядовитых змей.

17

Комитет членов Всероссийского Учредительного собрания (сокращенно Комуч) – альтернативное правительство России, организованное 8 июня 1918 г. в Самаре членами Учредительного собрания, не признавшими разгон этого Собрания большевиками 19 января 1918 года. Командовать дружиной Комуча вызвался Генерального штаба подполковник В. О. Каппель. Войска под его командованием в течение лета 1918 года наносят ряд тяжелых поражений превосходящим силам Красной армии.

18

В метрической системе – 36,2 кг. Был найден в октябре 1842 года на Миасском руднике, на Урале.

19

Сажень – примерно 2, 13 м, аршин – ок. 71 см.

20

1 пуд– 16 кг.

21

Почти 650 кг золота.

22

Имеется в виду командующий 12-й бригадой японской оккупационной армией Ямада Сиро.

23

Город на северо-востоке Китая, центр одноименного уезда в описываемое время.

24

Дань – старая китайская мера золота и серебра. Один дань равен около 57,8 кг.

25

Кунг-фу – это классическое китайское боевое искусство, зародившееся в древнем монастыре Шаолинь. В 1723 году Шаолинь, будучи центром восстания, после долгого и кровопролитного сражения был сожжен. Лишь нескольким монахам, в совершенстве владевшим боевой техникой, удалось скрыться. Позже эти монахи стали обучать владению своим искусством население Китая. Потом кунг-фу попало на остров Окинава, находящийся к югу от Японии и бывший центром торговли между двумя государствами. Именно здесь, на Окинаве, на пересечении японской и китайской культур, возникла форма, из которой берут свое начало все существующие ныне многочисленные стили и школы карате.

26

Японская мера веса, равная примерно 3,75 кг.

27

Японская мера длины. 10 сяку равно примерно 3,03 метра.

28

Наградные, выдаваемые капитану и команде крейсера, захватившего неприятельское торговое или контрабандистское судно. В данном случае – известный процент с общей стоимости захваченных у противника товаров.

29

Французский фразеологизм, буквально означающий «благородное происхождение обязывает». В переносном смысле – «честь обязывает» или «положение обязывает»…

30

Верхнеудинск (ныне Улан-Удэ) – первая столица буферной Дальневосточной республики до ее переезда в Читу.

31

В XVII–XVIII веках – кочующая резиденция монгольских Богдо-гэгэнов, затем – стационарное поселение, историческое название Улан-Батора.

32

Грэвс ехидно намекает на то, что японские оккупанты несколько лет гонялись за Краснощековым во время его действий на Дальнем Востоке, но так и не смогли его поймать.

33

Зеркало Гизелла – особый вид стекла, который пропускает свет лишь в одну сторону, становясь прозрачным, и не пропускает в обратную. Наблюдатель при этом остается невидимым.

34

Гэйдзин – оскорбительное именование иностранцев в Японии. Дословно: «неяпонец».

35

Совет гэнро – наименование девяти японских государственных деятелей, которые служили в качестве неофициальных советников императора в эпохи Мэйдзи, Тайсё и Сёва.

36

Тверской вагоностроительный завод начал работать в 1898 году.

37

Кроме аккредитованных при МИДе страны пребывания официальных военных атташе, существуют так называемые незаявленные сотрудники, выполняющие шпионские функции.

38

На знаменитых блошиных рынках Парижа и сейчас можно купить все, что заблагорассудится. В том числе награды любых стран и документы.

39

Английский писатель, один из самых преуспевающих прозаиков 1930-х годов, автор 78 книг, а заодно и агент английской разведки.

40

Так прежде именовали нынешних вьетнамцев.

41

См. роман Вячеслава Каликинского «Чужое лицо».

42

См. роман Вячеслава Каликинского «В полном отрыве».

43

Герой предыдущих романов Вячеслава Каликинского Евстратий Медников – некогда глава знаменитого летучего отряда Петербургской охранки. Позже – правая рука начальник Разведочного отделения Генерального штаба полковника Владимира Лаврова.

44

Храм нефритового Будды был построен между 1911 и 1918 гг. в стиле, который был популярным во времена правления династии Сун. Внутри в центре главного зала находится статуя белого нефритового Будды высотой почти два метра. Эта статуя была установлена здесь одним из монахов, который доставил статую в провинцию Чжэцзян в 1882 г. из Бирмы. Вес статуи сидящего Будды, украшенной драгоценными камнями, как говорят, составляет около 1000 кг. Рядом на постаменте из красного дерева находится другой Будда меньшего размера, который прибыл сюда вместе с большой статуей. В главном зале можно увидеть три статуи Будды, покрытых золотом. В других залах храма находятся множественные скульптуры различных пугающих фигур. В храме собрано также множество других артефактов.

45

Воспитание чувства сыновнего долга (яп.).

46

Бусидо́ – кодекс самурая, свод правил, воинская мужская философия и мораль, уходящая корнями в глубокую древность.

47

Национальная, или Национально-демократическая партия в Китае, игравшая руководящую роль в Синьхайской революции 1911 и правившая на большей части страны в период с 1926 по 1949 годы.

48

Броуновское движение: в физике – беспорядочное движение малых частиц, взвешенных в жидкости или газе. Здесь имеется в виду сутолока на шанхайских улицах.

49

Высота просвета между дорогой и нижней частью средства передвижения. Позволяет ехать как по гладкой дороге, так и преодолевать ухабы, канавы и пр.

50

Презрительное наименование японцев в Китае, дословно – японская собака.

51

Сумасшедший, помешанный на чем-либо (кит.).

52

В действительности, это блюдо пользуется популярностью и в наше время, хотя имеет древнее происхождение. В древности это было лакомством знати – как и жареные новорожденные крысята. Нынче у блюда есть фактическое основание, поскольку рождаемость в Китае ограничена: одна семья – один ребенок.

53

Генеральное консульство России в Шанхае было построено еще в начале ХХ века, однако после Октябрьского переворота в России пустовало до тех пор, пока Китай не признал советскую власть.

54

Имеется в виду Христофор Салнынь, профессиональный революционер и советский разведчик.

55

Малозаметные пометки на обычных книгах свидетельствуют о том, что они используются для шифровки.

56

На профессиональном жаргоне кадетами опытные сыскари называют молодых старательных новичков.

57

Как правило, покидая свой номер или тайное убежище, опытные разведчики оставляют незаметные знаки – обычно волоски, обрывки ниток на дверцах шкафов, чемоданов и т. д. Отсутствие или сдвинутые нитки и волоски говорят о том, что в номере был тайный обыск.

58

Имя Агнесс можно перевести как «ангел».

59

Реальная личность. «Товарищ Глезер» – псевдоним советского разведчика по линии Интернационала той поры Г. Д. Липманова.

60

Псевдоним Осамы-младшего, под которым он работал в Шанхае.

61

Японское боевое искусство, система защиты и нападения. В карате степень непосредственного контакта между участниками схватки минимальна, а для сокрушения противника используются точно нацеленные мощные удары руками или ногами, наносимые в жизненно важные точки его тела.

62

Любимое оружие полиции и боевиков, знаменитый револьвер американского производства.

63

Не нужно быть таким жадным, Гриша (латыш.).

64

Я плохо слышу, когда в меня целятся, мистер (латыш.).

65

Таэль – ныне вышедшая из употребления денежно-весовая единица Восточной Азии и Китая. Один таэль был эквивалентен примерно 1,1 мексиканских долларов. Таэль был весьма популярной в описываемое время валютой.

66

Уходим, быстро! (упрощ. кит.)

67

Грубое китайское ругательство. Дословно: «черепашье яйцо» (кит.).

68

Ныне – печально известный Чернобыль.

69

Здесь и далее указаны реальные факты биографии А. Краснощекова.

70

Ныне Улан-Удэ.

71

Вагоны для самой длинной железной дороги в мире были специально заказаны на Русско-Балтийском вагонном заводе. Это были четырехосные пассажирские вагоны системы Полонсо, которые имели усиленный деревянный кузов. Все пассажирские вагоны КВЖД были оборудованы ручными и воздушными тормозами Вестингауза. Во всех вагонах было предусмотрено электрическое освещение и запасные свечные фонари, вентиляция.

72

Гражданская жена Колчака, разделившая с ним тяжесть и лишения «великого снежного исхода».

73

А вот это совершенно не ваше дело, уважаемый! (чешск.)

74

Приведен подлинный номер вагона, из которого на стации Тыреть были похищены ящики с золотом.

75

– Так точно, господин поручик! (чешск.)

76

Широко распространенный в конце XIX – первой половине XX в. тип карманного револьвера. Название происходит от британского револьвера British Bulldog.

77

День памяти святой великомученицы Варвары – 17 декабря. Знатный язычник Диоскор считая, что никто из простых людей не достоин видеть красоты его дочери Варвары, и заточил ее в башню. Девица сама пришла к вере, крестилась и решила посвятить себя Богу. Она убеждала принять православную веру и отца, но тот в гневе отвел ее к правителю. Варвару предали мучениям, вынуждая отречься от Христа, поклоняться идолам. Мучитель видя, что ничем нельзя победить терпение святой, осудил ее на смерть.

78

Крещенский сочельник празднуют 18 января, он заканчивает череду святочных гаданий и колядований. В церквях начинают святить воду. Согласно поверью, в эту ночь открываются небеса, и все, что у них попросится, непременно исполнится. Желания сбываются даже у грешников.

79

По административной реформе путь следования арестантских партий делился на 61 этап. На полпути между этапами были построена полуэтапы для ночевок. Сибирские полуэтапы представляли собой огороженное место 100 футов длиной и 50–75 футов шириной, внутри которого располагались 2–3 низких одноэтажных деревянных здания. В одном помещении размещались на ночь офицеры, в другом – солдаты, в третьем, самом большом – арестанты.

80

Красным товаром в сибирских селах обычно называли всевозможную мануфактуру, ткани.

81

Имеется в виду поднятый какими-то обстоятельствами из берлоги раньше весны медведь-шатун.

82

На самом деле последние члены Американского экспедиционного корпуса – сам генерал Грейвс и его штаб – покинули Владивосток еще в апреле 1920 года.

83

День поминовения усопших в Китае, как и в китайских общинах по всему миру, отмечают весной. День поминовения «привязан» к солнечному календарю. Традиционный китайский календарь делит год на 24 солнечных периода, и День поминовения проводится на 15-й день после весеннего равноденствия.

84

Искать женьшень по «зеленке», то есть весной и ранним летом, сложнее: для этого нужно острое зрение и способность отличить листья целебного корня от множества других растений. Ярко-красная ягода женьшеня видна издалека – но, увы, видна и другим конкурентам.

85

Дословно – краснобородый. Хунхузами называли членов организованных банд, действовавших в Северо-Восточном Китае (Маньчжурии), а также на прилегающих территориях российского Дальнего Востока, Кореи и Монголии.

86

«Хищниками» именовали старателей-одиночек, по-быстрому снимавших «сливки» со случайно обнаруженного золотоносного участка.

87

Спиртной напиток, китайская пшеничная водка. Имеет мутноватый цвет и специфический запах. Ее выделывали из чумизы и гаоляна, она была мутна и противна на вкус.

88

Титул высших китайских чиновников, наместник, управляющий отдаленной областью.

89

Конные эвенки-манегры – народ сибирской ветви тунгусского племени, кочевники. Многие постоянно жили на русской территории, но считали себя подданными Китая. Они обязаны явиться под знамена военачальников по требованию китайского правительства. В боях отличались невероятной жестокостью.

90

Станок – сибирский аналог древнерусского яма, т. е. почтовой станции.

91

Дословно: глупая дыня. Употребляется в значении «дурак», «глупец».

92

Революция 1911– 13 в Китае, приведшая к низвержению маньчжурской Цинской монархии и провозглашению Китайской республики. Она началась в год «синьхай» по старому китайскому календарю – отсюда и название. Синьхайской революции предшествовали ряд вооруженных восстаний, а также массовое антиправительственное движение в «защиту железных дорог» летом 1911, вызванное сделкой властей с консорциумом иностранных банков, по которой железнодорожное строительство в стране передавалось в руки иностранного капитала.

93

Имеется в виду Первая мировая война.

94

Подлинное имя генерала – Рудольфус Бангерскис.

95

За время исхода Колчака из Омска власть в Иркутске, куда направлялся адмирал, перешла в руки эсеро-меньшевистского Политцентра, который нынче потребовал отречения Верховного правителя. Союзники и чешские легионеры поддержали требования Политцентра, поскольку его представители заявили о продолжении борьбы с большевизмом.

96

Веронал в первой трети ХХ века применялся как быстродействующее снотворное, которое давало продолжительный сон. Передозировкам веронала при неоказании помощи была смертельной.

97

С началом Первой мировой войны пулемет «гочкис» образца 1909 года был принят на вооружение британской армии. Он официально прослужил в индийской армии до 1930 г., в британской до 1939 г., во французских колониях и того дольше. Во время Первой мировой его использовал, кроме англичан и французов, американский экспедиционный корпус. Емкость ленты – 30 английских патронов.

98

– Это произвол и провокация! Наши офицеры – порядочные люди, они не могли украсть золото! Оно подброшено! Я требую следствия и наказания виновных (чешск.).

99

Знаменитая Иркутская тюрьма, ведущая историю с XVII века.

100

Высшая тюремная иерархия, нынешние воры в законе.

101

Шпанка, или кобылка – самые незащищенные и бесправные обитатели тюрем, испокон века выполнявшие всю самую тяжелую и грязную работу.

102

Майданщик – тюремный торговец, имеющий связь с волей и втридорога продающий тюремные «деликатесы» – кусочки колбасы, вареную свинину, хлеб. Баюн – обычно образованный арестант, славящийся своим умением рассказывать различные истории, тюремные байки. Палач – как правило, огромного роста детина, подручный иванов, готовый за кусок хлеба убить или искалечить любого арестанта.

103

Почетный знак ВЧК-ГПУ, первая высшая ведомственная награда в органах госбезопасности. Утвержден Коллегией ОГПУ в июле 1923 года. Появление в Иркутске человека, награжденного этим знаком в 1920 году – простительная вольность автора.

104

По ДВР ходили самые разные денежные знаки, имевшие различный курс взаимного обмена, например, сибирские рубли, керенки, денежные знаки соседних государств (японские иены). Более других ценились рубли Российской империи, особенно сотенные купюры с изображением Екатерины Великой («катеньки») и пятисотенные с изображением Петра Первого («петеньки»).

105

Имеется в виду вес винтовочной пули системы Бердана, в числе прочего стоявшей на вооружении Русской армии в первой четверти ХХ века.

106

Имеется в виду обрез винтовка или карабин с обрезанным стволом и укороченным прикладом.

107

Шпур – искусственное углубление в твердой породе, бетоне. Применяются для размещения зарядов при взрывных работах.

108

На личном поезде Троцкого, которым он обзавелся по примеру Николая II, помимо всего прочего при персоне военного министра постоянно состояли два комиссара: П. Смидович и С. Гусев-Драбкин.

109

Наличие такого спецпоезда – не плод болезненной фантазии автора. Все, что о нем рассказано, подтверждается многими архивными документами, с которых уже снят гриф секретности.

110

В тот период К. Е. Ворошилов занимал пост народного комиссара обороны и старался держаться как можно ближе в Сталину.

111

Таковы были реальные издержки первых лет формирования Красной армии – особенно если командир был из военспецов, т. е. из бывших царских офицеров.

112

Россию в 1920– 21 годах накрыла первая волна настоящего голода. На паек выдавали селедочные головы и краюхи мокрого, совершенно несъедобного хлеба.

113

Это подлинный документ, исключительно ясно характеризующий партийную элиту того времени. Не знали? Все и всё знали… Не стесняясь при этом тратить золото империи на закупку спецпоездов…

114

Третий орден Боевого Красного Знамени все же «догнал» Блюхера. Он узнал об этом уже приехав в Читу. Узнал и позволил себе едва заметно криво усмехнуться: спасибо, что хоть через три года в Москве вспомнили его «выдающуюся храбрость, военный талант и организаторские способности» в борьбе с Дутовым и другими белогвардейцами.

115

Численность личного состава по спискам подразделений.

116

Небольшая хронологическая вольность автора: Северный поход Унгерна был предпринят несколько позже, в мае 1921 года.

117

Железнодорожная станция Мысовая (старое название, ныне – город Бабушкин). До постройки Кругобайкальской железной дороги пристань Мысовой принимала паромы с поездами с западного берега Байкала.

118

Старое название города Кяхта.

119

Селенгинск расположен на левобережье Селенги́, в полутора километрах от е русла. В 3 км от центра поселка – железнодорожная станция Селенга́ на Транссибе.

120

Морское училище для подготовки строевых офицеров флота. Основано в 1914 году в связи с нехваткой на флоте офицерского состава. Находилось в Петрограде, в Галерной гавани. Первый выпуск из классов был произведен в 1916 году. Училище было упразднено постановлением Верховной морской коллегии в 1917 году.

121

Девичий институт Восточной Сибири с 1896 года официально стал именоваться Иркутским институтом имени императора Николая I. Он стал первым средним женским учебным заведением Сибири.

122

Пепиньерка – ученица, остающаяся в Институте благородных девиц по его окончании для подготовки к работе воспитательницей.

123

Реальная историческая личность, меценат.

124

Товарищами по инерции в первые годы советской власти продолжали именовать заместителей первых руководителей министерств и ведомств.

125

Описание орденов «Освобождение Сибири» и «Возрождение России» было обнаружено в сентябре 1991 года, в чекистской ориентировке 20-х годов, при передаче на государственное хранение архивных документов КГБ из фондов Тюменского управления госбезопасности.

126

Морис Жанен, бригадный генерал, французский военный деятель и дипломат, участник Гражданской войны в России. C января 1919 г. – представитель Высшего межсоюзного командования и главнокомандующий союзными войсками в Сибири и на Дальнем Востоке. Занимал неблагожелательную, а затем и резко враждебную позицию по отношению к адмиралу Колчаку и Белому движению в целом. В декабре 1919 поддержал восстание против колчаковского правительства в Иркутске. Санкционировал выдачу Колчака эсеровскому Политическому центру, что впоследствии привело к убийству адмирала.

127

На самом деле, согласно документам, последний корабль с американскими интервентами ушел из Владивостока 2 апреля 1921 года – здесь историческая вольность автора.

128

Как уже упоминалось, президент Дальневосточной республики большевик Александр Краснощеков долгое время прожил в Америке и мечтал создать в Забайкалье нечто подобное Соединенным Штатам. Это сблизило его с командующим американским экспедиционным корпусом генералом Гревсом.

129

Ныне город Улан-Удэ.

130

Город был основан в 1639 году как буддийский монастырь и в переводе с монгольского означал «Дворец», или «Ставка». С 1924 года Урга стала сначала Батор-Хото – «Городом героя», а уж потом уже и Улан-Батор-Хото – «Городом красного героя».

131

Статья В. И. Ленина «Партийная организация и партийная литература». Впервые была опубликована в 1905 году.

132

Рукобитье, или сговор – помолвка в сибирских (и не только) селах. В церковном понимании помолвка есть объявление Богу и Церкви о твердом и добровольном намерении вступить в законный брак и принести брачный обет.

133

Малява – записка, информационное сообщение небольшого объема. По некоторым данным, в блатной язык это слово пришло из сленга торговцев.

134

Имеется в виду обувь с орнаментом и загнутыми вверх носками. Была распространена в Забайкалье, что объясняется историческими связями бурят этого региона с монголами центральной и восточной части Монголии.

135

«Краснощековками» в Чите называли обеспеченные золотом рубли, выпущенные в ДВР. На территории республики это была самая твердая валюта до тех пор, пока оккупанты и приморская «меркуловщина» не нала играть на ее искусственное понижение.

136

Имеется в виду сторублевая купюра с изображением Екатерины Великой и пятисотрублевая с Петром Первым.

137

На самом деле Унгерн был пойман несколько позже – 18 августа 1921 года.

138

Синька – копия, репродукция технического чертежа, полученная с помощью контактной печати на светочувствительной бумаге.

139

Специализированный грузовой железнодорожный полувагон с опрокидывающейся вбок платформой. Подобные вагоны широко использовались при сооружении разветвленной сети железных дорог.

140

Имеется в виду интендантская должность в Красной армии.

141

Ручной пулемет М1922/26 «Гочкис». Была разработан французской фирмой «Гочкис».

142

Когда приговоренных к смертной казни расстреливали, им мазали лоб зеленкой, чтобы палач не промахнулся и целился в эту точку.

143

Ныне Новосибирск.

144

Справедливости ради, надо отметить, что изощренные пытки применялись и большевиками. Чего стоит, например, подтвержденные свидетельскими показаниями выбивание признания у арестованного маршала Тухачевского: на Лубянке его привязывали к унитазу, а в отключенную трубу запускали крыс. Тюремщики колотили по трубе палками, и обезумевшие грызуны пытались искать выход в живой человеческой плоти…

145

Историческое название территории Северной Монголии, основная часть территории.

146

Традиционная палка погонщиков верблюдов. Унгер обычно лупил ею свою гвардию за малейшую провинность.

147

В то время он командовал частью дивизии Унгерна.

148

Неизвестно по каким соображениям Унгерн был уверен, что большевиками расстреляна не вся царская семья. Он считал, что Великий князь Михаил, в чью пользу Николай II отрекся от престола, спасся и должен быть восстановлен на русском престоле. Вследствие оторванности от событий на территории России, это убеждение разделялось всеми чинами Азиатской конной дивизии.

149

Национальная монгольская одежда в виде халата. Восточные части Дикой дивизии Унгерна были экипированы вместо шинелей в тарлыки.

150

Ныне – Кяхта, город в России, административный центр Кяхтинского района Бурятии.

151

Монгольский князь, командир одного из дивизионов Дикой дивизии.

Content

Вячеслав Каликинский
Агасфер. Золотая петля. Том 1

От автора

Часть первая

Пролог (Шанхай, 1905 год)

Глава первая Запах золота (Казань – Омск, 1918 год)

Глава вторая Золото на горизонте (Шанхай, 1920 год)

Глава третья Первые прикидки (Шанхай, 1920 год)

Глава четвертая Золото Калмыкова (Шанхай – Владивосток, 1920 год)

Глава пятая Сучья работа (Владивосток, 1920 год)

Глава шестая Подготовка (Владивосток – Шанхай, 1920 год)

Глава седьмая Масао в опасности (Шанхай, 1921 год)

Глава восьмая Спасительный журавль (Шанхай, 1921 год)

Глава девятая Тимофей на горизонте (Шанхай, 1921 год)

Часть вторая

Глава десятая Путь президента (Иркутск – Чита, 1919–1921 годы)

Глава одиннадцатая Волоков хочет водочки (Сибирь, станция Тыреть, 1919 год)

Глава двенадцатая Человек с литерного поезда (Сибирь, станция Залари, 1920 год)

Глава тринадцатая Золото Желтуги (Владивосток, 1921 год)

Глава четырнадцатая Думы атамана Семенова (Чита, 1920 год)

Глава пятнадцатая Холмушинские пещеры (Сибирь, станция Тайтурка, 1920 год)

Глава шестнадцатая Боливар не выдержал двоих… (Иркутск, 1920 год)

Глава семнадцатая Дед Михей и Енька (Сибирь, блокпост Чалдон, 1920 год)

Глава восемнадцатая Новое назначение Василия Блюхера (Москва, 1921 год)

Часть третья

Глава девятнадцатая Русско-американская республика (Чита, 1921 год)

Глава двадцатая Перед стартом (Чита, 1921 год)

Глава двадцать первая Цепенюк находит компаньона (Чита, 1920 год)

Глава двадцать вторая Первые стычки (Забайкалье, 1921 год)

Глава двадцать третья Суета вокруг золота (Сибирь, станция Залари, 1920 год)

Глава двадцать четвертая Снова стычка (Забайкалье, 1921 год)

Глава двадцать пятая Новые компаньоны (Иркутск, 1921 год)

Глава двадцать шестая Шанхайцы и красноармейцы (Сибирь, станция Хилок – Верхнеудинск, 1921 год)

Глава двадцать седьмая Конец барона Унгерна (Забайкалье, 1921 год)

Примечания