Вячеслав Каликинский

Агасфер. Золотая петля. Том 2

Часть четвертая

Глава двадцать восьмая

Столичные волнения

(Москва, 1921 год)

Когда в июле 1921 года на стол комиссара по Амурской области Мейера Трилиссера положили докладную записку о пленении барона Унгерна, тот вместе с радостью человека, сумевшего после долгих мучений вынуть из тела долгое время мучавшую его болезненную занозу, испытал и немалое беспокойство.

Золото, опять золото… После того как атаман Семенов сумел буквально из-под носа большевиков ДВР умыкнуть не менее пяти тонн из золотого запаса рухнувшей империи, у Трилиссера уже была неприятная беседа и с Лениным, и со Сталиным. У комиссара и одновременно члена Дальбюро Российской коммунистической партии, одного из руководителей Государственной политической охраны ДВР, выполнявшей функции контрразведки, по-большевистски требовательно спрашивали о судьбе этого золота, количество которого сравнимо с золотым запасом солидного европейского государства. А также о том, как могли люди из ВЧК-ОГПУ, облеченные особым доверием народа, «прошляпить» столь весомый «кус»? И это при наличии голодающего населения? При наличии множества нужд молодой Советской республики?

О казне Азиатской дивизии сумасшедшего «самодержца пустынь» барона Унгерна всегда ходило много противоречивых слухов. Чекисты сумели внедрить в окружение барона нескольких своих людей, донесения поступали и от разведчиков командира партизанского соединения Петра Щетинкина[1], последние месяцы буквально «висевшего на хвосте» Унгерна.

Многие из этих слухов были противоречивыми. Одни источники клялись, что барон «гол как сокол». Что метания его дивизии по Монголии, в том числе и через труднопроходимые места, исключали саму возможность наличия тяжело груженных обозов. Другие утверждали, что свою казну Унгерн – чтобы не обременяла в быстрых переходах – отдал на сохранение в один или несколько буддийский монастырей[2].

Склоняясь к последней версии, большинство из советских руководителей и партийных вождей считало, что какую-то часть золота барон все же всегда держал под рукой. Так думал и сам Трилиссер. Именно поэтому он сразу же после беглого знакомства с донесением о поимке Унгерна дал срочную депешу Щетинкину: беречь барона как зеницу ока! Никаких «случайностей» при «попытке к бегству» или самосуда. В другой депеше, направленной полномочному представителю ВЧК по Сибири Ивану Павлуновскому, предписывался строжайший личный контроль за деликатным перемещением барона в Новониколаевск для последующих допросов и революционного суда. Никаких железных клеток на открытых железнодорожных платформах (поступали и такие предложения!), никаких угроз на неизбежность пролетарской кары от конвоя. Пульмановский вагон, усиленное питание и прозрачные намеки на справедливое советское правосудие, которое всегда учитывает искреннее раскаяние врагов и их готовность искупить свою вину перед государством рабочих и крестьян.

Тому же Павлуновскому ушла еще одна секретная депеша о тщательном подборе следователей, которые будут работать с Унгерном, и состава трибунала. Никакой спешки: ни в коем случае не торопиться рубить голову «золотоносной курочке»!

Трилиссер потребовал более обстоятельного доклада об обстоятельствах, предшествующих захвату барона, и в ожидании дополнительных рапортов и донесений предался мрачным размышлениям.

Через несколько дней сумасшедшего барона доставят в Новониколаевск и начнут допрашивать. Разумеется, главный упор в этих допросах следует сделать на золото: необходимо любой ценой вырвать у монгольского «нибелунга» признание о наличии этого золота и месте его хранения – но как?

Трилиссер не сомневался в том, что в сибирском Новониколаевске вполне достаточно опытных товарищей, готовых немедленно взять барона в крутой оборот и способных вырвать признание. Но вырвут ли? Унгер враг не простой, а со своей идеологией, к тому же бесконечно ненавидящий советскую власть. Сумеют ли местные «костоломы» – а других «следователей» в России, как втихомолку признавался сам себе комиссар, просто-напросто не осталось – подобрать к упрямому барону ключик? Ответ на это мог быть только один…

У Трилиссера было немного времени на то, чтобы поискать для Унгерна настоящих следователей, знатоков человеческих душ в Москве или Петрограде. Он не сомневался в том, что кого-нибудь из старорежимных истинных мастеров своего дела можно отыскать. Однако времени на то, чтобы «перековать» самих этих спецов и быть уверенным в том, что они будут искренне стараться для советской власти – увы, нет… И причина, как говорится, налицо: почти все царские правоохранителя если не пересажены или не «шлепнуты», то забились в глубокие щели и отнюдь не афишируют свою прежнюю профессию. Вытащить их несложно – но попробуй убедить, что возвращение к прежней «работе» не будет чревато для них опасными последствиями.

Комиссару отчего-то сразу вспомнился начальник Петербургской охранки полковник Герасимов[3]. Трилиссеру в свое время доводилось после собственных арестов бывать у него на допросах. Несмотря на классовую чуждость, Герасимов сумел произвести на него впечатление не только своей интеллигентностью, но и необыкновенным нюхом на малейшую ложь. Полковник – надо отдать ему должное – умел за короткий срок расположить к себе почти каждого подследственного. Сам себе комиссар мог признаться: возможно, только обилие работы у начальника охранки не дало в свое время Герасимову достучаться до него самого. И кто его знает – подержи его у себя полковник еще две-три недели…

Трилиссер поежился: такие воспоминания были чрезвычайно опасны: глядишь – и превратишься из несгибаемого борца с самодержавием в мягкотелого интеллигентишку…

Однако другого выхода комиссар пока не видел. Вызвав порученца, он продиктовал ему сверхсрочную депешу в Харьков: немедленно, с соблюдением секретности, доставить из местной тюрьмы в его распоряжение арестованного Герасимова. Конвою разговаривать с арестантом во время этапирования запрещалось.

Поговорю, попробую сагитировать поработать с Унгерном, решил он. Если согласится – можно пообещать отпустить его в Берлин, к жене, где она сумела обзавестись небольшой мастерской по пошиву дамского платья. Ну а в Подлипках[4] быстренько сделают для бывшего начальника охранки новые документы и подберут рабоче-крестьянскую биографию. Не согласится полковник? Не добьется успеха[5] – вернуть в тюрьму никогда не поздно! Главное – чтобы никто пока не знал, что комиссар намерен использовать для допроса врага такого же врага!

Чуточку повеселев от принятого решения, комиссар принялся разбирать груду накопившихся бумаг. Его работа была прервана резким звонком телефонного аппарата белого цвета, стоящего чуть в стороне от полудюжины обыкновенных, черных.

Это был не совсем обычный аппарат, и за все время работы в Совнаркоме Трилиссер мог по пальцам одной руки пересчитать, когда белый аппарат прямой связи издавал требовательную трель. Звонить по нему могли не более 4–5 человек, включая Ленина и Сталина.

Глядя на трезвонящий белый аппарат, комиссар почувствовал внезапную сухость во рту. Ленин? Но он болен, он в Горках, это Трилиссер знал абсолютно точно. Менжинский или… Сталин? Неужели кто-то из них так быстро отреагировал на его авантюристическую, прямо скажем, затею с бывшим начальником охранки? Кто мог донести? Порученец или кремлевский телеграфист?

С трудом проглотив слюну, Трилиссер откашлялся и нерешительно взял в руку белую трубку.

– Слушаю. Здесь Трилиссер…

– Здравствуйте, товарищ Трилиссер, – раздался в трубке глуховатый голос Сталина. – Что же ты не хвалишься своими успехами, дорогой товарищ? А? Поймал за хвост самого Унгенра и молчит, понимаешь…

– Здравствуйте, товарищ Сталин. Извините, не успел доложить. Жду доклада о деталях проведенной операции… Думаю, что…

– Это очень хорошо, что наши советские комиссары умеют думать, – мягко перебил Сталин. – Не знаю, правда, о чем, но я бы, на твоем месте, товарищ Трилиссер, подумал о том, как сообщить об этом нашему советскому народу. Оперативно, понимаешь, и так, как нужно! В «Правде», разумеется…

– Конечно, товарищ Сталин! Но дело в том, что точных подробностей захвата мне пока не предоставили, товарищ Сталин. Сначала сообщили, что барона связали и выдали красноармейцам свои же монголы. Потом пришла информация об операции, блестяще организованной полпредом ВЧК товарищем Павлуновским…

– Трудящиеся могут нас не понять, если им сообщат, что пойман один Унгерн, в то время как остальная его «гвардия» успела разбежаться. Я так полагаю, что надо сообщить о разгроме всей его банды, о захвате в плен его вояк – со знаменами и прочими причиндалами[6]. А ты как думаешь, товарищ Трилиссер?

– Совершенно согласен с вами, товарищ Сталин!

– Вот и хорошо, что согласен. Я, собственно, позвонил тебе по другому вопросу… Есть мнение, что к допросам барона Унгерна целесообразно подключить товарища Бокию. Ты понимаешь, товарищ Трилиссер, насколько важно вырвать у этого врага советской власти всю правду? По слухам, барон располагал значительными запасами золота, которое он очень постарается ни за что нам не отдавать!

Услыхав неожиданное предложение Сталина, комиссар на какое-то мгновение онемел. Однако Сталин не терпел ни возражений, ни долгих размышлений по поводу своих идей, и Трилиссер быстро отреагировал:

– Лично у меня нет никаких возражений, товарищ Сталин. Чем больше охотников, как говорится, тем меньше у волка шансов. Тем более что я немного знаю о некоторых интересных разработках товарища Бокия в процедуре проведения допросов. С тонкостями я, правда, не знаком…

Сталин рассмеялся в трубку, заперхал – видимо, он и при телефонных разговорах не расставался с любимой трубкой:

– Никто всех тонкостей не знает, товарищ Трилиссер! Глеб мне пробовал объяснять, даже литературу кое-какую оставлял – но никак! «На скаку» суть не ухватишь, а для глубокого вникания просто времени нет… Да… Понимаешь, он работает с такой тонкой материей, что… В общем, эти его штучки-дрючки действуют. А это для нас самое главное, да… Я сказал Глебу, чтобы он непременно зашел к тебе – так что не прогоняй, хе-хе…

Трубка замолчала: Сталин, по своему обыкновению, прервал разговор, не прощаясь.

Бережно положив трубку на позолоченные рогатины, Трилиссер некоторое время с опаской поглядывал на аппарат, словно ожидая, что тот вновь оживет. Идея Сталина, конечно, была еще та!

Выглянув в приемную, Трилиссер попросил порученца никого пока к нему не пускать: сложившуюся ситуацию надо было всесторонне обдумать.

* * *

…На вопрос, какая самая секретная служба в мире, люди обычно отвечают: ЦРУ. Или КГБ. Об этих организациях написано множество книг. А вот об американском АНБ, Агентстве национальной безопасности, известно гораздо меньше… И не просто так: АНБ нынче объединяет лучшие аналитические и агентурные службы. Здесь работали и продолжают трудиться десятки тысяч невидимых прочему миру людей. И о деталях и отдельных направлениях их работы можно только строить неуверенные предположения…

Несведущему человеку трудно поверить в это, однако подобная нынешней американской АНБ организация в нашей стране была создана еще… в 1921 году. Она получила название Спецотдела при ВЧК, и была подконтрольна ЦК партии. Его сотрудники никогда не проводили аресты и прочие «рутинные» следственные действия. Спецотдел занимался разведкой и контрразведкой с помощью технических средств.

Трудно перечислить все, чем занимался в разное время Специальный отдел. Он работал по охране государственных тайн, для чего имел штат агентуры, следящей за порядком хранения секретных бумаг. Другой важной задачей отдела был перехват иностранных шифров и расшифровка поступающих из-за границы телеграмм. Он же составлял шифры для советских учреждений внутри и вне СССР. Шифровальщики всех учреждений РСФСР подчинялись непосредственно Специальному отделу. Третьей задачей Специального отдела являлся надзор за тюрьмами и местами заключения по всему Советскому Союзу, охрану которых несли войска ОГПУ. При отделе имелась канцелярия, фабрикующая всевозможные документы, необходимые для оперативной работы.

В июне 1921 года Совет Народных Комиссаров РСФСР утвердил Глеба Бокию членом Коллегии ВЧК и начальником Спецотдела. С этого времени и до ликвидации Коллегии в июле 1934 года Бокия был членом Коллегии ВЧК-ГПУ-ОГПУ.

Бокия сумел поставить себя так, что никто, в том числе и в ЦК, не удивлялся и не возмущался тем, что к работе Спецотдела привлекались шаманы, медиумы, гипнотизеры и прочие неординарные, а порой и просто подозрительные личности. Особый интерес Глеба Бокии вызывали исследования в области телепатии – умение научиться читать мысли противника было его заветной мечтой. Окружающий мир он считал единой информационной системой.

Отдел Бокии в системе ВЧК-ОГПУ всегда пользовался непонятной и раздражающей многих самостоятельностью. Это родило различные догадки о том, что Бокия вел по заданию высшего партруководства исследования по паранормальным явлениям, зомбированию, восточным мистическим культам и т. д. В подразделениях Спецотдела велись и другие научно-технические исследования.

Все работы Спецотдела финансировались удивительно щедро, причем проводились они обычно под крышей других учреждений и были тщательно засекречены. Например, энергетическая лаборатория Барченко существовала на базе Политехнического музея, Московского энергетического института, а потом под эгидой Всесоюзного института экспериментальной медицины. Тесное общение с мистиками, безусловно, накладывало отпечаток на поведение самого Бокии.

Стоя у широкого окна на третьем этаже здания на Гороховой, 2, где по иронии судьбы до революции размещалось Охранное отделение царской империи, Трилиссер мрачно размышлял о предстоящем разговоре с Глебом Бокия. Это был необычайно вежливый человек, который даже к детям обращался исключительно на «вы». И вместе с тем после нескольких минут общения с «шаманом», как шепотом называли его в доверительных разговорах близкие люди, у любого человека появлялось неприятное чувство. Это чувство было сродни тому, какое испытывает беззащитная козявка, зажатая пинцетом исследователя.

И собственно, ничего удивительного тут нет, размышлял Трилиссер. Ничего удивительного, ибо известно, например, что сам товарищ Сталин учился в Тифлисской духовной семинарии вместе с будущим знаменитым магом, философом и оккультистом Георгием Гурджиевым, и одно время был с ним довольно дружен. Есть также предположения, что Иосиф Джугашвили в свое время состоял в некоем оккультном «восточном братстве», куда входили Гурджиев и его единомышленники.

Любопытным было и само партийное прозвище Сталина – Коба. Трилиссер был человеком весьма образованным и в отличие от многих своих высокопоставленных коллег знал, что сия партийная кличка вовсе не имеет, как думали многие, грузинских корней. Дело в том, что в переводе с церковнославянского оно означает «волхв», или «предсказатель». Так в свое время называли и персидского царя Кобадеса, в конце V века покорившего Восточную Грузию. Трилиссер даже специально истребовал из госфондов библиотеки материалы по древневизантийской культуре, из которых с удовольствием узнал, что византийский историк Феофан утверждает, что Кобадес был великим магом и возглавлял секту с идеалами, близкими к коммунистическим. Например, апологеты царя проповедовали раздел имущества поровну между всеми людьми, чтобы, таким образом, не стало ни бедных, ни богатых…

Нечего и упоминать, что Трилиссер был слишком умным и предусмотрительным человеком, чтобы задавать какие-либо вопросы по поводу прозвища самому товарищу Сталину. Или, хуже того, делиться с кем-то полученной информацией. «Знаешь сам, вот и знай на здоровье!» – так любил поговаривать его старый мудрый отец, который хорошо запомнился Мейеру всегда сидящим на портновском столе, со сложенными калачиком ногами и вечной каплей на кончике носа.

Походив по кабинету, комиссар несколько успокоился, решив для себя, что участие в допросах Глеба Бокии и его «шаманов» снимет с него значительную часть ответственности за результативность работы с Унгерном. Надо бы только выяснить – совместимы ли методы работы «шамана» с обычными допросами? Выигрывал, впрочем, Трилиссер в любом случае…

* * *

А литерный поезд с пленным бароном все мчал и мчал на запад. Впереди него, с часовым интервалом, гнал разведэшелон с двумя теплушками, битком набитыми красноармейцами. Его паровоз толкал перед собой две тяжело груженные балластные платформы с залегшими на них чекистами: уж слишком строгим был приказ Москвы: исключить малейшую возможность побега или возможности отбития грозного барона неведомым противником…

Навстречу ему из Москвы, к той же сибирской станции назначения, мчался другой поезд – хоть и не литерного значения, однако с предписанием[7]. В нем тоже был один пульмановский вагон, два купе которого были заняты был членом Коллегии ВЧК-ОГПУ, начальником Спецотдела Глебом Бокия и его ближайшим помощником, учеником знаменитого Бехтерева Бернардом Кажинским, специалистом по телепатической связи и электромагнитным волнам в УКВ-диапазоне. Третье купе занимала усиленная охрана ценных специалистов, а в остальных была сложена объемистая аппаратура Спецотдела, из соображений секретности погруженная в пульман глубокой ночью.

Остальные вагоны этого поезда – некогда классные – были набиты обычной в то беспокойное время публикой, основную часть которой составляли мешочники, выбравшиеся из голодной Москвы в надежде поменять мануфактуру и всяческое поношенное тряпье на продукты питания. Вагоны были насквозь пропитаны едким густым махорочным духом и бесконечными сварами беспокойных мешочников.

Еще одно исключение в этом поезде составлял первый от локомотива вагон, в котором ехало несколько военных без знаков различия. Впрочем, новенькие шаровары и гимнастерки, перетянутые ремнями и портупеями, на которых были привешены револьверы, говорили сами за себя: в вагоне ехали явно не перебрасываемые из полка в полк красноармейцы. Люди с портупеями были вежливы, но непреклонны, и с самого начала без особых церемоний изгнали из вагона всех курильщиков. Вместе с ними в первом отсеке вагона ехал одетый в приличную серую пиджачную пару – явно с чужого плеча – болезненно худой гражданин лет пятидесяти с усами, торчащими метелками. Гражданин этот своими манерами и поведением был настолько похож на одного из «бывших», что красноармейские патрули, проверявшие документы у пассажиров на каждой узловой станции, неизменно обращали на него свое пролетарское внимание и документы его рассматривали едва не под лупой. Дело доходило до того, что гражданину несколько раз предлагали сойти с поезда для «разбирательства и уточнения личности», и тогда один из перетянутых ремнями сопровождающих отводил начальника патруля подальше от чужих ушей и, предъявляя свой, весьма весомый мандат, бесцеремонно объяснял ошарашенному «пролетарскому» оку что-то на ухо. После этого патруль, краснея и бормоча извинения, поспешно покидал вагон, отыгрываясь на прочих подозрительных личностях.

Нельзя утверждать, что охраняющие «бывшего» гражданина чекисты были проникнуты к объекту своей заботы особым расположением. Они тоже не сомневались в том, что «подопечный» гражданин Маштаков никогда не был пролетарием умственного труда, а имел самое непосредственное отношение к «бывшим». Однако документы у Маштакова были в полном порядке, а у чекистов был ясный приказ: обеспечить означенному гражданину беспрепятственный проезд до места назначения и снабжение его усиленным пайком по категории военного летчика. Вместе с тем чекистам было поручено следить за Маштаковым с тем, чтобы он сдуру не попробовал сбежать.

Лишь один из сопровождающих, старшой, знал подлинное имя своего подшефного пассажира и то, что на самом деле в столицу он был привезен прямо с тюремной шконки. Знал он и то, что бывший генерал-майор при царском министерстве внутренних дел в свое время был начальником Петербургского охранного отделения и виртуозом допросов, сумевшим «сломать» и сделать сексотами не один десяток «несгибаемых» пламенных революционеров-подпольщиков. Знал он и о нынешнем задании экс-генерала Герасимова, а также и о том, что его ждет в случае профессиональной неудачи. А скорее всего – ждет в любом случае, ибо такие свидетели для советской власти было вредны и подлежали уничтожению.

Всякий раз, получая свой дневной паек, Маштаков-Герасимов смотрел на окружающих взглядом затравленного зверька. Усиленное питание чрезвычайно смущало пассажира в штатском. Поначалу он несколько раз порывался как можно деликатнее выложить свой пай на общий с чекистами стол, но тут же получая малоскрываемый презрительный отказ.

Кое-кто из сопровождающих взял в дорогу корзинки и свертки с нехитрыми домашними припасами – несколько картофелин, репчатый лук, «благоухающую» и весьма ржавую селедку, небольшие шматы сала. На станциях чекисты по жребию бегали к местным «королям»-начпродам[8], кричали и стучали кулаками, требуя пайковые припасы. Однако у вокзальных интендантов вопросов не вызывали только продуктовые спецкарточки гражданина Маштакова – по ним безропотно выдавался белый хлеб, мясные консервы, сахар и шоколад. Всем остальным зачастую приходилось довольствоваться той же ржавой селедкой, полусырыми ломтями черного хлеба и кубиками маргарина, который один из конвоиров с мрачным юмором называл наглядной иллюстрацией по дактилоскопии.

Как ни странно, старшой сумел подняться над классовым самосознанием оперативника ОГПУ, этого карающего меча революции. И чисто по-человечески ему было не только жаль Герасимова, но и понятен его страх перед будущим, смущение от вызывающе «роскошного» для окружающих доппайка. И именно он, в пример остальным товарищам, решил, что подать «пальмовую ветвь» – не самое постыдное дело для чекиста.

– Слушай, братва, а чего мы, в самом деле, отказываемся, человека обижаем? Чего рожу кривишь, товарищ Запрудный? Он что – сам себе этот доппаек выписал?! Ему дала летный паек советская власть – стало быть, посчитала это нужным! Ты что, против власти, Запрудный?

И, не слушая ответного лепетания, быстренько расстелил на столике чистую тряпицу, вывалил на нее «маштаковский» кулек и «художественно» дополнил его своими припасами.

– А ну, товарищи, вали все на стол, у кого что припрятано! Гребенюк, где твое сало? Соломкин, у тебя, кажись, картохи вареной малость оставалось? Маштаков, ты угощаешь? Тогда и сам не побрезгуй, товарищ, – он протянул экс-генералу ядреную луковицу.

С того обеда обстановка в вагоне явно изменилась. Лже-Маштаков даже выпросил себе «привилегию» бегать на очередную станцию за кипятком.

Наиболее бдительные пробовали предостеречь старшого от такой самодеятельности: а ну как сбежит «пролетарий умственного труда»?

– Знал бы ты, дурень, с какого «экспресса» Маштаков на наш поезд сел – не нес бы херни! – оборвал старшой. – Ну, вот он и идет! Я ж говорил!

А чуть смущенный своей задержкой и самостоятельностью гражданин Маштаков тем временем гордо брякнул на стол свою «добычу» – два небольших колечка явно конской колбасы.

Понюхав колбасу с видом знатока, старшой одобрительно кивнул:

– Подковы, интересно, успели с этой «говядины» при ее жизни снять? Молодец, Маштаков! Как ухитрился колбасу-то раздобыть?

Остаток пути до Новониколаевска «пролетарий умственного труда» с удовольствием развлекал попутчиков карточными фокусами. И с достоинством принимал жидкие восторженные хлопки в ладоши – не упоминая, впрочем, что лет этак двадцать назад за эти самые фокусы ему аплодировали царские министры и цвет дворянства…

* * *

Московский поезд прибыл в Новониколаевск почти на сутки раньше литерного эшелона с главным обвиняемым. Павлуновскому был представлен в истинном лице специалист по допросам экс-генерал Герасимов и не оставляющий сомнений мандат за подписью комиссара Трилиссера: предоставить гражданину Маштакову потребное ему время для общения с Унгерном. Павлуновский, в общем-то, против ничего не имел – только поинтересовался: какое именно время потребуется Герасимову для нахождения с бароном общего языка?

Герасимов-Маштаков пожал плечами: через два, максимум три дня он сможет определить: есть ли у арестованного Унгерна желание идти на контакт с допросчиком. Не пойдет за три дня – стало быть, не пойдет и за две недели.

Павлуновского, который вместе с местными чекистами готовил обвинительное заключение, срок Герасимова устроил больше, чем неопределенные рассуждения Глеба Бокия об основах психотронного воздействия на человеческое сознание.

Усевшись напротив Павлуновского вместе со своим помощником Кажинским, Бокия неторопливо и, как обычно, негромко, принялся вещать:

– Психотронное оружие – это комплекс привезенной нами уникальной электронно-лучевой аппаратуры, способной управлять психофизической деятельностью человека, целенаправленно разрушать его здоровье. Это высокоточное, разумное воздействие, которое применяется в совокупности с другими типами нелетального оружия и оружия психотехнологий. Поражающим фактором разработок Спецотдела является электромагнитная аппаратура, использующая мощные энергетические источники. Воздействие на арестованного осуществляется на клеточно-молекулярном уровне методом психофизической обработки мозга…

Ворвавшись в первую же паузу, Павлуновский задал свой прежний вопрос: сколько времени потребует это самое, как его…

– Поражающее воздействие, – угрюмо подсказал Кажинский. – Тут не может быть никаких точных сроков, товарищ. И гарантий, разумеется. При психотронном воздействии жертва даже не подозревает, что на ее мозг и организм оказывается дистанционное воздействие. Все чужие мысли и посылки она принимает за свои, все болезненные состояния она относит к естественным заболеваниям, к плохому состоянию своего здоровья. Так что тут многое зависит от объекта воздействия, его психики и душевного состояния. Такой человек-жертва при удачном воздействии на его психику способен рассказать все, что хотел намеренно скрыть…

У Павлуновского от этой ученой «зауми» зашумело в голове, и он решил прихлопнуть московских эмиссаров козырем – телеграммой Ленина, которую он и выложил на стол:

Советую обратить на дело побольше внимания, добиться проверки солидности обвинения, и в случае если доказательность полнейшая, то [] устроить публичный суд, провести его с максимальной скоростью и расстрелять[9].

В. Ульянов (Ленин)

– Вот такие дела, товарищи, – нарочито вздохнул Павлуновский. – Как вы видите – подчеркнуто: провести суд с максимальной скоростью! Так что никакой неопределенности в сроках допускать нельзя! Состав Чрезвычайного трибунала сформирован, обвинение практически написано. Три дня – больше, извините, дать не могу!

– Хорошо, – тихо кивнул Бокия. – Тогда мне немедленно нужен прямой провод с Москвой…

Прямой провод был, разумеется, предоставлен. Но значок почетного чекиста под номером 7 и то, что Бокия не боялся спорить с самим Лениным, на сей раз не помогли. Вождь мирового пролетариата по-прежнему болел в Горках, а Сталин без него не решился оспаривать уже принятое Ильичом решение.

Пока Бокия с Кажинским настраивали свою аппаратуру, за Унгерна без лишнего шума принялся Герасимов. Он честно пытался «расколоть» «самодержца пустыни» двое суток и наутро третьих нашел своего главного конвоира и развел руками:

– Барон Унгерн – психический фанат. С такими я работать, увы, не могу… Так что придется мне, видимо, возвращаться на харьковскую «кичу». Ежели не что похуже…

– Так что, Александр Васильевич, никак? – помрачнел чекист.

– Ну, совсем никак не бывает, – болезненно улыбнулся Герасимов. – Кое-что я из барона смог выжать. Вот письменный отчет о проведенной работе… Только, боюсь, вашему руководству этого покажется мало…

После квалифицированных допросов Герасимова наступила очередь московских «шаманов». Они «работали» с бароном четыре дня и тоже оставили Павлуновскому письменный отчет о проделанном. С тем и уехали в Москву в том же пульмановском вагоне. Сумели ли они вырвать у Унгерна правду – неизвестно. Скорее всего, нет. Во всяком случае, история об этом умалчивает.

Суд над Унгерном, согласно указанию Ленина, завершился в течение одного дня. Приговор был окончательным и обжалованию не подлежал: расстрел.

Расстреляли «сумасшедшего» барона в тот же вечер. Поговаривали, что в виде исключения Унгерну была предоставлена единственно возможная привилегия: его убили не выстрелом в затылок, а поставили перед шеренгой стрелков.

Удивительно и другое: когда расстрельная команда из взвода красноармейцев и командира с маузером дала залп и барон упал, присутствовавший при «акции» доктор не только констатировал смерть Унгерна, но и обнаружил в его теле одну-единственную пулю. Да-да, выпущенную из маузера командира. Остальные красноармейцы, имевшие немалый боевой опыт, промахнулись либо от волнения (?), либо из суеверного страха перед песчаным «богом войны», которого, по утверждению его желтого воинства, не брала никакая пуля…

Глава двадцать девятая

Древняя монгольская столица

(Верхнеудинск – Урга, 1921 года)

На четвертые сутки пути мощные хребты Прибайкальских отрогов с петляющими между ними узкими долинами намного снизились. Впереди тускло желтели покрытые сожженной солнцем травой степи. Это была уже древняя Монголия.

За все время с начала гужевого этапа экспедиция благословляла Горностаева за его поистине царский подарок. Монгольские лошадки и в самом деле оказались неутомимыми, ровно бежали и по горным тропам, и по бездорожью. После неприятной встречи с дезертирами Агасфер, не слишком надеясь на собачью охрану, постановил учредить на ночных привалах дежурство. Однако больше никаких неприятных встреч до сих пор не было.

Скрашивая вынужденное безделье во время дневных перегонов, Андрей сагитировал Линя попрактиковаться в верховой езде – благо две лошадки бежали с караваном, как говорится, без всякой нагрузки. Проводники уверяли, что лошади с седлом знакомы – оставалось только уговорить строптивых и весьма кусачих животин сначала дать себя оседлать, а потом позволить сесть на себя. К счастью, лошади оказались весьма падкими на черствые хлебные корки, и в особенности на сахар, который Андрей потихоньку от отца добывал из дорожных сумок.

Когда, по уверениям проводников, до Урги осталось два – два с половиной дня пути, экспедиция пережила еще одно неприятное приключение.

Привстав на носки и вглядевшись вперед, Сунжон, ехавший нынче на переднем тарантасе, разбудил дремавшего Агасфера:

– Эй, хозяин, там впереди творится что-то нехорошее!

Мгновенно проснувшийся Агасфер схватился за бинокль и через пару минут наблюдения доложил:

– Вижу четверых конных, которые лупят почем зря четвертого своими плетками. А еще двое конных гонят в степь десяток баранов. Что там происходит, Сунжон?

– Ты хотел увидеть настоящих хунхузов, начальник? Это они! Наверное, встретили одинокого бедного пастуха и отобрали у него скот…

Подъехавший верхом Андрей, выяснив обстановку, возмутился:

– Чего же мы ждем, отец? Их всего шестеро!

– У них винтовки, сын. Кроме того, не забывай, что мы в этой стране иностранцы. Нам не стоит вмешиваться в местные дела…

Уловив в голосе отца нерешительность, Андрей нажал:

– А у нас пулеметы! И вообще это непорядочно, отец: смотреть, как разбойники убивают несчастного пастуха!

– Вряд ли наши упряжки догонят их, – продолжал сомневаться Агасфер. – Лошади едут почти полдня и наверняка устали.

– Мой лошадь догонит, хозяин! – вмешался проводник. – Твой тарантас такой легкий, что лошадь его совсем не чувствует! Только прикажи!

Хунхузы, увлекшись избиением, не сразу заметили, что попали в засаду. А увидев мчащуюся прямо на них странную телегу, тут же бросили свою жертву и поскакали вслед за товарищами, гнавшими украденных баранов. Но было уже поздно. Хотя всадники ехали быстрее упряжек, от пулеметов уйти было невозможно. Медников и Безухий практически одновременно дали по длинной очереди над головами хунхузов.

Те снова попробовали было оторваться и начали рассеиваться по гладкой, как стол, степи, но Безухий, нарушив приказание Берга, открыл огонь на поражение и сбил с коней сразу двух разбойников.

Снизил прицел своего «гочкиса» и Медников. Когда еще один разбойник с воплем свалился с лошади, остальные тут же остановились, побросали винтовки и разом подняли руки.

Тут к месту побоища подскакали и Андрей с Линем. Спешившись, они под прикрытием огня подъезжавших упряжек подошли к «краснобородым»[10], обыскали их и отобрали несколько пистолетов и револьверов. Линь по-китайски спросил у них про остальное оружие, но те помотали головами.

– Медников, Ху, поглядите – что там с тремя подстреленными? – распорядился Берг. – Ну и что мы будем теперь делать, господа?

Его перебили два выстрела из пистолета Безухого.

– Мертвый оба, – невозмутимо доложил он.

– Ху, в пленных не стреляют! – возмутился было Агасфер.

– Это не пленный, это шайтан, – поддержал Безухого Сунжон. – Если оставить раненого хунхуза в живых, он будет охотиться на обидчика всю жизнь!

– Этот пока жив, но теряет много крови, – крикнул издалека Медников. – До врача, боюсь, не довезем! Пуля пробила шею насквозь! Что с ним делать?

– Я ему помогу! – живо отозвался Безухий и быстро направился к раненому, не обращая внимания на увещевания Агасфера.

Вскоре оттуда раздался еще один выстрел. Вернувшись, Безухий перезарядил пистолет и сокрушенно развел руками:

– Надо было оставить его подыхать так, но я ему помог…

Избитый пастух стонал и пытался встать. Вся спина его драного халата была насквозь просечена ударами нагаек и залита кровью.

Агасфер, Безухий и Медников принялись оказывать помощь. Остатки халата безжалостно срезали, обмыли раны чистой водой. Агасфер смазал их какой-то мазью из походной аптечки, и Безухий пренебрежительно фыркнул:

– Европейский лекарство! Барахло! Доедем до ночлега, я вылечу его по-своему!

Пастух, однако, нашел в себе силы простонать несколько раз:

– Камча! Мой камча! Найди, пожалуйста, нашальник!

– Бредит, что ли? – буркнул Медников.

– Наверное, какой-то местный обычай, – высказал предположение Берг. – Или фамильная вещь. Поищите, мальчики!

Андрей и Линь, спешившись, уже начали поиски и скоро нашли в негустой траве пропажу.

Проводники ловко переловили баранов и, спутав им ноги, покидали в пустую телегу. Трех пленников они связали с особым садизмом, подтянув ноги чуть ли не шеям. Их бросили в задний тарантас, под присмотр свирепого Безухого. Перевязанного пастуха осторожно уложили в передний тарантас, и экспедиция, потеряв на схватку минут сорок, двинулась дальше.

На ночевку, учитывая состояние избитого пастуха, решили стать пораньше. Развели костер, и Безухий, пошарившись в своей корзинке, набрал трав и корешков и поставил на огонь в отдельном котелке. Зная по своему опыту жгучую особенность китайского лечения, Агасфер достал и приготовил шприц с морфином.

Несмотря на болеутоляющее, бурят жутко и протяжно заорал, когда Безухий, сорвав бинты, налепил ему на спину горячую смесь из котелка.

– Дай ему самогонки, – посоветовал Медников. – Тогда он быстро уснет и проснется почти здоровый.

Проснулись на следующий день чуть свет – но не просто так, а от того, что значительно окрепший от лечения пастух потихоньку подкрался к пленным и успел перерезать одному из них горло острым ножом.

– Ну что за дикий народ! – громко жаловался под зловещий смех Безухого Берг. – Не успел очухаться – и сразу за нож! Ху, это не ты его научил? Признавайся!

Поскольку спать было уже невозможно, все встали, сели завтракать. Пастух вполне оправился. Как выяснилось, он довольно хорошо говорил по-китайски и чуть-чуть по-русски. Он оказался из нерчинских бурят и без ложного стыда рассказал своим спасителям, что его соплеменники помогают своим бедным родственникам не больше двух раз. Нынешние бараны, которых у него чуть не отобрали хунхузы, были последней помощью соплеменников.

К слову сказать, у бурята было довольно неприятная внешность, которую еще вдобавок портила большая багровая родинка на левой щеке, покрытая длинными курчавыми волосами.

– А что бы ты делал, если бы не мы? – заинтересовался Андрей.

Тот пожал плечами: пошел бы в услужение к урусам или более богатым соплеменникам.

– Твой ингиз? – внезапно заинтересовался он. – Дойче немса?

– Все, кроме Линя и Безухого – русские, – признался, подумав, Агасфер.

– Урус – корошо! – помолчав, констатировал раненый. И, покосившись на Безухого, поспешно добавил: – Китайса тоже хороший. Вот как ты…

Безухий кивнул и, в свою очередь, спросил:

– А куда ты шел со своими баранами? Откуда?

– Шел из Урга, в свой улус[11]. Баран продать, купить несколько стельный телка. Развел бы большой стадо, был бы богатый… Если б не вы – не пришел бы…

– А в Урге часто бываешь?

– Один раз немного, другой – очень долго. Барон Унгерн видел, – похвалился бурят. – Сапсем близко, как тебя! Даже говорил с ним. Только не в Урга – у Гусиный озеро. Один, два – два с половиной луна назад.

– Служил у него в дивизии, что ли?

– Меня не взял: примет у меня плохой, – бурят дотронулся до своей мохнатой родинки. – И два пальца рука нет. Князь Унгерн такой шеловек не брал. Говорил: плохой примет.

– Но говорить-то с тобой говорил! – поддел Андрей.

– Это мне с князь говорить надо был, – неохотно признался бурят. И, явно желая прекратить неприятный для него разговор, пожаловался. – Спина шибко болит. Можно еще телега поспать?

– Да ради бога, ложись, – разрешил Агасфер. – Мы в Ургу едем. Поедешь с нами?

– Нет, – помотал головой бурят. – Хунхуз меня в Урга искать будут. Туда один, два – один с половиной перехода для ваш телега. Я днем сойду, погоню барашков в свой улус.

– Ну, дело твое. Команда, подъем! Пора в путь-дорогу! Может, и за один переход доедем, если Сунжон и Айдархан постараются.

Ближе к полудню Агасфер велел остановиться, растолкал бурята:

– Тебе пора, друг! Слушай, ты барашков все равно продавать хотел? Продай мне, а? Нам еще обратно возвращаться, в Верхнеудинск. Сколько ты за них хочешь?

– Мой не знай: сколько дадут. Наверное, один барашка – два серебряный китайский монет.

Агасфер фыркнул:

– Это совсем мало! Так ты не разбогатеешь, друг! – Он достал кожаный мешочек и вынул из него несколько золотых десятирублевиков времен Николая II. – Знаешь, что это такое?

– Золотой русский деньга. Очень много! За столько деньга можно целое стадо купить! Или десятка стельный телка…

– Забирай, – Агасфер едва ли не насильно сунул в руки буряту две монеты. – Лишку можешь считать компенсацией за побои хунхузов.

Бурят бережно взял монеты двумя руками, несколько раз поклонился.

– Я говорил: урус – карош! Xièxiè nǐ, dà lǎobǎn[12], – и он сделал попытку поцеловать Бергу руку.

– Ну-ну, без этих сантиментов! – Тот вырвал руку. – Погоди, я тебе сейчас еще продуктов на дорогу дам – есть-то что-то надо, правильно?

Бурят вылез из телеги, продолжая кланяться и одновременно заматывая монеты в какое-то тряпье.

Берг отдал распоряжение Медникову, принявшему на себя обязанности завхоза и начпрода, и тот с ворчанием выделил буряту паек на несколько дней пути – пару жестянок с американскими консервами, крупу, муку, галеты и шоколад. Осчастливленный бурят восхищенно цокал языком, часто моргал глазами, кланялся и даже порывался вернуть «большому начальнику» полученное за баранов золото. Берг, смеясь, отказался.

Сунжон хлопнул вожжами по спине лошади, и караван снова двинулись в сторону Урги. Бурят, до сих пор не веривший в свою удачу, остался в степи, часто кланяясь вслед экспедиции и цепко держа в руках мешок с продуктами.

Караван постепенно набирал скорость, и тут Андрей дотронулся до плеча отца:

– Гляди, бурят следом бежит, машет. Остановимся?

Телеги снова стали. Бурят, спотыкаясь и не выпуская из рук мешка, догнал путников.

– Ну, чего тебе?

– Погоди, нашальник! Я сказать тебе хочу… Только в твой ухо!

Отведя Берга в сторонку, он торжественно заявил:

– Ты хороший урус, большой начальник. Добрый! Ты спас бедный бурят от хунхуз, ты лечил меня, дал за баранов хороший цена, дал много еда. Степной обычай велит мне благодарить тебя, но я бедный шеловек. И могу дать тебе только бумажка!

– Какую бумажку? Чего ты выдумал? Никакой благодарности мне не надо, друг!

– Мне этот бумажка не нужен. Я взял ее потому, что Ергонов очень боялся, что она попадет в плохие руки.

Бурят зубами развязал на рукоятке камчи узелок, начал разматывать сыромятный ремешок.

– Какую бумажку? – терялся в догадках Берг. – Ергонов? Погоди, какой Ергонов?

Бурят наконец справился с ремешком, вынул обернутый вокруг рукояти камчи клочок бумаги, протянул Агасферу:

– Я грамот не знаю, а ты шибко умный, большой начальник. Возьми, ты спас меня и щедро заплатил за баран!

Торопясь и перескакивая с русского языка на китайский, бурят принялся рассказывать об истории своей встречи с доверенным посланцем Унгерна. О том, что барон послал закопать свое последнее золото верных людей, дал им карту. Но русские аскеры догнали посланцев, окружили их. Много было убито, а раненый Ергонов спрятался в кустарнике, где отсиживался и перепуганный бурят. Ергонов, определив сородича, попросил его сделать последнее одолжение. Он боялся, что русские солдаты начнут пытать его, чтобы вырвать доверенную ему тайну, и попросил бурята отрубить ему голову. А перед тем он проглотил какую-то бумагу.

Бурят выполнил просьбу соплеменника. И когда солдаты, прочесывая ложбину, наткнулись на него, он показал обезглавленный труп Ергонова. Разочарованные солдаты сорвали с трупа всю одежду в поисках хоть каких-то указаний на место захоронения клада, ничего не нашли и убрались восвояси. Когда они скрылись, бурят вспорол ножом живот Ергонова и достал из внутренностей карту. Высушил и сберег.

– Вот она, нашальник! Я темный шеловек, грамота не знай. Я никогда не найду тайник Ергонова – а ты ищи! Ты умный, ты добрый!

– Я не возьму, – помотал головой Агасфер, которому от натуралистических подробностей к горлу подкатил комок. – Разыщи в своем улусе грамотного друга, найдите с ним этот клад, и вы станете очень богатыми людьми!

– Кода мой резал брюхо Ергонову, то тоже так думай! Но потом мой понимай, что клад Ергонова – не для темный бурят! – покачал головой бурят. – Много золота – много беды! Когда шеловек видит много золота, он становится сумасшедший. Мой один раз нашел грамотный шеловек, рассказал ему все, показал эта бумага – а он хотел украсть бумага и убить меня! Ты хороший урус! Ты умный и сильный, ты не будешь сумасшедший при виде золота. Возьми бумага, прошу!

Агасфер продолжал мотать головой.

– Позвольте! – из-за его плеча протянулась рука Масао и взяла клочок карты. – Спасибо, ты хороший и добрый бурят! Желаем тебе много-много тучных стад, жену и много ребятишек. Мы берем твою бумажку, друг!

Бурят радостно улыбнулся и, кланяясь по-прежнему, стал отступать от тарантаса. Наконец, споткнувшись, он упал, с трудом поднялся и побрел, то и дело хватаясь за спину. Проводив его глазами, Агасфер повернулся и упер взгляд прямо в глаза Осамы Масао, разглядывающего измятую, перепачканную кровью карту.

– Вот оно как, Масао! – наконец заговорил он. – А мне почему-то казалось, что, как начальник экспедиции, все важные решения я принимаю сам! Или, по крайней мере, выношу эти решения на всеобщее обсуждение! Изволите самовольничать, господин Масао?

– Я уполномочен вашим шефом, и я посчитал нужным принять такое решение! – процедил Масао. – А вы, господин Берг, едва не прогнали этого дурачка с ключом от сокровища! Вас послали в Россию не для проявления сантиментов, господин Берг!

– Да-да, я чуть не забыл, – скривился Берг. – Я же поехал под присмотром японской разведки в вашем лице! А вы не считаете сантиментами брать в руки бумагу, извлеченную этим наивным дитем природы из еще трепещущего тела убитого солдата? Простите, но к старости я стал очень брезглив, знаете ли!

Масао с жадностью рассматривал клочок бумаги, вертя его так и сяк.

– Мне все равно, как этот бурят добыл карту – извлек из трупа или копался в его дерьме. Да, это, несомненно, точный «адрес» сокровища! – продолжал Масао. – Вот начерченная линия, которая означает путь к китайской границе. На ней пять отметок – Унгерн, видимо, не питал особых надежд на то, что его посланцу удастся добраться до границы. И эти пять кружков означают наиболее удобные места для захоронения казны Азиатской дивизии. Один кружок перечеркнут – скорее всего, это и есть то самое место! Господин Берг, не помутилось ли у вас в голове, когда вы отказывались от кучи золота только потому, что карта побывала в желудке Ергонова? Прекратите чистоплюйство! Вам остается лишь воспользоваться своими необычайными способностями и найти это место!

– Позвольте-ка, – вынув платок, Агасфер взял через него обрывок карты. – Да, это кусок военной десятиверстки[13]. Однако края карты оборваны, здесь нет даже указателя «север-юг». Нет ни широты, ни долготы этого места… Боюсь, что моих способностей для поиска этого клада не хватит, Масао!

Он вернул карту, выбросив платок на землю.

– Но… Но как же так, господин Берг? Нам остается найти аналогичную карту и примерять этот обрывок тут и там! Здесь видны пометки высот, какие-то ручьи! Перестаньте заниматься чистоплюйством, Агасфер! Мы разыщем…

– Послушайте-ка, Масао! – начал заводиться Берг. – Агасфером на этой земле меня позволительно называть только одному человеку – вашему отцу. Но никак не вам! Зарубите это себе на носу! Вы можете хоть сейчас отправляться на место гибели Ергонова и искать спрятанные им сокровища хоть до скончания веков! Что касаемо меня, то я отправлюсь по следам сокровища только после прямого указания своего начальства из Токио! Вам понятно? Господа, нам надо ехать! По местам!

– Но погодите, господин Берг! Надо догнать этого сумасшедшего, пока он еще недалеко! Он упоминал Гусиное озеро. Надо как следует расспросить его о месте, где он встретил этого Ергонова! Это может помочь в наших поисках!

– Мы едем, а вы, Масао-сан, вольны делать все, что вам заблагорассудиться, – повторил Берг. – Хотите – оставайтесь и догоняйте бурята. Хотите – поезжайте с нами!

Люди, повинуясь жесту Берга, забрались в повозки, и караван тронулся. Постояв, Масао бегом догнал последнюю телегу и запрыгнул в нее, бросив ненавидящий взгляд на Агасфера.

– Погоди, русский негодяй! – прошипел он. – Мой отец непременно справится с тобой!

* * *

Как ни гнали погонщики-проводники легкие тарантасы, однако до заката в Ургу доехать не удалось. Повернувшись к Агасферу, Айдархан крикнул, перекрывая шум ветра и стук копыт:

– Начальник, вон впереди Урга – видишь? Это там, где дымное облако. Скоро солнце зайдет, будет совсем темно. Я думаю, что не стоит въезжать в незнакомый город на ночь глядя! Давай становиться на ночевку, начальник! Утром рано встанем и приедем Урга…

Подумав, Берг кивнул, и проводник стал натягивать вожжи.

У костра разозленный Масао подчеркнуто сел в сторонке от других. В общих разговорах он участия не принимал и скоро, завернувшись в одеяло, лег спать.

Медников, поглядывая на строптивого японца, вытянулся на земле рядом с Агасфером, задумчиво глядящим на багровый диск заходящего солнца.

– Бергуша, спросить хотел… Или ты не в духе нынче?

– Спрашивай…

– Да я насчет той карты, что Масао себе забрал, будь она вместе с ним неладна! И правда, дикость какая: сначала выполнить «долг милосердия», а потом шариться в потрохах человека, тьфу! Дикий все же народ, ей-богу!

– У всех свои обычаи, Евстратий. То, что нам кажется диким и невозможным, для иных народов – обычный способ существования.

– Слушай Бергуша, – понизил голос Медников. – А карта-то и впрямь никчемная, как ты этому японскому олуху доказывал? Или?..

– Скорее «или», старый ты хитрец! Масао мыслит трезво: хоть у карты оборваны края и нет видимых особенностей местности, восстановить карту, не сомневаюсь, вполне возможно. Найти такую же десятиверстку и поиграть в «мозаику».

– И ты правда можешь найти золото Ергонова?

– Могу – хоть с той картой, хоть без нее! Я ж ее в руках целых две минуты держал – или ты забыл про мою память? Судя по всему, тайник совсем недалеко от границы с Китаем. А там японцы командуют, сам знаешь. Из Хайлара им совсем не трудно отправить к месту захоронения группу быстрого реагирования, даже на автомобилях: граница-то, считай, «прозрачная»!

– Ну и пусть забирают! Нам-то что?

– А если мы нарвемся на патруль большевиков? Как мы объясним наше появление у границы? Ты хочешь остаток лет доживать в русской тюрьме?

– Ладно, Бергуша. Доедем до Урги. Подождем, что будет этот сопляк Масао предпринимать. А потом уже решим, что и как делать!

* * *

Утром, как и планировали, быстро позавтракали, и небольшой караван двинулся в свой последний перегон. По настоянию Агасфера пулеметы спрятали поглубже, ручное оружие тоже было велено убрать с глаз.

Не прошло и двух часов, как небольшой караван, под неистовый лай и рычание местных псов, медленно вкатился на Широкую[14] улицу.

Надо заметить, что в 20-е годы ХХ века вид Урги был довольно неприглядным. Улицы и базарная площадь были немощеными, их покрывал плотный слой отбросов. Нищие в отвратительных лохмотьях, выставляющие напоказ столь же отвратительные язвы и уродства, бродили по улицам или сидели у храмов.

Маленькие домишки густо прилеплялись друг к другу. Улицы и переулки были образованы сплошными кирпичными или глиняными стенами с калитками в них. Само жилье строилось внутри двора и было закрыто от улиц. Здесь селились торговцы, мелкий чиновный люд, крестьяне-бедняки, перебравшиеся в Ургу в поисках хлеба насущного.

Караван медленно двигался по узким улочкам.

– М-да, тут что вид, что вонь! – крикнул сквозь платок Андрей. Он решил въехать в Ургу верхом и теперь с трудом пробивался через толпу нищих. – Вот так столица монгольского буддизма! Надо спросить у кого-нибудь, где здесь местная полиция – пленников-то сдавать надо! Линь, слышишь?

Спрыгнув с тарантаса, Линь поймал за шиворот местного оборванца и принялся выспрашивать у него про полицию. Оборванец делал вид, что не понимает, и только серебряная монета прибавила ему энтузиазма: отбросив костыль, он побежал впереди процессии, показывая дорогу.

Здание местной полиции выглядело столь же нелицеприятно, как и окружающие его лачуги. Караван остановился, и Агасфер с Медниковым отправились на переговоры.

После недолгих поисков они нашли местного начальника полиции – тот мирно спал прямо под своим рабочим столом. Разбуженный, он живо поднялся и, заслышав русскую речь, разулыбался и тоже заговорил по-русски.

– Научная экспедиция? У нас, в Урге? Это большая радость и почет! Надо непременно доложить главе совета старейшин местного Хот-Айла[15] и кому-то из членов Хурала[16]!

Полицмейстера, рванувшего на поиски начальства, едва успели поймать за полу халата. Объяснили: сначала надо решить вопрос с захваченными хунхузами.

– Хунхуз – это совсем плохо, – покачал головой «полицмейстер». – Они напали на экспедицию? А уважаемые ученые отбили у них бедного пастуха! И много их было? Шестеро? Вы привезли двоих – остальные погибли в перестрелке? Надеюсь, никто из дорогих гостей не пострадал? Вот и хорошо! Только зачем же было мучиться и везти в Ургу негодяев? Надо было и их тоже – «пиф-паф»! Ха-ха-ха! Вы привезли их судить? Хунхузов здесь не судят! Где эти негодяи?

Вырвав из рук Берга полу халата, «полицмейстер» быстро выскочил на улицу.

Берг только и развел руками и покосился на Безухого, лицо которого озарила редкая улыбка. Он поиграл бровями и длинно сплюнул в угол, всем своим видом показывая: я же тебе говорил, Берг, – не стоило возиться с хунхузами!

С улицы прогремели два выстрела. Агасфер и Медников переглянулись. Вернувшийся страж порядка, на ходу пряча под халат дымящийся маузер, еще раз извинился перед гостями за беспокойство и заверил, что уже отдал распоряжение убрать тела негодяев с телеги.

Русским братьям необходимо взять разрешение на проведение в окрестностях Урги научных исследования? Добро пожаловать! Будете искать золото? Народной Монголии очень нужно золото и прочие полезные ископаемые! Пожалуйста!

– Но у нас есть небольшая проблема, – ворвался в скороговорку полицейского Агасфер, вытирая лоб платком. – Мы не ищем золото, а лишь выясняем возможность землетрясений. А для этого нам надо пробурить несколько скважин и заложить в них взрывчатку, чтобы приборы зафиксировали колебания глубин земли. Понимаете? Ямки в земле надо делать, а у тюркских народов землю не принято тревожить. Вот мы и решили спросить у местных властей разрешение.

Полицейский почесал в затылке: дело и вправду оказалось не таким простым. Такое разрешение может дать только Богдо-гэгэн. Если русские браться желают, он немедленно проводит их к монарху. Видите ли, у нас в Монголии пока установлена конституционная монархия. И все вопросы, связанные с верованиями народа, решает Богдо.

– И он нас примет? – недоверчиво поинтересовался Берг. – Монарх все-таки!

– Примут ли во дворце русских братьев, которые помогли изгнать из Монголии проклятых китайцев и шакалов барона Унгерна? – удивился полицейский. – Разумеется, примут! Прошу следовать за мной!

– Бергуша, а стоит ли нам тратить время на весь этот цирк с бурением скважин и взрывами? – поинтересовался у Берга Медников. – Мы же не в России…

– Да, мы в Монголии, Евстратий. Но готов держать пари, что русские чекисты имеют здесь достаточно своих агентов. И если вдруг красные узнают, что, добравшись до Урги, мы не занимались тем, ради чего приехали, возникнут подозрения. Оно нам надо?

Выйдя на улицу, путешественники увидели, что трупы двух хунхузов бесцеремонно сброшены с телеги прямо на землю, а какие-то оборванцы торопливо сдирают с них одежду и сапоги.

– Правосудие здесь действует очень быстро, – хмыкнул Медников.

* * *

Через час-полтора, удостоившись приема у «живого бога» монголов и получив от него неохотное позволение на «беспокойство» земли, члены экспедиции покинули священный Гандан.

Поблагодарив «полицмейстера» и даже рискнув сунуть ему несколько китайских купюр за беспокойство – чему тот оказался весьма рад, – Агасфер решительно отказался от его дальнейших услуг и повернулся к поджидающим его друзьям.

Тут как раз поднялся небольшой ветерок, и, пользуясь относительной возможностью дышать без платков, Агасфер торопливо прочел короткую лекцию о здешних порядках.

Упомянул он и давнюю борьбу между здешним духовенством и купцами. Дело в том, что, согласно ламским законам, торговые поселения не должны располагаться слишком близко к монастырям. И когда в начале XIX века торговые лавки и базары вплотную подступили к древним стенам, ламы обратились в Пекин с петицией, а пятый Богдо-гэгэн даже велел перенести свою резиденцию с главными храмами в монастырь, расположенный на северо-западе долины.

Борьба привела к обособлению трех частей города: в одной находился монастырь главы ламаистской церкви, в другой части располагался монастырь Гандан, где находились храмы и жили монахи, третью часть составлял торговый район Маймачэн, который жил по своим особым законам. Тяжба тянулась несколько десятилетий, но в конце концов ламы уступили. Впоследствии в Урге появились торговые слободы китайцев, русских, американцев.

– Берг, а можно мне потом зайти в какой-нибудь монастырь? – поинтересовался Безухий. – Мне интересно, как молятся эти странные люди.

– Пожалуйста! Только прошу, надень все же парик! Не пугай бедных лам!

– А мне, господин Берг, тоже надо кое-куда сходить! – с подчеркнутой вежливостью заявил Масао. – Где мне потом вас искать?

– Если не ошибаюсь, в английскую миссию? – криво улыбнулся Берг. – Бегите, господин Масао, жалуйтесь на меня! А насчет поисков – вы человек сообразительный! И разведчик к тому же. Найдете!

Фыркнув, японец развернулся на каблуках и ушел.

– Так, с официальной частью мы покончили, – высказался Андрей. – Теперь нам надо выяснить, заходили ли в Ургу после изгнания Унгерна части 27-й конно-стрелковой дивизии. И если да, то каким монастырем русские усиленно интересовались.

– Совершенно верно, – кивнул Агасфер. – И если Дягур со своим воинством был тут, надо очень аккуратно, без ажиотажа, поискать свидетелей вывоза казны Азиатской дивизии.

– Красные откуда-то точно знали адрес сокровищ. Это первое, – заявил Медников. – Второе: лама, которому барон оставил свое сокровище, не захотел ссориться с советской властью или допустить, чтобы красноармейцы по досточкам разнесли в поисках золота весь его монастырь. И вот вам, друзья, вопрос на засыпку: где красноармейцы могли раздобыть несколько десятков подвод с лошадьми для вывозки золота?

– У торговцев, где же еще, – фыркнул Безухий.

– Правильно, Ху! Значит, нам надо поискать концы в торговой слободке Маймачэн. Поспрошать китайских торговцев. В конце концов, времени прошло совсем немного, забыть такое они не могли. Ясно?

– Ясно! – кивнул Безухий. – Линь пойдет по той стороне этой вонючей улицы, а я по другой…

– Погодите-ка! – Агасфер достал из кармана позванивающий мешочек. – Это мелкие серебряные китайские монеты. Торговцы будут охотнее говорить, если их воспоминания покупать.

Первым вернулся Линь:

– Хозяин, я обошел восемь лавок, и в пяти из них мне подтвердили, что вошедшая в Ургу Красная армия искала телеги с лошадьми. Мне надо идти дальше?

– Не стоит, – покачал головой Агасфер. – Подождем Безухого.

Вскоре показался и Безухий, тащивший за шиворот приседающего от страха толстого китайца.

– Не хотел идти, Берг, – коротко пояснил он. – Мне кажется, это будет интересно!

Периодически встряхивая торговца, Безухий быстро спрашивал его о чем-то по-китайски. Тот отвечал, слегка запинаясь. Наконец, бесцеремонно прикрыв все еще бормочущему китайцу рот ладонью, Безухий начал рассказывать:

– Все, с кем я говорил, подтверждают конфискацию подвод. У многих вместе с лошадьми и повозкой мобилизовали и возчиков. Обещали, что вернут. У этого черепашьего сына взяли арбу, лошадь и приказчика. Через день приказчик вернулся, но без арбы и лошади: сказал, что красные не отдали. Торговец думает, что приказчик сам сбежал от солдат и бросил хозяйское добро. Хозяин сильно рассердился и выгнал приказчика. Теперь он среди попрошаек, хозяин его недавно видел. Я думаю, Берг, было бы интересно узнать – куда пошел красный караван? Пойдем поищем бывшего приказчика – он-то наверняка помнит…

Агасфер пожал плечами: попытка не пытка. Пошли искать приказчика среди многочисленных нищих, и вскоре китаец дрожащим пальцем показал на одного из них. Велев Линю держать лавочника, Безухий врезался в толпу оборванцев, бесцеремонно вытащил одного из них и подволок к Агасферу.

Снова начался допрос. Время от времени, когда оборванец замолкал, Безухий совал ему мелкую монету. Отпустив наконец попрошайку и его бывшего хозяина, Безухий брезгливо осмотрел свои руки и даже понюхал их.

– Надо купить мыла, Берг. Я чувствую, что здесь заразы больше, чем в самой грязной сточной канаве Шанхая. Но сначала о деле. Парень подтвердил, что был мобилизован красноармейцами вместе с арбой и лошадью. В монастыре они грузили ящики, похожие на патронные. Сколько было ящиков и подвод – он точно не помнит. Когда телеги были нагружены, их под усиленным конвоем красных направили на восток. Гнали целый день, потом приказали сворачивать к югу – туда, где проходит железная дорога…

– Наверняка путали следы, маскировали путь отхода, – понимающе кивнул Агасфер.

– Не знаю. Потом половину возчиков прогнали, а часть телег связали по две-три штуки, одна к другой. Рядом с телегами все время ехали повозки с пулеметами. Парень немного понимает по-русски, и понял из разговоров, что красные живыми свидетелей не отпустят. Когда железная дорога была уже совсем близко, он незаметно прыгнул в канаву. Его поискали, но недолго. А он просидел до ночи и убежал обратно в Гандан. По дороге ему попадались дохлые лошади и сломанные телеги. Но никто из возчиков, кроме него, сюда не вернулся.

– Понятно, – помрачнел Агасфер. – Были приняты меры предосторожности… Ладно, мы выяснили здесь все, что хотели. Был склад золота, был караван, увели его конники Дягура. Ладно, господа. Пора обедать, но в такой вони это просто невозможно! Предлагаю на время покинуть Ургу и пообедать за городской стеной.

Возражающих не было. Только Андрей поинтересовался: а как же Масао?

– А вон он уже идет, – кивнул в сторону Медников. – И такой довольный!

– Господин Берг, вам шифровка из Токио! – с торжествующей ноткой в голосе проговорил Масао, протягивая Агасферу четвертушку бумаги. – Насколько я понял, ответа там не ждут!

Глава тридцатая

Неудачная миссия Сипайло

(Хайлар, Маньчжурия, 1921 год)

Еще за несколько месяцев до своего разгрома, планируя Северный поход в российские пределы, Унгерн, разочарованный отсутствие притока добровольцев в его дивизию из монгольских улусов, решил отправить делегацию в Хайлар, к атаману Семенову[17]. Выбор барона пал на полковника Савицкого и сотника Полякова: полковник был отряжен для солидности порученной миссии, а сотник происходил из забайкальских казаков и мог оказаться полезным для вербовки земляков человеком. Для охраны делегации бароном был выделен казачий взвод.

Узнав о посылке делегации в Маньчжурию, комендант Урги и он же «штатный» палач Унгерна Сипайло понял, что лучшей возможности сбежать от греха подальше у него уже не будет. И сумел уговорить барона включить в состав делегации и его.

Особо уговаривать «дедушку»[18] не пришлось: Сипайло, которому Унгерн вполне доверял, было поручено передать Семенову секретное послание. В этом письме барон извещал «дорогого друга» об «огромном успехе» своей монгольской авантюры и доверительно сообщал, что ему надоела постоянная опека японцев[19], которых он называл не иначе как «япошками» и «косоглазыми». Унгерн также просил атамана сообщить о монгольских интригах «япошек» американцам, чтобы те предприняли меры по выдворению их из Монголии.

Сипайло в то время было 40 лет. Он именовал себя русским офицером, хотя в армии никогда не служил. Свои офицерские погоны палач получил в семеновской контрразведке, и за несколько месяцев службы сумел возвыситься до полковника – быстрая «карьера» у атаманов было самым обычным делом. Сипайло «заведовал» одним из десятка забайкальских застенков и заслужил своей изощренной жестокостью такую всеобщую ненависть, что Семенов отдал приказ «кончить урода». Однако палачу удалось вовремя убраться из Читы и прибиться к Унгерну, и с тех пор он стал его неизменным спутником и вторым «я».

Сипайло широко использовал правило военной контрразведки времен Гражданской войны, оценивая ее эффективность числом жертв. Его тяга к убийствам была чисто психологического свойства: он тосковал и нервничал, если его застенок в «комендантстве» был пуст. Убийца гордился своей страшной славой, с удовольствием рассказывал всем желающим о поведении людей перед смертью, делился подробностями того или иного способа казни.

Сипайло был душителем в самом прямом смысле слова. Своих неопытных помощников-монголов он учил пользоваться разными веревками в зависимости от того, должен ли человек умереть сразу, или помучиться перед смертью. Особое удовольствие он находил в удушении предварительно изнасилованных им женщин. Рассказывали, что в числе таких женщин в свое время была племянница атамана Семенова, молоденькая Дуня. После казни ее мужа-еврея он взял Дуню в прислуги, спал с ней, рассказывая налево и направо о том, что «трахает» родню всесильного диктатора Забайкалья. А когда Дуня ему надоела, он задушил ее и позвал приятелей-офицеров, чтобы с гордостью продемонстрировать тело несчастной.

При всем этом Сипайло отличался большим женолюбием и буквально преследовал подруг ушедших в поход офицеров. Однако, подыгрывая Унгерну, при случае всегда изображал из себя поборника нравственности. Когда барон однажды высказался против проституции и чуть не выпорол дивизионного доктора за большое число венерических заболеваний в дивизии, Сипайло тут же приказал удавить двух прибившихся к дивизии проституток.

Не один Сипайло с огромным облегчением покидал монгольские степи. Твердо решил не возвращаться к барону и посылаемый им для вербовки добровольцев сотник Поляков. Разжившись перед командировкой кой-какими деньгами, он намеревался поселиться в Маньчжурии и выписать к себе из родной станицы жену.

Разбогател же он после нападении китайцев на перевозимую унгерновскую казну. Узрев занятых грабежом китайцев, он повел свою полусотню в атаку и порубил половину врагов, остальные разбежались. Когда все было кончено, Поляков приказал собрать рассыпавшееся золото и обыскать убитых и пленных. Около 200 золотых монет он с удовольствием ссыпал в свой кисет и припрятал его. А уже потом выставил у разбитых ящиков охрану и послал за Унгерном.

Примчавшись на место происшествия, барон похвалил Полякова за удаль и велел выдать ему и отличившимся казакам денежную награду. Тем временем Сипайло с помощниками вовсю трудился, закапывая живьем в землю грабителей – волкам на пропитание, как он заявил. И казалось, не обращал внимания на радостных казаков и довольного Полякова. Однако от его острого набитого глаза не укрылось, как сотник, перед тем, как сесть на лошадь, чересчур старательно поправлял штаны.

А вечером он неожиданно вызвал к себе Полякова, запер дверь и неожиданно спросил:

– Делиться-то думаешь, голубчик?

Тот сделал удивленное лицо: чем, мол, делиться-то?

– Казне-то пересчет сделали, Кузенька! – подмигнул Сипайло. – И думается мне, что не все потерянные денежки в траву закатились и копытами затоптаны! Прилипло кой-чего к твоим рукам, ох, прилипло!

Поляков поднял глаза на Сипайло и внутренне содрогнулся. Внутренняя сущность палача вполне соответствовала его внешности: злобную физиономию все время передергивали судороги, руки мелко тряслись. А голова, боже ты мой! Крепко, видать, бабка-повивалка в свое время щипцами за младенческую головенку ухватила, когда из материнской утробы вытаскивала его на свет божий! Сплюснутый, похожий на седло костистый череп делал Сипайло еще уродливее и страшнее.

Сотник попробовал было возмутиться: не брал, мол, никаких денег! Не обижайте, ваш-бродь!

– Ты не кричи, сотник! – перестал улыбаться Сипайло. – Я же не кричу, по-доброму с тобой вопрос хочу решить! Из твоих казачков мои помощники уже кое-что вытрясли, больно им теперь, голубкам. А тебя мне жалко! К чему тебе руки-ноги ломать? Давай лучше по-хорошему: поделимся по совести, а «дедушка» наш ничего и не узнает! Мне ведь в Хайларе тоже денежки надобны будут! Ну, как решишь, сотник? Выбирай: или завтра хорунжим станешь, или я шум подыму, и закопают тебя рядом с китаёзами.

Глянул Поляков в холодные глаза палача, отметил дергающие губы, прикрывающие мелкие и острые, словно у волка зубы – и понял, что деваться некуда. Расстегнул широкие штаны с лампасами и достал из тайного кармана кисет.

– Ловко ты его сховал! – подобрел Сипайло, суетливо расстилая на столе тряпицу. – Высыпай всё, по справедливости поделимся. Дели добычу на три кучки, поровнее! Одну тебе, а две мне, так-то оно и справедливо будет!

– Это почему так?

– А за мое молчание, дружок! Как полагаешь, что с тобой наш барон сделает, если узнает про твое нахальство? То-то!

Облегчив поляковский кисет на две трети, Сипайло выпроводил сотника, не забыв наказать:

– Иди теперь спокойно, голубок! Никто волоса твоего не тронет – ежели, конечно, болтать не станешь. А станешь – гляди: вырву твой болтливый язык и собакам брошу. Мне-то «дедушка» больше верит!

Через пару дней, как и предсказывал Сипайло, Поляков был произведен в хорунжие и был назначен командиром сотни.

А Унгерн, разгромив китайцев, окончательно уверовал в свое высшее предназначение. Однако ополчаться против большевиков, вопреки настоятельным советам японских советников, не спешил. Унгерн был далеко не глуп: его монгольские добровольцы храбро бились с китайскими оккупантами. Но Советская Россия недавно публично обратилась ко всем народам Востока и торжественно обещала соблюдать права Внешней Монголии на государственную независимость. Унгерн – и не без основания – просчитал, что монголы могут взбунтоваться, и тогда его счастливая звезда закатится. И поэтому он решительно заявил осаждавшему его японскому полковнику:

– О нападении на Русь мне пока думать рано! Надо сначала настроить против нее самих монголов. О войне на Севере не хотят говорить даже князья и ламы, не говоря уже о мелкой сволочне. Вы бы лучше, полковник, помогли мне озлобить дивизию против красных. А я тем временем пошлю гонцов в Маньчжурию и навербую там несколько тысяч русских беженцев – чтобы было на кого положиться в трудный момент.

Так и посчастливилось его посланцам отправиться в Маньчжурию.

На пути до границы им не встретилось ни одного красного разъезда. И китайские пограничники, получив обычную мзду, с поклонами подняли перед делегацией шлагбаум.

Всю дорогу до самого Хайлара раздосадованный денежной потерей Поляков не раз шептался с казаками охраны, убеждая их и думать забыть о возвращении к «белоглазому идолу». Намекал он и на то, что Сипайло с полковником Савицким везут с собой золото для вербовки, и что не попользоваться этим – просто грех.

Казаки чесали в завшивленных затылках, думали. Слова хорунжего ложились на благодатную почву.

В Хайларе посланцев ждало неожиданное известие: атамана Семенова здесь давно нет, а всеми делами заправляет от его имени полковник Мациевский. Поляков с казаками был оставлен на грязном и вонючем постоялом дворе, а Сипайло с Савицким поспешили к нему на прием.

Воспользовавшись отсутствием начальства, настроенные Поляковым казаки мигом обшарили оставленные начальством походные мешки и переметные сумы – но, увы, никакого золота в них не нашли. Кто-то припомнил, что Савицкий и Сипайло прихватили с собой к Мациевскому саквояжи. Все денежки с собой носят!

Пока начальство с атамановским представителем беседы беседовало, а потом в ресторан заглянуло, чтобы вкусно пообедать, казаки разбрелись по окрестностям. Кто-то тут и земляков нашел – поговорили, рассказали о своей задаче. Земляки их на смех подняли: вы, братцы, совсем там, в Монголии, с ума съехали!

Местные похвалились своими добротными домами, богатыми садами с гнущимися от тяжести будущего урожая плодами. Познакомили с пышными женками и веселой ребятней…

– Зря вы, ребята, сюда приехали! Не найдете тут дурачков, которые от этакой благости воевать в Монголию поедет! Ни за какие деньги не найдете – разве что пропойц горьких, которые перед кабаками китайскими шапками трясут, копеечку на винцо выпрашивают. А из них вояки известно какие…

На постоялый двор казаки возвращались мрачными. Неужто начальство в Харбин или даже Далянь, где Семенов жирует, погонит? Там-то людишки еще покрепче живут, поди. Переглянувшись, решили: вот вернутся Сипайло с Савицким – свернуть первой же ночкой головешку упырю Сипайло, а полковника застрелить, да и в канаву ближайшую. Денежки поделить и зажить здесь, среди земляков, как душа того желает.

Однако слепой случай разрушил их планы.

Возвращаясь на постоялый двор из дорогой ресторации, Сипайло и Савицкий свернули не на нужном углу и забрели в темный переулок. Стали было дорогу выспрашивать – никто не понимает по-русски, одни китайцы кругом. Повернули назад, а тут один китаец заверещал на всю улицу:

– Это Сипайла! Шибко худой шелавек – Сипайла!

И, обернувшись к собравшейся толпе, задрал на себе рубашку, показывая рубцы от вырезанных палачом ремней.

Мгновенно протрезвевшие Сипайло и Савицкий попробовали было вырваться из толпы, благо особняк Мациевского был совсем рядом. Но куда там! Толпа надвинулась, прижала русских к забору. Засвистели летящие во врагов камни.

На шум явились местные полицейские. Вытащили из толпы визжащего Сипайлу и поволокли в участок. Помертвевшего со страху полковника почему-то никто не тронул – хотя и за ним, как он тут же припомнил, водились грешки в виде отрубленных китайских голов.

Кое-как добравшись до спасительного постоялого двора, полковник, заикаясь, рассказал казакам о случившейся беде. Все поняли: Сипайло и про них китайцам расскажет. Решили бежать из Хайлара, только прежде потребовали у Савицкого свое жалованье. Тот попробовал схитрить: заявил, что все деньги были у Сипайло. Однако, поглядев на злые физиономии казаков, заторопился:

– Мои денежки остались, конечно: рублей пятьсот. Вырвемся из города – на первом же ночлеге поделю меж вами половину… Даже триста рублей пожертвую!

Казаки переглянулись, сделали вид, что поверили. Благополучно выехав из Хайлара, к ночи решили отдохнуть. Савицкий, закрывая руками саквояж, вытащил из него три тяжелые «колбаски» с царскими десятирублевками, отдал казакам. Не желая насторожить полковника, казаки благодарили. А когда легли спать, Поляков с общего согласия и одобрения подкрался к Савицкому и выстрелил ему в затылок.

В саквояже нашли еще две с половиной тысячи, да полторы тысячи золотых червонцев в поясе полковника. Честно поделившись, казаки утром разбрелись кто куда – кто на реку Ганн, кто в бакалейки – искать родственников и кумовьев. Был взвод – и не стало взвода…

* * *

Пока казаки удирали из Хайлара, к Мациевскому зашел его старый знакомец, генерал Шемелин. Словно между прочим, поинтересовался: что за гости были у него? Тот, ничего не скрывая, рассказал о посланцах Унгерна и о деле, с которым они приехали. Мациевский и не подозревал, что старый его приятель давно работает на японскую разведку, а совсем недавно был еще завербован неким Фогелем, представлявшимся русским коммерсантом. Как мы помним, Фогель был никем иным, как вездесущим Салнынем – Гришей, без почета выпровоженным из Шанхая командой Агасфера.

В Хайларе Салнынь очутился проездом из своей Харбинской резидентуры. Осведомителей у него здесь тоже хватало, и уже к вечеру ему доложили об аресте унгеровского палача Сипайло.

А тот, как и предсказывали казаки, молчать не стал. И первым делом выдал полиции адрес постоялого двора, где остановились русские казаки. Те, мол, тоже немало китайских голов порубили.

Полиция нагрянула на постоялый двор – но никого там уже не застала.

Сипайло, которому от китайского суда ничего хорошего не светило, умудрился передать весточку о своем аресте Мациевскому. Умолял помочь, намекал на то, что ему точно известно место, где верный Унгерну Ергонов спрятал два десятка ящиков золота. Обещал указать точное место – разумеется, в обмен на свою свободу.

К судье Мациевский сходил – и вернулся несолоно хлебавши: китайские власти и слышать не хотели про освобождение палача. Генералу Шемелину – с расчетом на то, что японцы сумеют повлиять на обычно сговорчивое китайское правосудие, – Мациевский про золото прозрачно намекнул, и этого оказалось достаточно, чтобы тот тут же побежал с докладом к своим японским хозяевам.

Шемелин добросовестно сообщил о предложении Сипайло и Фогелю-Салныню. Полковник Судзуки и Фогель порознь проявили некоторую заинтересованность и посетили узника – разумеется, в разное время.

Оба попробовали схитрить и, не сговариваясь, сделали унгерновскому представителю контрпредложение: Сипайло называет место захоронения клада, и если золото окажется на месте – тогда и разговор о свободе будет предметным. Но Сипайло был матерым волком, он прекрасно знал цену таким обещаниям, да и сам не раз прибегал к таковым в своей «хлопотном» палаческом ремесле. И стоял на своем: он ведет людей к кладу только сам. Тем более что это совсем недалеко от Хайлара – всего-то верст сто пятьдесят. На том и расстались.

Оба разведчика – и тоже порознь, разумеется – обратились к диктатору Маньчжурии Чжан Цзолиню. Полковник Судзуки получил к тому времени из Токио категорический приказ: договориться с диктатором во что бы то ни стало! Японец долго ломал голову: откуда высокое начальство могло быть в курсе ареста Сипайло и его предложения? Между тем ларчик открывался просто: в Токио успели получить отчаянную шифровку от Масао с донесением о карте Ергонова.

Отношения с японцами у полковника Судзуки в то время складывались весьма непростые, и он получил от Чжан Цзолиня решительный отказ. Такой же отказ получил и господин Фогель – хотя и предложил генералу немалые «комиссионные». Но диктатор назвал за голову Сипайло слишком высокую цену – таких денег у русского разведчика в наличии не было. А если бы и были – вряд ли кремлевское руководство разрешило бы Гришке тратить такие деньги.

Оба разведчика, воодушевленные размером клада, взялись за карты и принялись вычислять хотя бы ориентировочное место его нахождения. Поначалу задача показалась не слишком трудной: было известно, откуда и куда шел доверенный посланец Унгерна – от Гусиного озера в Хайлар. Прочертили на карте прямую линию, отсчитали 150 верст от Хайлара, обвели полученную точку кружком.

К этому кружку и двинулась японская поисковая партия, вооруженная буровыми машинами. И из Верхнеудинска на тот же маршрут были брошены две дивизии. Красные конники, кроме обычного вооружения, прихватили с собой множество стальных щупов.

* * *

Усмехнувшись, Агасфер взял протянутую Масао бумагу, развернул, и, взглянув на подпись внизу бланка, поднял брови:

– Поздравляю, господи Масао! Вы поддерживаете переписку с самим генералом Озавой! Да как быстро получен ответ: если не ошибаюсь, с момента вашей отлучки в британское консульство не прошло и трех часов! Сделайте мне любезность, расскажите: с каких пор у японской и британской спецслужб установились такие теплые дружеские отношения? Насколько я помню, еще минувшей зимой консулы Японии и Англии еле здоровались… Да и ваш отец, помнится, не раз упоминал о напряженности в отношениях и самих стран, и их спецслужб…

Покраснев от злости, Масао явно вознамерился ответить резкостью, однако быстро сообразил, что конфронтация с этим упрямым стариком – самый неудачный путь к поставленной цели. И, помолчав, спокойно ответил:

– Времена меняются, господин Берг. Что же касается быстрой реакции Токио на мое сообщение, то ответ вы, полагаю, найдете в самом тексте шифровки.

– О-о, так вы знакомы с этой системой шифровки и не сочли за труд самому расшифровать сообщение, господин Масао! Что ж, надо ознакомиться…

54-0231 Агасферу

По имеющимся у нас сведениям, вы располагаете фрагментом карты, на которой отмечено точное местонахождение разыскиваемого нами объекта «код 06». Вам поручается немедленно приступить к его розыску, используя все имеющиеся возможности вас и вашей команды. Косвенное подтверждение нахождения объекта «код 06» имеется у нашей резидентуры в Хайларе, где местной полицией задержан и находится под стражей некий Сипайло, один из ближайших соратников б. фон У., отправленный в Хайлар с целью вербовки добровольцев в Азиатскую дивизию. Учитывая грозящее ему наказание за преступления, совершенные в отношении китайских подданных, он предлагает местному правосудию сделку, обещая указать точное место объекта в обмен на свободу и возможность беспрепятственно покинуть Китай. По его заверениям, интересующий нас объект находится на расстоянии не более 100–120 британских миль от Хайлара. Данное уточнение передается вам для конкретизации поисков.

Также сообщаю, что в случае вашего отказа искать упомянутый объект ранее заключенное вами устное соглашение с Осамой аннулируется.

Подписано: генерал Озава. Телеграфист 5472 Токио

Агасфер помолчал, вернул бланк шифротелеграммы Масао и, не торопясь, закурил сигару. Выпустив несколько клубов дыма, он процедил:

– Давайте отойдем немного в сторону, господин Масао. Наш разговор будет специфичен, и вряд ли представит интерес для моих друзей.

Сделав несколько шагов в сторону, он остановился, не переставая попыхивать сигарой, крепко зажатой зубами в углу рта, – это было признаком сильнейшего раздражения.

– Итак, господин Масао, вы сумели добиться своего, – начал он. – Вернее, не всего, а приказа вынудить меня рисковать и тратить время. Неужели я недостаточно ясно разъяснил вам вчера, что клочок карты, вырванный откуда-то из ее середины, нисколько не поможет в поисках клада Ергонова? Будь на карте обозначен какой-то узнаваемый объект, отыскать «объект» было бы несравнимо легче…

– Но в шифровке упоминается расстояние от Хайлара! – перебил его Масао.

– Не надо меня перебивать! Да, есть основание подозревать, что Ергонов спрятал ящики Унгерна где-то в 150–160 верстах от Хайлара. И есть предполагаемый вектор движения Ергонова – от Гусиного озера в Хайлару. Но не будете же вы утверждать, что Ергонов двигался ровно по прямой! Это – первое. К тому же не забывайте, мы знаем, что Ергонова и его людей преследовали красные! Он бежал от них, возможно, кружил, отыскивая места для укрытия. При скорости лошади 20–25 верст в час круг поиска увеличивается на сотни квадратных верст. Понимаете – на сотни! И второе: чего только не скажет человек, который сидит в тюрьме в ожидании палача! Вспомните: Унгерн отправил свою золотую экспедицию втайне от всех. Вряд ли Сипайло был исключением. Он был старательным палачом, но не пользовался при этом полным доверием барона! Допускаю, что он мог подслушать заключительный разговор Унгерна с Ергоновым, но это представляется мне крайне маловероятным! Что-что, а дисциплина у барона в дивизии была железная!

– И тем не менее вам приказано начать поиски! – упрямо наклонил голову Масао.

– Я попытаюсь выполнить этот нелепый приказ, господин Масао. Но скажите-ка мне: почему поиски не поручены японским войскам, которые находятся от «объекта» гораздо ближе, чем мы? В конце концов, у них в руках сам Сипайло! Он обещал указать точное место – почему ваша резидентура в Хайларе не воспользуется такой возможностью? У них же гораздо больше шансов, господин Масао!

– Я этого не знаю. Возможно, наши военные не желают переходить границу, чтобы не давать большевикам повод упрекнуть Японию в нарушении договоренностей!

– Ха-ха-ха! Когда это Япония строго выполняла подписанные соглашения, господин Масао? Впрочем, наш спор беспредметен. Извольте предоставить мне аналогичную карту такого же масштаба, и я начну поиск!

Масао несколько растерялся:

– Но где я раздобуду вам такую карту?

– А мое какое дело? Я не обязан ее искать – в приказе об этом ничего не сказано! Лично у меня есть только двухверстка. Хотите проверить мой планшет? Или все сумки? Пожалуйста!

Круто повернувшись, Берг направился к костру. И сколько за вечер Масао ни пытался завести с ним разговор на «карточную» тему, он упорно отмалчивался.

На следующее утро Масао пораньше встал и, отказавшись от завтрака, поспешил в Ургу. Агасфер распорядился:

– Саржон, быстренько запряги телегу и подвези этого упрямца до городских ворот. Попросит везти его куда-нибудь еще – отвези. Но повозку ему не отдавай и сам не спускай с нее глаз, если придется где-то ждать.

– Понял, хозяин!

– И передай ему, что в два часа пополудни мы выезжаем в сторону Хайлара – с ним или без него!

Немного погодя к Агасферу подсел Медников. Покряхтев и помолчав, он поинтересовался:

– Так мы выдвигаемся в Хайлар, Бергуша?

– Ты же знаешь, что я получил приказ. Между прочим, с угрозой: если я откажусь, Осама не отпустит меня «на волю». Проболтался генералу Озаме, старый осел!

– Где же Масао найдет в Урге военную карту? Тут нет ни китайских, ни советских войск. А ламы картами не пользуются…

Агасфер усмехнулся:

– А мое какое дело? Впрочем, кое-какие соображения на сей счет у меня есть, но я не собираюсь делиться ими с этим наглым сопляком. Ху, Андрей! Быстро собирайтесь, вы поедете в Маймачэн[20]. Обойдите всех торговцев – наверняка кто-то из них имеет такую карту: Унгерн и китайцы тут много чего побросали! Но мне нужна только десятиверстка!

Вернулся проводник Сунжон, доложил: Масао доехал только до городской стены.

– А что теперь нам делать? – поинтересовался Медников.

– Отдыхай пока, старик. Полежи под пологом: солнце сейчас начнет припекать. И я с тобой прилягу до возвращения наших…

Но долго полежать Агасферу с Медниковым не удалось. Оставшийся на карауле Линь вскоре растолкал хозяина и молча ткнул пальцем в сторону городских ворот Урги. Бинокль никому не понадобился: вскоре в абсолютно голом человеке, кое-как прикрывавшим «причинное» место обрывками лохмотьев, был опознан Масао. Спотыкаясь, он бежал к лагерю изо всех сил. За ним мчалась стая тощих псов и свистящих и хохочущих оборванцев.

– Жалко, что у меня нет фотокамеры, – хихикнул Медников. – Кадр получился бы классный! Что это с ним, Бергуша?

– Скоро узнаем, – невозмутимо отозвался Агасфер. – Ты бы лучше приготовил жердь потолще – отгонять «сопровождающих» капитана японской Императорской армии…

Добежав до лагеря, Масао с ходу запрыгнул под полог фургона. Оттуда понеслась отборная японская брань вперемежку со стонами.

Вылез Масао из-под полога только тогда, когда послышался стук колес подъехавшей телеги с Безухим и Андреем. Японец успел надеть запасное платье и с вызовом поглядывал на окружающих, ожидая хохота и насмешливых вопросов. Но ничего такого не было: Агасфер успел погрозить друзьям кулаком и сам сидел с невозмутимым видом.

– Судя по вашему виду, вы явились без карты, господин Масао. И наверняка попали в какую-то переделку. Не желаете ли рассказать?

Явно пересилив себя, Масао неохотно рассказал о своем конфузе. В Урге он не нашел ничего лучшего, как разыскать вчерашнего любезного начальника полиции. Разбудив его, он заявил о необходимости непременно раздобыть карту-десятиверстку, которая нужна экспедиции. И посулил заплатить, если тот поможет хотя бы дельным советом. По словам Масао, «полицмейстеру» долго пришлось втолковывать, что именно он ищет. Наконец, просияв, тот торжественно отвел его в мелочную лавку, где в ассортименте торговца оказались карты-учебные пособия. И первую карту, которую ему с гордостью предложили, оказался… политический атлас РСФСР.

Давясь от смеха и сдерживаясь изо всех сил, Медников поспешил залезть под повозку.

Покосившись на него, Масао продолжил свой рассказ. В конце концов, два-три каких-то оборванца, которым Масао показал драгоценный обрывок карты бурята, заявили, что знают военного человека, у которого есть такие карты. Они повели Масао в кривые закоулки старого города, где их явный сообщник, улучив момент, стукнул японца по голове чем-то тяжелым. Потерявшего сознания Масао немедленно обыскали и содрали с него всю одежду, включая носки.

Очнулся Масао абсолютно голым – от того, что его с самым недвусмысленным видом обнюхивали здешние псы. «Провожатых», естественно, и след простыл.

Остаться в незнакомом городе без копейки денег, да еще с учетом того, что монголы питают к китайцам чувство враждебности за их многолетнее угнетение – это было уже не смешно. Каким-то чудом Масао посчастливилось выбраться на главную улицу – но здесь голого Kuángrén[21] окружила толпа. Выхватив у зеваки газету и кое-как прикрывший ею, Масао пустился бежать…

– Почему вы перед своим одиночным походом не подумали об одежде? Или вы полагали, что местное население в состоянии отличить японца от китайца? – поинтересовался Агасфер. – В конце концов, вам повезло, что тюркские народы испытывают к сумасшедшим суеверное почтение и не забрасывают их камнями, как в некоторых европейских странах. Шишка на затылке? Считайте, что легко отделались, Масао! Легкая пробежка в голом виде? Тут пострадали только ваши чувства. Ху, ты принес то, что мы ищем? – повернулся Агасфер к Безухому.

Тот кивнул и протянул целую кипу карт, среди которых нашлась и десятиверстка.

– Торговцы в Маймачэне подобрали все, что побросали в спешке китайские войска, гонимые бароном, – небрежно пояснил он. – В эти карты и прочие официальные бумаги торговцы теперь заворачивают продукты…

– Ну, вот, господин Масао, искомая карта и нашлась, – кивнул Агасфер. – Давайте попробуем поиграть в «мозаику»! Где ваш обрывок?

Но у Масао был столь несчастный вид, что Берг и сам догадался: грабители забрали у него не только одежду, ботинки с носками, кошелек и какую-то мелочь, но и драгоценный обрывок карты.

– Вот для меня и формальный предлог отказаться от выполнения приказа вашего генерала, – нравоучительно заметил Агасфер. – Память у меня, конечно, осталась – но, предупреждаю, что я всегда с легкостью запоминал только большие объемы печатных текстов. Таблицы и схемы всякого рода – гораздо хуже. Тем не менее можно попробовать…

Расстелив под тарантасом карту Бурятии, Внутренней Монголии и примыкающей части Китая, Агасфер стал ее внимательно разглядывать.

– Вот краешек Байкала и линия Транссиба, – бормотал он. – Это, будем считать, Гусиное озеро. Вот эти высотки с трехзначными пометками – явно Горная Бурятия, которую мы форсировали… Вот это, должно быть, Хайлар. Погодите-ка!

Он достал из планшета свернутую двухверстку с отмеченным маршрутом экспедиции и принялся сравнивать отметки.

– Да, все верно: это Гусиное озеро, отправная точка Ергонова, а это Хайлар, куда он не смог добраться, – он достал из планшета циркуль, отмерил им 150 верст и сделал большой круг с центром в Хайларе. – Теперь прошу всех помолчать и не сбивать меня с толку: я должен вспомнить детали утерянного обрывка. На нем были помечены пара сухих ручьев и несколько холмов…

Бормоча что-то себе под нос и делая на карте легкие пометки карандашом, он наконец очертил кусок пустыни, восстановил по памяти прочерченную Унгерном линию с кружками. И наконец, обвел карандашом участок, напоминающий контуры исчезнувшего обрывка бурята.

– Думаю, что это где-то примерно здесь, – он устало разогнулся, помял рукой затекшую поясницу.

– Но обрывок карты бурята был гораздо меньше, – попробовал вставить слово Масао.

– Конечно, меньше! Но в той «вводной»[22] не было Хайлара и примерного от него расстояния до объекта, – возразил Агасфер. – Кстати, господин Масао: вы не могли бы еще раз прогуляться к своим английским друзьям и с помощью их рации попытаться добиться от Токио ответа? Почему они, в самом деле, не хотят воспользоваться услугами Сипайло? Прикиньте сами: это всего три-четыре часа на автомобиле, даже с учетом бездорожья! Я не думаю, что большевистские разъезды перекрыли всю линию границы в том районе: скорее всего, красные патрули бывают нам довольно редко. Заодно доложите, что утратили имевшуюся карту, и район поиска теперь значительно расширился. Согласитесь, господин Масао: теперь настаивать на поисках клада Ергонова – все равно, что чесать левое ухо правой рукой!

– Наверное, вы правы, – пробормотал Масао. – С другой стороны, в Токио видят ситуацию гораздо шире, чем мы тут. Но потеря оригинала карты меняет всю картину и уменьшает, насколько я понимаю, наши шансы. Если вы позволите воспользоваться тарантасом и дадите сопровождающего, я, пожалуй, рискну еще раз выйти на связь…

– Нет проблем! Сопровождающего можете выбрать сами, господин Масао!

Посланцы на тарантасе вернулись через два часа.

– На сей раз немедленного ответа не дали, – доложил Масао. – Информация принята к сведению, ответ будет, скорее всего, поздно ночью или завтра утром.

– Значит, будем ждать до завтра, – постановил Агасфер. – Сегодня у нас – свободное время. Можем посетить ламские монастыри, если кому-то хочется – или просто отдохнуть здесь. О-о, чуть не забыл! Евстратий, ты хотел поинтересоваться ассортиментом здешних торговцев драгоценностями! Вот тебе и возможность – сходи. Безухий поможет тебе…

Поначалу Медников с удивлением воззрился на Берга, но тут же вспомнил уговор поискать в Урге золотое колечко для сестры Ханжикова взамен поддельного. Он бодро собрался, кликнул Безухого Ху и отправился в Маймачэн.

Оставшиеся, поручив караул лагеря проводникам, пошли выбирать самые прохладные местечки для отдыха.

* * *

На следующее утро Масао и сопровождающий его проводник отбыли за ожидаемым ответом в британскую миссию и вернулись с хорошей, как расценил ее Агасфер, новостью: генерал Озава не только отменил свой приказ относительно немедленного выезда экспедиции в район Хайлара, но и счел нужным мотивировать свое решение. По его данным, в район вероятного нахождения объекта «код 06» выдвинулись две конно-стрелковые дивизии 5-й армии из советского Прибайкалья. Дивизии полного состава были экипированы, помимо оружия, стальными щупами для поиска упомянутого объекта. Что касается экспедиции, то ей предлагалось возвращаться в Верхнеудинск и продолжать работать по утвержденному ранее плану.

Агасфер, не выдержав, рассмеялся:

– Вот оно как получается, господин Масао: «течет крыша» у вашей хайларской резидентуры! Теперь у генерала Озавы появилась новая головная боль: будет искать двойного агента в Хайларе. Того, кто «слил» информацию Сипайло большевикам!

– Почему вы злорадствуете, господин Берг? – вяло возразил японец. – Информацию русской разведке мог слить кто-то из тюремного персонала, где держат Сипайло.

– Бросьте, Масао! С чего бы этому уроду рассказывать всей тюрьме о местонахождении клада? Тем более тюремщикам? Ладно, будем собираться в обратный путь! Сунжон, Айдархан, готовьте повозки!

* * *

Подъезжая к Верхнеудинску, путешественники, памятуя про собачьи стаи, приготовили палки и жерди и направились к тупику, где их дожидались оставленные вагоны-теплушки и платформы.

Найдя свой тупик, они с удивлением обнаружили, что теплушки исчезли.

– Что за чертовщина? – удивился Берг. – Комендант лично обещал, что все наше хозяйство будет на месте и под надежным присмотром. Ну, пошли искать…

Вскоре пропажа была обнаружена в другом тупике. А возле теплушек топтались двое красноармейцев с винтовками. Увидев подходящих путников, оба сдернули с плеч винтовки, передернули затворы:

– Не подходи! Руки в гору! Документы!

Берг, не возражая, поднял руки и миролюбиво заговорил:

– Товарищи красноармейцы, вы охраняете имущество моей экспедиции! У меня есть все документы, мандаты и разрешения! Вот они! Понимаете, мы являемся научной экспедицией и работаем по настоятельной просьбе президента Дальневосточной республики товарища Краснощекова…

– Не подходи, кому сказано?! Старик, три шага вперед, положь документы на землю и вертайся обратно! Руки держать на виду.

Не опуская винтовки, один из часовых осторожно приблизился к портфелю с документами, подобрал его и, пятясь, вернулся на прежнее место. Второй хмыкнул:

– Научная, говоришь? А два ящика гранат и «адские машинки» – тоже для науки? Теракт готовили, точно комендант сказал!

– Адские машинки? – растерянно переспросил Агасфер.

– Это, наверное, он запасные сейсмографы имеет в виду, – догадался Андрей.

Красноармейцы были явно не в ладах с грамматикой. Начав просматривать бумаги с печатями, один передал документы другому и что-то прошептал на ухо.

– Да отсюда до комендатуры с версту шагать! – в голос возразил второй. – Их эвона сколько, а меж вагонами, может, еще сообщники притаились. Как их вести? Надо разводящего со сменой караула ждать!

Причина сомнений караульных была понятна. Откашлявшись, Берг предложил им свой вариант проблемы:

– Хорошо. Свяжите моим товарищам руки. Один из вас остается в карауле, а второй отведет меня к коменданту вместе с документами. Я инвалид, у меня нет одной руки – вам нечего бояться! Смотрите! – Агасфер отстегнул протез и бросил его на землю.

– Спасибо, папочка! – прошептал Андрей. – Предложил бы уж нас расстрелять, на всякий случай…

– Не шептаться! – рявкнул один часовых.

После долгих препирательств предложение Берга было принято. Участники экспедиции, включая проводников, были опутаны веревками и даже привязаны к вагонной оси. Спор о том, надо ли связывать однорукого старика, решился в пользу гуманности: Агасферу разрешили взять портфель с бумагами и шагать впереди часового.

К станции шли долго, но все когда-то кончается. У комендатуры конвоир криками разогнал собравшихся железнодорожников и зевак и с торжеством завел пленного Агасфера в помещение.

У Берга екнуло сердце: человек в кресле коменданта был ему совсем незнакомым.

– Ты кого еще привел? – рявкнул незнакомец за рабочим столом. – Меж вагонами шлялся?

– Так точно! То есть говорит, что он старшой экспедиции. Документы все у него, говорят…

– Давай сюда! Почему не связан?

– Дык одна у него рука-то… К чему вторую, цельную привязывать-то? – шмыгнул носом конвоир.

Начав перебирать документы со скептической улыбкой, постепенно комендант улыбаться перестал. Бумаги с гербом ДВР и размашистой подписью Краснощекова он разглядывал чуть ли не свет. Не найдя к чему придраться, комендант все же покачал головой:

– Черт его знает… Может, и не подделка. Но все равно подозрительно: иностранцы, с двумя ящиками гранат и каким-то чудными приборами, работают в тылах Красной армии… Зачем, почему? Буду Читу запрашивать, – решил комендант.

– Я попрошу вас, гражданин комендант, дать депешу и на станцию Хилок, на имя уполномоченного Сибревкома товарища Горностаева.

– Ишь, раскомандовался, – проворчал комендант. – Это еще зачем товарищу Горностаеву телеграфировать?

– Чтобы он вам подтвердил, что наша экспедиция приняла активное участие в бое с бандой некоего Костыля и помогла всех бандюг передать в руки властей.

Комендант подозвал помощника и зашептался с ним. До Агасфера долетали обрывки:

– А если все правда?

– Краснощеков шум поднимет…

– Так куда пока энтого-то?

– Как куда? В «холодную»!

– А Краснощеков? Ответ на депешу можно и до утра ждать…

– А бдительность?

Все кончилось тем, что комендант вызвал станционного телеграфиста и продиктовал депеши в Читу и станцию Хилок.

– А вас, господин-товарищ прохфессор, я до ответа попрошу побыть взаперти. Место мы вам подберем. Вы меня извиняйте за бдительность – я тут человек новый. Прежнего перевели, про вас мне ничего никто не говорил. Покушать, если что – организуем…

– Я не согласен, – решительно заявил Агасфер. – Я, по-вашему, буду сидеть здесь взаперти и что-то кушать, а мои коллеги сидеть в тупике, на мазутной земле, возле наших же теплушек, связанные по рукам и ногам?! Давайте уж тогда и меня к ним! Или их сюда.

После некоторых споров вопрос решился в пользу последнего предложения Агасфера. За командой у теплушек отправили нескольких красноармейцев и железнодорожников с повязками на рукавах, причем Агасфер настоял, чтобы возле сцепки с имуществом экспедиции был оставлен усиленный наряд.

Через час-полтора на станцию привели остальную команду. Всех определили в тесноватую кладовку за кабинетом коменданта.

Еще через час пришла категоричная депеша-молния со станции Хилок: «Арестованных вами иностранных участников научной экспедиции немедленно освободить. Ручаюсь за каждого. Уполномоченный Сибревкома Горностаев».

А еще через два с четвертью часа в коридоре послышалась ругань, тяжелые шаги, и дверь кладовки широко распахнулась. На пороге стоял Горностаев – весь в пыли и копоти. Улыбнувшись пленникам, он тяжело повернулся к коменданту:

– Ты, сын своей мамы, мою депешу получил? Когда? Два часа назад? И после моего ручательства ты, сукин сын, позволил себе оставить уважаемых людей в этом крысятнике?! Я словно чувствовал: депешу отправил, а сам взял мотодрезину да и сюда рванул. Ну, мы с тобой на парткоме об этом поговорим, дорогой мой!

– Так от товарища Краснощекова ничего пока нету, – пискнул комендант.

– А бумаги от него тебе предъявили? Это что – подтирка для тебя? Подтирка, я тебя спрашиваю? Я так ему и передам, имей в виду!

– Я так не говорил, – заверещал комендант. – У меня свидетели есть!

– «Свидетели»! – передразнил Горностаев. – Вот ты людей связанными держишь, а знаешь ли, к примеру, что двое вот этих парнишек – двое! – девятерых бандюг раскидали? Будь они террористами, они бы тебя под стулом пару раз протащили. Бдительный! Покормил хоть?

– Тык… талонов лишних нету, товарищ Горностаев.

– Выдать сухим пайком и проводить до теплушек. У них там, мне одна птичка шепнула, окорочок был такой, что! – Горностаев поцеловал кончики пальцев и тут же погрозил коменданту пальцем. – Если твои оглоеды его сожрали – пожалеешь!

– Только конфисковали в порядке обыска, товарищ Горностаев! Вместе с гранатами и «адскими машинками». Все цело, принято по описи, хранится на леднике.

– Вот что, комендант. Я сейчас твоих «арестованных» забираю, ждать ответа от товарища Краснощекова буду у теплушек, в тупике! Гранаты и прочее, – Горностаев выразительно щелкнул себя по горлу, – гранаты и прочее, говорю, доставить туда! Я рано утром уеду обратно. И если эти люди мне завтра до вечера не «просемафорят», что ты прицепил их к первому эшелону до Тырети, – гляди, комендант! Был сцепщиком вагонов – до смазчиков «повышу»! А может, и партбилет на стол положишь. Все, господа-товарищи, пошли!

Глава тридцать первая

На поиски пещеры

(Сибирь, станция Тайтурка, 1921 год)

Автодрезина, которую Мржавецкий, сумел, как и обещал, раздобыть в управлении железной дороги, шла довольно ходко, однако на подъемах ревела и рычала, окутываясь облаком смрадного дыма. Рассчитанная на 4–5 человек, она, кроме машиниста, везла восьмерых. Ее пассажирам было тесновато. Доллмана, которому постарались оставить побольше места, усадили рядом с машинистом, однако капризный американец такому соседству был вовсе не рад. Машинист, переключая рычаги, без конца тыкал в соседа локтем и поминутно звучно сморкался с помощью двух пальцев. После каждого толчка и носового «залпа» Доллман гневно оглядывался на ютившихся позади Мржавецкого и Цепенюка, и тем оставалось только искательно и виновато улыбаться: дескать, мы-то тут при чем?

Позади них еле пристроились помощник Доллмана Маркин, двое инженеров-путейцев со своими теодолитами, а пара рабочих с кирками и кувалдами и вовсе еле примостились на задней раме, матерясь, изо всех сил поджимая ноги и все же то и дело чиркая подошвами сапог по шпалам.

Но все на свете когда-то кончается – кончился наконец-то и этот мучительный пробег. Высморкавшись напоследок, машинист сбавил ход и остановил свой механизм, объявив:

– Пять тыщ восемьдесят первая верста! Приехали, стало быть…

Пассажиры торопливо покинули тележку и затопали по шпалам, разминая затекшие ноги. Цепенюк мотнул головой влево, на узкий проход между сходящимися сопками:

– Это там, господин Доллман.

Тот прошел с полсотни шагов, остановился и скептически обернулся на Цепенюка:

– Вы вроде, господин хороший, говорили о том, что отвозили э… груз на санях? Какие же тут сани? Тут и на велосипеде не проедешь!

– Так зима была, снегу намело много – вот и был проезд, – торопливо объяснил тот. – То самое место, Богом клянусь! Извольте поглядеть – вот Тайтурка, а напротив, верстах в полутора – тот самый блокпост Половина!

– Не знаю, не знаю… Это не дорога, а козья тропа какая-то. Впрочем, раз уж мы приехали, – он повернулся к путейцам, угрюмо топтавшимся со своими треногами чуть позади. – Раз уж мы приехали, вы, господа, приступайте к съемке! Мы тут немного… прогуляемся. Черт бы побрал эту прогулку! Ноги бы не переломать! Господин Мржавецкий, пусть ваш товарищ идет впереди, дорогу показывает!

Мржавецкий и Цепенюк благоразумно промолчали, лишь махнули рукой двум дюжим рабочим, зовя их за собой.

– Эй, товарищи! – окликнул машинист дрезины, потрясая часами-луковицей. – Ежели далеко пойдете, имейте в виду: через пять часов мне надо освободить колею для товарного состава. Не вернетесь – без вас уедем…

Через три четверти часа, оскальзываясь на неровной каменистой тропе и мерзко сквернословя, Цепенюк остановился, перевел дыхание, и вытянул руку вперед:

– Вот они, Холмушинские скалы, господин Доллман!

– Насколько мне помнится, вы говорили, что они в четверти часа ходьбы от железной дороги, – желчно выговорил американец. – До этих двух скал мы шли по меньшей мере полчаса! Вы ничего тогда зимой спьяну не перепутали?

Цепенюк промолчал, сам не понимал, в чем дело. Той страшной зимой ему действительно показалось, что дорога от станции до Холмушинских пещер гораздо короче. Он на всякий случай даже оглянулся – не видать ли поблизости пары других грязно-серых скал?

До ближайшего поворота тропа, по которой они пробирались, была относительно ровной. Насколько помнил Цепенюк, к огромной воронке, на склоне которой был вход в пещеру, пришлось добираться без лошадей: спуск был довольно крут…

– Одну минуту, мистер Доллман! – натянуто улыбнулся он американцу. – Дорогу припоминаю… Вы постойте, господа, туточки – а я вперед пробегу, приметы поищу.

Не дожидаясь ответа, Цепенюк зарысил к повороту. Добежал, огляделся и запрыгал от радости: теперь он ясно видел склон огромной воронки, на краю которой громоздилось три валуна. На одном из них еще виднелись остатки обрезанной им в ту зиму веревки.

– Вот это мест, господин Доллман! – заорал он, продолжая приплясывать. – Вот оно! Я же говорил! Ну, а что дорога зимой короче показалась – снег ж был, на санях ездили!

Оскальзываясь на крутой тропе, Доллман с помощником и Мржавецкий подбежали к Цепенюку.

– Веревка! Наша веревка! Спускались тогда. Эй, мужики, давайте нашу веревку!

Американец, скептически кривя рот, обшарил склон воронки через линзы бинокля, пожал плечами:

– Не вижу никакой пещеры, – пожаловался он.

– На те камни глядите, мистер Доллман! Где кусты – там вход! Ребята, веревку привязывайте покрепче! Я первым пойду, а как доберусь до кустов – помаячу. И вы за мной…

Перебирая руками веревку, он спустился до указанного места, заглянул в пещеру. Помахал руками спутникам: не робейте, мол!

Помедлив, американец ухватился за веревку и начал неуклюже спускаться. Выплевывая из сжатого в линию рта ругательства, он добрался до Цепенюка и очутился рядом с ним на небольшой площадке перед входом в пещеру. Веревка снова затряслась: по ней одновременно начали спускаться Маркин и Мржавецкий.

Доллман подозрительно всмотрелся в кромешную темень пещеры и отступил в сторону:

– Надеюсь, вы не забыли взять фонари? Вот и заходите вперед. Идите не слишком быстро: мне не нравится запах, идущий оттуда…

Кроме фонарей, Цепенюк, как оказалось, прихватил и оружие. Достав револьвер и щелкнув курком, он шагнул вперед. Помедлив, американец включил свой фонарь и осторожно двинулся следом. Сзади послышались ругательства и проклятия Мржавецкого. Он и помощник американца втиснулись в пещеру с фонарями в руках. По стенам пещеры забегали яркие пятна.

– Где же золото? – сварливо осведомился Доллман.

– Оно не здесь, а во второй пещере! Я же говорил вам. Видите вход? – Цепенюк показал лучом фонаря. – Я его подорвал гранатой, на всякий случай… Сейчас мужики спустятся и мигом раскидают.

– «Мигом», – передразнил американец, тыча в лицо Цепенюку наручные часы. – Этот русский негодяй на дрезине сказал, что не может ждать больше пяти часов. А прошло уже два с четвертью! И один бог знает, сколько времени потребуется рабочим, чтобы расчистить завал! Мистер Мржавецкий, я вам удивляюсь! Почему вы не догадались взять сюда побольше рабочих?!

– Чем больше народа будет знать о нашей экспедиции, тем труднее будет обеспечить тайну пещеры, мистер! – огрызнулся Мржавецкий. – У вас что, все дурные такие в вашей Америке?

– Не ссорьтесь, господа, – примирительно забормотал Маркин. – Я слышал, что скальные породы здесь мягкие, работа пойдет быстро!

Вскоре в пещере, звеня ломами, очутились рабочие.

– Быстрее, ребята! Освободите тот проход, – распорядился Цепенюк. – Раздолбите просевший валун, дальше будет легче!

– Насчет быстрее уговора не было, ваш-бродь, – завздыхали мужики, примериваясь к валуну. – Прибавить бы надо к уговору, господа-товарищи!

Цепенюк переглянулся с Мржавецким, незаметно подмигнул. Компаньоны и не собирались платить рабочим, их ждала бутылка отравленной водки.

– Втрое заплатим, ребята, ежели через четверть часа проход раскопаете, – посулил Мржавецкий, светя фонарем на валун.

Работа закипела. Камень и впрямь оказался мягким, при каждом ударе от него отлетали крупные куски породы. По мере углубления в скалу проход сужался, и рабочие, сменяя друг друга, заползали туда по одному. Наконец доложили:

– Так что, ваш-бродь, попасть во вторую пещеру никак не возможно! Каменюка над лазом навис, страшно его тревожить: рухнет полстены, и головешку расколет. Заглянуть можно: яшшики какие-то стоят. И мертвяки на полу. А уж воняют! Тут на день работы, гражданы!

– Ну-ка, пустите! – Цепенюк решительно отодвинул мужиков и опустился на четвереньки. – Я сейчас сам гляну…

Отчаянно ругаясь, он пополз по лазу.

– Мертвяки? – не понял Доллман. – Это значит, мертвые люди? Откуда здесь мертвые люди, мистер Мржавецкий?

– А это у товарища моего спросите, – уклонился тот. – Я-то здесь, как и вы, впервые.

Из лаза показались ноги Цепенюка. Извиваясь и отплевываясь, он выбрался из прохода, встал на ноги, покрутил головой, стряхивая пыль и мелкий мусор.

– Можете сами глянуть и убедиться, что мы вас не обманывали, мистер Доллман, – проговорил он. – Ящики на месте. Только, упреждаю, вонища там стоит… Не задохнитесь!

– Почему там мертвые люди, господа? – накинулся на компаньонов Доллман. – Вы ничего не говорили о них!

– Давайте об этом потом, мистер! – попросил Цепенюк, кивая на рабочих. – Ничего не поделаешь: издержки производства, так сказать… Я позже все объясню.

Американец скинул на руки Маркина габардиновый летний плащ, брезгливо посмотрел на грязь под ногами и полез в лаз. Пробыл он там недолго. Выбравшись, он сделал несколько шагов в сторону и согнулся почти пополам.

Рвало его долго. Наконец Доллман выпрямился, потребовал у Маркина фляжку, сделал из нее несколько глотков, отдышался, с отвращением поглядел на Цепенюка.

– Не глядите на меня так, мистер из Америки, – пошел в атаку Цепенюк. – К вашему сведению, у нас тут, в России, шла война!

– Знаете, я где-то слышал про это, – насмешливо отозвался Доллман. – И что же?

– Ребята, вы на воздух пока выйдите, покурите, – попросил Цепенюк рабочих. – Мы сейчас вас догоним… Так вот, мистер Доллман! Когда мои солдаты перетаскали во вторую пещеру все золото, мы с товарищем предусмотрели возможность того, что кто-то из них может проболтаться, и тогда все наши старания пошли бы насмарку. В общем, мистер Доллман, у нас не было в тот момент иного выхода…

– Насколько я понимаю, вы избавились от свидетелей? – хмуро поинтересовался американец. – И вся эта вонь… Вы оставили трупы рядом с золотом!

– А куда бы я их дел? – огрызнулся Цепенюк. – По-вашему, мне надо было вытащить их и похоронить с воинскими почестями? Или вовсе не марать рук, чтобы они имели возможность по дороге к станции пристрелить меня и завладеть золотом?

– Черт меня дернул связаться с вами, – буркнул Доллман. – Вы просто патологический убийца! Вы хоть понимаете, какой вой поднимут большевистские газеты, если всплывет мое участие в разгребании этого грязного могильника? Бог мой – да что газеты! Мы все попадем в лапы к чекистам!

– Вас дернул не черт, а перспектива за здорово живешь, не марая ручек, положить в карман 65 пудов золота! Или, по-вашему, около тонны драгоценного металла! – не сдержавшись, заорал Цепенюк. – Вы, очевидно, рассчитывали на то, что я приведу вас в чистенький аккуратный курятник, где в стерильных корзинках американского образца сложены тщательно промытые золотые яйца? Так вот, мистер Доллман имейте в виду: волшебные куры несут золотые яйца только в сказках! А в реальной жизни золото – это грязь и кровь!

– Тише, пожалуйста, – попросил американец. – Скажите мне точно: сколько человек, кроме меня, вас, вашего погибшего товарища и Мржавецкого, знает об… об этих вынужденных, как вы уверяете, обстоятельствах?

– Только мы пятеро, если считать вашего помощника. Без погибшего товарища – четверо. И все, клянусь!

– А эти парни? – Доллман кивнул в сторону рабочих.

– Они привычные к покойникам, мистер! – вступил в беседу Мржавецкий. – Мне шепнули, что раньше они служили помощниками у Сипайло, у главного палача Унгерна! Да и нынче эти недоумки работают в холерном бараке! Уж там-то они насмотрелись и не такого! Вряд ли их удивит зрелище двух десятков трупов… Каждый день по телеге жмуриков вывозят из города и закапывают в канавах…

– Вы считаете их недоумками? – поднял брови Доллман. – Их привезли в уединенное место, показали вход в пещеру, приказали пробить ход в другую. Они видели во второй пещере не только трупы, но и ящики с чем-то ценным. А потом им дадут немного денег и попросят держать увиденное в секрете… Вы надеетесь, что они никому не расскажут о пещере? Или не попытаются вернуться сюда сами?

– У них не будет на это времени, мистер Доллман, – заверил Мржавецкий. – У меня в саквояже приготовлена для них водка с некоей добавкой. Ну, дальше вы и сами сможете домыслить!

Доллман заткнул уши и затряс головой:

– Я не желаю, слышите, не желаю больше ничего слышать! Мне не интересно, что произошло здесь с вашими солдатами полтора года назад! Мне нет дела до того, что будет с этими двумя дегенератами, с двумя-тремя десятками рабочих, которые будут перетаскивать отсюда к железной дороге наше золото!

– Как скажете, мистер Доллман, – ухмыльнулся Цепенюк. – Вам и не надо ничего знать! Заглянули в пещеру с сокровищами одним глазком, и будет с вас! Все будет устроено наилучшим образом, уверяю вас!

– Вы правы, я глянул в ту пещеру мельком, но глаза у меня зоркие, мистер! Я заметил в щелях между досками ящиков блеск золота. И обратил внимание на то, что в пещере страшно сыро! Ящики явно сгнили и еле держатся, а переносить их возможно только вдвоем. А мы, господа, не можем приставить к каждой паре носильщиков доверенного человека. Без присмотра любой жулик на ходу легко запустит свои лапы в ящик и сунет в карман горсточку-другую монет. Такие потери я считаю недопустимыми, господа! Какие будут идеи?

Цепенюк и Мржавецкий переглянулись, отдавая должное наблюдательности американца.

– Какие тут могут быть идеи, мистер Доллман? Не обивать же ящики металлической лентой…

– Это было бы прекрасно, но займет слишком много времени. Может, обвязывать каждый ящик веревкой?

– Не думаю, что это выход из положения, – покачал головой Мржавецкий. – Может, привезти побольше мешков и пересыпать золото в них?

– Нет, не пойдет, – Доллман прикусил губу и вдруг счастливо улыбнулся. – Мешки, господа! Да-да, вы правы – обыкновенные мешки! Только не перегружать в них наш клад, а помещать каждый ящик в мешок! Перевязать горловину – и вперед! Если носильщики будут крепкими ребятами – такую упаковку они и поодиночке тащить смогут! И лапы свои туда не запустят!

Приятели кивнули: идея американца им понравилась.

– Время, господин Доллман! – напомнил Мржавецкий. – У нас остается около двух часов, чтобы вылезти отсюда и добраться до дрезины.

* * *

На обратном пути один из рабочих, словно невзначай, полюбопытствовал у Цепенюка:

– А что в тех ящиках, ваш-бродь? Неужто золотишко?

Тот расхохотался:

– А ты себе можешь представить такую уйму золота, друг?

Рабочий неопределенно пожал плечами.

– Никакое там не золото, – вмешался Мжавецкий. – Там камни, образцы горных пород. Правда, довольно ценные, – поспешил добавить он, заметив понимающие ухмылки рабочих.

Когда те ушли по тропе вперед, Доллман ухватил приятелей за рукава:

– Их ни в коем случае нельзя отпускать от себя! – тревожно шепнул он. – Они слишком много видели! Могут разболтать, или сами вернутся сюда, пока мы будем готовиться!

– Прикажете застрелить? – усмехнулся Мржавецкий.

– Нет-нет, я не то подразумевал! – поморщился американец. – Я имею в виду, что пару дней их надо подержать при себе и никуда не отпускать. Они могут еще пригодиться!

– Где же прикажете держать этих «джентльменов»? – немедленно поинтересовался Мржавецкий. – К себе на квартиру, мистер Доллман, как я понимаю, вы их не возьмете? Боюсь, что и моя квартирная хозяйка тоже будет категорически против таких постояльцев.

Попререкавшись еще немного, сошлись на том, что Мржавецкому и Цепенюку все же придется взять присмотр за «дегенератами» на себя.

– Но имейте в виду, мистер Доллман, что один-два процента с вашей доли за такой присмотр будет снято, – то ли шутя, то ли всерьез предупредил Цепенюк.

Вернувшись к ожидающей их мотодрезине, компаньоны выяснили, что у них есть еще четверть часа – чтобы отдышаться и привести себя в порядок.

Вручив «дегенератам» две поллитровки – пока без отравы – Цепенюк, Мржавецкий и Доллман тут же, на рельсах, устроили короткий военный совет: надо было согласовать массу деталей грядущего предприятия. И, как ни бесился Цепенюк, ему пришлось согласиться на наем дополнительных людей – караульных у состава с вагонами-хопперами и у входа в пещеру – для присмотра за грузчиками.

– Я легко найду с десяток надежных людей, которые охотно возьмут на себя функции охранников, – заявил Мржавецкий.

– Кто они? – поинтересовался Доллман.

– В Иркутске изнывают без дела несколько десятков офицеров из «золотых» эшелонов покойного адмирала. Поначалу всех членов конвоя большевики арестовывали и посадили в Александровский централ, – Мржавецкий бросил короткий взгляд на Цепенюка. – А спустя какое-то время почти всех выпустили, решив, что ущерба советской власти они нанести не успели. Кое-то из этих людей примкнул к откровенным уголовникам, кто-то попробовал сбежать в Маньчжурию, к Семенову. Кто-то нашел обеспеченных и скучающих дамочек и поступил к ним на содержание. Есть и такие, которые просто слоняются по улицам в надежде встретить однополчан и выпросить стаканчик-другой ханшина. В моем досье есть вполне надежные люди.

– Но им всем надо платить, – простонал Цепенюк. – Когда они узнают, что речь идет о золоте, они потребуют свою долю! И это будет не кулек семечек, уверяю! И потом: где гарантия, что они не разболтают? Я не хочу, чтобы за нас взялись чекисты! Они отберут золото, а нас поставят к стенке!

– Платить, конечно, придется, – вздохнул Мржавецкий. – Что же касается болтовни, то этого можно не опасаться: мы возьмем этих людей с собой в Харбин. Там пусть болтают сколько угодно – в Харбине только о золоте и говорят.

Помолчав, Цепенюк бросил на приятеля неприязненный взгляд:

– А вы не пробовали подсчитать, господин капитан, сколько золота останется у нас после вашего растранжиривания? В частности, у меня? Половину всего клада рассчитывает забрать мистер Доллман. Судя по всему, вы, господин капитан, будете претендовать на половину оставшегося? То есть на четверть всего сокровища, не так ли?

Мржавецкий открыл было рот, но американец властно поднял руку:

– Минуточку, мистер Цепенюк! Раз уж зашла речь о дележе, давайте расставим точки над «i». Почему это вы назначили мне всего половину? – недобро прищурился Доллман. – А мои накладные расходы? А закупка шпал, щебня? Оплата дорожным рабочим, аренда вагонов-хопперов, локомотивов? Наконец, большевистской власти придется платить за прогон вагонов от станции Половина до Харбина! Я очень сомневаюсь, что вы, джентльмены, намереваетесь участвовать в этих тратах!

Цепенюк начал багроветь, а Доллман неожиданно рассмеялся:

– Вам нужно следить за своим кровяным давлением, мистер! Разумеется, все перечисленное я возьму на себя. А что до доли мистера Мржавецкого, то разбирайтесь с ним сами!

Цепенюк перевел дух и с надеждой покосился на капитана. Но тот был серьезен и не собирался утешать приятеля:

– Милый есаул, я не настолько обеспечен, как господин Доллман. Тем не менее мне ведь придется добывать «липовые документы» для команды охранников, желающих уехать в Харбин. Паспорта при пересечении тамошней границы – отнюдь не лишние. А стоит их изготовление здесь не кулек семечек, как вы недавно изволили выразиться! А организация всех этих разрешений властей на производство работ и непредвиденные расходы? Впрочем, если вы возьмете на себя последующую «ликвидацию» бродяг-носильщиков, то так и быть! Сделаю вам хорошую скидку!

Американец замахал руками:

– Эти детали обсуждайте без меня, господа! Я не хочу даже слышать обо всех этих гадостях! Давайте лучше обсудим временные границы нашего предприятия. Я беру на себя хлопоты насчет хопперов, щебня. Насчет локомотива, поступающего в наше распоряжение на неделю, договоренность с большевиками уже достигнута. В общем, через три дня моя компания готова будет приступить к отсыпке полотна и его трамбовке. К этому времени вопросы с охраной, носильщиками и прочим вами должны быть решены, господа! У вас меньше недели – срок, я полагаю, достаточно сжатый! Вы справитесь?

– Безусловно, мистер Доллман! – заверил Мржавецкий.

Назвать наступившие дни временем радостного ожидания предстоящей наживы было бы неправильно. Мржавецкий с утра убегал из дома – «подмазывать колесики» предприятия, по его выражению. Он же искал надежных людей для охраны и бегал из притона в притон в поисках носильщиков. Оставшись один дома, Цепенюк немедленно вооружался карандашом и бумагой и, прислушиваясь к шуму, крикам и пьяным песням в подвале, подсчитывал свои будущие барыши. А их становилось все меньше и меньше.

Через три дня Доллман передал, что у него все готово. Было решено перенести «штаб» будущей операции на место действия.

Глава тридцать вторая

Как встречают в Сибири

(Сибирь, станция Залари, 1921 год)

Угроза Горностаева возымела действие: переговорив по телеграфу с Иркутском, железнодорожный комендант объявил, что к вечеру экспедиционная сцепка будет прицеплена к формируемому грузо-пассажирскому составу.

– Одна токо беда, гражданы иностранцы: в самой Тырети вагоны на путях оставлять никак нельзя: ваша сцепка весь участок Транссиба закупорит! – сообщил комендант. – По причине повреждения второй колеи на участке Тыреть – Зима движение временно производится по одному пути.

– И как же нам быть, дорогой товарищ комендант? – поинтересовался Берг, мельком сверившись с картой Прибайкальского участка железной дороги на стене.

– Придется ваши вагоны в Заларях отцеплять: там на станции раньше лесопилка была, и тупик имеется. Вот на него вас и поставят. А дальше вы уж на тарантасах своих, – развел он руками. – Двадцать две версты до Тырети одолеете?

Прикинув по карте, Агасфер махнул рукой: Залари так Залари! Два десятка верст для монгольских лошадок, прекрасно зарекомендовавших себя в ургинском путешествии, – не проблема!

– Там и проселок вдоль колеи есть? Совсем хорошо!

– Хорошо, да не совсем, – возразил комендант. – Дорогу вдоль колеи при строительстве Транссиба прокладывали – для подвоза стройматериалов и запасов дров для паровозов. До 1919 года с ней все нормально было – а как пошли на восток чешские и колчаковские эшелоны, вдоль колеи такие битвы происходили! Большая часть мостов взорвана, а восстановить – руки не доходят. Так что не проселок там, а сплошные объезды по тайге. И к тому же банда под Заларями шибко шалит. Константин Замащиков там третий год уже атаманит.

– Ну, с советскими бандитами мы уже имели счастье под Читой познакомиться, – усмехнулся Агасфер. – У нашей экспедиции имеется оружие и некоторый опыт…

– Не знаю я о вашем опыте, господин-товарищ прохфессор, а только атаман Замащиков фигура сурьезная, – построжел комендант. – И потому уполномоченный Сибревкома товарищ Горностаев наказал вам непременно с Плыгиным поговорить. Это наш командир Черепановского сводного отряда ЧОН[23]. Плыгину приказано рассказать вам об оперативной обстановке в волости. Местный штаб ЧОНа в двух кварталах от вокзала, мой человек чичас вас туда сопроводит…

Плыгин долго рассматривал мандаты Берга и, убедившись в весомости документов, вернул их владельцу.

– Ну, что вам сказать, гражданин профессор… Замащиков нашим коммунарам кровь портит давненько. Ушлая сволочь, бывший золотопогонник, с армейским опытом. Сам он родом из Троицка, домой вернулся в 1918 году. Советская власть поначалу к нему претензий не имела – пока бывший прапорщик не «прислонился» к отряду купца Обрушникова…

– Купца? – вежливо удивился Берг, ворвавшись в паузу. – Я до сих пор полагал, что русское купечество не принимало непосредственного участия в Гражданской войне. Купцы сочувствовали, финансировали повстанцев, но чтобы самим воевать…

Командир отряда ЧОН недобро прищурился:

– Повстанцами врагов советской власти изволите называть, гражданин профессор? Может, у вас в сытой Швеции – или откуда вы к нам прибыли? – бандитов и убийц повстанцами принято именовать. А для наших рабочих и крестьян – это ярые враги! И поступаем мы тут с ними как с врагами – уничтожаем! – Плыгин грохнул по хилому столу кулаком так, что чернильница и несколько папок подпрыгнули.

– Виноват, товарищ командир! – поспешил сгладить неловкость Агасфер. – Я в России, собственно говоря, недавно. И изъясняюсь на русском языке прошлого века. Поэтому прошу простить неудачное слово…

– «Неудачное»! – передразнил Плыгин. Посопев, он поправил папки и, вспомнив рекомендацию уполномоченного Сибревкома, решил не обострять ситуацию. – Так вот, Обрушников. Купчина собрал четыре десятка мужичков – приказчиков, оставшихся не у дел, бездельников деревенских, дезертиров – и давай воевать! Безграмотно воевал – но для нас удобно было: найти такую банду было проще простого. Нашли мы ее быстро и сильно, доложу вам, потрепали! Остатки банды ушли в тайгу, а Замащиков тогда с несколькими дружками от Обрушникова отделился. Я ж говорил: военная косточка! Сообразил, что другая тактика нужна. И нынче его банда – навроде нерегулярного ополчения. Поделил Константин народец свой на звенья, и сидят его людишки до поры до времени либо у себя по домам, либо на дальних заимках. А как наметит Замащиков очередной налет – пошлет гонцов, и через день банда в сборе! Нападает на сельских активистов, на склады продотрядов, на красные артели в селах, грабит коммуны. Поймать Замащикова можно, полагаю, при наличии агентуры в деревнях, – а с этим делом у нас, прямо скажу, гражданин профессор, трудности! Не идет сознательное население на контакт с властями – кто из боязни, кто по идейным раскладам. Ну вот, собственно, и вся информация по банде.

– Спасибо, товарищ Плыгин! Нас, главным образом, интересует вопрос: попадет ли наша экспедиция под прицел атамана Замащикова? Интересны ли мы ему – как вы полагаете?

– Насчет интереса к вам сказать трудно, гражданин профессор. Мне вот, кстати говоря, тоже любопытно: с чего – отчего иностранные шведы жизнью своей рискуют и помогают советской власти научные исследования производить? – усмехнулся Плыгин. – Не от большой же любви к нашей революции, полагаю? Впрочем, это я так, к слову: раз Горностаев за вас ручается – стало быть, не вредные вы для нашей власти люди. А Замащиков… Разведка и агентурная работа у него поставлены крепко, ничего не скажешь! Думаю, что к вечеру дня, как экспедиция в Залари прибудет, Косте о вас уже доложат. А вот заинтересуется ли он? Попытается ли вас, как у нас говорят, «за вымя потрогать»? По секрету могу доложить: не только в Заларях и Тырети у него осведомители есть. И в Иркутске свои людишки у Замащикова имеются, а кое-какие данные говорят за то, что и в штабе ЧОНа евонная «крыса» завелась.

– Вы серьезно? – подивился Агасфер. – Я сам человек сугубо штатский, но таковым был не всегда. И хорошо знаю, что таких «крыс» надо уничтожать в первую очередь.

– Ха! А я, по-вашему, гражданин профессор, про такое не слыхал? Но слыхать – одно, а вот как вычислить «крысу» – совсем другое.

Плыгин откинулся на скрипучую спинку стула, закурил папиросу и несколько мгновений наблюдал за облачками дыма.

– Горностаев говорил, что ваша экспедиция дырки в земле делает, взрывает их и по приборам следит, – задумчиво протянул он. – С этой стороны вы Замащикову совсем даже не интересны: оружия у него хватает, продовольствием его снабжают, мешок деньжат с собой, полагаю, не возите… Вот если бы вы геологами были, золото искали – тогда да, атаман вами очень заинтересовался бы. Он ведь, паразит, понимает, что бесконечно от советской власти бегать не сможет. Что прищучим его – рано или поздно. И наверняка уход в Китай планирует – только кто его там с пустыми карманами ждет? Если бы он от вашей экспедиции прибыток получить рассчитывал – я бы на вас, как на живца, простите за прямоту, попробовал бы Замащикова поймать. В общем, людей для охраны дать не могу, да и не считаю это оправданным.

– Да мы, собственно, охрану и не просим!

– Вы не просите – за вас просят, – отрезал Плыгин.

– А ваши активисты в Заларях имеются? – осторожно поинтересовался Агасфер. – На месте чтобы посоветоваться – насчет проводника, к примеру…

– Ячейка там есть, – кивнул Плыгин. – Только прямо скажу: пьют шибко, собаки! Да и то сказать – есть с чего! Одни во вражеском окружении, можно сказать. Запьешь…

– Тем не менее вы полагаете, что мы можем передвигаться по уезду более-менее спокойно? – подытожил разговор Берг. – Без оглядки на бандитов?

– Совсем расслабляться, я думаю, все же не стоит, – Плагин встал, привычно разладил под ремнем складки гимнастерки и демонстративно поглядел на громко тикавшие на стене ходики.

* * *

Собрав свою команду, Агасфер рассказал людям о своем разговоре с командиром отряда ЧОН и сделал выводы:

– Плыгин уверяет, что для главного заларинского бандита мы неинтересны. Поэтому никакой охраны нам давать не хочет – хотя Горностаев, судя по недомолвкам, его об этом просил. Для нас это хорошо: не будет никто через плечо заглядывать. С другой стороны, власти нам доверяют не до конца. Не верят все-таки в то, что экспедицию только сейсмология интересует. Поэтому прошу и требую: никакой самодеятельности! Масао, это относится в первую очередь к вам! Никаких расспросов местного населения об эшелонах Колчака, о спрятанном золоте! Такими расспросами мы привлечем интерес не только красных чекистов и их осведомителей, но и агентуру бандитов!

Выдержав многозначительную паузу, Берг достал и развернул карту участка железной дороги, кивком пригласил товарищей подойти поближе.

– Маршрут у нас не очень внятный, господа, – сообщил он. – Получается так, что наши вагоны доставят через станции Тельминовская, Мальта, Тайтурка, Черемховская только до тупика в Заларях. Комендант уверяет, что на следующей станции, в Тырети, нашу сцепку невозможно приткнуть из-за ремонта путей. Никаких агентурных данных о том, что эшелоны Колчака «потеряли» часть золотого запаса в Заларях, у нас нет. Правда, досье господина Осамы-старшего может быть неполным, и в Заларях могут найтись неожиданные свидетели расхищения золота. Стало быть, выдвигаемся в Тыреть. Работаем там и возвращаемся в Залари. По разнарядке Сибревкома нас цепляют к первому составу на восток и доставляют до Тайтурки или до блокпоста Кутулик. Там колчаковские эшелоны, по версии русских следователей, потеряли изрядное количество золота.

– А нельзя начать с этой самой Тайтурки? – посопев над картой, осведомился Медников. – Поглядели бы там, а потом уж и на Тыреть двинулись. А оттуда можно и в Иркутск без пересадок двигать. А, Бергуша?

– Так было бы логичнее, – согласился Агасфер. – Да только железнодорожное начальство в Тайтурке, как комендант уверяет, слишком своенравное. Времени много можем потерять на всякие согласования. А то и вовсе не попадем в Тыреть – как вам такой вариант, господин Масао?

– Плохой вариант, – решительно высказался тот. – В Тыреть надо попасть обязательно!

– По карте от Заларей до Тырети 23 версты, но на деле, похоже, гораздо больше: мосты еще в Гражданскую взорваны и не восстановлены, – продолжил свой доклад Берг. – Есть объезды по тайге – но без проводника из местных не обойтись. А в Заларинской волости лютует банда некоего Замащикова, у него в окрестных деревнях полно осведомителей. Вот и думай – кого брать в проводники? Возьмешь, а он, как Сусанин, аккурат к атаману и заведет! Впрочем, будем решать проблемы по мере их возникновения!

На том и порешили. Локомотивной бригаде было выдано соответствующее предписание о внеплановой остановке и отцепке вагонов экспедиции в Заларях, и вечером экспедиция тронулась на запад.

* * *

К неожиданно задержавшемуся в Заларях поезду сбежался народ. Когда людям объяснили, что две теплушки и пара платформ должны остаться здесь, местные обыватели кинулись искать стрелочника: его услугами по причине давно закрытой лесопилки не пользовались. Наконец стрелочник был разыскан и приведен в относительно рабочее состояние. Однако сама стрелка словно прикипела к привычному месту, а противовес на ее рычаге исчез.

Начальник станции, только что получивший категорическую депешу из Иркутска о необходимости принять все меры для решения поставленной задачи и успевший отрапортовать о полной готовности вверенного ему хозяйства, готов был рвать и метать. Помощник машиниста тыкал начальнику под нос замасленные часы-луковицу и шипящим голосом предупреждал, что не задержится на станции ни одной лишней минуты.

Кто-то в толпе заларивчан вспомнил, что некая баба Шура еще в прошлом году ухитрилась снять пудовый противовес для перевода стрелки и приспособила его в качестве гнета для засолки капусты. К бабке помчались гонцы под предводительством уполномоченного красной партийной ячейки.

Наконец «гнет» с капустными «водорослями» был доставлен и прикреплен к рычагу. К этому времени стрелочник догадался почистить забитое травой пространство между подвижными остряками и корневыми рельсами. Перекрестившись, он ухватился за рычаг перевода стрелки и не без труда перекинул его в давно забытое положение. Помощник машиниста, облегченно вздохнув, побежал к сердито пыхтящему паровозу.

Две теплушки и пара платформ прибывшей экспедиции были прицеплены впереди паровоза: еще в Иркутске было решено, что так проще загнать короткую сцепку экспедиции в тупик.

Машинист дал короткий гудок и осторожно двинул теплушки вперед. Скрипнув на остряках стрелки, теплушки послушно съехали в сторону от основного пути Транссиба. В толпе закричали «Ура!».

Загнав сцепку в тупик, локомотив дал задний ход и вернулся на основной путь. Стрелка общими усилиями была переведена в первоначальное положение. Паровоз дал длинный прощальный гудок и, набирая ход, застучал колесами в сторону Центральной России.

Внимание зрителей мгновенно переметнулось на теплушки и платформы, на которых стояли две обычные телеги и пара необычных повозок. Тем временем из распахнутой двери теплушки на траву спрыгнули члены экспедиции – пять человек. Их моментально окружили, посыпались десятки вопросов. К экспедиции тут же пробился уполномоченный ячейки и поднял обе руки:

– Минуточку, товарищи! Ми-ну-точ-ку! Гостеприимство вещь, конечно, хорошая. И депеша от товарища заместителя начальника Иркутской железной дороги – солидная и не допускающая никаких вопросов. Но, товарищи! – Уполномоченный сделал значительную паузу, несколько испорченную громким иканием. – Бдительность, товарищи, прежде всего! Поскольку данная экспедиция состоит из иностранных граждан, мой долг – немедленно проверить все их бумаги и мандаты! А то, знаете ли, товарищи, всяко бывает: приедут с букетами, а потом отвечай за них!

Последняя часть выступления уполномоченного была встречена улюлюканьем, свистками и ехидными вопросами насчет того, сколько «букетов» активист успел нынче «принять на грудь».

Однако высокий седой старик – видимо, глава экспедиции – принял слова уполномоченного всерьез, и, сделав несколько шагов вперед, с легким поклоном протянул пачку бумаг.

Бегло просмотрев их, уполномоченный торжественно потряс бумагами:

– Ну, что, дорогие товарищи, теперь с полным основанием могу сказать: добро пожаловать в Залари, иностранные товарищи и господа!

В толпе одобрительно засвистели.

– Щас проведем короткий летучий митинг, а потом, я полагаю, все мы встретимся в клубе за общим товарищеским столом!

Переждав гул голосов, уполномоченный с надеждой закончил:

– Кто чем богат – прошу и умоляю внести долю на общий стол! Не ударим в грязь лицом перед иностранными гостями, товарищи посельщики!

Толпа, уяснив про складчину, тут же начала рассасываться. Послышались реплики: сам, дескать, и «выставляйся»! Уполномоченный растерянно оглядывался вокруг.

Почувствовав заминку, Агасфер тронул активиста за рукав:

– Вообще-то мы сыты, товарищи! Нас, знаете ли, снабдили… Так что не стоит беспокоиться. Вот местечко в деревне для временного лагеря я бы попросил определить. Желательно – помещение клуба, о котором вы упоминали. У нас научные приборы, есть даже опасный груз – гранаты. Так что – никаких расселений по избам и раздельной постановки на постой. Немного отдохнув, мы начнем подготовку к завтрашнему испытанию. А завтра, надеюсь, уже двинемся дальше.

Сельский клуб летом, как правило, пустовал – так что пожелание иностранных ученых было вполне выполнимо. С платформ были сброшены сходни с набитыми поперечными рейками, и с помощью деревенских добровольцев по ним спустили на землю телеги, тарантасы и лошадей. А уже через четверть часа те же добровольцы привели кавалькаду к клубу – заброшенному зданию на краю села.

Было ясно, что клуб пережил за последний десяток лет немало событий. Его стены были увешаны старыми плакатами и лозунгами, иной раз противоречащими друг другу по содержанию и идеологическим мотивам. «Вся власть – Учредительному собранию!», «Долой министров-капиталистов!», «Залари – территория Советов!», «Добро пожаловать тов. Свияжскому!», «Анархия – мать порядка на земле!»

Изнутри клуб тоже представлял собой запущенную и слегка дикую территорию. Десятка два скамеек, сдвинутых в один угол помещения, небольшая сцена с длинным «председательским» столом и дюжиной разномастных, большей частью поломанных и покривившихся стульев, обрывки занавеса, поеденного мышами. Когда дверь распахнулась, во все стороны брызнули десятки крыс, нашедших здесь пропитание в виде остатков лозунгов и плакатов.

Уполномоченный, слегка сконфуженный видом клуба, почесал в затылке и пообещал пригнать с десяток баб для того, чтобы те подмели заплеванный и щедро покрытый окурками пол, но Агасфер решительно отказался:

– Знаете, мы, пожалуй, переночуем в телегах, на сене… Вот вы мне лучше подскажите, товарищ начальник, не найдется ли в Заларях какого-нибудь старого учителя? Или знатока местных географических достопримечательностей? Я бы с удовольствием пообщался с таковым…

– У нас? Учитель? – Уполномоченный снова полез чесать дремучий затылок. – Дык школу еще в девятнадцатом годе закрыли, учителки уехамши…

– Ну, пусть не учитель, – поправился Агасфер. – Пусть будет опытный охотник: насколько я понимаю, Транссиб проходит в этих краях по старому Московскому почтовому тракту. Неужели у вас в окрестностях нет никаких достопримечательных мест? Пещер, старых могильников, разломов в породе, скальных образований? Мы бы заплатили – хоть продуктами, хоть деньгами. Правда, наши ресурсы не слишком велики…

– Охотники на селе есть, как без них, – согласился активист. – Только вот по достипри… досто… По могильникам, в общем, оне не петрют! Силки на зверя, косулю добыть – это они могут. А все остальное – прямо и не знаю!

Берг терпеливо вздохнул и начал с другой стороны:

– А гражданка Ханжикова вам не знакома, товарищ уполномоченный? Мне про нее еще в Чите рассказывали…

– Ханжикова? Мария которая? А как же, товарищ иностранец! Тока никакая она не учителка – гувернанткой у здешнего богатея служила. Из старорежимных барышень, – недовольно шмыгнул носом активист. – Не рабоче-крестьянского поля ягодка, прямо скажу!

Он подозрительно прищурился на Берга:

– А позвольте спросить, товарищ дорогой: как вы в Чите про Машку Ханжикову слыхать могли, ежели она вовсе иркутская?

– С братом ее я в Чите познакомился, он там служит, – неконкретно сообщил Агасфер, еще не решив – стоит ли говорить сельскому пропойце о месте службы Михаила. – И с чего вы взяли, товарищ, что она не рабоче-крестьянского происхождения? Из старорежимных барышень? Ее отец, насколько я знаю, старый железнодорожник, брат в красной дружине состоял при Иркутском депо…

– Железнодорожник? Брат-коммунар? А как же Машка тогда в институтах для благородных обучалась? – растерялся активист. – Она никогда не говорила…

– Имейте в виду, дорогой товарищ, что в Институте благородных девиц не только дворянские дети обучались, – вставил Берг.

– Этого мы не знаем, в городе Иркутске жительства не имели! – упрямо насупился уполномоченный. – Да она вообще ни с кем из села не говорила, с задранным носом все ходила. Как приехамши в осьмнадцатом годе, так сразу на подворье Курсанова шмыгнула. Дитёв евонных наукам обучала, как же! А когда ячейка в двадцатом годе купчин за эксплуатацию прижимать стала, ушла она от Курсанова, угол у старухи Петраковой снимать стала. Только я так понимаю, купчина с нею ячейку вокруг пальца обвел! Для вида уволил, а она с купеческими дочками возюкаться продолжала. Как же! А когда ячейка ее добром попросила с сознательными крестьянами неграмотность ликвидировать – после первого занятия отказалась напрочь!

Агасфер вздохнул. Наверняка «сознательные крестьяне» попытались обходиться с городской барышней так же, как со своими деревенскими девками. Отпускали соленые шуточки, щипали за зад, пытались прижать где-нибудь в сенях. Однако говорить об этом с этим полупьяным субъектом – только время терять…

– Хорошо, бог с ней, с Марией Ханжиковой. А про банду Замащикова что мне сообщить можете? Наша экспедиция ведь на местности работать должна – это не опасно?

Уполномоченный заметно помрачнел, часто зашмыгал носом:

– А что атаман? Он в Залари и прочие местности никогда не суется, простых крестьян не забижает. То есть он бандит, конечно! И для советской власти враг – кто спорит-то? И В Хор-Тагне красный актив его байстрюки вырезали… Но я ведь товарищу Плыгину в Черепаново отписывал: не трогьте вы Костю Замащикова! Он сам к зиме уйти отсель должен…

Уполномоченный распинался в своей неопределенности еще минут пять, и за это время Берг даже проникся к нему некоторым сочувствием: ну как тут требовать от человека классовой стойкости и непримиримости, если на много верст кругом тайга да горные увалы. Отряд ЧОН где-то далеко, и наверняка не успеет выручить своего активиста, если тот поссорится со всесильным таежным атаманом… Поэтому Агасфер, ворвавшись в первую длинную паузу, поспешил поблагодарить уполномоченного и, сославшись на неотложные дела, скрылся в диковинном заларинском клубе.

Снова вспомнив про поручение Михаила Ханжикова, Берг подумал, написал короткую записку – подозревая заларивчан в излишнем любопытстве, на немецком языке.

Sehr geehrte Frau Кнanzhikova! Ich brachte aus Chita Brief von Ihrem Bruder Michael, jedoch ohne Ihnen präsentiert wird, ich bin in einem Dilemma in Bezug auf den Transfer-Prozess. Geruhe mich mit dem Jungen davon zu erzählen. Mit freundlichen Grüßen – Michael von Berg[24]

Он вышел на улицу и поймал за подол рубашки первого мальчишку, показал ему серебряную царских времен монету:

– Знаешь Марию Ханжикову, которая у старухи Петраковой угол снимает? Ага! Снеси ей записку, малец. Принесешь ответ – денежка твоя!

– На что мне твоя денежка? – оскорбленно фыркнул посланец. – На нее разве что спички в красной лавке дадут… Ты мне, барин, лучше в трубки со стеклышками дай поглядеть – тогда снесу!

– В трубки со стеклышками? – переспросил Берг и тут же догадался. – А-а, бинокль! Отчего не дать – дам, только прежде записку снеси. И не разворачивай бумажку – все одно не поймешь там ничего!

Не прошло и получаса, как Безухий Ху сообщил:

– Из деревни молодая женщина сюда бежит. С мальчишкой. К тебе, Берг?

– Наверное. Евстратий, давай-ка гостинцы от Ханжикова. Думаю, что в этакий свинарник образованную девицу приглашать не стоит…

Выйдя из клуба, Агасфер увидел подбегающую женщину, одетую по-городскому – разве что вместо непременной шляпки на голове у той был наброшен серый деревенский платок. При виде Берга женщина перешла с бега на шаг, поправила платок.

– Herr Baron? Guten Tag, ich bin Marina Кhadzhikova, – произнесла она грудным голосом, чуть запыхавшись. – Die Notiz erwähnt, dass Sie einen Brief von meinem Bruder[25].

– Das ist richtig, Fräulein! – поклонился Берг. – Und vor allem, lassen Sie mich Ihnen sagen, dass ich nicht von einer so großen Berlin Aussprache vierzig Jahre lang gehört haben! Hier ist ein Brief von ihm[26]…

Он с поклоном передал записку и тут же перешел на русский язык:

– Кроме письма, Михаил просил передать вам небольшие сувениры, или, по-русски, гостинцы.

Женщина тут же развернула письмо, принялась читать. Не дочитав, засыпала Агасфера вопросами:

– Боже мой, Мишенька, братец! Я три года не видела ни его, ни папу с мамой. Как там Михаил? Вы давно видели его? Наверное, совсем взрослым стал?

Берг откашлялся, протянул собеседнице сверток:

– Вот, он просил передать. С Михаилом я знаком, собственно говоря, не очень давно. Познакомились в Чите, он служит в Красной армии, командует взводом. Очень приятный молодой человек. И совсем взрослый, уверяю вас! Мы должны были приехать сюда вместе, но… Военная ситуация в Чите изменилась, и его вместе с бойцами отозвали. Он много рассказывал о вас, госпожа Ханжикова. Из его рассказов я сделал вывод, что вы были очень дружны. А вот про ваших родителей я, увы, ничего сказать не могу: они ведь жительствуют в Иркутске?

– Да-да, в Иркутске, я просто не подумала, – Ханжикова снова уткнулась в письмо, прочитала его до конца и снова подняла на Берга сияющие глаза. – А вы, барон, прибыли в наши пенаты с экспедицией, которая переполошили всю деревню? Вы немец?

– Если быть точным, то я русский дворянин, прибывший в Россию из Шанхая со шведским паспортом, – улыбнулся Берг. – И простите, ради бога, что я беседую с вами на улице и не приглашаю вас в помещение: там э… не слишком уютно.

– Русский из Китая… Шведский паспорт, – повторила Ханжикова. – Все это как-то сложно. Да и я взволнована известиями о брате. А вы надолго в Залари, барон? Вы еще увидитесь с Мишей? Я тоже хотела бы написать ему…

– Написать вы успеете, госпожа Ханжикова. Вот только насчет вашего брата я не уверен: мимо Читы наша экспедиция не проедет, а вот будет ли там Михаил? Военные люди часто не располагают собой… И вот что, сударыня: не называйте меня бароном! Мое имя Михаил Карлович, с вашего позволения.

– Тогда и вы не кличьте меня госпожой, Михаил Карлович: в России так обращаться нынче уже не принято. Мария Родионовна.

– Хорошо, Мария Родионовна, – поклонился Берг. – Просто мне показалось, что образованной девице, волею судьбы заброшенной в этакую дремучую глушь, такое обращение будет приветом из беззаботного прошлого. Что же касается вашего намерения написать брату, то не спешите: завтра мы покинем Залари и проведем полевые исследования по пути в Тыреть. Сюда мы вернемся непременно: на станции остается наше имущество. Но вот когда вернемся – сказать затрудняюсь.

– Недели две? Три?

– Все зависит от того, найдем ли мы в Заларях толкового проводника, который мог бы рассказать об окрестностях вашего села. У Заларей замечательная история, я читал об этом в специальной литературе. Но, как вы понимаете, сударыня, одно дело читать, и совсем другое – видеть собственными глазами! Однако после разговора со здешним красным уполномоченным я начал сомневаться, что кто-нибудь мне поможет. Бог мой, он о здешнем бандите, Замащикове, толком ничего рассказать не мог!

– И никто из местных о Замащикове говорить не станет, Михаил Карлович! – вздохнула Ханжикова. – Не судите строго этих людей: вы уедете, а они останутся. А у него в Заларях много глаз и ушей. И не приведи господи, если еще и передадут ему что-то искаженно. Атаман шутить не любит!

Ханжикова замолчала, машинально теребя ленточку на гостинце брата. Потом вдруг вскинула на Берга глаза:

– А знаете что, Михаил Карлович? Приходите ко мне пить чай вечером! Я вам все-все могу рассказать! И местные достопримечательности знаю, и про Замащикова. Нет, правда, приходите! Я сейчас кухарку коммерсанта, у которого с детьми работала, попрошу булочки испечь – Дарья просто изумительные булочки печет! Медом сибирским угощу, вареньем из лесных ягод – сама собирала! Придете? А вы о Мише мне все расскажете, о городских новостях. Я ведь тоже тут за три года мхом поросла, от жизни отстала, – Мария Ханжикова рассмеялась так искренне и заразительно, что Берг невольно улыбнулся. – И конечно, я приглашаю все вашу экспедицию!

Берг был внимательным собеседником. И сразу обратил внимание на короткую заминку Марии после ее признания об «отсталости от жизни». Ему не надо было растолковывать, что вся экспедиция была приглашена на вечерний чай больше из вежливости. К чему ей собирать у себя дома всю разношерстную команду? Конечно же, она хотела прежде прочего поговорить о брате – все остальное было приложением. Наверняка Ханжиковой не хотелось давать деревенским кумушкам пищу для пересудов – что неминуемо произойдет, приди Берг к одинокой женщине один. И он мгновенно нашел свое решение проблемы.

– Сударыня, я непременно приду попробовать булочки с медом – знаете, к старости я становлюсь сладкоежкой! Но вот всех взять с собой я, увы, не могу – не обессудьте! Во-первых, мы не можем бросить свои научные проборы. Во-вторых, трое членов экспедиции – китайцы, которые плохо говорят по-русски, им будет неинтересно. Если вы не возражаете, я приду с сыном. Он больше моего общался с вашим братом – они почти ровесники. Ну, и вам такой собеседник будет интересен: он учился в Лондоне и Болонье, успел повидать мир. Согласны?

– Как скажете, Михаил Карлович! – Ханжикова взглянула на Агасфера с благодарностью. – Значит, я сейчас бегу к Дарье? Вот и прекрасно! А когда булочки поспеют, я пришлю за вами мальчишку, он покажет дорогу… И знаете что? Я, кажется, знаю человека, который будет вам полезен как гид по окрестностям. Если, конечно, вы человек без предубеждений…

– Без предубеждений? – чуть сдвинул брови Берг.

– Дело в том, что это человек с прошлым, как говорят. С сахалинским прошлым: он когда-то был каторжником. Потом началась русско-японская война, и каторгу распустили, – Ханжикова, неправильно оценив изумленно вскинутые брови собеседника, заторопилась:

– Феденька хороший, не сомневайтесь! Я в людях разбираюсь! Он из студентов-медиков. Добрался после Сахалина до Заларей и остался здесь. Фельдшерил, да и сейчас стариков лечит. Они в нем души не чают, хоть Феденька и прозвище имеет – Варнак. А самое главное – он все окрестности в Заларях облазил. Старые легенды и сказания записывал, опубликовать мечтал. Только кому это теперь нужно… И он, я уверена, был бы рад с ученым человеком пообщаться. Впрочем, если вам такой гид не нужен – я ничего Феденьке не скажу…

– Отчего ж не нужен? – улыбнулся Берг. – Интересно даже. Я вам по секрету, Мария Родионовна, сказать хочу: ежели ваш Варнак на Сахалинской каторге перед самой войной пребывал, вполне возможно, что мы знакомыми с ним окажемся!

– Эт-то как? – приоткрыла рот Ханжикова.

– Да нет, я не каторжник, сударыня! – рассмеялся Берг. – Одно время был чином тюремной администрации на страшном острове, только и всего!

* * *

Сборы на вечернее чаепитие вышли весьма хлопотными. Берг посчитал неудобным являться к молодой женщине в простой полевой куртке и искренне клял свою недальновидность в выборе одежды для поездки. Медников, не выдержав самобичевания старого друга, в конце концов предложил ему свой сюртук. Тот оказался Бергу слишком просторным и к тому же изрядно помявшийся в вещевом мешке за время путешествия по Дальнему Востоку. Выручил Агасфера Линь. Молодой китаец, к удовольствию шефа экспедиции, оказался и изрядным портным. Вооружившись иголкой и нитками, он за каких-то полтора часа подогнал сюртук до нужного размера в поясе и рукавах, а потом мастерски отгладил одежку с помощью утюга, принесенного крутившимися в лагере экспедиции деревенскими мальчишками.

Устроив дела с гардеробом, Берг обнаружил, что его волосы после отъезда из Шанхая просто неприлично отрасли, и покладистый Линь, признавшись, что неплохо владеет ножницами, привел прическу Агасфера в порядок.

Андрей, все время подтрунивавший над суетой отца, ближе к вечеру тоже стал задумчивым и дважды переворошил вещевые мешки в поисках приличной рубашки. Наблюдавший за ним Медников не без ехидства сообщил, что второго сюртука у него, к сожалению, нет. Андрей совсем было уже собрался заявить отцу о своем отказе от визита, однако Безухий нашел выход из положения, предложив молодому человеку дополнить белую шелковую рубашку меховым жилетом-безрукавкой.

– В таких нарядах в Шанхае выступали приезжие плясуны из Румынии, – со свойственным ему мрачным видом сообщил Безухий. – А женщины аплодировали им как бешеные…

Поначалу Андрей счел совет изощренным издевательством, однако, примерив жилет, нашел предложенный наряд по меньшей мере оригинальным.

Само чаепитие у Марии Родионовны Ханжиковой удалось на славу. Булочки от кухарки Дарьи, благоухающие в большой корзине, исчезали с катастрофической быстротой – с самой деятельной помощью Андрея. Берг то и дело делал сыну страшные глаза и укоризненно поджимал губы, тот виновато моргал и даже демонстративно прятал руки в карманы. Впрочем, через пару минут руки, словно сами по себе, оказывались на столе, а потом одна из них невзначай ныряла в корзину, и Андрей снова принимался жевать.

На столе был выставлен мед нескольких сортов, варенья, джемы и мармелады из лесных ягод, кедровые орешки. Присоединившийся к компании Феденька-Варнак дополнил это сибирское изобилие бутылкой с таежной настойкой, приготовленной, как он утверждал, по эксклюзивному рецепту на редких целебных травах.

Мария Родионовна, выпившая две рюмки настойки, была в ударе. Она много и остроумно рассказывала о «старорежимном» Иркутске, о Девичьем институте, в котором училась, в лицах изображала классных дам и преподавателей с «пунктиками». Гвоздем ее институтских воспоминаний был торжественный бал, который почтил своим присутствием возвращающийся с Дальнего Востока в Петербург великий князь Николай Александрович. В доказательство своих слов Ханжикова продемонстрировала гостям кусок платка будущего последнего императора России, помещенный в рамочку под стеклом. Потешаясь над собой, Мария Родионовна призналась, что сама, будучи в группе младших воспитанниц, с цесаревичем, конечно же, не танцевала. А кусочек подаренного им платка выменяла позже у старшей подруги за коллекцию бабочек[27].

Чуть поломавшись для приличия, Ханжикова даже немного поиграла на гитаре, аккомпанируя Феденьке-Варнаку – у исполнителя с тщедушной и даже несколько комической внешностью, к удивлению Берга, оказался неожиданно сильный тенор.

Около полуночи Берг, спохватившись, решил, что гостям пора и честь знать. Варнак тут же вызвался проводить приезжих до клуба.

Залари давно уже спало, погасив все огни. Однако полная луна освещала неширокую улицу и дома голубоватым светом, делая все окружающее сказочным и призрачным. Берг, глубоко дыша полной грудью, легко определял на опрокинутом бездонном небе знакомые созвездия и несколько раз с удовольствием подумал о том, что не зря все-таки согласился побывать в России. Он вполуха прислушивался к неумолчному бормотанию Феденьки, семенящему рядом, и изредка вставлял вежливые реплики.

– Настоящий исход какой-то был из России, – вспоминал тот зиму и весну прошлого года. – Люди ехали на поездах, в телегах, шли пешком – и все, знаете ли, в одну сторону, на восток, к Великому океану, то есть… А сколько их померло в дороге! Да вы и сами увидите, как в Тыреть завтра двинемся, Михаил Карлович… Где крест стоит у дороги, где просто бугорок, могилка безымянная то есть… Гм! А подальше от дороги и вовсе кости белеют людские: зимой-то как могилку выкопаешь? На Заларинском погосте душ тридцать в тую зиму схоронили, да… Мне одна беженка запомнилась, знаете ли. Удивительная женщина, иначе не скажешь: дворянка, вдова. Ее едва живую беженцы при больничке оставили помирать, а я мимо не мог пройти. Уговорил тогда Марию Родионовну, взяли мы несчастную в дом, лечили…

– Вылечили?

– Куда там! У нее легкие насквозь промерзшее были, двухстороннее крупозное воспаление. Померла, царствие ей… История у нее удивительная, я хотел сказать… Из Петербурга дамочка – представляете, до Сибири оттуда добраться сумела? Двух сыновей на Германской потеряла, третий в дороге где-то сгинул, да… К Мишелю своему рвалась так сильно – беженка-то, представляете, Михаил Карлович?

– К Мишелю? К французу? Вы же упомянули: вдовой была, – вежливо удивился Берг.

– Ах, там совсем другое, – замахал руками Варнак. – Мишелем была любовь ее юности, знаете ли… Сгинул ее Мишель в каких-то передрягах, а потом объявился – когда она уже детей от другого народила и овдовела. Жалковала все дамочка: упустила, мол, Мишеля, не удержала… Поверила, мол, что в одну реку не войдешь дважды. По-латыни, собственно, выражалась: In idem flumen bis non descendimus… Что это с вами, Михаил Карлович?

Берг круто остановился, повернулся к Варнаку, крепко взял его за плечи:

– Откуда вы все это знаете, Федор?

– Ох… От Марии Родионовны, собственно говоря… Гм, да-с, от нее: она дамочку ночи напролет выхаживала. Простите, ежели я вас как-то невзначай того…

Берг отпустил щуплые Феденькины плечи.

– Да нет, не может быть, – пробормотал он, взявшись за виски. Снова повернулся к собеседнику. – Просто невероятно… А имя? Имя той беженки не помните?

– А как же-с! Как не помнить, ежели сам с госпожой Ханжиковой и схоронил несчастную? Имя на кресте выжигал, да… Настасья Петровна Соколова, вот! Урожденная… урожденная, – Варнак виновато поднял плечи. – Выскочило из головы, как назло, простите великодушно! Мария Родионовна, может, помнит? Завтра спрошу…

– Бельская? – глухо спросил Берг.

– Точно, Бельская! – Варнак звонко хлопнул себя ладонью по лбу. – Урожденная Бельская! Но как?.. Но вы-то, господин Берг, откуда?.. То есть…

Агасфер, постояв несколько мгновений, развернулся и зашагал было назад, к дому Ханжиковой. Снова остановился. Андрей подбежал, ухватил отца за здоровую руку:

– Папа, что с тобой? Ты словно привидение увидел… Кто эта женщина? Ты ее знал?

– In idem flumen bis non descendimus[28], – повторил Берг.

Не отвечая на вопросы встревоженных Андрея и Варнака, он несколько раз глубоко вздохнул, взял себя в руки и попытался улыбнуться:

– Простите, друзья! Я, наверное, злоупотребил вашей настойкой, Федор. Пойдемте!

У клуба, в окружении телег горел костер. Распрощавшись с Федором, Берг с Андреем пошел к товарищам. Рассеянно выслушал «доклад» дежурного по костру Медникова, похлопал его по плечу:

– Иди спать, старик! Я подежурю, все одно не спать нынче. Иди-иди, Евстратий!

– Что стряслось, Бергуша? – насторожился старый сыщик. – Ты сам не свой вернулся…

– Потом, Евстратий! Потом поговорим. А пока ступай!

Медников, больше не споря, направился к своей телеге. Помедлив, Андрей направился вслед за ним: он понимал, что нынче отец все равно ничего ему не расскажет.

Берг накинул на плечи просторный сторожевой тулуп, оставленный Медниковым. Подбросил в огонь несколько валежин и присел на колоду у костра. Рассеянно глядя на взлетающие искры, он думал о том, что человеку от своего прошлого никогда и никуда не деться. Прошлое преследует всю жизнь, не дает о себе забыть.

На полную луну набежало облачко, и Агасфер поплотнее запахнулся в тулуп: надвигающаяся сибирская осень предупреждала о своем приходе ощутимой ночной прохладой.

Берг сунул здоровую руку в карман тулупа и нащупал там винтовочный патрон. Вынул его, покатал в ладони. Глубоко задумавшись и погрузившись в воспоминания, он не заметил неслышную и неясную тень, выскользнувшую из-за клуба. Пригнувшись, тень подобралась совсем близко, и Берг вздрогнул, когда ему в шею уперлось что-то холодное. Винтовочный ствол?

– Хорош караульный! – прошелестел за спиной насмешливый голос. – Скинь ружье-то с колен, да подальше отодвинь, убогий! Вставай!

Глава тридцать третья

Тень прошлого

(Сибирь, станция Залари, 1921 год)

Атаман Константин Замащиков длинно сплюнул в угол и с удовольствием пересел с лавки в неуклюжее деревянное «командирское» кресло, погладил шершавыми ладонями суконную обивку письменного бюро на вычурных гнутых ножках.

И кресло, и бюро было с немалыми трудностями перевезено на дальнюю заимку еще в прошлом году из села Хор-Тагна, когда отряд атамана совершил туда налет и опустошил кассу заготовителей пушнины. Не удержался атаман и от расправы с тамошними красными активистами. И когда совсем было собрался Замащиков покидать заготконтору, бросив на порог жестянку с подожженным керосином, как увидел в дальнем углу это кресло и дамский столик-бюро.

Атаман мгновенно сориентировался и пронзительно свистнул, подзывая своего адъютанта. Распорядился: кресло и стол взять с собой в числе прочих трофеев! Адъютант скривил физиономию:

– Константин Борисыч, да ты чё?! Куды эту рухлядь ташшить? Нешто на твою дальнюю заимку? Телеги-то в урочище Жежем не походют, на лошадей вьючить придется. Зачем тебе энти деревяшки?

Замащиков зло прищурился, демонстративно почесал стволом револьвера лоб:

– А я тебе отчет давать должен, рыло? Выполняй приказ командира, пока я лично на тебя мебелю не навьючил!

Разумеется, приказ был выполнен, и стол с креслом переехали из Хор-Тагны на таежную заимку на реке Вердикуль, избранную Замащиковым своей постоянной штаб-квартирой. Атаман знал, что его бойцы – бывший прапорщик царской армии предпочитал именовать «личный состав» своего отряда именно так – втихаря подсмеиваются над его причудами. Знал – но не обращал внимания: пусть смеются, главное – он сам себе нравился в этом кресле и за этим столом. Особенно во время проведения заседаний своего штаба. Да и разбирать агентурные донесения и пересланные его доносчиками документы было за столом гораздо приличнее, нежели на деревенской лавке где-нибудь в запечье.

Вот и сейчас командиру предстояло рассмотреть последние донесения и принять непростое решение, определиться – что делать с невесть откуда свалившейся в Залари буржуйской научной экспедицией.

Атаман вытянул из ящика папку с бумагами, раскрыл и принялся перелистывать.

ТЕЛЕГРАММА ВОЕНКОМА ЧЕРЕМХОВСКОГО УЕЗДА ВОЕНКОМУ ИРКУТСКОЙ ГУБЕРНИИ

г. Черемхово 30 июля 1921 г.

‹…› При выполнении разверстки ожидаются затруднения-препятствия со стороны Олонской, Голуметской, Заларинской волостей, кои отказались от выполнения разверстки, мотивируя отказ неимением требуемого от них количества [продовольствия]. Предположение продтройки – разверстка выполнима.

Начгар, увоенком Грубер Адъютант, секретарь Емельянов

Замащиков усмехнулся: конечно, отказываются крестьяне! Зачем им нахлебников городских кормить, коли свои рты голодными остаются?

ВЫПИСКА ИЗ ПРОТОКОЛА № 3 ЗАСЕДАНИЯ ИРКУТСКОЙ ГУБЕРНСКОЙ ЧРЕЗВЫЧАЙНОЙ ТРОЙКИ

Присутствовали: председатель губревкома А. Д. Шнейдер, председатель губчека А. П. Марцинковский, губвоенком B. C. Певзнер.

Слушали: о появлении отрядов белогвардейских банд в районе Заларинской волости.

Постановили: ввиду отсутствия достаточного количества воинских сил и малого состава милиции (17 человек) поручить тов. Певзнеру в четырехдневный срок организовать отряд в количестве от 80 до 100 человек, для чего тов. Певзнер входит в сношение с начдивом 35-й дивизии тов. Нейманом. В случае невозможности получения оттуда воинской силы, составить таковую из частей ВОХР совместно с отрядом губчека.

Председатель Шнейдер

Члены: Певзнер, Марцинковский

Замащиков дернул ртом, довольно покивал: уважает его, Костю Замащикова советская власть, если собирает для борьбы с ним целую сотню штыков!

Он переложил еще несколько документов в папке и, наконец, добрался до самого нужного.

ПРОТОКОЛ СОВЕЩАНИЯ ПРЕДСТАВИТЕЛЕЙ РУКОВОДЯЩИХ ОРГАНОВ ИРКУТСКОЙ ГУБЕРНИИ

г. Иркутск ___августа 1921 г.

Присутствовали: заместитель председателя губчека и начальник особого отдела В. М. Алексеев, заведующий секретно-оперативным отделом К. И. Сутто, заместитель начальника особого отдела Слонимский, заместитель губвоенкома Н. Г. Герасимович, военком Иркутского уезда Жуковец, начальник милиции Иркутского уезда Печенев.

Слушали: о приезде в Заларинскую волость иностранной экспедиции из Шанхая (проф. М. Берг) для исследования земли и определения очагов землетрясений.

Постановили:

1) Принять к сведению сообщение уполномоченного Сибревкома тов. Горностаева о лояльности упомянутой экспедиции к советской власти и правительству Дальневост. Респ., а также личное поручительство председателя правительства ДВР тов. Краснощекова.

2) Разрешить экспедиции поводить научные работы в р-не с. Залари, Тыреть и др. на территории волости.

Атаман вынул из запертого ящичка бюро толстый красно-синий карандаш, огромную по нынешним временам диковину. Усмехнулся: не дай бог, бойцы прознают, что именно из этого карандаша и была проведена экспроприация на Троицком маслозаводе. Знал Замащиков, что денег в тамошней кассе кот наплакал, а вот канцелярскими принадлежностями красный директор был на диво богат!

С удовольствием покрутив карандаш в пальцах, выбрал для пометок синюю половину и подчеркнул ею цели иностранной экспедиции и имя ее начальника, какого-то проф. Берга. Интересно девки пляшут, подумал атаман. Интересно: из Шанхая экспедиция приехала, а имечко у профессора немецкое… Ну, что ж, разберемся и с немцем этим шанхайским!

Потянувшись, Замащиков дернул за свешенную с низкого потолка поволоку, и над крыльцом зимовья брякнули связанные сигнальные железки. Через пару минут дверь взвизгнула ржавыми петлями, и в зимовье просунулся адъютант Терёха.

– Звал, командир?

– Звал, звал… Там, кажись, Петро из Заларей нынче утром прибег? Покличь-ка его…

– Чичас исделаем…

Через некоторое время дверь опять завизжала, и адъютант, впихнув в зимовье деревенского гонца, укоризненно кашлянул:

– Командир, дозволь петли смазать! Скрипят, проклятые, как ты сам-то терпишь?

Замащиков откинулся на спинку кресла, мельком глянул на кланяющегося гонца и перекинул глаза на адъютанта:

– Дурак ты, Терёха, хоть и адъютант! Спецом я петли не мажу – а тебе и невдомек! Вот хоть у Петра спроси – отчего я такой скрип противный терплю? А, Петро?

– Воля ваша, Константин Борисыч… Задумку, стало быть, такую имеете… А мне откуда знать командирские задумки?

– Такой же дурень, – широко зевнул атаман. – Дурень и мякинное рыло! Петли скрипучие – лишний сторож мой! Полезет кто тайком в зимовье – железо ржавое меня и разбудит, не даст глотку перерезать… Учишь вас, учишь… Ладно, подойти, Петро. Рассказывай, что в деревне нового!

Петро, положив шапку на лавку у двери – чтобы не мешала руками махать, – принялся обстоятельно рассказывать. Начал, зная крутенький нрав атамана, с его прошлогоднего поручения:

– Ефим в деревне объявился, Константин Борисыч!

– Да ну? – хохотнул Замащиков. – Стало быть, не усидел на своей заимке?

– Не усидел, – подтвердил доносчик. – Только он стережется в Заларях объявляться, старуху Агееву на свиданку в тайгу вызвал как-то. Мне шепнули евонные суседи: мол, старуха в избу Ефима два раза приходила, узлы какие-то носила к себе – ну, я у ней в огороде и засел. Два дня караулил, Константин Борисыч, а на третий она с узлами через чугунку в тайгу поперлась. И я за нею…

– Два дня в засаде сидел, говоришь? А если б старуха твоя за травками просто в тайгу поперлась?

– Нюх у меня, Константин Борисыч! Нюх! Как Ефим прошлой осенью с контуженым офицериком в тайгу ушел, я все время его дожидался. Мыслил себе: не может охотник без припасов на зиму в тайгу уйти! И караулил… А он вишь чего придумал – старуху в связные определил…

– Ну и как? Выследил старуху?

– Какое там, Константин Борисыч! Ефим – мужик хитрый, в условное место старуху приглашал. Принесет ему Агеева то, что требуется, а Ефим обратно к себе на заимку один возвращается. Поостерегся я за ним идти, Константин Борисыч! Ефим лесовик, тайгу до тонкостей знает. В болото завести может или под самострел… А то и сам петлю в тайге даст, как заяц, навстречь выйдет и из винтаря жизни лишит.

– Жить, стало быть, хочешь, Петро? Нравится тебе на сем свете? Ладно… Старуху-связную ефимовскую определил – и на том спасибо. Со срочными делами разберусь – пришлю к тебе людишек, покажешь им старуху Агееву. Потолкуют они с нею или ко мне привезут – сам поговорю. Дальше давай, докладывай!

– Слушаюсь, Константин Борисыч! – Петро достал обрывок бумажки и начал докладывать про продовольствие и фураж.

Подробно перечислил – кто и сколько из деревенской родни бойцов выделил личному составу отряда на пропитание. Посетовал на недавние дожди: не вовремя они, треклятые, зарядили – овсы полегли, а убрать и сберечь рук в деревне не хватает. Стало быть, искать где-то на стороне надо конский корм.

Атаман, вытянув длиннющие ноги так, что на аршин из-под куцего стола вылезли, слушал невнимательно, зачиненные кончики своего карандаша знаменитого осматривал, острым лезвием ножа поправлял. Наконец, перебил докладчика:

– Про дожди я и сам знаю, дурак! Будет день – будет пишша. Ты про экспедицию расскажи-ка! Не чоновская ли это заманка?

Докладчик развел руками: а что экспедиция? Известное дело, ученые иностранцы! Не-е, на подставу Плыгина никак не похоже. Во-первых, бойцов в экспедиции нету – разве что два молодых китайца да один русак. Остатние – старики, причем главный там – и вовсе однорукий. Не-е, никакой это не ЧОН!

Приехали ученые иностранцы на своих вагонах, со своими телегами и лошадьми. Теплушки – обыкновенные, а вот телеги особенные. Петро даже головой в восторге покрутил: колесья на подшипниках, рама усиленная, железная. Легкие телеги, пальцем ткни – и поедет! И на неудобьях можно подкрутить колесья так, что через любую яму телега переедет, во как! Кони тоже добрые, монгольские. Ростом невелики, как все «монголки», но бежать весь день напролет могут…

– Оружие у них есть? – перебил Замащиков.

И оружие у господ иностранцев имеется, подтвердил докладчик. На виду только у китайцев – старого, безухого и у молодого одного. Карабины. Безрукий старик, когда из вагона вылезал, маузер выронил – за пояс сзади заткнут был. А что в телегах под рогожами – бог весть! Но максим у буржуев точно имеется – потому как мальцы короб патронный с лентами углядели. И цельный ящик гранат, которыми ученые взрывы подземные производят.

– Пулемет максим – это серьезно, – согласился атаман. – Как же это власти буржуям иностранным пулемет иметь, гранаты дозволили? Ну, да ладно… Что делать будут, куда и когда поедут на своих телегах?

О планах своих буржуи особо не распространяются, сокрушенно признался Петро. Говорят, что в Тыреть поехать им нужно – а когда? Неизвестно. Проводника ищут, а еще этого… Как его? Э-э…

– Ну, чего сопли жуешь? – рыкнул Замащиков. – Кто им еще требуется?

Петро даже вспотел от напряжения. Долго беззвучно шевелил губами, потом бессильно развел руками. Гада какого-то поминали, что ли? – Гида, может?

Может, и его, неуверенно согласился гонец. Диковины окрестные им интересны, вот! И человек нужен, которые им эти диковины показать может. Только они такого человека, похоже, уже нашли!

– Это как? Откель в Заларях гиды городские? – недоверчиво хмыкнул атаман.

Петро самодовольно рассмеялся:

– Варнак, каторжник! Он после японской войны в деревне объявился, да так и прижился тут. Все вокруг Заларей который год облазивает. И на Шаман-горе бывал, и чертовщину на слиянии Черной и Белой Тагны слушал… Откуда я про Варнака прознал? Оченно даже просто, Константин Борисыч! Буржуйский однорукий командир с молодым парнем вчера в гости к городской барыньке Ханжиковой ходили. И Варнак туды приперся. А старая карга Петракова, у которой барынька пол-избы снимает, под дверью все как есть подслушала! Варнаку предложили, он и согласился. А кто откажется, Константин Борисыч, ежели однорукий ему царские червонцы на службу посулил?

– Николаевские червонцы? – поднял брови Замащиков. – Вот оно как! Значит, у пришлых буржуев и золотишко водится?

Расспросив доносчика самым подробным образом, атаман объявил ему новое поручение и велел, не медля, возвращаться в деревню – чтобы не упустить отъезд экспедиции.

Выпроводив доносчика, Замащиков снова дернул на проволоку, велел адъютанту Терехе позвать на военный совет семерых соратников, коротающих с атаманом время на заимке. Встал, с опаской разогнулся – под потолок был ростом атаман, сколько раз стукался лбом по балкам низкого зимовья – объявил:

– Ну, господа, кончилось, похоже, наше битье баклуш!

* * *

Берг начал подниматься, придерживая рукой тулуп.

– Не вздумай шумнуть! – предупредил из-за спины голос. – Поворачивайся и шагай в дом, ну!

Агасфер разжал пальцы, и винтовочный патрон упал ему под ноги. Поворачиваясь, Берг катнул ногой патрон к костру. Скосил глаза, пытаясь разглядеть противника, но тот переступил несколько шагов, и теперь оказался между Бергом и костром, так, что разглядеть его не было никакой возможности. Ствол по-прежнему холодил шею Берга.

– Шагай, говорю! – приказал голос.

Неторопливо переставляя ноги, Агасфер привычно анализировал ситуацию. Противник назвал его убогим – стало быть, заметил, что он отстегнул протез и положил его в телегу. Значит, он был где-то неподалеку достаточно давно. На свой слух Агасфер, несмотря на возраст, не жаловался – между тем враг подкрался к нему совершенно бесшумно. Вывод: либо это опытный охотник, либо тренированный агент в специальной мягкой обуви.

Версию об агенте, впрочем, можно отбросить: «альфа» и «омега» спецслужб всего мира – прежде всего убедиться, что у задержанного нет оружия. Враг не обыскал Агасфера, и его маузер по-прежнему был заткнут за пояс брюк. Более того: накинутый на плечи просторный тулуп позволял незаметно достать пистолет и выстрелить, даже не оборачиваясь. И еще: конвоировать противника требуется на безопасном расстоянии, исключающем возможность внезапного нападения. Держать ствол оружия вплотную к задержанному мог только самоуверенный дилетант – либо агент, которого страхует напарник. Весь вопрос в том – кто сейчас за его спиной? И сколько врагов?

Вот сейчас взорвется патрон, который Берг подкатил к углям, – и все станет ясно. Весь вопрос в том, достаточно ли близко к огню он лежит?

Придерживая тулуп изуродованной рукой, Берг ухватил рукоятку маузера и сконцентрировался. У него было весомое преимущество: он ожидал хлопка разорвавшегося патрона, а для его противника это станет сюрпризом.

Дальнейшее произошло практически одновременно. В костре громко взорвался патрон и «конвоир» убрал с шеи Берга ствол, явно обернулся на шум. Выхватив пистолет, Агасфер в падении развернулся и широко взмахнул культяшкой, надеясь отвести ствол винтовки. Лязгнул металл соприкоснувшихся пистолета и винтовки, а Берг, максимально извернувшись в падении, удачно провел подсечку противника. Тот рухнул на землю, не успев выстрелить.

В следующее мгновение Берг всем телом прижал противника к земле и сунув ствол маузера ему под подбородок.

Взорвавшийся патрон разбудил всю команду Агасфера. Послышались возгласы, лязг передергиваемых затворов оружия. По земле заметались лучи фонарей, один из них уперся в лежащего на противнике Берга. Тут же рядом очутились Безухий и Масао.

– Кого ты поймал, Берг? – поинтересовался Безухий Ху.

– Сейчас разберемся. Возьмите его винтовку и поглядите в клубе – нет ли там кого? Он вел меня туда…

Перекатившись в сторону, Берг держал противника под прицелом, пока Масао обыскивал старика.

– Только нож, больше ничего…

– В клубе никого нет! – немного погодя доложил Медников.

Берг поднялся на ноги, приказал лежащему:

– Вставай, старик.

Охая и заслоняясь от ярких фонарей, тот поднялся. Берг взял фонарик и направил на ноги пришельца.

– Ичиги[29], все понятно, – констатировал он и посветил прямо в глаза старику. – Охотник! Кто таков будешь, старик?

– Ефимом прозываюсь, – сплюнул старик. – Фонарь-то убери с глаз!

– Зачем в лагерь проник? Куда меня вел?

– Порасспросить хотел кое о чем, да больно ты шустер оказался, убогий! И патрон успел в костер кинуть – я потом уже догадался, когда ты на меня насел…

– Порасспросить? О чем? Давай, сейчас спрашивай!

– Кто вы такие, хотел узнать. Чего в Заларях забыли, к примеру…

– И для этого незаметно подкрался? Утра не мог дождаться? – насмешливо прищурился Агасфер. – Вся деревня ваша знает – кто мы, откуда и зачем, а ты, выходит, пришлый? Или ты из партизан[30]?

– Местный я, охотник. Только с прошлого года на заимке куковал…

Сколько ни бился Агасфер, на вопросы Ефим отвечал уклончиво или вовсе молчал. Наконец, Медников возмутился. Отведя Берга в сторонку, он дал волю гневу:

– Бергуша, ты что, до утра этого паразита допрашивать станешь? Позволь-ка мне его допросить! В прежние времена я таких олухов до завтрака по дюжине раскалывал!

– Слышал я про методы охранки, – усмехнулся Берг. – И в твоих способностях не сомневаюсь… Только ситуация нынче совсем другая, Евстратий! И времена не прежние…

– Чем же тебе нонешние времена мешают? – с вызовом поинтересовался тот. – Он ведь тебя от костра под ружьем вел! И не чай пить, полагаю…

– Догадываюсь, – кивнул Берг. – Только с местным населением нам ссориться никак нельзя, неужели не понимаешь, дорогой мсье Эжен?

– Тогда давай свяжем, чтобы до утра подумал, а потом опять допросим. Если что – отведем за овраг и того… При попытке к бегству, скажем. А не желаешь – сдадим местным властям! Пусть они разбираются – кто таков и чего по ночам бродит, – не отступал Медников.

– Что с тобой, старик? – начал терять терпение Агасфер. – Ты ведь не в Петербурге, и год нынче не 1905-й! Мы в России нынче не у себя дома! По большому счету то, что ты предлагаешь, – грубое нарушение международных норм! Я имею в виду насильственное лишение свободы. А про овраг и вовсе забудь! Кто мы такие, чтобы приговоры выносить?

Некоторое время Берг и Медников молча в упор глядели друг на друга. Наконец старый сыщик отвел глаза, с показным равнодушием пожал плечами:

– Ладно, господин Берг: начальником у нас ваша милость! Поступай как знаешь – можешь и вовсе паразита отпустить, да еще винтарь со снайперским прицелом вернуть. Чтобы он до ближайшей рощи добрался, и оттель нас всех перестрелял! Только гляди, не заиграйся со своим чистоплюйством…

Повернувшись, Медников добрел до телеги, забрался в сено и с головой накрылся овчинами.

Агасфер в раздумье поскреб ногтями подбородок. У старого приятеля Евстратия Медникова в последнее время явно нервишки пошаливают. Надо будет основательно потолковать с ним… Но это терпит – а вот что, в самом деле, делать со свалившимся невесть откуда на голову ночным «диверсантом»?

Подумав, Агасфер подозвал Безухого Ху:

– Подежурь за меня до утра, Ху. На пару с Линем, хорошо?

– Почему на пару? – поднял брови тот.

– Потому что за гостем нашим приглядывать еще надо.

– Чего приглядывать? – фыркнул Безухий. – Свяжу и под телегу брошу!

Берг покачал головой:

– А вот связывать не надо! Я потому и прошу вас с Линем вдвоем покараулить.

Безухий внимательно поглядел на Берга и покачал головой:

– Это глупо, Берг. Старик мог прийти сюда не один, а его сообщники прячутся где-нибудь неподалеку. Ноги я ему спутаю…

* * *

Агасфер снял кепи и склонил голову перед массивным крестом на окраине деревенского погоста.

Здесь было тихо, только ветер тихо посвистывал в ветвях густого орешника. По покосившимся крестам погоста легко перепархивали птички. Поднимающееся за увалами солнце сделало редкие кудрявые облачка на выцветшем за лето небе ярко-белыми. Он вытянул руку и провел пальцами по глубоко выжженным в древесине буквам.

Анастасия Петровна Соколова

(урожденная Белецкая)

«__» «_______» – 24 янв. 1920 г.

Она пыталась войти в одну реку второй раз,

но судьбу победить не удалось…

REGUIESCA IN PACE

В его голове было светло и… пусто. Упрямо ворочалась лишь одна мысль: этого просто не может быть! Встретиться со своим прошлым не где-нибудь, а в глухой сибирской деревне, на необъятных российских просторах. Неужели мир все же настолько тесен? Берг прищурился, и перед его глазами снова возник образ его первой невесты Настеньки – такой, каким он пронес этот образ через долгие годы. Слегка вздернутый носик, широко раскрытые, всегда чуть удивленные глаза, ореол легких пепельных волос. Он помнил даже запах этих волос!

Удивительное дело, подумал Агасфер. Удивительно: встретив Настеньку в Крыму через 30 лет после разлуки, на вокзальном дебаркадере, он отчего-то не запомнил ее лица. Лица зрелой женщины. Может, потому, что та встреча была слишком короткой, а он, пряча глаза за синими очками, страшился скрестить с ней свой взгляд?

Берг с благодарностью покосился на Марию Ханжикову и Федора, которые привели его, ни о чем не расспрашивая, на этот погост. Они из деликатности стояли чуть позади, давая ему время для мысленного общения со своим прошлым.

Отступив от могилы, Агасфер повернулся и низко поклонился своим спутникам:

– Спасибо вам большое, Мария Родионовна. Спасибо за участие, за вашу попытку спасти мою Настеньку… Знаете, мне до сих пор не верится, что мы с ней встретились вот так… Здесь, в Заларях…

– Это просто чудо какое-то, – кивнула Мария Родионовна. – Знаете, ваше лицо, Михаил Карлович, сразу отчего-то показалось мне знакомым. А когда вечером я ждала вас в гости, вспомнила: я ведь видела ваш портрет в ее медальоне. Ее и ваш. И вы мало изменились, должна сказать!

– Ее медальон? Вы сохранили его?

– Это был ее медальон. Я положила его в ее гроб…

Берг кивнул: да, конечно…

– И вам спасибо, Федор! – Он отдельно поклонился ему. – И надо как-то заполнить пропущенные пробелы в надписи на надгробии… Я могу вас об этом попросить?

– Да, разумеется! Я начинал выжигать, мне, собственно… М-да! А что вы имеете в виду, господин Берг?

– 11 мая 1864 года, день ее рождения.

– Непременно закончу надпись, не сомневайтесь! Наверное, после того, как мы с вами вернемся в Залари из Тырети, не так ли? Я, кстати, готов – вы когда планируете выступать?

– Как только я найду человека, готового взять на себя обязанности по снабжению экспедиции дичью. Вот сейчас попрощаюсь с Настенькой, и пойдем в деревню, будем искать человека. Вы идите вперед, Мария Родионовна, я вас с Федором догоню!

Постояв у могилы, Агасфер перекрестился, надел кепку и зашагал вслед за Ханжиковой и Федором. Догнав, он продолжил разговор:

– Кстати, Федор, вы не могли бы кого-нибудь порекомендовать проводником? Я слышал, что половина мужиков в Заларях симпатизируют некоему местному партизанскому лидеру, Замащикову. А у него могут быть свои планы на нашу экспедицию, знаете ли… Мне не хотелось бы обзаводиться своим «Сусаниным»…

– Я уже думал, собственно, – закивал головой Варнак. – И даже поговорил с утра кое с кем, но… Гм… Кузьма и Демьян отказались – хотя я упоминал, что ваша экспедиция готова оплатить время и хлопоты. А дед Вениамин хоть и вызвался, но… Он совсем дряхлый, знаете ли… Разве что силки на зайцев может нынче ставить. Так что…

– Кстати, об охотниках, – вспомнил Берг. – Тут ночью такая оказия приключилась: поймали мы в своем лагере лазутчика. Его зовут Ефим – только от него и добились. Не знаете, что за типус?

– Ефим? Знаю такого, – удивился Варнак. – Вот его бы порекомендовал, только… Он ведь исчез из Заларей еще в прошлом году, с осени. У вас теперь, стало быть, объявился? Надо его предупредить, чтобы уходил отсюда! Ищут его, не дай бог, схватят. Гм…

– Кто ищет? – не понял Агасфер. – Он от властей бегает?

– Чего ему от властей бегать? Он сам по себе, до политики не охотч, – Федор замялся, опустил глаза. – Собственно… В деревне говорят, что он с квартирантом своим от Замащикова в тайгу подался. Атаман Ефима ищет! А почему, отчего… Что с Константином Борисовичем они не поделили – я не знаю. А кто знает – не говорит, так что…

– И я не знаю, но уверена: между ними что-то серьезное, Михаил Карлович, – подала голос Ханжикова. – Моя квартирная хозяйка как-то поминала, что Замащиков посулил коня подарить тому, кто к нему Ефима доставит. И за квартиранта его тоже лошадь обещает – а для крестьянина это очень серьезно, знаете ли. А зачем он к вам приходил?

– Не будучи оригинальным, я пытался это выяснить, – усмехнулся Берг. – Но не говорит ваш Ефим!

– Здесь какое-то недоразумение, господин Берг! – затряс головой Варнак. – Он еще в лагере? Я хочу поговорить с ним, и уверен, все разъяснится! Вы для него пришлые люди, а наши деревенские мужики порой так стеснительны с чужаками!

Берг рассмеялся:

– Стеснительны? Я сидел у костра, а он сумел незаметно подойти вплотную и под дулом ружья повел меня куда-то в темноту. Между прочим, винтовка была заряжена и патрон был в стволе! Стеснительность? Тут что-то не вяжется, господа!

– Это какое-то недоразумение, – настаивал Варнак. – Ефим не злодей! Знаете, он человека как-то подобрал – того с поезда скинули. Выходил его, сколько ночей не спал. Поговорить мне с ним надо, Михаил Карлович! Я уверен, все разъяснится! А если он согласится идти с нами – лучшего добытчика провианта вам не сыскать!

– Тогда пойдемте прямо сейчас, – предложил Агасфер. – Вы с нами, Мария Родионовна? Пойдемте! Познакомлю вас с моими орлами…

– С удовольствием, Михаил Карлович! Тем более – Ханжикова на мгновение замялась и даже слегка покраснела. – Тем более что у меня есть к вам просьба…

– Все что угодно, – церемонно склонился в поклоне Агасфер. – Я ведь ваш должник, знаете ли…

* * *

Через полтора часа, когда все гости разошлись, Берг объявил, что экспедиция отправляется в путь завтра с утра. Возражений не было, только Медников, все утро сторонившийся старого приятеля, нахмурился еще больше. Ничего не упускавший из вида Агасфер решил, что лучшего момента для разговора начистоту не сыскать, предложил посидеть над речкой с удочками. Медников открыл было рот, чтобы указать, что рыбу средь бела дня никто не ловит, но не стал спорить и согласился.

Спустившись по пологому берегу к неширокой речке, Берг, не утруждая себя копкой червей, прицепил к леске блесну, захваченную из Шанхая, и с удовольствием растянулся на песке.

– Выкладывай, старик, – жмурясь на солнце, попросил он. – Выкладывай – только все начистоту! Чем недоволен?

– Всем! – буркнул Медников. – Начну с конца: ты без всяких колебаний принял решение завтра взять с собой четырех человек, никого из них, в общем-то, не зная. Ну, Варнак еще так-сяк, он человечек явно безобидный. А ночной гость, Ефим? Да еще с «племянником» своим, который, как мы знаем, вовсе ему не племянник, а белый офицер, сброшенный своими с поезда! Зачем они нам? Этот Ефим ведь так и не сказал – почему ночью к нам нагрянул и тебя под дулом винтовки держал! Непонятно мне, Бергуша! Сам об осторожности говоришь все время, призываешь нас с советской властью отношений не портить – а сам? Думаешь, уполномоченный не донесет чекистам, что экспедиция якшается с врагами властей?

– Все у тебя, Евстратий?

– Почти… Что скажешь?

– Начну тоже с конца. Какой же дедов «крестник» властям враг, если он против красных не воевал? Если он контуженый, как Ефим утверждает, и память после ранения вовсе потерял? И потом: Ефима мы спровадили из деревни незаметно, никто из местных его с нами не видел – ни уполномоченный, ни партизанские осведомители. И присоединятся они к нам завтра только, в двух верстах от Заларей – после того, как пересечение с Транссибом минуем и в тайгу углубимся.

– Не знаю, Бергуша… Не знаю, друг ты мой старый! А если мадам Ханжикова кому сболтнет про Ефима с крестником его? Или Варнак твой малахольный? Ты ведь их тоже не знаешь – как за незнакомых ручаться можно?

– Знать не знаю, конечно, но люди порядочные, разве не видно?

Медников в сомнении покрутил головой: аргументы Агасфера его не убедили. Помолчав, он осторожно поинтересовался:

– А дамочка эта, Ханжикова? Она что – на поезде к подруге своей в Тыреть съездить не может? Поезда в обе стороны нынче каждый день ходят, час-полтора – и там. А она с нами напросилась…

– Соскучилась без общества интеллигентных людей, – пожал плечами Берг, старательно следя за неподвижным поплавком.

– Бергуша, ты только мне арапа не заправляй, – с усмешкой попросил Медников. – На тебя мадам Ханжикова глаз положила – я что, слепой? Знаю я этих баб… Так глазами и стреляет, так и краснеет все время… И ты как кочет себя держишь.

– Не выдумывай, Евстратий! – чуть смутился Берг. – Интересная барышня, ничего не скажу. Разносторонняя. Сколько в деревне живет, а живость ума среди мужичья сохранила. Только мне-то что до этого? И ей до меня? Старик однорукий…

– Гляди, Бергуша! Только вот скажи мне: ежели ты к дамочке неровно дышишь – зачем с собой ее брать, под пули бандитские подставлять?

– Партизаны Замащикова и в деревнях себя вольготно чувствуют, – попробовал возразить Берг.

– Да ты подумай своей старой головенкой: коли у нас посторонние с собой, значит, придется перед ними комедию ломать, взрывы наши устраивать. Особисты ведь потом спрашивать со всех наших спутников обещались! Без шума в Тыреть рванем – подозрения вызовем. Шуметь станем, сейсмологические исследования свои проводить – Замащикова с его ордой бандитской приманим! Втихаря, может, и проскочили бы – а теперь нет, точно! В Иркутске говорили у него не меньше 30–40 штыков в банде! Ежели насядут, и с пулеметами не отобьемся.

– Нет у них никакого резона на нас наседать, – подумав, резюмировал Агасфер. – Замащиков недаром лишний раз с дальних заимок носа не кажет, остерегается власти против себя озлоблять. Так что давай лучше помолчим, с Россией наедине побудем…

Глава тридцать четвертая

У Шаман-камня

(Сибирь, старый Московский тракт, 1921 год)

Когда небольшая кавалькада отъехала от Заларей с полверсты, Берг остановил передний тарантас и ссадил с повозок полтора десятка ребятишек, увязавшихся за экспедицией. Провожатым роздали леденцы, несколько плиток шоколада и велели побыстрей возвращаться в деревню. Безухий, командуя первым тарантасом, по-разбойничьи свистнул, и отдохнувшие за время железнодорожного перегона из Иркутска лошади бодро налегли на постромки.

Берг и Мария Ханжикова, разместившиеся в арьергарде, долго глядели на босоногую ребячью стайку, азартно делящую редкие сладости.

– Мое поколение уйдет, а эти мальчишки и девчонки будут полноправными жителями нового века, – философски заметил Агасфер. – Интересно: они будут благословлять старшее поколение или проклинать его за оставленное «наследство»? Вот вы, Мария Родионовна, наверняка это узнаете…

– Вы торопитесь списать себя, Михаил Карлович, – покачала та головой. – И чересчур оптимистичны в моем отношении. Я ведь не юная барышня, сударь… Да и большое, как правило, видится только на расстоянии. И вообще: давайте не грустить о будущем! Поглядите на Феденьку: он радуется нашей поездке как ребенок!

Словно услыхав, что о нем говорят, Федор-Варнак спрыгнул с третьей телеги, дождался замыкающей и присоединился к Бергу и Ханжиковой.

– Вот таким образом, Михаил Карлович, – он раскинул руки и застенчиво улыбнулся. – Как вы понимаете, мы сейчас едем по старому Московскому тракту. Видите холмики? Это грустные памятники недавних лет, когда по этому тракту на восток шли бесконечные потоки беженцев. И здесь почти нет крестов – люди умирали от холода и голода, и их в лучшем случае предавали земле. А то и просто оставляли без погребения: зимой каждая щепка была на вес золота… А летом… Не до крестов было, гм… И я, господа, ежели интересно, сей тракт в свое время ногами измерил, когда в каторгу шел…

Спохватившись, Варнак снова застенчиво улыбнулся, взъерошил шапку буйных волос вокруг ранней круглой лысины на макушке.

Агасфер протянул ему карту:

– А где тут аномальные места, о которых вы упоминали, Федор?

Тот достал из-за уха карандаш:

– Так… Мы сейчас находимся примерно вот здесь, – кончик карандаша пополз по карте. – Через полторы-две версты Московский тракт пересечется с Транссибом – там нас должен поджидать Ефим. Вот сопка – оттуда будет хорошо виден Шаман-камень, но до него ехать версты четыре. Это чуть в стороне от тракта, но… Вы же хотели посетить это место, Михаил Карлович?

– Разумеется, Федор!

– А чуть подальше – то самое Чертово место, слияние Черной и Белой Тагны. Днем, собственно, ничего особенного – а вот по ночам у скалы на месте слияния двух рек – потрясающие звуковые эффекты! Я, собственно, два раза ночевал там в зимовье и должен признаться: в первый раз чуть не дал оттуда деру. Очень впечатляет! Вы намерены там останавливаться?

– Ну, раз уж попал сюда – грех мимо проезжать! Как вы полагаете, Мария Родионовна?

Ханжикова зябко повела плечами:

– Никогда не была любительницей ужасов. И сама туда ни за что бы не поехала! Но за компанию – извольте!

– Значит, ночуем там, а завтра с утра отправляемся дальше, – решил Берг. – Только бы этот Ефим нас не подвел. Не передумал бы ехать с нами: вы ведь, Федор, дорогу до Тырети почти не знаете, не так ли?

– Это так, господин Берг, – без обиды согласился Варнак. – Потому как весь кусок тракта между Заларями и Тыретью – сплошные объезды по тайге. А насчет Ефима не сомневайтесь! Раз обещал – придет!

Кавалькада ровно катилась по широкому тракту, неторопливо петляющему между невысоких холмов. Справа и слева к дороге подступали небольшие березовые колки, а на горизонте темной стеной вставала вековая тайга. За этой стеной в знойном мареве угадывались горные вершины отрогов Саянских гор.

Пневматические шины каравана и мощные рессоры «глотали» кочки и дорожные неровности. Мягкий ход телег навевал дремоту. Перебрасываясь со спутницей короткими замечаниями, Агасфер не отрывал глаз от бинокля – и все же не заметил то, что не укрылось от острых глаз молодого Линя, правившего первой телегой. Остановив ее, китаец подбежал к Бергу, показал рукой на темное пятнышко, мелькнувшее среди молодой березовой поросли в двух верстах от тракта.

– Хозяин, там кто-то есть!

Пробормотав что-то, Агасфер направил линзы бинокля на указанное место.

– Ты прав, Линь: кто-то наблюдает за нами из рощицы. Жаль, что у нас нет свободной лошади – можно было бы проверить, кто это… Может, Ефим решил пораньше к нам выйти?

– Он говорил, что будет ждать нас у чугунки, – покачал головой Федор.

– Хозяин, я могу поглядеть без лошади, – вызвался Линь. – Вы поезжайте дальше, а я спрячусь в кустах у дороги. Если за нами следят, я увижу, догоню вас и скажу точно…

– Не стоит, Линь, – поджал губы Берг. – Если за нами наблюдают партизаны, то у них наверняка есть лошади. Они могут ускакать, а могут и попытаться захватить тебя. А от всадников ты не убежишь. Надо ехать дальше – пусть следят!

Кавалькада тронулась, но теперь Агасфер не сводил глаз с подозрительного пятнышка в роще, пока оно не потерялось за очередным поворотом.

Через полчаса экспедиция пересекла железнодорожную колею Транссиба. С придорожного камня навстречу неторопливо поднялись двое мужчин и направились к путникам. Узнав в одном из них ночного гостя, Агасфер, поставил маузер на предохранитель и велел остановиться.

Вслед за Ефимом к тарантасам, чуть прихрамывая, подошел молодой мужчина, заросший неровной рыжеватой бородой.

– Здравствуйте, люди добрые, – снял шапку Ефим. – Принимайте пополнение! Это мой племяш, Вадим.

– И вам здравствовать, – склонил голову Берг. – Устраивайтесь на третьей телеге, господа! Где-то через час я планировал сделать небольшую остановку, там и познакомимся поближе.

Как ни хотелось Бергу побольше узнать о двух новых членах экспедиции, расспросы с налета он счел малопродуктивными и заранее уговорился с друзьями: все разговоры с Ефимом и его угрюмым спутником ведет только он.

Сделав привал, расположившись у подножия невысокого холма. Шанхайцы выложили на общий стол нехитрую снедь – консервы и остатки окорока. Варнак, смущаясь, высыпал из тощего дорожного мешка полтора десятка вареных яиц и брусок сала. Настоящий сюрприз оказался в корзине Марии Родионовны – целый жареный гусь: по ее словам, это был презент от купца Крусанова.

А вот охотник Ефим и его «племяш», как их ни уговаривали, к общему застолью не присоединились и сели полдничать в сторонке. Старик объяснил свое решение просто: он, мол, пока своих обязательств по снабжению экспедиции провиантом не выполнил, и посему на общие припасы не претендует.

Но от сигары, предложенный Бергом, отказаться старик не смог. Он долго нюхал и крутил в пальцах ароматный цилиндрик «манилы», наконец, закурил и от души затянулся – несмотря на деликатное предупреждение Агасфера о том, что сигары курят не так, как папиросы или самокрутки.

Откашлявшись и вытерев слезы от крепкой «манилы», старый охотник осторожно погасил сигару и спрятал окурок в шапку, так и не поняв своим крестьянским умом: ежели табак невозможно курить взатяг – для чего вообще переводить добро?

Не понравились Ефиму и ближайшие планы экспедиции – отклонение с маршрута к Шаман-камню и ночевка в урочище у Чертова места.

– На что оно вам? – угрюмо поинтересовался он.

– Мы научная экспедиция, Ефим, – начал втолковывать Агасфер. – А Шаман-камень и Чертово место – просто интересно…

– Ничего там интересного нету, – отрезал старик. – Плохое место! Кабы знал, что туда собираетесь – подумал бы трижды, идти с вами али нет.

– Ты же православный, – убеждал Берг. – Стало быть, не должен бояться бурятских сказок о злых духах! Всякая чертовщина – это сказки, выдумки людские. Всему на свете есть научное объяснение.

– И православным диавол козни строит, – не соглашался Ефим. – Люди недаром тех мест избегают. И потом: у Шаман-камня не только дух бурятского шамана шныряет. От духа крестом оборониться можно, а вот как ты от Костьки Замащикова оборонишься, ежели он со своей ордой на тебя там насядет?

– Ага! Значит, люди Шаман-камня боятся, а Замащиков плюет на суеверия?

– Не знаю, на что он плюет. А вот твоя «кспедиция», господин хороший, его наверняка приманит.

– Почему ты так думаешь, Ефим? Мы твоему Замащикову не враги. И сокровищ у нас с собой нету – для чего ему на экспедицию нападать?

Старик долго молчал, шмыгал носом, рассматривал свои корявые пальцы.

– Мало ли? – наконец нехотя буркнул он. – Вот хотя бы телеги твои чудные, господин хороший. Я седьмой десяток небо копчу, а такого чуда сроду не видал! Никакой крестьянин от таких не отказался бы. Легкие, проходимые, на «дутиках»! И Костьке они наверняка глянутся…

– Нам транспорт и самим нужен, Ефим. Мы хоть люди и мирные, а за себя постоять можем. И партизаны наверняка знают, что у нас и оружие имеется. Если не дураки, то поостерегутся нападать. Вот разве что из-за дополнительной приманки Замащиков на рожон полезет, – закинул удочку Агасфер.

– Это что за приманка такая? – попался Ефим.

– Это ты со своим «племяшом», мил человек, – вздохнул Агасфер. – Ты вот молчишь, а я ведь знаю, что он за вас награду в Заларях объявил. Лошадей крестьянам пообещал, если тебя ему выдадут. Что, не знал?

– Не глухой, слыхал…

– А вот я голову сломал, Ефим, – признался Агасфер. – Не могу догадаться, отчего он охоту на вас объявил? Где ты с Вадимом ему дорогу перешел? И почему ты вчера к нам в лагерь с оружием пришел, о чем поспрашивать меня хотел – ты ведь так и не сказал!

– Вот пристал! – рассердился Ефим. – Не лезь ты в мои дела с Замащиковым, господин хороший! Сам как-нибудь разберусь. А коли полагаешь, что из-за меня с Вадимом неприятности поиметь можешь – зачем звал? Мы и сейчас уйти можем…

Берг прикусил губу и прищурился на охотника.

– Вот что, Ефим. В одном ты прав: что у тебя с Замащиковым – не мое дело. Но твой ночной визит с винтовкой – извини, мое! Ты не кого-нибудь, а меня под прицелом держал. И я хочу, имею право знать: зачем приходил?

Ефим неожиданно рассмеялся, ощерив неровный ряд крепких желтоватых зубов.

– Язва ты… Твоя взяла, господин иностранец. Насчет Тырети хотел попытать: зачем она тебе сдалась?

– А что тебе Тыреть? Не на твою же заимку я идти планировал! Маршрут тебе мой не понравился? Почему?

– Язва ты! – повторил Ефим. – Просто интересно было, и все! Ты ж Шаман-камнем интересуешься? Вот и мне интересно было…

– Ну, раз так, – Берг решил ослабить давление. – Нас не сама станция Тыреть интересует, а дорога туда. Мы – ученые, от советской власти дозволение получили на свои исследования, по дороге взрывы производить будем, для исследования земли. Ясно?

Чтобы не тратить время на новую остановку, Агасфер решил тут же, на месте отдыха, провести первые «сейсмологические испытания». Пробурили три неглубоких скважины, оставили у них Линя и Безухого с гранатами. Отъехав с полверсты, Берг установил и запустил сейсмографы и дал сигнал китайцам. Ханжикова, Варнак и Ефим с «племяшом» глядели на «священнодействия» экспедиции столь серьезно и уважительно, что Берг почувствовал что-то вроде угрызений совести за свою мистификацию.

Тронулись дальше, и вскоре, следуя указаниям Федора, свернули с тракта на малоезженую, еле видную колею к Шаман-камню. По мере приближения к величественной белой скале, основание которой скрывали могучие кедры и густой кустарник, становилось прохладнее: караван теперь ехал в тени одинокого горного образования, вдоль каменистого ложа говорливой речки. Сбежав по пологому берегу к реке, Андрей зачерпнул рукой воду, попробовал и изумленно покачал головой: она оказалась необычайно холодной. Варнак поспешил дать объяснение: Черную Тагну подпитывают многочисленные родники, выходящие на поверхность вдоль ее ложа.

Кавалькада остановилась неподалеку от подножия одинокой скалы. Путники, задрав головы, почтительно созерцали огромный каменный грязно-белый массив, вздымающийся на высоту не менее сотни саженей[31]. Густой лесной массив скрывал подножье скалы примерно на четверть, еще 10–15 саженей неровной поверхности были облеплены редкими кустиками, отчаянно цеплявшимися за расщелины.

Линь указал Бергу на выступ скалы чуть выше вершин кедров:

– Хозяин, я хочу забраться туда и осмотреться.

Берг тут же припомнил наблюдателя, следившего за экспедицией, и кивнул головой.

– Только будь осторожен, Линь!

Ефим покачал головой:

– И не жалко тебе парнишку, господин хороший? Хоть и китаёза, а все ж человеческая душа! Он ведь в самое шаманское гнездо собрался лезть! Оттуда, со скалы, шаман заклятья свои творил…

Берг перевел вопросительный взгляд на Федора. Тот пожал плечами:

– Я залезал на площадку перед выемкой в скале. Ничего там особенного нету: следы от старых кострищ, кости какие-то… Забраться наверх можно, но трудно. А уж спускаться и того сложнее. Впрочем, если парень молодой… Только пусть не сидит наверху слишком долго, – предупредил Варнак. – Подъем до «гнезда» займет около часу, на спуск кладите все полтора! А темнеет сейчас очень быстро…

– Понял, Линь? Но зря не рискуй, – решил Берг. – Возьми ракетницу, если что – подашь сигнал… Федор, а вы говорили, что тут есть какие-то избушки? Боюсь, что в повозке ночью Мария Родионовна может замерзнуть.

– Так вот же зимовья, – Варнак указал на два бревенчатых сруба, почти незаметные в тени огромной скалы, на фоне темных стволов.

– Выбирайте любое, сударыня! – галантно предложил Ханжиковой Агасфер. – А все остальные будут ночевать во второй избушке.

– Ну уж нет! – передернула та плечами. – Одна в таком жутком месте? Ни за что!

Порешили на том, что ради единственной дамы мужчины в избушке потеснятся и повесят занавес.

Распределили обязанности по подготовке ночлега. Андрей, Ханжикова и Варнак вызвались навести порядок в избушках, в которых давно никто не бывал, Ефим захватил винтовку и ушел, кликнув «племяша»:

– Как хотите, господин хороший, а я диаволу на радость тут ночевать не стану! Во-н в том колке березовом с Вадимом попозжа устроимся на ночь.

Берг только пожал плечами. Он вместе с Медниковым решил устроить внеочередной смотр и смазку оружия экспедиции. А пока с беспокойством следил за карабкающимся по скале Линем. Как и предсказывал Федор, он довольно быстро добрался до шаманского «гнезда», помахал оттуда рукой и сразу начал спуск. Вернувшись, доложил:

– Камень мягкий, много дырок. В трудных местах ступеньки вырублены и железные кольца вбиты – чтобы держаться.

– А что видно сверху? – многозначительно поинтересовался Берг.

Линь понял, что Агасфер имеет в виду слежку, примеченную еще днем. И отрицательно покачал головой.

Безухий отправился в ближние заросли за хворостом для печек и костра.

* * *

За растянувшимся ужином главной темой разговоров, разумеется, стала всякого рода мистика. Ефим и его спутник по-прежнему сидели в сторонке от костра и в беседе участия не принимали. Отказался старый охотник и от предложенной Бергом жестянки с мазью от таежного гнуса.

Когда сумерки сменились кромешной тьмой, которую едва пробивали яркие звезды на безоблачном небе, паузы в разговорах стали длиннее. Собравшиеся у костра то и дело вглядывались в темноту, прислушивались – хотя Федор еще засветло предупредил, что таинственный плач и стоны у Шаман-камня начинают звучать только после полуночи. Но пока было слышно только хлопотливое журчание бегущей воды.

Ближе к полуночи по каменистому руслу реки от Шаман-камня поползли языки тумана. Они росли, клубились и вскоре затянули сырой мутной пеленой все ущелье.

Старый Ефим перекрестился:

– Шаман проснулся. То дых его смрадный из берлоги евонной несет…

Держа в одной руке часы, Федор затряс головой:

– Никакого смрада, как можете убедиться. Шаман-камень покрыт трещинами, имеет много полостей. За день камень нагревается на солнце, к ночи остывает. Теплый воздух смешивается с холодным у подножья – вот вам и туман-с!

Ефим только сплюнул.

– Скоро поднимется ночной бриз, – продолжал Федор. – И тогда мы услышим нечто… Давайте немного помолчим, господа!

Наступившую тишину подчеркивало лишь потрескивание угольков в костре да далекое уханье филина. Вдруг внезапно коротко заржала лошадь, и почти все от неожиданности вздрогнули, с опаской глядя на обступившие поляну темные громады деревьев. По их вершинам пронесся порыв ветра.

– Смотрите, смотрите! Туман над речкой исчез, – протянул руку Медников.

– Слышите? – Безухий Ху поднялся на ноги. – Там кто-то есть, Берг!

И тут ветер донес до путников легкий шепот, шедший из зарослей у подножья Шаман-камня. Шепот становился все громче и превратился в протяжный стон. Ханжикова спрятала лицо на плече у Берга и заткнула пальцами уши.

Стон внезапно сменился многоголосым рыданием, а минутой позже его сменил жуткий вой. По верхушкам кедров снова пронесся порыв ветра.

Ефим, беспрерывно крестясь, вскочил, подхватил винтовку и потянул «племянника» от костра:

– Вадька, бежим! Нечистый рядом!

Медников Федор тоже крестились. Даже Безухого била крупная дрожь. Масао, вскочив и чуть пригнувшись, глядел по сторонам. Линь и Андрей перебрались поближе к Бергу.

– Буряты утверждают, что это плачут дети и женщины племени, в котором погибли их мужья и отцы, – опомнившись, чуть дрожащим тенорком заговорил Федор. – По преданию, они в походе попали под горный обвал, и их накрыло землей и камнями…

Закончить Варнак не успел – ущелье вдруг снова наполнилось призрачными стонами и плачем, заглушившими его голос. Люди у костра – за исключением Берга – озирались по сторонам, пытаясь определить источник звуков. Казалось, что они плывут отовсюду.

Агасфер тоже поднялся на ноги, раскурил свою «манилу», и успокаивающе поднял руки:

– Спокойнее, господа! Никакая это не чертовщина! Линь, когда ты лез на скалу – не заметил ли в камне глубоких трещин, промоин или пазух?

Тот кивнул.

– Господа, успокойтесь! – снова попросил Берг. – Я ожидал чего-то подобного. Правда, акустика здесь гораздо сильнее, чем я предполагал, но в целом звуки предсказуемы. Никакая это не дьявольщина. Камень скалы здесь очень мягкий, а сам горный массив достаточно древний. Наш юный друг только что подтвердил мне, что в скале есть трещины и промоины. Думаю, что многие и них достаточно глубокие или даже сквозные. С наступлением ночи воздух начинает остывать, но происходит это неравномерно. Холодный воздух «стекает» по скале вниз, смешивается с теплыми потоками из расщелин и горных складок и возникают эти звуки. Это природное явление, господа!

– Ху, ты уже успокоился? Держу пари, что ты уже слышал эти звуки в Китае! Расскажи-ка нам – почему тебя не слишком тонула эта какофония?

– Ты прав, Берг, я уже сталкивался с подобными звуками, – кивнул тот. – Когда-то я жил в китайских больших городах. Когда зажиточный китаец заказывает каменщикам новый дома, он старается с ними не ссориться. А если начинает экономить на оплате, то может получить подобную гадость. Мастера-строители замуровывают в наружной стене дома пустую бутылку или часть глиняного кувшина – и скупой хозяин получает вместе с новым домом собственное привидение, которое воет по ночам или в непогоду. Причем найти такой сюрприз очень трудно – иногда для этого требуется разобрать полдома…

– М-да, конфузия! – пробормотал Медников, продолжая прислушиваться к вою и стонам. – А чудится, что кричат живые люди… Или упокойники – нечистый их разберет!

Берг оглянулся и обратил внимание, что Ефим и племянник исчезли. Он глянул на часы, повернулся к Федору:

– Думаю, звуки продолжаются не более получаса? – поинтересовался он.

– Да, примерно минут тридцать-сорок, – подтвердил Федор.

– Вот и чудесно. Сейчас мы назначим дежурных на ночь и попробуем подремать до утра. Пока готовимся к ночлегу – Шаман-камень затихнет! Ну же, Мария Родионовна! Вы уже успокоились?

Ночь прошла без происшествий – за исключением того, что путешественники почти до самого рассвета так и не смогли уснуть. Утром Агасфер, встав раньше прочих, вышел из зимовья и вскоре заметил Ефима и его «племяша» – те возвращались с места своей ночевки.

– Как спалось? – насмешливо поинтересовался Агасфер. – Далеко ли пришлось убежать, чтобы не слышать, как нас тут гонял дух шамана?

Ефим, пряча глаза, ничего не ответил.

– Ладно, старик! Проехали… Насколько я понимаю, равнинная часть нашего путешествия скоро кончится, и мы углубимся в тайгу. Вот карта – покажи-ка мне, Ефим, самые опасные места нашего пути, удобные для нападения Замащикова. Если он, конечно, решит напасть…

* * *

Объезд первого разрушенного моста отнял у экспедиции много сил и времени. Просека в тайге для объезда была проделана явно наспех, движению повозок мешали высокие пни кое-как срубленных деревьев. Сваленные стволы лежали тут же, по обочинам лесной дороги, а их засохшие ветви и сучья порой занимали добрую половину дорожного просвета. Ни о каком легком преодолении таких участков не могло быть и речи.

Тарантасы были покинуты: удержаться на повозках, то и дело наезжающих на пни и колдобины, не было никакой возможности. Ефим, Андрей и Масао, вооружившись крепкими жердями, шли впереди, убирая с дороги обоза мешающие сучья и отодвигая поваленные стволы. Жердями первопроходцы прощупывали землю под ногами, опасаясь заполненных водой коварных бочагов – лошади могли там поломать ноги. Линь, Безухий, «племяш» Ефима и Медников вели под уздцы лошадей. Берг расчехлил пулемет и придвинул на край телеги, возле которой шел, ящик с гранатами. Поглядывая по сторонам и прислушиваясь, он мрачно размышлял о том, что, решись бандиты Замащикова на нападение, они весьма быстро подавили бы сопротивление. Ханжикова шла по другую сторону повозки, держась за нее.

Берг то и дело незаметно поглядывал на нее, чувствуя легкие угрызения совести от того, что уделял этой женщине мало внимания. Полтора года назад Ханжикова приняла самое живое участие в спасении той, кто когда-то был для Берга дороже всех на свете. Она пыталась спасти Настеньку без всякой корысти и расчета на благодарность… Не сумев спасти жизнь человека, достойно похоронила, сделав все, чтобы она осталась в людской памяти.

Сколько же ей нынче лет? Красный командир Михаил Ханжиков никогда не называл возраст сестры – только мельком упоминал, что она в семье была старшей из детей. На мгновение прикрыв глаза, Берг восстановил в памяти недавнее чаепитие со знаменитыми булочками. Керосиновая лампа стояла на середине стола, и чаще всего в ее свете оказывались руки Марии Родионовны – изящные запястья, тонкие пальцы. Но изящество и тонкость – это было все, что осталось от прежней институтки. Жизнь в деревне неминуемо наложила на эти руки отнюдь не дворянскую припухлость суставов, сетку тонких морщин. Чуть заметные морщины залегли и на лице Ханжиковой – в основном возле глаз…

Агасфер принялся прикидывать: рассказывая о визите в Иркутский Девичий институт наследника престола, Мария Родионовна упомянула о том, что сама танцевать с Великим князем чести не удостоилась – как и прочие воспитанницы младших классов. Цесаревич посетил Иркутск летом 1891 года – стало быть, ей в ту пору было не более 12 лет. А коли так – сейчас Ханжиковой было чуть за сорок, плюс-минус год-два.

Берг грустно улыбнулся: когда она родилась, у него еще было две руки, и он в составе саперного полка возвращался в Петербург после победной Восточной кампании[32]. И Настеньку он еще не встретил.

Вздохнув, Берг снова поразился тому, насколько все же неисповедимы пути-дороги судьбы! Подумать только: найти на затерянной в Сибири станции могилу дорогого человека… Приедь он в Тыреть, минуя Залари, его встреча с Ханжиковой не состоялась бы. Не состоялась бы эта встреча и в том случае, не познакомься он неделями раньше с красным командиром Михаилом, и не прими поручения передать сестре гостинец. Окажись Мария Родионовна малоразговорчивой и необщительной особой – он мог и вовсе не узнать о Настеньке…

Повернувшись к Марии Родионовне, Берг ободряюще кивнул ей и едва удержался от улыбки, заметив, что она старательно держится рядом с повозкой так, чтобы ему не был виден ее «таежный наряд». Чуть раньше Агасферу и Федору стоило немало трудов убедить Ханжикову, что приличная ее положению зрелой женщины длинная юбка – далеко не лучший вариант дорожной одежды для прогулок по лесам.

– Помилуйте, Михаил Карлович, да как же я буду выглядеть в этой экипировке? – ужасалась она, разглядывая предложенные ей запасные брюки Андрея. – И к тому же они мне явно велики! Вы же первый будете смеяться!

– Клянусь – не буду! – уверял Берг.

Последним весомым аргументом в пользу брюк для Ханжиковой оказался гнус, налетевший на путников сразу после того, как кавалькада въехала в густую тайгу. Агасфер заранее роздал спутникам москитные сетки и плотные перчатки, однако мерзкие насекомые жгли и сквозь одежду. Ханжикова, до последнего сопротивлявшаяся предложению сменить юбку на плотные штаны и сапоги, очень скоро стала задумчивой и, отстав, все же переоделась.

Разумеется, самолюбию Берга льстило то, что новая знакомая напросилась в трудное совместное путешествие. И не давняя подруга в Тырети, не вынужденное прозябание в деревенской глуши было тому причиной. Для свидания с приятельницей более подходил железнодорожный транспорт, а станция Тыреть никак не могла претендовать на роль губернского центра. Мария Родионовна явно проявляла к нему женский интерес – но Берг отнюдь не обольщался на свой счет. Шестьдесят с хвостиком прожитых лет, инвалидность – помилуйте, да какая молодая, интересная и образованная женщина польстится на этакую развалину? Просто засиделась дамочка в таежной глуши и не хочет упускать возможность пообщаться с умным и интересным собеседником, поговорить по-французски и по-немецки, вспомнить прежние уютные и привычные времена…

И наверняка про себя обижается, что свалившийся «с неба» кавалер не уделяет даме достаточно внимания, вздохнул Берг. Хотя их бросок через тайгу в Тыреть – отнюдь не романтическая прогулка. Должна понимать, что на нем лежит большая ответственность за людей, доверивших лидеру свои жизни.

Прикинув невысокую скорость экспедиции, Берг понял, что они преодолевают не более чем версту в час – в самом лучшем случае. Бесконечные остановки для расчистки дороги раздражали, но с этим приходилось мириться.

Через три часа после начала таежного этапа Берг догнал Ефима, чтобы узнать – скоро ли путники снова выйдут на тракт?

– С полверсты до брода осталось. На тот берег ручья выйдем – там полегче будет: редколесье начнется, – буркнул из-под накомарника старик. – А там пара верст до старого пожарища. Для ночевки более удобного места ближе нету. К тому же и дождь к вечеру, Бог даст, пойдет. Если с ветерком – так и гнуса разгонит…

– Дождь? Откуда знаешь про дождь? – не поверил Агасфер.

– Кости ломит, господин хороший. Да и небо в просветах мутноватое – к дождю это!

– Значит, полверсты до брода и там еще две, – подытожил Берг. – Точно знаешь?

– Так что я, господин хороший, в энтих краях больше сорока лет охочусь. И каждое белкино дупло в здешней тайге знаю…

Только миновали брод, как в подтверждение словам Ефима, начался дождь. И хотя погода осталась безветренной, гнуса стало действительно поменьше. Полегче стало и идти: густая тайга кончилась, и пней на дороге попадалось ощутимо меньше. Предвкушая близкий отдых, путники ускорили шаги.

Лагерь разбили на южной стороне пологого холма, у самой границы давнего лесного пожара. Путники были настолько вымотаны трудным переходом через тайгу, что, наскоро поужинав, тут же разбрелись по палаткам. Берг принял решение дежурить по двое, и вместе с Медниковым остался у костра, завалив его грудой непросохшего валежника – для дыма. Ефим вызвался принять участие в дежурстве, однако Берг отрицательно покачал головой: только третьим! Извини, мол, брат: ты у нас человек новый.

Ефиму была предложена «собачья» вахта в компании Безухого Ху и Масао – с двух часов пополуночи до рассвета. Старик поджал губы, но промолчал и лишь кивнул головой.

Сдав вахту Безухому и Линю, в два часа ночи Агасфер добрался до своей палатки, растянулся рядом с сыном и тут же провалился в сон.

Проснулся он от хлесткого выстрела, и тут же выкатился наружу с маузером в руке, навел его на охотника, держащего в руках винтовку. Однако рядом с Ефимом спокойно стоял Безухий, и Берг, переведя дыхание, опустил пистолет.

– В чем дело, друзья?

– Старик увидел косулю и загорелся ее подстрелить, – ухмыльнулся Безухий. – Я хотел его отговорить: расстояние слишком велико, даже для его оптического прицела. Но он был уверен…

Берг обшарил биноклем противоположный край большой поляны.

– Где ж косуля? – поинтересовался он.

Ефим сплюнул:

– Чудак ты, господин хороший… Даже если б я промазал – животина второго выстрела ждать бы не стала. Завалил я ее – в траве, должно. Пойду принесу…

Выстрел Ефима разбудил всех. Из палаток выглядывали настороженные лица. Убедившись, что опасности нет, лица снова исчезли за пологами палаток.

Ефим вернулся через полчаса, неся на плечах подстреленную добычу. Его встретил хор поздравлений с удачным выстрелом. Охотник принимал поздравления с видимой обидой, но в его голосе проскальзывали горделивые нотки. Взяв на себя обязанности охотника и снабженца экспедиции, он не ударил в грязь лицом и сумел подстрелить косулю, выскочившую из густой поросли почти за полверсты. Подвесив тушку на еловый сук, Ефим мастерски быстро освежевал добычу, завернул ее в чистую тряпицу и поднес к костру.

За завтраком Медников озвучил вопрос, который «висел на языке» у всех путников: далеко ли до Тырети?

– Теперь уже близко, – оскалился Ефим. – Пал минуем, и аккурат на Московский тракт выйдем. До следующего порушенного моста верст шесть будет, от него брод совсем близко…

– Снова по тайге идти надо будет? – с безразличным видом поинтересовалась Ханжикова.

– С полверсты, не более, – успокоил охотник. – Дай-кось карту, мил человек! Глядите: вот тракт. Тайга тут не нарисована, но она врезается в тракт словно языком, вот здесь. А мы чичас вот здеся – видите речку? Уразумели, господа хорошие?

Скоро тайга и вправду словно расступилась, сменилась веселыми березовыми и осиновыми рощицами. Позабыв про свой «неподобающий» наряд, Ханжикова шла рядом с Бергом, расспрашивая его про Японию.

– Значит, вы так и не встретились со своим японским другом, господин Берг? С посланником Эномото? А вы пытались его найти?

Упомянув о том, что какое-то время жил в Японии, Берг в дальнейших разговорах с Марией Родионовной старательно обходил причины, по которым он там оказался. А Ханжикова, задав один раз вопрос на эту тему и получив весьма уклончивый ответ, сделала для себя выводы.

– Если честно, то нет, – признался Агасфер. – Во-первых, прошло так много лет. Во-вторых, я попал в эту страну незадолго до начала войны, когда японское общество было отравлено подозрительностью к иностранцам и шпиономанией. Эномото после своего возвращения из России и Китая занимал в стране высокие посты, и мои поиски могли сослужить другу плохую службу. Я очень не хотел стать для него причиной неприятностей по службе, и вот…

– Значит, мадам Соколова, не случись с ней ужасного несчастья и доберись она полтора года назад до Японии, не нашла бы там ни его, и вас, – кивнула Ханжикова.

– Скорее всего, да, – вздохнул Агасфер. – Тем более что Эномото скончался в 1909 году, в своем доме. Об этом писали японские правительственные газеты. Я послал его семье из Шанхая венок – анонимно, конечно.

– Очень грустная история, Михаил Карлович. Простите меня, если я бережу ваши старые раны – но поступок мадам Соколовой, рвавшейся к своему Мишелю через снега, кровь, боль и ужасы войны, не может не восхищать. Она не очень откровенничала со мной, когда была в сознании, но… Не могла же я заткнуть уши, когда она бредила вами…

– Не извиняйтесь, Мария Родиновна, – успокоил собеседницу Берг. – Время лечит даже самые болезненные раны. Конечно, я был шокирован известием о том, что в Заларях похоронена моя первая невеста. Но… Поймите меня правильно: после Настеньки у меня была другая. Жена и мать моего единственного сына. Вторая Настя заслонила первую…

Некоторое время Берг и Ханжикова шли молча, изредка бросая друг на друга короткие испытующие взгляды. Наконец, Берг легко тронул спутницу за руку:

– Вы деликатны, Мария Родионовна. И не спрашиваете меня – почему я так и не сделал попытки найти свою первую любовь. Не так ли?

– Вы страшный человек, Михаил Карлович, – слабо улыбнулась она. – Мне иногда кажется, что вы читаете самые потаенные мысли. Вашим близким наверняка трудно рядом с вами… Но вы правы: от мадам Соколовой я знаю, что после смерти ее мужа она жила с отцом и тремя сыновьями в Крыму. И однажды узнала, что вы издали наблюдаете за ней. Она узнала об этом поздно, вы уже уехали к поезду. Она попыталась догнать вас. Догнала – и не смогла удержать, вы уехали… Почему, Михаил Карлович? Ведь все могло кончиться как в доброй сказке! Вы просто струсили?

Берг от неожиданного вопроса даже слегка споткнулся, изумленно поглядел на спутницу.

– Значит, со стороны мой поступок выглядит именно так? – помолчав, спросил он.

– Не знаю. Я спросила у вас, чтобы не строить предположений на сей счет… Мне кажется, что если мужчина бросает женщину, то это признак того, что он боится чересчур привязаться к ней. В общем, если не хотите, можете не отвечать, Михаил Карлович.

– Отчего ж? Отвечу… Видите ли, Мария Родионовна, в те давние времена у меня было весьма опасное ремесло. Оно было опасным не только для нашей команды, но и делало уязвимыми близких нам людей. В нашу команду брали только холостых сотрудников. Собственно, иметь семью не возбранялось, но… Были случаи, когда враги использовали родню и близких как инструмент давления…Простите, я не вправе говорить об этом подробно даже сейчас… В общем, как-то вот так!

Помолчав, Берг добавил:

– А может, вы правы – может, струсил… Но теперь о своем решении не жалею, – Агасфер кивнул на Андрея. – Пойди все по-другому – у меня бы не было такого сына…

Глава тридцать пятая

Под «Марсовой звездой»

(Урга – Чита, 1921 год)

Обоз из Урги двигался медленно, сдерживая обычно стремительное передвижение частей конно-стрелковой дивизии. Приказ Блюхера, данный им комдиву Дягуру, был выполнен пока только наполовину: казна Унгерна захвачена. Предстояло самое трудное – доставить 44 повозки в Читу, сохранив главную цель операции в тайне.

Дягур знал, что дивизия «дикого» барона как боевая единица практически разбита, остатки ее рассеяны севернее Селенги, а сам Унгерн пленен и отправлен в Новониколаевск. Опасность для обоза представляли рассеянные в междуречье между Селенгой и Джидой остатки Азиатской дивизии. Тяжело груженный обоз лишал дивизию маневренности: половиной тягловой силы были неторопливые верблюды. Как их ни погоняй – только ревут, харкают комками липкой слюны и неторопливо переставляют голенастые ноги.

Ежедневно несколько групп конных разведчиков Дягура после очередной ночевки устремлялись вперед по маршруту следования. При обнаружении остаточной банды комдив немедленно посылал эскадрон конников для уничтожения врага, но унгеровцы бой обычно не принимали и уносились прочь.

Караван двигался от Урги на северо-восток, и больше всего Дягура беспокоила предстоящая переправа через реки – Джиду, Чикой и Хилок. Джида была самым серьезным препятствием: проводники-буряты утверждали, что ширина реки обычно составляет 100–120 саженей, однако после дождей реки, как известно, разливаются. И хотя предусмотрительный комдив еще в Угре отдал приказ запастись досками и бревнами для плотов, а бойцам было велено подбирать и сдавать в хозвзвод каждую найденную в дороге лесину, предстоящая переправа волновала его.

И, как показали дальнейшие события, волновался Дягур не напрасно.

Подошли к Джиде. Несколько добровольцев разделись, взяли в повод коней и завели их в реку. Держась одной рукой за лошадиные гривы, а второй подгребая, бойцы благополучно переправились. Пришла очередь переброски особо ценного груза.

Первые три сколоченных плота показались поместительными и с виду достаточно прочными, что Дягур решил было переправлять ценный груз, не выпрягая верблюдов, – было приказано лишь снять с повозок колеса. На каждом плоту разместилось до десятка бойцов: одни держали в поводу верблюдов, а остальные вооружились шестами и наспех выструганными веслами.

Сначала все шло хорошо. Но когда течение подхватило плоты и те закрутились в воде, верблюды забились в постромках, и, словно по команде, спрыгнули в воду и легли набок[33] с намерением плыть самостоятельно. Однако повозки с закрепленными ящиками тут же утянули животных на дно.

Произошло это недалеко от берега, и красноармейцы по приказу командиров принялись нырять, чтобы попытаться спасти груз. Но Джида оказалась глубокой и быстрой, и эти попытки успехом не увенчались. Вместе с первой партией груза и верблюдами были потеряны и плоты: их унесло течением.

Раздосадованный потерей, комдив приказал сколачивать новые плоты меньшего размера. Повозки были разгружены, а груз с каждой разделен на несколько плотов. Прикинув остатки пригодного для плотов леса, Дягур понял, что переправа сильно затянется. И что придется ждать, пока разгруженные на другом берегу плоты будут доставлены обратно. К тому же течение проклятой Джиды сносило плоты на версту-полторы, и, чтобы вернуть порожняк, бойцам приходилось, как бурлакам, тащить их по воде против течения. Причем тащить «с запасом» – на версту выше по течению, чтобы попасть к месту переправы уже на этом берегу.

Бойцы-обозники, перебравшиеся на другой берег с лошадьми, догадались волочить плоты против течения конной тягой.

Нервно поглядывая на солнце над головой и без конца пересчитывая оставшиеся повозки с ценным грузом, Дягур понял, что переправить всё до заката нереально. Хорошо, если удастся управиться за пару дней!

Командир 2-го стрелкового батальона Додонов предложил Дягуру переправлять груз в самих арбах, имевших форму больших ящиков. Как выяснилось, повозки хорошо держались на воде – надо было только снять огромные колеса, обитые тяжелыми железными полосами, и увеличить плавучесть парой бревен или десятком досок. Для охраны секретного груза на том берегу Дягур распорядился одновременно переправить через коварную Джиду одну из двух пулеметных рот.

Дело пошло вроде быстрее. Не обошлось, правда, и без досадных ЧП. Две повозки, хоть и наполовину разгруженные, на середине реки отчего-то развалились, и ящики с золотом пошло на дно.

На закате комдив приказал прекратить переправу. На левом берегу осталась примерно четверть стратегического груза, пулеметная рота, штаб и санитарно-комендантское подразделение. С нарочным на противоположный берег был передан приказ: ужин, короткий отдых – не более трех часов, а затем починка поврежденных плавсредств. С рассветом – обратная переправа плотов и порожних повозок.

Едва рассвело, переправа возобновилась. Однако усталость бойцов и спешка привели к новым потерям драгоценного груза: один из плотов, по-видимому, потерял прочность при вчерашней переправе, бревна и доски в воде разъехались, и ящики с золотом опять пошли на дно Джиды. В тот день утонуло и шестеро бойцов, не умевших плавать…

Тем не менее к вечеру следующего дня переправа была закончена. Настало время подсчитывать потери, освобождать для груза несколько телег комендантского батальона. Дягур дал красноармейцам команду на отдых до утра, мрачно размышляя о переправах через две оставшиеся на пути реки. Правда, Чикой и Хилок не были такими широкими и полноводными, как Джида. К тому же проводники в один голос уверяли, что, сделав небольшой крюк в сторону, можно найти на этих реках перекаты, вполне преодолимые для неразгруженного каравана.

Подсчет оставшегося груза показал плачевные итоги. Из 44 подвод и верблюжьих повозок, с которыми красноармейцы покинули храм Хара-Байян, в наличии осталось чуть больше трех десятков. А из 164 ящиков реквизированного золота больше четырех десятков остались на дне Джиды.

Не прибавил радости комдиву и командир взвода Госполитохраны, особист Плотников. Явившись к Дягуру, он потребовал разговора наедине и заявил, что вел свой подсчет переправляемых через Джиду ящиков. И что его подсчет не сходится с реальными потерями.

Погруженный в тяжкие раздумья, комдив не сразу «въехал» в многозначительный намек Плотникова. И, встряхнув головой, попросил повторить сказанное.

– Ящиков, говорю, не 43 утонуло! Я лично подсчет на том берегу вел, Александр! Сорок один утоп, готов поклясться! – засуетившись, Плотников достал из верхнего кармана гимнастерки клочок бумаги с какими-то пометками, крестиками и вопросительными знаками – частично зачеркнутыми. Подвинув бумажку к локтю комдива, он начал тыкать в нее карандашом. – Вот сам гляди, Александр…

– Погоди-ка, Плотников, – Дягур отодвинул бумажку и впер в особиста тяжелый взгляд покрасневших от бессонницы глаз. – Ты что, хочешь сказать, что мои бойцы украли два ящика?

– И очень даже просто! – продолжал стоять на своем чекист. – Я же сам ящики при погрузке пересчитывал! И здесь, и на том берегу. Счел оставшиеся – не идет итог, комдив! Двух ящиков не хватает! Дважды пересчитывал! Вот, погляди мои записи…

– Плотников, я хорошо помню, как ты с этой бумажкой вчера по берегу бегал, – устало перебил его Дягур. – Бегал, и на каждый плот нос совал. А теперь ты открываешь свою поганую пасть, чтобы опорочить моих ребят? Моих хлопчиков, с которыми я сорок раз под огнем лежал и в атаку ходил, пока ты в обозе карандаши точил и за кашеварами следил! Не стыдно, политохрана?

Плотников встал, сгреб бумажку с записями, со второго раза попал ею в карман гимнастерки.

– Значит, вот ты как, товарищ Дягур! Пасть моя поганой тебе мнится. А может, и политинформацию, которой я с твоими бойцами занимаюсь, поганой тебе кажется? Указания РККА для тебя – погань? Ты прямо говори!

– Ты не заговаривайся, Плотников! Я такого тебе не говорил! Хлопчиков своих, десятки раз в боях проверенных, от твоего оговора защитил! Слушай, а не мог ты просчитаться?

– Нет, не просчитался! И настаиваю на обыске! Пусть бойцы покажут свои мешки! Они на том берегу всю ночь неизвестно чем занимались – долго ли пару ящиков разбить да монетки поделить?!

– Бойцов моих обыскивать?! Не позволю! – грохнул кулаком по столу Дягур. Да так, грохнул, что в палатку просунулся вестовой.

– Не позволишь, говоришь? Ну, значит, по-партейному тебя предупреждаю: в другом месте говорить станем! В другом месте свои расчеты показывать буду!

– Да хоть самому товарищу Блюхеру! Или Троцкому в Москве – кому хочешь! Шел бы ты отсюда, Плотников! У тебя своя палатка есть – дай отдохнуть по-людски!

Особист, одарив на прощанье Дягура обещающим взглядом, выскочил. А в палатку опять заглянул вестовой, принес полкотелка каши и ломоть хлеба. И потому, что не торопился конопатый деревенский парень уходить, комдив понял: вестовой что-то хочет сказать.

– Ну, а ты чем порадуешь, Аггей? – устало спросил он, ковыряя ложкой в котелке. – Да не молчи ты, вижу ведь: что-то в уме прячешь!

– Да ничо и не хотел я сказать – видите, прибираю маленько? – возмутился Аггей. И тут же, без перерыва, продолжил: – Прощения, конечно, просим, товарищ комдив! Хучь ругайте, хучь с вестовых гоните – а все одно скажу.

– Ну, говори тогда, не жуй сопли!

– И скажу! – подперся по-бабьи кулаками в бока Аггей. – Хоть и партейный наш особист, а сволочь порядочная! Это ж надо такое придумать – чтобы наши бойцы такое сотворили! Счетовод хренов, прости меня господи! Чтобы цельных два ящика государственного добра стырили хлопцы…

– Ну, значит, мы с тобой одинаково думаем, Аггей. Всё у тебя?

– Нет, не все, товарищ комдив! – вздохнул вестовой. – Тут вот какое дело получилось: подобрали хлопцы несколько монеток, был грех! Ящики-то второпях при погрузке укладывали, швыряли, можно сказать. И в щелки нет-нет да и выскальзывала порой монетка-другая. Ну, некоторые и подобрали – больше из интересу, конечно. Ну, пока аврал был с перевозкой, то да се – кто позабыл, кто, может, и вправду решил золотишко себе на память оставить. А нынче сидят, говорю, у костров, и не знают, что и делать. Признаваться – стыдно… Да и то сказать: подымешь копейку, а «лозанов» на рубь отхватишь. Вот что им делать, товарищ комдив? Может, в реку кинуть те монетки, да и молчать про них?

– Кидать не надо, Аггей. Ты вот, наверное, на политинформации не ходишь, не знаешь, что у нас голод наступает в Советской республике. Знаешь, сколько за каждую такую золотую монетку голодных накормить можно? Ты пойди скажи хлопцам: пусть в котелок пустой, или жестянку какую сложат находки свои, и мне под палатку поставят. Попозже, когда злыдень наш перестанет по лагерю шастать да вынюхивать. А я уж сам с ним как-нибудь разберусь, ладно?

– Вот спасибочки вам, товарищ комдив! – обрадовался конопатый вестовой. – Щас пойду к хлопцам, так и передам!

– Погоди, не убегай, – остановил его комдив. – Сообщи командирам полков и рот, что в 20.00 совещание в моей палатке. Перед сбором выставить вокруг палатки боевое охранение.

– Разрешите выполнять, товарищ комдив?

– Погоди, Аггей. Ты вот что… До командиров мое распоряжение доведи… гм… Аккуратно, вот как. Комиссаров полков и дивизии звать не надо – вопрос чисто военный, гм… И Плотников чтобы не знал о совещании, понял?

* * *

– Товарищи командиры, у меня к вам сообщение особой важности, – Дягур встал, привычно провел ладонями под ремнем, увел складки на гимнастерке назад. – У меня сообщение, а от вас мне совет нужен.

Командиры переглянулись: совещание командного состава без комиссаров на их памяти за последние год-два проводилось впервые. Диковинной была и просьба Дягура дать совет: за недолгое время своего командования он практически изжил в дивизии обсуждение приказов, бытовавшее в РККА.

– Так вот, товарищи народно-революционные командиры… Первая часть приказа главкома НРА товарища Блюхера до вас была перед нашим рейдом в Ургу доведена и успешно выполнена. Часть золота барона Унгерна, оставленного им на хранение доверенному ламе, успешно отбита. По прибытии в Читу золото будет заактировано и сдано правительству ДВР. Но есть и вторая часть приказа товарища Блюхера, о котором я вам пока не говорил…

Дягур сделал паузу, словно перед прыжком в воду. Сидящих перед ним командиров он знал давно, и не сомневался, что в бою каждый из них, не задумываясь, закроет своего комдива грудью. Но как его боевые товарищи воспримут то, что он собирался им сказать?

– В общем, так, хлопцы: золото нам приказано сдать в казну не всё…

В палатке повисла долгая тянущая пауза. Потом присутствующих прорвало:

– Как это – не всё?

– Поясните, товарищ комдив!

– Поясняю, товарищи командиры. Численность Народно-революционной армии по штатам составляет 198 тысяч человек, а в действительности же в армейских частях только 76 тысяч[34]. Возьмите хоть нашу дивизию, для примера: из списочной численности 12 тысяч бойцов и командиров мы едва половину перед рейдом на Ургу укомплектовали. Казарм у дивизии в Чите нету, землянок вкруг города нарыли, там и обитаем – сами знаете. Вооружение – плакать хочется: трем полкам моей дивизии, которые раньше нас в рейд по приграничным территориям вышли, все винтовки и пулеметы пришлось отдать. У наших двух полков – шесть пулеметов и три сотни винтовок. У остальных бойцов – берданки, конфискованные у бандитов обрезы… Нескольких бойцов по пути в Ургу я вообще с рогатинами видел. А ведь наша 27-я конно-стрелковая дивизия – регулярная часть РККА! Хорошо, хоть в Урге удалось маленько разжиться трофейным оружием и срам наш немного прикрыть. Причины такого безобразия вам известны, товарищи. Наша республика не располагает ни финансовыми, ни материально-техническими средствами для содержания не только штатного, но и наличного состава армии….

Дягур опять сделал паузу, и командиры вполголоса загомонили, потянулись за кисетами с табаком. Еще недавно, в дни партизанской вольницы, прозрачный намек комдива на необходимость использования части трофеев для собственных нужд был делом обыденным, и был бы воспринят с полным одобрением. Но присланные из Москвы комиссары за какие-нибудь год-полтора сумели внушить народоармейцам всю пагубность подобной анархии в регулярной армии[35].

Командиры полков и рот усиленно смолили крепкий табак, искоса поглядывая на Дягура и ожидая продолжения.

– Вот, собственно, и все, что я хотел сказать, хлопцы. Пресекая возможные возражения, хочу со всей ответственностью заявить: товарищ Блюхер показывал мне телеграмму, направленную им в ЦИК и лично наркомвоенмору Троцкому. В телеграмме мотивированно ставится вопрос о выделении на нужды Народно-революционной армии не менее миллиона золотовалютных рублей! И не сомневайтесь, товарищи, этот миллион мы получим! Весь вопрос – когда? Москва далеко, и «дыр» у нее и без нас достаточно. Вот и наше золото: конечно, его положено до грошика сдать. Драгметалл поедет в Москву, и только через несколько месяцев часть нашей добычи вернется к нам официально. А у нас зима на носу, товарищи! Вокруг – недобитков белых полно, вооружение хромает, обмундировки нет и казарм. То есть все это есть – но покупать надо! За валюту! В общем, что скажете, товарищи командиры?

– Так вот почему ты, комдив, комиссаров не позвал! – хмыкнул командир полка Игумнов. – Они б тебе щас банный день-то устроили!

– И наперегонки в Москву доносы строчить бы начали, – поддержал молодой командир пулеметного взвода Дегтярев.

– Ну, доносы не только комиссары строчить способны, – осторожно закинул удочку Дягур. – Вот, особист наш, к примеру… Заявил мне сегодня, что двух ящиков по его счету на том берегу не хватает. Требовал обыск повальный устроить. И в Москву наверняка писать будет… Что насчет этих двух ящиков скажете, товарищи командиры?

– Эх, семь бед – один ответ! – Игумнов ожесточенно хлопнул фуражкой по столу. – Запиши сию потерю на моих хлопцев, комдив! Штабель на одном плоту, разгильдяи, не закрепили, два ящика и сползли в реку. Хлопцы испугались, промолчать уговорились – а вечером совесть, видать, заела – с повинной ко мне пришли…

– А ты как отреагировал? – поинтересовался Дягур.

– Да уж к комиссару с докладом не побежал, извини! – сверкнул глазами Игумнов. – Тот не поглядел бы, что хлопцы геройские, с бароном дрались отчаянно. Ранения оба в тех боях получили: одного шашкой полоснули, второй товарища с пулей в груди с-под огня вынес.

– Не доложил комиссару, стало быть? – развеселился Дягур. – Ну и молодец! То есть непорядок, конечно… Но в условиях боевого похода простительно, я думаю. Без последствия за разгильдяйство оставлять тоже нельзя, Игумнов! Накажи – только приказ по полку не издавай, добро?

– Сделаем, комдив! – разулыбался Игумнов. – Я им так хвоста накручу!

– Накрути! И предупреди всех бойцов, которые на том плоту были, чтобы язык за зубами держали крепко! Никому чтобы не болтали!.. Ладно, что со второй частью приказа товарища Блюхера делать станем?

– Приказ исполнять надоть, – вступил Дегтярев. – Только скажи-ка мне, товарищ Дягур, сколько золота «замотать»-то надоть?

– Не было конкретного разговора, товарищи командиры, – почесал в затылке Дягур. – Откуда же было заранее знать – сколько золота в Урге отобьем? И найдем ли схрон Унгерна вообще? О мильоне золотовалютном речь шла…

Игумнов крепко выругался:

– А сколько это будет – мильон? В ящиках-то монеты вперемешку: и золотые, и серебряные. Царские «николашки», китайские талеры… Доллары… Еще какие-то – не разобрать. Гинеи, что ли… Как на мильон считать-то, комдив?

– А дьявол бы их считал, – вздохнул Дягур и с надеждой оглядел командиров. – Может, в комендантских взводах у кого-то из вас счетовод грамотный сыщется?

– Откель у нас счетоводы, комдив? У всех бойцов пролетарское и крестьянское происхождение, сомнительных давно вычистили…

– Да-а, дела, – Дягур надолго задумался и, наконец, отчаянно махнул рукой. – Тогда так сделаем, братцы: отберем три ящика, чтоб одно золото было – и сдадим особо товарищу Блюхеру! А уж он в Чите пускай сам счетоводов ищет!

– А как укрыть, чтобы комиссары с особистом не понюхали? – поинтересовался осторожный Дегтярев.

– А вот насчет этого мысль одна у меня есть, товарищи командиры. Предлагаю сделать, значит, так…

* * *

Через неделю части дивизии Дягура, участвовавшие в рейде на Ургу, разбили лагерь под Читой. Дягур, взяв с собой ординарца, поспешил в город – искать Блюхера.

У дверей штаба армии несли караул затянутые в кожу особисты. Внутрь Дягура они не пустили, как он ни горячился: требовали пароль и пропуск.

– Откуда ж мне пароль знать, братцы-товарищи, если я только вчера из похода на Ургу вернулся? По личному распоряжению товарища Блюхера, с его секретным предписанием!

– Без пропуска и пароля не положено, – стояли на своем часовые. – Ступай, товарищ, в бюро пропусков, а потом в комендатуру, чтобы личность твою засвидетельствовали – тогда милости просим!

Отчаявшийся Дягур начал грозить, что раз так – он сейчас полк конников-стрелков приведет, и тогда поглядит, как это его, боевого комдива, в штаб не пускают.

Неизвестно, до чего бы дошел спор, не сообщи ему караульные, что командарма, Блюхера, собственно говоря, в штабе нет.

– В правительстве он, товарищ. Там заседание военного совета происходит. Ты ступай, ступай пока в комендатуру: военсовет раньше полудня не кончится, верно тебе говорим!

Обозленному и раздосадованному Дягуру ничего не оставалось, как последовать настоятельному совету и отправиться в комендатуру. Там, против ожидания, все получилось как нельзя лучше: помощником военного коменданта Читы оказался земляк комдива, Григорий Митрохин.

Земляк выслушал про обиду, нанесенную Дягуру на крыльце штаба, сочувственно прошелся матюками по «тыловым харям» Госполитохраны, и моментально спроворил для Александра убедительный мандат красного командира дивизии. А в заключение тиснул на мандате красный штамп «Проход и проезд всюду!».

К удовольствию Дягура, и комендатура, и Дом правительства ДВР, где проходили заседания военного совета, размещались на одной площади. Таким образом, комдиву не было необходимости караулить Блюхера у штаба, и он засел у окна в свободной комнате рядом с кабинетом земляка, откуда прекрасно просматривался парадный подъезд Дома правительства. А чтобы Дягуру ожидание не было в тягость, земляк тут же приволок из красного уголка порядочную стопу газет и бюллетеней ДВР. И донельзя довольный Дягур, проведя последние месяцы в боевых рейдах по долинам Бурятии и в монгольских степях, решил побыстрее восполнить недостаток информации о том, что происходит в огромной стране и здесь, на ее дальневосточной окраине.

Чтобы не отвлекаться, комдив усадил у окна веснушчатого вестового Аггея – с наказом не пропустить появление командарма.

Из газет Дягур узнал про то, что в Пекине состоялось организованное японскими милитаристами совещание представителей белогвардейских отрядов[36]. Совещание имело целью объединить белогвардейские отряды под общим командованием атамана Семенова и наметило конкретный план выступления по всей России. Говорилось, что все выступления белогвардейских шаек не находят среди населения бескрайней России никакой поддержки, и они быстро ликвидируются Красной армией.

Только в Приморье, куда армия Советской республики не имела доступа по условиям соглашения о «нейтральной зоне», выступление семеновцев и каппелевцев, опиравшихся на японские штыки, имело успех. Там белогвардейцы свергли Приморское земское правительство и установили власть представителей так называемого Бюро несоциалистических организаций во главе с братьями Меркуловыми.

Для маскировки вооруженного выступления против ДВР правительство Меркулова переименовало семеновско-каппелевские войска в Белоповстанческую армию под командованием генерала Молчанова.

Упоминалось, что японцы вначале рассчитывали поставить у власти атамана Семенова, и даже привезли его во Владивосток. Но против этого «палача и японского шпиона» высказался опасавшийся всенародного возмущения консульский корпус. Каппелевцы также были против передачи власти Семенову. И последний, получив от Меркуловых около полумиллиона рублей золотом «отступных», снова уехал в Японию. В газетах выражалось мнение о том, что теперь Семенов и вовсе сойдет с политической арены.

В связи с меркуловским переворотом в Приморье для Советской республики создавалась опасность нового нападения. Центральные газеты писали о серьезной опасности белогвардейщины для РСФСР. Центральный Комитет предлагал принять все меры к укреплению армии на территории ДВР.

Правительство «буферной республики», опираясь на возросший авторитет РСФСР и используя обострение японо-американских противоречий, начало дипломатические переговоры с Японией на Дайренской конференции[37]. Делегацию возглавил заместитель председателя Совета министров ДРА Петров. Японцам надо было выиграть время для подготовки наступления Белоповстанческой армии против «буфера». Они усиленно избегали обсуждения сроков эвакуации японских войск с Дальнего Востока, ссылаясь на отсутствие в числе переговорщиков профессиональных военных – своих и советских. Чтобы ускорить события, в Дайрен вызывался военный министр Блюхер с группой советников.

Отсутствие в Чите Краснощекова и предстоящий отъезд на конференцию Блюхера встревожили Дягура. Он, подобно многим красным командирам, партизанам и рядовым бойцам Дальневосточной республики, во многом не понимал «американца», а порой и возмущался его «заигрыванием» с буржуазией. Однако в глубине души комдив понимал и то, что, если бы не тандем президента и нынешнего военного министра, командарма Блюхера, реформирование армии республики намного бы затянулось. Взять хотя бы его конно-стрелковую дивизию: не утаи он, по приказу Блюхера, часть отбитого золота, жить бы его бойцам в землянках еще долго-долго. Про обмундировку и новое вооружение и говорить нечего: когда-то у Москвы нашлись бы средства для дальневосточных воинских подразделений!

С другой стороны, Дягура мучили сомнения насчет самого факта утаивания от Советской власти части казны Унгерна. Тем более что в газетах упоминались проблемы со снабжением населения республики продовольствия. Дягур, несмотря на молодость, давно умел читать газетные передовицы между строк. Да вот и нынче земляк шепнул: многочисленные беженцы и армейские части, прибывающие на Дальний Восток, говорили не о малых проблемах, а о «костлявой руке голода», о целых вымирающих деревнях и даже городах. Говорили о нехватке в республике лекарств, тракторов, зерна…

Имел ли он право утаить это золото, если даже за несколько монет в торговом обороте Госполитохрана Дальневосточной республики без колебания ставила спекулянтов и валютчиков к стенке? Блюхер уверял: имел, потому что без боеспособной и накормленной армии на гибель обречена вся Советская республика. И подкреплял сказанное словами самого товарища Ленина: всякая революция лишь тогда чего-нибудь стоит, если она умеет защищаться.

Вздохнув, Дягур сложил просмотренные газеты в ровную стопку и покосился на вестового:

– Ну, что там, Аггей?

– Выходят военные вроде… Ага! Вон и товарищ Блюхер на крыльце появился!

Дягур сорвался с места и, на ходу привычно заправляя гимнастерку под ремень, помчался на перехват командарма. Он поспел как раз вовремя: Блюхер, распекая на ходу сопровождавших его командиров, совсем было мимо Дягура проскочил, но повернулся, протянул руку:

– Здравствуй, комдив! Вернулся из дальних странствий, стало быть? Живой, не раненый?

– Никак нет, товарищ командарм! И задание выполнил – да не пустили в штаб ваши архаровцы! Пришлось вас здесь караулить…

Блюхер покосился на почтительно примолкшее окружение, усмехнулся:

– Бдительность блюдут, Александр! Ты уж на них не серчай… Ну, садись в машину – видишь, какое командующему чудо техники выделили? По дороге и поговорим – я опять по складам собрался, интендантов гонять…

Уже сев в потрепанную «лянчу», Блюхер обернулся:

– Ну, чего топчешься, Дягур? А-а, ты же с лошадью… С конем в машину, брат, никак нельзя! Отдай повод вестовому – и пусть он следом за нами движется!

Неуклюже сев на драное сиденье авто, Дягур сразу потянул из планшета бумагу:

– Вот мой подробный рапорт об операции, товарищ командарм. Официальный, честь по чести. С подписями комиссара дивизии и командира взвода охраны.

– Официальный, говоришь? – Блюхер, не разворачивая, сунул бумагу в свой планшет. – Читать вечером буду, а ты на словах пока расскажи. Значит, нашел казну барона?

– Так точно, товарищ! Как вы и говорили: прибыв в Угру, начал опрос местного населения и выяснил, в какой монастырь перед уходом из города Унгерна шли груженые подводы. Ну, выяснил – и прямо туда, к ламе. Имя в рапорте записано, на память не запомнил – мозги с ихними именами свихнешь! Покочевряжился лама маленько, но с советской властью ссориться не стал. Признался: да, говорит, у меня барон казну оставил! Ну, я и послал людей по городу подводы без шума реквизировать.

– Отбирать, стало быть? – уточнил Блюхер.

– Реквизировать у китайских торговцев, – обиделся Дягур. – Они с монголов столько крови попили, что не только подводы с лошадьми и верблюдами отдать готовы были, но и мать родную.

– Ладно, реквизировал подводы. Дальше?

– А дальше, как вы приказывали, товарищ командарм: ночи дождался, и по темноте к ламе караван свой порожняком погнал, чтобы местных не будоражить. Нагрузили сорок четыре подводы и поехали.

– Сорок четыре подводы, – задумчиво повторил Блюхер. – А ящики каким весом?

– Ящики разные, товарищ главком. Но меньше трехпудовых не было. И думается мне, что не все золотишко мне лама тот отдал! Я ведь ему не говорил, сколько подвод и повозок подгоню – а он ровно выдал, как раз на сорок четыре повозки.

– Наверное, в книги свои священные заглянул! – пошутил Блюхер и тут же посерьезнел. – Шучу, конечно. Может, ты и прав, командир. Но нам и столько за глаза хватит! И адресок этого ламы имеется: не хватит – еще попросим, верно?

– Наверное, не хватит, товарищ главком, – упавшим голосом признался Дягур. – Во время речной переправы через Джиду сорок три ящика утопло!

– Утопло, говоришь? А сколько осталось?

– В рапорте написано…

– Про реку Джиду я слыхал, – кивнул Блюхер. – Коварная река, широкая – особенно после дождей. Людей-то на переправах не потерял, командир?

– Восемь человек личного состава утопло. Трупы на третий день только нашли – ниже по течению их вынесло. А еще сбежали сразу поле переправы двое негодяев, товарищ командарм… Взводный Тимофей Мирошников и его заместитель Никита Замковой.

– Вот с этого и надо было начинать! – Блюхер всем телом повернулся к комдиву, упер в него свои белесые безжизненные глаза. – За людей взыщу, комдив, не обессудь! Золото – тьфу, бойцов жалко! Добро бы в бою – а тут в речке утонули, как мещане пьяные. А что с беглыми?

– Взвод Мирошников был в карауле, ящики с золотом охранял. Этот же взвод и два ящика на переправе утопил. Полагаю, что убоялись спроса за утерю. Ночью эта парочка третьего бойца оглушила, взломали, паразиты, один ящик, набили монетами карманы и дернули в сторону Маньчжурии.

– Погоню организовал?

– Так точно, товарищ командарм. Только не догнали: Мирошников и Замковой верхами ушли, а хватились их только под утро, когда боец оглушенный очухался и шум поднял. Не стал я на погоню время тратить: они оба из Маньчжурии, эти места как свой карман знают.

– Понятно… Этот взводный – он в курсе… э… Второй части моего приказа?

– Был в курсе, – убито признался Дягур. – На совещание все взводные и командиры рот были приглашены.

– Ну, что ж… Остается надеяться, что твои беглецы не дошли до кордона, на банду шальную напоролись. Караван-то твой где?

– Под Читой лагерем стали, в четырех верстах.

Блюхер кашлянул, покосился на шофера:

– Ну, а неофициально? Удалось?..

– Обижаете, товарищ командарм. Три ящика золота от актирования утаил, как было приказано…

– Тише ты! Зачем столько много? Я тебя сориентировал – миллион рублей надобно!

– Счетоводов у меня в дивизии нету, товарищ командарм. А в ящиках монеты самые разные – как сочтешь?

– Счесть не проблема, Дягур. И запас, как говорится, карман не тянет, – подмигнул Блюхер. – Использовать будем по прямому назначению, на нужды армии. А как от комиссаров лишку утаить удалось?

– Целую операцию прикрытия пришлось разработать, товарищ командарм. Во время переправы бойцы, как я вам докладывал, пару ящиков утопили и поначалу промолчали. А особист из Госполитохраны разницу в счете углядел, разбирательства потребовал. Ну, мы ему и доложили: так и так, потоплено не два, а пять ящиков. Виновных, мол, расстрелять постановили – а они возьми да и сбеги ночью. Я про них вам тоже докладывал, тут без вранья: взводный Мирошников и его заместитель Замковой. Погоню, мол, отрядили за «беглыми», полуроту конников с пулеметами. Вот эта самая полурота по моему приказу не в погоню отправилась, а три ящика с золотом раньше основного состава вверенной мне дивизии в Читу и доставила.

Блюхер поморщился:

– Ну, ты с бойцами разъяснительную беседу провел, надеюсь? Меня упоминал?

– Никак нет, товарищ командарм! Сказал: секретное постановление правительства нашей ДВР.

– Ладно… В некрасивую историю я тебя, брат, втянул – а что прикажешь делать? Одевать-обувать-кормить бойцов надо… Вот, телеграмму главвоенмор товарищ Троцкий днями прислал: до конца года приказано одеть армию в форменную обмундировку утвержденного образца, – Блюхер скинул фуражку и показал околыш. – Видишь? Марсова звезда с плугом и молотом[38]… А вот насчет средств на новую обмундировку в телеграмме ни слова! Кстати, насчет помещений для казарм я с президентом Краснощековым договорился: покупать будем! Тут, в ДВР, свои порядки, своя конституция: реквизировать частную собственность нельзя.

– А покупать нешто можно? Мы же – армия!

– А что делать? – Блюхер выругался. – Я сразу по прибытии в Читу отправил в Москву мотивированную просьбу перечислить на нужды формируемой армии два миллиона золотых рублей. Мотивацию в Москве признали убедительной, деньги были оперативно перечислены на банковский счет республики. Правда, не два, а полтора миллиона. А здешнее министерство финансов из наших денег 800 тыщ умыкнуло – на «неотложные нужды республики»! На законных основаниях, мать их за ногу!

– Ты на мое крепкое словцо не обращай внимания, Александр! – помолчав, продолжил Блюхер. – От души идет, помимо воли. И откровенничаю я с тобой потому, что мы с тобой, как ни крути, ныне одной веревочкой повязаны. Под трибунал с этим золотом Унгерна вместе пойдем, если всплывет наша «афера»!

Блюхер скосил на собеседника глаз:

– Ты-то, пока не поздно, можешь и в сторонку отойти, чистеньким остаться. Валяй, отправляй депешу прямо в РККА: так и так, мол. Отбито у врага золото – кому официально сдавать, приходовать? Блюхер, дескать, требует частью без московского и местного правительств распорядиться… Глядишь, и орден еще за усердие и бдительность получишь.

– Да вы что, товарищ командарм?! Чтобы я вас предал?! Знал, на что шел. Вместе и отвечать будем, коли что!

– Ну-ну, – неопределенно буркнул тот. – Это еще хорошо, что президент тутошний, Краснощеков, в Америке долго жил. Там научился жить и мыслить без шор на глазах… Он тут договорился приватно с парой коммерсантов. Они денежки получат, а передачу помещений под казармы оформят как акт добровольной помощи Народно-революционной армии. То же самое и с обмундированием будет: мы с ним в Харбине через коммерческие структуры заказали пятьдесят тысяч комплектов шаровар и гимнастерок, партию сапог. Привезут это добро через недельку сюда, денежки получат – а мы вроде как склад случайно найдем и оприходуем на полных основаниях. Как трофеи! Понял?

– Как не понять, товарищ главком…

– Вот сейчас на складах кровати и тумбочки заберем для казарм – из официальных трофеев, между прочим! На всех складах интендантами тут почему-то военспецы трудятся, царской армии еще последыши. Ну, одного я за спекуляцию расстрелял уже. Остальные поняли вроде – а то даже описей имущества почти нигде не было. Спецы, мать их! Сейчас акт передачи военного имущества подпишу, у товарища Матвеева утверждение получу – и надо перевозить! А ты, Дягур, поезжай в дивизию и жди гостей. Первыми счетные работники приедут – из торгового дома Зингера. Они помогут с наличностью определиться. Имей в виду: никаких разнарядок или бумаг от моего имени не будет!

Блюхер достал из кармана портмоне, вынул оттуда два червонца ДВР, аккуратно разорвал их так, что на всех четырех половинках остались длинные банковские номера. Две половинки вручил Дягуру:

– Вот тебе две «разнарядки» – за казармы. Приедут к тебе коммерсанты, вторые половинки предъявят – отдашь золотом по десять тысяч червонцев каждому. Без актов добровольной передачи не отдавай! Чтобы подписи, печати – все путем чтобы было у коммерсантов проклятых! Противно, Александр, но не в лаптях же воевать!

– Все понял, товарищ Блюхер!

– Отсчитай деньги заранее. И без лишних глаз, понял?

– Замаскируются бойцы! – Дягур замолчал, шевеля губами.

– Считаешь всё червонцы в уме? Ну, я тебе маленько подскажу: «николашкин» червонец весит 8,6 граммов. Стало быть, в ящике на 3,5 пуда этих червонцев должно быть чуть за 6 тысяч. Надежные грамотные люди вокруг тебя есть? Вот и их привлеки, только расписку с каждого возьми за неразглашение военной тайны! А по какому курсу эти царские червонцы нынче идут – счетоводы скажут.

Машина, подняв столб пыли, наконец встала.

– Ну, вот, приехали! Перебирайся на своего коня – и дуй в дивизию. Где лагерь-то, говоришь? Куда коммерсантам ехать?

– С юга, четырех верст не будет. У Засопки, на речке.

– Найдут! Один по фамилии Дядькович, второй Фридман. К вечеру, думаю, подъедут, – Блюхер крепко пожал Дягуру руку. – Спасибо тебе, браток, за все! Первые казармы, считай, твои будут! И за рейд в Ургу к ордену представлю, не сомневайся! А завтра днем я к тебе подскочу, так что готовь угощение!

* * *

На следующий день потрепанная «лянча» командарма, оставляя за собой удушливое облако, дыма и скрипя рессорами, притормозила у палатки Дягура. Выскочивший из авто Блюхер принял рапорт комдива, кивнул:

– Ну, строй своих орлов. Хочу вынести им благодарность.

Встав перед строем, Блюхер заявил:

– Товарищи бойцы! От своего лица и Военного совета армии выношу вам благодарность за успешное выполнение задания командования. Ну, а поскольку каждое доброе дело наградой венчается, то объявляю: Военный совет принял решение передислоцировать вас из землянок и бараков в настоящую казарму – бывшее Кадетское училище. Кровати, тумбочки и настоящее постельное белье будет завозиться в вашу казарму с сегодняшнего дня.

В ответ грянуло многоголосое «Ур-ра!».

– К сказанному добавлю, что ваша конно-стрелковая дивизия первой в Народно-революционной армии республики получит обмундирование нового образца и стрелковое оружие. Правда, с этим придется немного подождать: наши разведчики получили данные о местонахождении спрятанных арсеналов, оставленных оккупантами. После уточнения данных и оприходования обмундирование и оружие поступит в вашу дивизию.

Переждав новый взрыв радости, Блюхер добавил:

– Хочу напомнить, товарищи бойцы, что задание, которое вы выполняли, носит строго секретный характер, и за лишнюю болтовню кому бы то ни было, лично буду отдавать под трибунал! Понятно? Без всяких скидок за прошлые заслуги! Р-разойдись!

Окружившим его конникам Блюхер сказал:

– При бывшем Кадетском корпусе в Чите есть большой плац и даже конюшни. Правда, для ваших лошадок места будет маловато, но, надеюсь, что те конюшни вы сами достроите. Лес и прочие материалы Военсовет подбросит. Ну, и ремонт кой-какой в корпусе сделать надо: побелить, покрасить, отмыть и прочее. Ну, а засим – спасибо еще раз, товарищи бойцы! Комдив, пошли в твою палатку, пошепчемся!

– Ну, как? – первым делом поинтересовался Блюхер. – Были «гости» вчера?

– Так точно, товарищ командарм! Все сделано, как было велено. Испуганные они какие-то, товарищ Блюхер! Больше часа пересчитывали, кислотой даже золото пробовали. И охрану попросили на обратную дорогу – я дал бойцов. Остальное золото в овраге замаскировал, охрану выставил. Чего с «лишними» ящиками дальше-то делать?

– Перегрузишь золото в пустые ящики из-под снарядов, и парадным маршем в новую казарму. Верблюдов брось здесь – буряты разберут, нечего в городе цирк устраивать. В подвальном помещении отгородишь угол, поставишь двери покрепче – золото туда. Будем быстренько экипировать остальную армию. Вопросы есть?

– Есть, товарищ командарм! Надо бы командира взвода Госполитохраны Плотникова и комиссара нашего убрать куда подальше. Вредные сволочи, извините за слово. Плотников и на переправе требовал обыска бойцов, и здесь все вынюхивает. Комиссара в известность поставил. Я, конечно, позже с комиссаром поговорил, ситуацию объяснил ему – но по глазам вижу: не уймется, пока донос не настрочит. Как бы беды от этих «попутчиков» не было, товарищ Блюхер!

– Понял… Ладно, заберу комиссара у тебя. Пошлю на фронт командиром роты, в первый эшелон. А с Плотниковым пусть госполитохрановское начальство разбирается.

– А вы скоро уезжаете, товарищ командарм? Надолго?

– Скоро, к сожалению… Мне бы недельку, а лучше на две еще в Чите задержаться! Времени на все не хватает… Вот и «тайные склады» с оружием обмундированием пока «не найдены», гм… Прибудут вагоны, а меня нет! Ставку командующего временно перевожу в Верхнеудинск, и сам туда еду, встречать пополнение из России.

Блюхер в упор поглядел на молодого комдива, подмигнул, раздвинул губы под щеточкой усов в непонятной улыбке:

– А ты, Александр, поди, без поддержки Блюхера в Чите остаться боишься, с золотом на руках? Так?

Дягур кивнул.

– Не бойся, без меня не расстреляют! – «утешил» Блюхер.

Глава тридцать шестая

Собака в тайге

(Старый Московский тракт, 1921 год)

Андрей, шагавший с длинной жердью впереди, обернулся – словно услыхал, что говорят о нем. Обернулся – и нахмурился: женщина, появившаяся недавно рядом с отцом, вызывала у него подозрительное беспокойство. А тут еще Масао – не утерпев, молодой японец небрежно заметил:

– Не собрался ли ваш отец, Андрей-сан, покончить с холостой жизнью? Эта женщина прямо-таки не отходит от него… Несколько старовата, на мой взгляд… Но ведь и ваш отец уже в почтенном возрасте, не так ли?

Медников, услышавший выпад Масао, мгновенно соскочил с подводы и очутился рядом.

– Чего ты человека заводишь и не в свое дело суешься, парень?

Андрей отреагировал первым. Он покосился на старика, поиграл желваками:

– Дядя Евстратий, я ведь не маленький. Сам разберусь… Масао, пни и валежник на дороге больше не попадаются, поэтому я не вижу смысла идти впереди вдвоем. С вашего позволения, я пойду к подводам.

Проводив его взглядом, Медников прищурился на японца:

– Тебе когда-нибудь говорили, парень, что подглядывать за взрослыми дядями нехорошо?

– Не забывайтесь, киккакэ[39], – процедил Масао. – Я офицер Императорской армии Японии, а вы всего лишь приживалка в доме моего агента.

– Киккакэ? – переспросил Медников, поигрывая своим старым кастетом. – Надо запомнить это слово! Я непременно поинтересуюсь, что оно означает, парень. И если перевод мне не понравится, ты за это заплатишь – будь ты хоть трижды японским офицером, косорылый!

Повернувшись на каблуках, Медников пошел к своей повозке.

Не прошло и пяти минут после инцидента, как в голове кавалькады послышалось пронзительное конское ржание, чей-то предостерегающий выкрик. Процессия, упершись в остановившуюся первую повозку, тоже встала. Почувствовав неладное, Берг поспешил вперед.

Но, как он ни спешил, охотник Ефим, отсыпавшийся после «собачьей» вахты в третьей телеге, поспел на место происшествия первым. Не тратя времени на выяснение причин случившегося, он проворно обрезал постромки бившейся на земле лошади, откатил тарантас немного назад. Выхватив из рук Масао жердь, Ефим сунул ее конец в промоину на дороге, проверяя глубину коварной ямы, в которой головная лошадь сломала переднюю ногу.

– Ты куда глядел, китайская морда?! – заорал он на Масао, тряся перед его лицом жердью. – Спишь на ходу, ходя? Или думаешь, что тебя вперед для променада пустили?!

Подоспевший Агасфер выхватил жердь из рук охотника:

– Прекрати кричать, Ефим! Масао, что тут случилось?

Впрочем, случившееся было очевидным и без пояснений. Участок дороги пролегал по низине, а вчерашний дождь оставил в неглубокой колее обширные лужи – под одной из них и скрывалась коварная промоина. Лошадь, сломавшая ногу в двух местах, все еще пыталась подняться, но было ясно, что ее участие в переходе кончилось.

– Я виноват, господин Берг, – понуро признался японец. – Не заметил яму…

– Понятно. Ефим, надо прекратить страдания животины, – Агасфер покосился на болтающуюся на кусках кожи конскую ногу, поморщился и повернулся к Масао. – Почему впереди шел только один человек с жердью? Я не отменял своего приказа: впереди должны были идти двое!

– Отец, это моя вина, – подал голос Андрей. – Я подумал, что раз пней и валежника на дороге больше нет, то впереди хватит и одного человека… Кто мог подумать?..

Ефим выстрелил в ухо несчастной лошади и перекрестился:

– Мужики, один я тушу с дороги не сдвину. Помогите, кто может…

Безухий, Линь и Медников вместе с Ефимом оттащили тушу в сторонку, в кустарник.

– Что будем делать с безлошадной телегой, господин начальник? – поинтересовался Ефим. – Бросать-то жалко…

– То, что в экспедиции нет запасной лошади – мой просчет, – признал Берг. – Но бросать специально подготовленный для бездорожья тарантас нельзя! По-хорошему, следовало бы запрячь в него непосредственных виновников чепэ, Масао и Андрея… Но этим мы накажем не только их, но и себя: при всем желании они не смогут заменить лошадь и бежать достаточно быстро. Попробуем пристегнуть тарантас к последней телеге – ход у повозок легкий, и до Тырети добраться, видимо, сможем. А вот как выбираться обратно в Залари – прямо не знаю… Ефим, насколько реально купить в Тырети лошадь?

– Лошади нынче есть только у хрестьян, да еще у оглоедов Костьки Замащикова, – почесал бороду охотник. – Лишних, господин начальник, ни у кого из деревенских нету – нищета! Тем более осень на дворе. И к Замащикову за конем не пойдешь… Навряд ли…

– Ладно, доберемся до Тырети, а там поглядим, – решил Агасфер. – Давайте пока выкатим тарантас в сторонку и попробуем пристроить его к замыкающей телеге.

Вопреки сомнениям Ефима и Варнака прицеп из безлошадной телеги удалось соорудить довольно легко – оглобли намертво закрепили на задней поперечине третьей повозки, и караван двинулся дальше.

Медников взял Агасфера под руку и повел его чуть в сторонке.

– Ты, Бергуша, на Андрюху глазами-то не сверкай! – вполголоса попросил он. – Он, ясное дело, маху дал. И переживает теперь. Но ты бы, к примеру, поинтересовался – почему он не захотел рядом с косорылым рядом шагать…

– Евстратий, чтобы я этого больше не слышал! «Косорылый», «узкоглазый»… Ты же не мальчишка! – оборвал Берг. – Они что – поссорились?

– Не то чтобы поссорились, а только молодой Осама Андрюху подначивал. Зубы мыл над тем, что ты с дамочкой Ханжиковой времени много проводишь. Андрей спорить не стал и ушел от него, – доложил старый сыщик. – Я, грешник, высказал япошке свое мнение, а он меня твоим приживалой обозвал. И еще этим… Как это… А-а, «киккакэ»! Это чего по-японски значит, Бергуша?

– Он считает, что ты пыжишься, как петух на заборе, – усмехнулся Агасфер. – Позер, если дословно… Я так думаю, что и ты не очень в выражениях стеснялся, когда офицера Японской армии воспитывать пытался, Евстратий?

– Он мне не офицер! – насупился Медников. – И за тобой ему подглядывать нечего! Хотя, если честно, я тоже твой воркотни с мадамой не одобряю. Уж кто из нас петух на заборе…

– Прекрати, Евстратий! Если я уделяю даме немного свободного времени и поддерживаю беседу с ней, это ровным счетом ничего не значит! – Агасфер раздраженно освободил руку и вернулся к телегам.

* * *

Масао, отстраненный до обязанностей «первопроходца», чувствовал себя неловко. Улучив момент, он обратился к Бергу:

– Господин Берг. Я хочу еще раз принести вам свои извинения за допущенную невнимательность. Готов принять любое соразмерное проступку и не ущемляющее честь офицера Императорской армии наказание!

– Прекратите, Масао! – отмахнулся Агасфер. – Как я вас могу наказать? Под домашний арест отправить? К елке привязать? Расстрелять? Все мы совершаем время от времени ошибки. Главное – сделать из них правильный вывод и не допускать повторения.

– Тем не менее я укажу свой просчет в итоговом рапорте по окончанию нашей Сибирской миссии, – упрямо стоял на своем Масао.

– Это ваше дело…

– И вот еще что, господин Берг. Я не сказал об этом сразу, потому что все были заняты покалеченной лошадью… Я отвлекся от своих обязанностей по зондированию дороги потому, что увидел впереди собаку. Это показалось мне так странно, что…

– Собаку? Откуда здесь, в глухой тайге, может взяться собака? Тут нет ни селений, ни охотничьих заимок – во всяком случае, так уверяет Ефим.

– Я видел собаку, – стоял на своем Масао. – Небольшую, черную… Она стояла прямо на просеке, а когда я начал снимать с плеча карабин, она тут же скрылась в кустах!

– Странно… Может, это была не собака? А какой-то небольшой дикий зверек?

– Это была собака, господин Берг! С обрывком веревки на шее!

– Н-не знаю, – Берг недоверчиво покачал головой и обернулся к охотнику. – Ефим, подойди-ка… Вот мой помощник говорит, что видел на дороге собаку. Это мог быть медвежонок или какой-нибудь другой зверь?

– Собаку, говоришь? – в отличие от Берга охотник отнесся к сообщению весьма серьезно. – Большую или маленькую?

– Она была меньше деревенских собак. Вот такая, – Масао показал рукой. – Черная, с обрывком веревки на шее…

Ефим перекрестился:

– Нешто та самая? Давненько я про нее не слыхал…

– Какая – «та самая»? – насторожился Агасфер.

– Из прежних времен, господин начальник. Тут ведь прежде Транссиба проходил старый Московский почтовый тракт. А где почтари – там и разбойники иной раз кормились. Я мальчишкой еще от отца своего слышал байки о разбойнике по кличке Собачник. В нашенских краях он, говорят, злодействовал…

– Почему ж Собачник?

– Сговор у него был с почтовыми смотрителями. Сам-то разбойник в лесной шалаше сидел, а на ближних станках у него дружки верные были. И как узнает, к примеру, такой дружок про богатого купца или про казенный обоз с золотишком, так ученую собачонку и выпустит к хозяину. Собачонка к тому прибежит – хозяину знак. Вот он навстречу богатым проезжающим с кистенем али ружьем и выходил.

– А почему он в тайге сидел? – недоверчиво поинтересовался Берг. – Богатых обозов или купцов на станке проще дожидаться!

– Такой расчет у Собачника был – чтобы подельников своих не подвесть. На самом почтовом-то станке одного, много двух ограбишь, и сразу слушок пойдет. А то и сразу власти с прочесом тайги нагрянут. А между станциями – чистое дело! Но собачонку люди приметили, и слушок все равно пошел: стали замечать господа проезжающие, что собачонка их обгоняет и вперед куда-то убегает. Верная примета была для путника: если черную собачонку приметил – лучше обратно вернуться…

– Ефим! – перебил Агасфер. – Извини, конечно, но байка твоя не из коротких, гляжу. Может, потом как-нибудь расскажешь?

– Сам спросил, – обиделся охотник. – Тую собачонку я сам никогда не видел, только по рассказам знаю: маленькая, черная, и веревка на шее. И если в дороге обгонит – жди беды!

Берг хмыкнул:

– От отца, говоришь, байку про собаку слыхал? Неужели не знаешь, Ефим, что собачий век короток? Полтора, много два десятка лет только на свете живут!

– То-то и оно! – буркнул Ефим. – Не собака это, а чертовщина, морок!

– Давно я собачатину не ел! – мрачно вставил догнавший Агасфера Безухий. – Если увижу – поймаю, сварю и съем!

* * *

Поднявшись на невысокую сопку, путешественники увидели большой поселок, прилепившийся к линии железной дороги. Приостановившись, чтобы осмотреться, Агасфер опять подозвал Ефима:

– Ефим, ты с племяшом поезжай вперед – а мы сейсмологическое испытание проведем на склоне сопки и тоже подъедем. А ты пока поищи в деревне какое-нибудь помещение для нашего обоза – может, тоже в клуб пустят на пару дней.

– Клуб местный на отшибе деревни, – вставила подошедшая Ханжикова. – И у меня, кажется, есть предложение получше. В Тырети моя подруга живет, она на станции начальствует. Когда последний раз ко мне в гости приезжала, то рассказывала, что у нее целая станционная контора пустует. Раньше дюжина служащих-железнодорожников тут была, а нынче она, дежурный по станции да телеграфист остались. И конюшня пожарной команды при станции. Команды-то самой давно нету, а конюшня с каланчой осталась. Я думаю, Катерина нас приютит.

– Начальник станции здесь женщина? – удивился Агасфер.

– А Катерине эта должность, можно сказать, в наследство перешла. Муж-то ее в Гражданскую сгинул, а свекор начальником на станции служил, потом болеть стал – она ему подсобляла… Потом он умер, иркутское начальство никого на его место не прислало, и Катерина при деле осталась. Отказываться не стала: паек, дрова бесплатные… В деревне нынче это многое значит, Михаил Карлович!

– Ладно, – решил Агасфер. – Попросимся на постой к вашей Катерине.

Шагая рядом с Ефимом и расспрашивая его о Тырети, Берг вдруг спросил:

– А чего это, Ефим, у тебя племяш такой молчаливый? На язык тоже контуженный, что ли? За всю дорогу слова не обронил.

– Дык привычный он, – смешался на секунду Ефим. – От роду молчун.

– Молчун, – повторил Агасфер. – А рана? Ты говорил – раненый он, не отошел еще. Воевал, что ли?

– С дерева он свалился, – нашелся Ефим. – Шишковали мы с ним, сук подломился, и он хребтиной ушибся. Думали, ходить после не будет – нет, встал и пошел. На лисапеде по деревне ездит.

– Понятно. Ребятня в деревне об этом «чудаке» первым делом рассказала. И давно он у тебя живет?

– Дык как тебе сказать? – задумался Ефим. – Можно сказать, что не так уж и давно. Из городу приехал, – нашелся он. – Голодно в городах ныне, одне лозунги на красных тряпках развешаны… Я его откормил хоть маленько. А чего ты, господин начальник, племяшом моим вдруг заинтересовался?

– Я вообще людьми интересуюсь, – широко улыбнулся Берг и хлопнул Ефима по спине. – Вперед, старик! Немного осталось!

Ефим замялся:

– Вот ты меня отравляешь в Тыреть, господин начальник, а мне, может, до смерти охота поглядеть, как ты свои сейсмо… секто… В общем, как ты землю трясешь и пытаешь насчет научных интересов. Я, может, только из-за ентого и согласился с тобой старые кости по тайге трясти. Можно мне остаться и поглядеть?

Агасфер рассмеялся:

– Ох, старый хитрец! Ты же все видел сразу после того, как к обозу у пересечения чугунки с Московским трактом присоединился! Скажи прямо: нет у тебя желания в Тырети одному появляться! Впрочем, оставайся, если любопытно. Поможешь тогда заряды подрывать, хорошо?

* * *

В Тырети вопрос с лагерем решился как нельзя лучше. Катерина и вправду оказалась не только главной по станции (она же исполняла здесь должности от дежурного по вокзалу и до дворника), но и старостой Тырети. Проглядев мандаты и бумаги экспедиции, здешний красный уполномоченный без дальнейших заморочек отправил Берга «на ейное усмотрение».

Сердечной получилась и встреча подруг. Они обнялись, расцеловались. При виде представительного Берга Катерина ойкнула, заскочила за занавеску и появилась оттуда в полной железнодорожной экипировке и фуражке, постоянно сползающей ей на глаза.

– Так что, добро пожаловать, товарищи иностранные ученые! А я-то думаю: что за взрывы за холмом? А это вот кто опыты проводит! Ночевать? Конечно, пущу!

Катерина пошла показывать гостям свое хозяйство.

– Вот здесь и переночевать вполне можно, господа ученые! Четыре комнаты в конторе, и все пустые стоят. Я все тут сберегла, пыль раз в неделю протираю – хотя персонала третий год нет и не предвидится. Глядите – тут даже диваны кожаные остались – от начальника станции, дежурных помощников, жандарма и телеграфиста. Уж как эти диваны из-за кожи у меня деревенские выпрашивали – я ни в какую! И скамейки с платформы я от греха внутрь затащила, чтобы деревенские не «приспособили». Ну, те пожестче, конечно, деревянные – но я перину принесу из дому! И у баб наших перины еще спрошу – пару-тройку найдем, не сомневайтесь! Лошадей и телеги в пожарную часть определим…

Катерину попросили напрасно не беспокоиться. И если можно – переодеться в домашнее.

– А то, Катюша, я как погляжу на вас в форме – так и хочется встать по стойке смирно и отдать честь! – пошутил Агасфер.

Катерина очень мило покраснела, с видимым сожалением бросила мгновенный взгляд на пустой левый рукав такого представительного шведского профессора, и убежала переодеваться.

Пока на двух сковородах жарились крупные куски дичины, «на огонек» то и дело заглядывали соседки и знакомые Катерины, привлеченные слухами о прибытии иностранной «делегации». Узнав о необычных гостях, соседки без особого стеснения напрашивались на ужин и убегали за своими нехитрыми припасами. Так что когда гостей позвали отужинать, стол выглядел если не богато, то вполне по голодным временам прилично. Не стал скупиться и Берг, распорядившись выставить на стол несколько банок американских консервов и выложив шоколад. Словно сам по себе, на столе появился самогон – кто принес бутылку на травах, кто – на кедровых орешках.

Поднаторевшие в сейсмологии и тектонике Медников, Андрей и даже Безухий охотно отвечали на десятки вопросов. Андрей принес из тарантаса атлас строения земной коры, однако смотрели на него с недоверием: кто ж мог такое изобразить, ежели человеку и ходу в глубины земные нету? И вообще: земля, как известно, на китах стоит, а тут пузырь какой-то раскрашенный намалеван… Словом, товарищеский ужин получился на славу.

Заметив, что «племяш» Ефима, вытаскивая на ходу кисет, направился на улицу покурить, Агасфер, чуть помедлив, двинулся следом, сделав предостерегающий жест остальной компании.

Усевшись на крыльцо, оба закурили. Агасфер – привычную «манилу», а «племяш» деревенскую самокрутку. Однако курил он ее с явным отвращением, сильно мусоля и бесконечно поправляя раскрывающийся газетный фунтик.

Незаметно усмехнувшись в темноте, Агасфер вытянул из кармана коробку с сигарами:

– Je pense que chtovy et pas habitué à tabac du village cultivés, Monsieur Reunvert. Ne veulent réel Manille?[40]

Уже протянувший к коробке руку, тот сообразил, что вопрос задан ему на французском языке.

– Вы, кажись, цигарку иностранную мне предлагаете, господин профессор? Спасибочки, не откажусь, – собеседник вытянул коричневый цилиндрик, ловко откусил и сплюнул закругленный кончик и закурил. – А почему вы ко мне на иностранном языке обратились?

– Потому, что мало вы похожи на деревенского увальня, господин-товарищ Рейнварт. Бреетесь чисто. Во время таежного перехода я обратил внимание – каждый день, даже без горячей воды, верно? Старая полковая привычка, неизживаемая… Усики свои в идеальном порядке содержите… Сигару привычно прикурили – откуда бы, скажите на милость, деревенским знать, что тонкий кончик удалять надо? Вы ведь офицер, Рейнварт?

– Да с чего вы взяли про офицера, господин профессор? Сроду не служил, ей-богу! В городах больших живал, было дело. Много раз примечал, как господа сигары курят, – вот и решил показать, что и мы тут не лыком шиты! А что фамилия немецкая у меня, так от батюшки досталась…

– Ладно, племянничек! – вздохнул Агасфер. – Не хотите передо мной раскрываться – может, оно и правильно. Совет один позволите на прощанье, господин Рейнварт? Вашу походку ранение изменило, конечно. А вот привычка левую руку чуть полусогнутой держать, будто саблю придерживаете – осталась… Учтите!

Агасфер не без труда встал с низкой ступени крыльца, потянулся и направился обратно в бывший станционный буфет, откуда уже доносилась тихая, чуть с надрывом, песня про ямщика.

За время его короткого отсутствия в просторной комнате произошли некоторые изменения. Место Берга рядом с сыном уже заняла какая-то деревенская молодуха. Она то и дело просила Андрея сказать что-нибудь по-английски или по-итальянски и все время хохотала. Вниманием Медникова завладела женщина постарше, без конца подкладывающая ему на тарелку лучшие куски. Даже страшноватый на вид Безухий получил у деревенских баб свою долю внимания: накрыв голову чьим-то пестрым платком, он мастерски изображал из-под него то драку двух котов, то ссору торговок на базаре.

Появился за столом и новый гость – председатель сельсовета и местный уполномоченный советской власти в Тырети по имени Николай. Подчеркивая свой официальный статус, он нацепил на левую руку замасленную красную повязку с полустертой надписью «Распорядитель», а на пояс повесил кобуру с громадным револьвером полицейского образца. Курок револьвера был давно и безнадежно сломан.

Завидев Берга, Мария Родионовна замахала ему рукой и с готовностью подвинулась на скамье, подобрала край нарядного сарафана. Агасфер направился к ней, но тут запротестовала Катерина:

– Маша, подвинься! Пусть господин профессор меж нами сядет! Не каждый день к нам в Тыреть такие гости приезжают…

Берг послушно сел между молодыми женщинами, ловко ухватил обломанной вилкой ядреный соленый рыжик, аппетитно захрустел им:

– Эх, хорошо тут у вас, Катерина! Вот вы жалуетесь, что скучно, и поезда только раз в день проскакивают – а мне нравится. Тишина, покой… А природа какая! Я с самых Заларей вот думаю – может, бросить к черту свой суматошный Шанхай да переселиться куда-нибудь на глухую сибирскую станцию? Здесь и работается, полагаю, хорошо – а в Шанхае у меня руки никак до рукописи не доходят… Как думаете, Мария Родионовна?

Ханжикова помедлила с ответом, и в образовавшуюся паузу тут же ворвалась Катерина:

– Коли душа просит, препятствовать ей нельзя, товарищ профессор! У нас тут и впрямь хорошо – все, как вы перечислили! Воздух, природа, жизнь неторопливая… Живешь, и чувствуешь некоторую обособленность от окружающего мира. И книжку свою написали бы… В вашем возрасте в большом городе несладко, поди? Тем более с одной рукой… Ой, простите, товарищ профессор!

– Ничего страшного, Катенька, – успокоил Берг. – Знаете, я потерял руку так давно, что уже просто не представляю – что люди делают двумя? Ну, а то, что в глуши с одной рукой легче прожить – тут вы, пожалуй, не правы, голубушка… Тем паче – в нынешней России!

Настороженно слушавший «заморского» профессора председатель сельсовета тут же вмешался:

– Вы что-то имеете против Советской России, профессор?

– Ничуть, – поспешил заверить Агасфер. – Ничуть! Мне даже интересно, гм… Это власти наверняка будут против некоторых моих старорежимных привычек и пристрастий, дорогой товарищ!

– Это каких? – не отставал уполномоченный.

– Например, иметь прислугу, которая в моем состоянии, согласитесь, просто необходима. В моем доме в Шанхае есть горничная, повар, рабочий для хозяйственных надобностей, секретарь. По необходимости приходит садовник. В принципе, я могу без них обойтись – но скажите на милость: кто будет работать над рукописью, к примеру, пока я буду в поте лица колоть дрова, вытирать пыль, готовить пищу? Никто, кроме меня, уважаемый Николай! Занявшись хозяйством, я тут же кончусь как ученый, не так ли?

– Пожалуй, – с опаской, чуя подвох, согласился Николай.

– А если я, переехав в Россию, заведу штат прислуги, меня тут же запишут в эксплуататоры трудового народа, правильно?

Диспут приобретал опасное направление, и Ханжикова попробовала перевести разговор на другую тему:

– Михаил Карлович, а землетрясений не боитесь? Раз ваша экспедиция исследует в Прибайкалье земную кору, стало быть, для этого есть основания? Вот мне отец рассказывал о страшном землетрясении в Иркутске – по-моему, году этак в 1860-м… Тогда в городе закачались и затрещали все строения, колокола звонили во всех церквах сами собою, люди не могли держаться на ногах. Отец уверял, что толчки продолжались два или три дня! Лед на Байкале тогда треснул, и вода из озера залила провалившую степь с деревнями и бурятскими поселениями… Ужас какой-то!

Агасфер кивнул:

– Очевидно, вы имеете в виду землетрясение 1862 года, Мария Родионовна? Было такое дело. И Байкал тогда «отвоевал» у Цаганской степи огромную площадь – там образовался залив Провал. Что же касается меня, то землетрясений я не боюсь. В Байкало-Монгольском регионе «вспышки» сильных землетрясений происходят раз в 50–60 лет. Глядите: последнее из сильных землетрясений в зоне Байкала, Болнайское, произошло в 1905 году. Стало быть, следующие сильные толчки можно ожидать не ранее чем через 50 лет. Так что лично мне это не грозит, господа-товарищи! А слабые толчки происходят практически ежедневно – только люди их просто не замечают.

– Отчего же земля трясется, товарищ ученый? – поерзал на скамье уполномоченный Николай. – Старики болтают – что за грехи, мол, Боженька наказывает. Но мы-то матерьялисты! Знаем, что Бога нету – а землю трясет!

– Природа землетрясений изучена учеными недостаточно, – уклонился от подробной лекции Агасфер. – Скажу одно: Байкал находится на границе сочленения двух платформ земной коры – Сибирской и Центрально-Азиатского складчатого пояса. Эти платформы постоянно движутся – что и вызывает землетрясения.

– Скажи на милость! – покрутил головой уполномоченный. – Платформы какие-то, пояса… А ежели по-русски сказать?

– Есть предположение, что образование Байкальского рифта началось в результате столкновения материков около 60 миллионов лет назад. Индостан, который в те времена был отдельным материком, медленно перемещаясь на север, столкнулся с Евразией. Это привело к катастрофическим изменениям земной поверхности, к образованию Гималайских гор, а также послужило толчком к началу образования Байкальской рифтовой впадины.

– Как о льдинах говоришь, прохфессор! – недоверчиво высказался Николай. – Или о пароходах. Ну, тебе, конечно, виднее… Так о чем мы с тобой прежде-то говорили, язви тебя, такую память? А-а, о прислуге! Я тебе вот что скажу, прохфессор: коли задумаешь в Россию переезжать, о прислуге забудь!

– И о работе забыть тогда? – насмешливо прищурился Берг.

– Зачем о работе забывать? Тебе компаньонов подобрать в таком разе надо! Таких же ученых прохфессоров. Образуете ученую артель, и начнете ученые исследования производить и себя обихаживать. Как вот заготовительная артель, к примеру – сёдни как раз заготовители в Тыреть из Заларей ваших приехали. Они ведь тоже не сеют, не пашут, у станков на заводах не стоят – а польза от них огромадная! Сельское население копейкой трудовой поддерживают – деготь принимают от народа, шишки кедровые…

– Ну, что ж… Подумать надо об ученой артели, коль иначе нельзя, – с легкой улыбкой согласился Берг.

– Вот и давай, прохфессор, махнем тогда еще по единой за твою будущую артель! – уполномоченный нетвердой рукой прицелился в стакан Агасфера горлышком бутылки.

Однако Берг предложение выпить отклонил и попросил дать ему стакан воды. Но, сделав глоток из поданной кружки, невольно поморщился:

– Соленая какая-то вода у вас, – пожаловался он. – Колодец мелковат?

– А у нас, мил человек, хоть до центра земли доройся – такая вода и будет, – вступил в разговор один из заглянувших на огонек стариков. – В нашенских краях спокон века соль копают – много ее тут, соли-то. Оттого и вода плохая…

– У вас добывают соль открытым способом? – оживился Берг. – В шахтах?

– Шахты не шахты, а ямы народ издавна копает, – кивнул старик. – Мы их «солонками» меж себя прозываем.

Агасфер повернулся к Медникову:

– Надо поглядеть на эти «солонки», мсье Эжен. Я, например, только слышал об открытом методе добычи соли в Сибири, а своими глазами видеть не доводилось.

– Сходим, а чего ж? – поддакнул Медников. – Дед, покажешь это место?

– А чего его показывать? Старые «солонки» у самой станции, возле чугунки. Только народ там промысел бросил, на новом месте копает – за Кривой балкой.

– А почему возле станции шахты бросили? – Агасфер бросил на Масао многозначительный взгляд. – Соль кончилась?

– Куды там кончилась – внукам и правнукам еще достанет! – замахал руками старик. – Место плохое стало, вот и бросил там народ «солонки».

– Черти завелись? – пошутил Агасфер.

– А то, что мёртвых людёв туда, в «солонку», белые охфицеры покидали и бонбу положили. Еще Гражданская войне не кончилась когда. А перед этим у Катерины лошадь с санями брали, от вагонов туда что-то возили. Катерина все боялась без лошади остаться – увезти с собой вполне могли, проклятые! Или покалечить… Ан нет – оставили. Так что лежат в тех «солонках» упокойники неотпетые, без гробов.

Предположение Агасфера о хищении золота и наиболее вероятном месте его захоронения подтверждалось. Бросив на Масао еще один взгляд, он поинтересовался:

– О каких офицерах говоришь, дедушка?

– О колчаковских. Ой, позапрошлую зиму не знаем, как и пережили! – вступила в разговор Катерина. – Мимо нас с полгода, почитай, эшелоны шли – и с чехами, и царские. Стояли цельными месяцами, бывалочи. И солдаты с тех поездов по деревне шмыгали, того и гляди, набедокурят!

– Царские поезда? – с деланым удивлением переспросил Агасфер.

– Ну, это мы тут так их прозывали, – чуть смутилась рассказчица. – Говорят, царскую казну от большевиков в Иркутск увозили.

– А почему подолгу стояли?

– Так партизаны пути впереди разбирали, чтобы те эшелоны Красная армия догнать могла. Хотите, завтра утром эти «солонки» покажу – с полверсты не будет! Только, чур: я близко подходить не буду. Вы, коли хотите, хоть внутрь лезьте – а я близко не подойду!

– А могет быть, и не только упокойники в «солонках» страшного суда дожидаются, – прошамкал второй дед, заглянувший к Марии на характерный запах самогонки. – Может, для острастки сие было сказано – чтобы не лазил туды никто.

– А что же там тогда, дед?

– Золото царское! – убежденно качнул тот головой. – Верно старики раньше говорили, что золото людям головы дурит! Мне зять вот баил, что на блокпосту Чалдон в те же времена, к примеру, тоже поезд с золотом царским долго стоял. И конвойные офицеры с этого поезда рыскали по поселку, лошадей искали. Тоже говорили, что упокойников по-христиански похоронить желают. Нашли лошадей с санями, возили что-то к часовенке, а потом ее же и взорвали! И солдатиков постреляли, которые те яшшики таскали… Только солдат своих почему-то хоронить не стали, так бросили, на снегу. Вот и думай теперь: почему это одних по-христиански, а других как собак бешеных? И народ в Чалдоне побили-постреляли, кто спрятаться не успел!

– Что верно, то верно: золото с ума людей сводит, – вздохнула Катерина. – Мне вот тоже люди рассказывали про случай в Тайтурке, на станции Белая… Конвойные офицеры сговорились и потравили чехов, которые вместе с ними императорское золото охраняли. Чтобы, значит, те им не мешали. На нескольких санях, говорили, украденную казну в Холмушинские пещеры возили, несколько ходок сделали. А солдат потом тоже всех расстреляли, бедолаг!

– А вы откуда про это знаете, Катенька? – спокойно поинтересовался Берг.

– В Тайтурке, у отца диакона, до сих пор живет фельдшер с того поезда. Когда офицеры у него взяли отраву для чехов, он с больной женой сбежал из вагона: понял, что следующим его в покойники определят. Морозы в ту зиму стояли жуткие просто, фельдшер сам чуть не замерз насмерть, и супругу свою застудил. В дома к людям стучался – никто не открыл: времена злые нынче, господин Берг! Диакон местного прихода над фельдшером сжалился, пустил к себе, обогрел и от погони укрыл. Только фельдшер тот, когда жена его померла, все одно в уме повредился. А до того и рассказал отцу диакону насчет золота. А про солдат, которые золото в сани грузили, священнику дежурный по станции рассказал: под утро из Холмушинских пещер только два офицера вернулись, без солдатиков!

– Позвольте, сударыня, высказать сомнения, – подал голос Медников. – Золотые клады – излюбленная народная тема на Руси! Вы же сами изволили говорить, что беглый фельдшер умом тронулся. Отравить чехов конвойные могли из личной неприязни, а золото может быть фантазией больного человека… А дежурный насчет солдат мог что-то попутать, и невольно фельдшеру подыграл!

– Фантазия больного человека? Дежурный по станции что-то попутал? А то, что конвойные офицеры, как только поезд остановился, по всему поселку сани с лошадьми искали – тоже фантазия? – сердито сверкнула на него глазами Катерина. – А следы полозьев, которые весь поселок наутро после ухода эшелона видел? Они вкруг вокзала аккурат к Холмушинским пещерам вели! Отец диакон собрал мужиков и повел в пещеры – поглядеть, может, кто-то из солдатиков остался в живых? Никого живых не нашли, только весь пол в первой пещере был весь засыпан гильзами. И ход в другую пещеру завален. Только через стену оттуда, люди говорили, стоны слышались… Отец диакон молебен за упокой убиенных отслужил, а посельщикам запретил в те пещеры ходить. Так что теперь туда никто ни ногой – чтобы души покойников не беспокоить.

– Вот она, война, что с людьми делает! – перекрестился Берг и повернулся к старику. – Прав ты, дед! Золото с ума сводит. Так что об этом на ночь глядя лишний раз и говорить не хочется!

– Значит, так туда и не ходите? – неожиданно подал голос «племяш» Ефима.

– Мальчишки, конечно, бегают – разве их удержишь? Стращают друг дружку. А взрослые ни-ни! Гости дорогие, что же вы не едите ничего? – спохватилась Катерина. – Кушайте, не стесняйтесь!

Зазвякали сдвигаемые стаканы с самогоном. За столом возобновился обычный в застольях гомон. Постепенно внимание деревенских сместилось с приезжих гостей на свои проблемы.

Берг не спускал глаз с охотника. Он еще некоторое время назад обратил внимание на Ефима, который едва не подпрыгнул, услыхав о приезде в Тыреть кооператоров-заготовителей. А сейчас он о чем-то ожесточенно спорил с «племянником». И, не прекращая спора, вместе с ним направился к дверям. Берг словно невзначай постучал ложкой по стакану и, когда Линь повернулся к нему, чуть заметно кивнул на старого охотника. Молодой китаец чуть заметно наклонил голову и выскользнул вслед за Ефимом.

Берг встал, поднял свой стакан:

– Ну, дорогие хозяева, большое вам спасибо за хлеб-соль! Уважили – а нам пора и честь знать. Завтра много работы – так что, с вашего позволения, мы отправляемся отдыхать. Давайте выпьем на посошок – и по домам!

* * *

Пока гости не спеша допивали остатки самогона, Берг вышел на крыльцо, спустился на деревянный дебаркадер и, прислонясь к столбу, раскурил «манилу». Из темноты возник Линь, коротко поклонился и замер, ожидая приказа.

– Что там с нашим Ефимом, Линь?

– Они мало-мало ругались, хозяин. Молодой говорил: пойдем сейчас, посмотрим. Старик не соглашался, боялся в темноте ходить в плохое место. Говорил: завтра все пойдут – и мы пойдем. И совсем о другом думать надо, он говорил. Отправил молодого спать, а сам сказал, что к куму пошел, про заготовителей узнавать. Старик говорил, что это никакие не заготовители. Скупщики обычно в Заларях заканчивают по деревням ездить, и оттуда товар по железный дороге отправляют. Старик боится: это не скупщики, а лихие человеки, бандиты Замащикова. И если это так, то тебя, хозяин, предупредить надо. Потом старик ушел – а я за ним пойти поостерегся: старик слышит как молодой – охотник! В деревне я никого не знаю, поймают – что говорить стану? Прости, хозяин! А молодой спать отправился…

– Молодец, Линь! – похвалил Берг. – Все правильно сделал. Иди отдыхай!

Часть пятая

Глава тридцать седьмая

Что таится в «солонках»?

(Сибирь, станция Тыреть, 1921 год)

Ночь в станционных помещениях Тырети прошло спокойно. Берг по привычке проснулся чуть свет, и некоторое время позволил себе поваляться на мягком диване, слушая шорканье метлы по деревянному дебаркадеру. Потом ему стало любопытно: шорканье сопровождалось не обычными в таких случаях простуженным кашлем и возгласами дворника, а тихим напевом. Женское контральто негромко выводило известную песню про рябину, которая никак не может перебраться к дубу.

Выбравшись на дебаркадер, Берг тут же увидел Катерину с метлой и невольно улыбнулся, вспомнив ее рассказ о том, что она тут и начальник станции, и сторож, и дворник.

Улыбка Берга смутила Катерину:

– Ой, разбудила вас, поди, господин профессор? Вот дура-то: распелась по привычке…

– Ничего, ничего, Катенька, – успокоил тот. – Я по-стариковски рано встаю, так что ваше пение не виновато. Еще раз спасибо за вчерашний хлеб-соль, Катенька. Славный ужин получился!

– Не за что! – опять покраснела Катерина. – Вы свой ужин сами и принесли. Нынче в сторону станции Зима пойдете? Это верст тридцать отсюда будет…

– Да вряд ли, – покачал головой Агасфер. – Я сейчас записи сейсмографа вчерашние еще раз погляжу – по-моему, мы как раз под Тыретью обнаружили стык тектонических плит. А следующий стык – аж под Красноярском. Это далеко слишком. И потом: мы лошадь одну потеряли, как обратно до Заларей добираться будем по тайге – ума не приложу! Вагоны наши там… Подскажите, кстати, Катенька – нет ли возможности купить тут лошадь у кого-нибудь?

– Даже и не знаю, господин профессор, – задумалась Катерина. – Свою не могу отдать – казенная она. Артельщики, которые соль копают, не продадут: сами со старыми клячами мучаются. И у деревенских каждое копыто на счету… Разве что с заготовителями поговорить? Помните, Николай вчера за столом поминал? Они на телеге прибыли, и свободная лошадь в поводу. Если они отсюда в Залари двинутся, одолжат, поди…

– Поговорить-то можно, – согласился Берг. – Будет ли толк? Я вот думаю – может, с Иркутском по телеграфу связаться? Попросить, чтобы наши вагоны в Заларях прицепили к первому поезду на Тыреть… А тут погрузимся, и будем ждать попутный состав до Иркутска. Позволите телеграфом попользоваться, Катерина?

– Конечно, позволю! Только знаете что? Не надо вам с Иркутском связываться, господин профессор! Пока они согласие дадут, пока распоряжение по линии направят… Давайте лучше я с заларинским начальником станции свяжусь, и по-свойски с ним договоримся насчет ваших вагонов, без большого начальства. А тут уж я хозяйка!

– Это было бы замечательно, – согласился Агасфер. – А вам за такую «самодеятельность» от начальства в Иркутске не попадет?

– Не беспокойтесь! Дальше Сибири не сошлют! – пошутила Катерина. – Вы «солонки» наши поглядеть желали? Я сейчас на станции приберусь, завтрак соберу – и покажу. Только издали, как вчера говорила.

– Стало быть, вы свидетелем были тех «шалостей» конвойных офицеров, Катенька? Рисковая вы!

– А у меня выхода не было, господин профессор! Прибежали с поезда злые, лошадь стали требовать. Я бы и отказала – да, как на грех, сани у конторы стояли. А больше я ничего и не видела – кроме значка какого-то. Ящик у них худой был, коробочка-то и завалилась в сено, я потом нашла. Хотите, покажу?

– Любопытно было бы взглянуть… Значит, после завтрака пойдем глядеть на ваши соляные ямы? Отлично!

* * *

«Соль земли» оказалась интересной для всей экспедиции. Перекусив, путники выбрались из-за стола и под предводительством Катерины направились вдоль колеи железной дороги. Сойдя с дебаркадера, Ефим придержал Берга за локоть:

– Помнишь, паря, красный уполномоченный про заготовителей поминал? – начал охотник. – Так вот: никакие это не заготовители! Настоящие кооператоры народ известный, их в деревнях все в личность знают! И они без толку по дворам не шляются – идут прямо к добытчикам. А энти приехали вчера с одною бочкой под деготь, да и та пустая. Шмыгнули на подворье Демида, и носу оттель не кажут. Здешние добытчики понесли им было деготь, живицу и протчее – они у двоих приняли, а остальным велели попозже приходить.

– Заготовители могли и смениться, – пожал плечами Агасфер.

– Ты слушай, чего тебе говорят, господин начальник! У меня тут в Тырети кум живет, так я его вчера, как про заготовителей услыхал, к ним направил. На разведку, стало быть. Кум сразу мне открыл: Демид здешний – лазутчик из банды. Такие лазутчики меж набегами по деревням сидят, а как атаман кликнет – в стаю собираются. Но все ж сходил туда кум, и тоже сумнения высказал: ни безмена у них нету, ни мешков под орехи. Морды сытые, руки белые, без единой мозольки. Так что Замащикова гонцы это, имей в виду! За нами, видать, шли из Заларей.

– Пусть так, – согласился Берг. – И что прикажешь с ними делать?

– Ты начальник, тебе и решать, – состорожничал Ефим.

– Ладно, поглядим, – неопределенно заключил Берг. Поразмыслив, он до поры до времени решил никому не говорить о том, что есть надежда «перебросить» в Тыреть вагоны и платформы, и убраться отсюда по железной дороге.

Заброшенные «солонки» оказались и впрямь недалеко от вокзала. Прямо под насыпью расстилалась обширная низина, заросшая густой осокой. Катерина остановилась:

– Вот они, наши «солонки». Глядите – только к краю ям близко не подходите, осыпаться могут… А я пойду пока к телеграфисту, до Заларей достукиваться.

Агасфер, раздвигая траву прихваченной длинной палкой, осторожно прошел между последними рядами круглых ям. За ним пошли Андрей, Медников и Масао – остальные предпочли глядеть на «солонки» с железнодорожной насыпи.

– Ну, вот, Осама-сан, мы и добрались до золота Колчака, – сообщил Берг. – Я полагаю, что в одной из этих ям и покоится украденное сокровище. Готов держать пари, что эта во-он та яма, – он показал рукой. – Видите – она явно шире прочих, с неровными краями. И местные вчера говорили, что перед уходом воры подорвали «солонку» бомбой.

– Господин Берг, я полагаю, что мы попробуем отыскать этот клад? – у Масао горели глаза, пальцы нетерпеливо пошевеливались – будто пересчитывали монеты.

– А как попробуем, позвольте вас спросить? – насмешливо осведомился Берг. – Как изволите видеть, ямы почти доверху заполнены черной жижей – это растворенная в воде глина и соль. Допустим, мы найдем в селе помпу или вычерпаем жижу ведрами, доберемся до солевого пласта. У вас есть гарантия, Осама-сан, что ящики лежат прямо на пласте, а не утонули? В таком случае надо будет выдалбливать закристаллизовавшуюся соль – с риском провалиться в щели между кусками обрушившейся при взрыве породы. За день-два яму не осушишь – стало быть, мы непременно обратим на свои действия внимание местных обитателей. Пойдут разговоры, что наша экспедиция ищет колчаковские клады. Пронюхают красные в Иркутске – оттуда большевистская комиссия нагрянет, и выставят нас из России без всякого почета. Выставят – в лучшем случае. Скорее всего, арестуют! И потом: не забывайте про здешних бандитов, молодой человек! В Тыреть уже прибыли бандитские наблюдатели! Вы полагаете, что они позволят нам выкопать и увезти сокровище?

– Но вы дали слово моему отцу, что найдете золото! – выкрикнул Масао.

– И я нашел его, – спокойно ответил Агасфер. – Вот, пожалуйста: 53°40′ 44" северной широты, 102°19′ 01" восточной долготы. Я обещал вашему отцу найти золото – но не брал на себя обязательств попасть в русскую тюрьму… И потом: здесь, судя по воспоминаниям очевидцев, около полутора десятков ящиков. Допустим, их можно как-то спрятать в теплушках и тарантасах. Но разве за такой «мелочью» отправлял меня в Россию ваш отец, Масао?

Осама-младший с ненавистью поглядел на Агасфера и, не отвечая, круто повернулся и почти побежал к станционным помещениям.

Проводив его глазами, Андрей криво улыбнулся и спросил:

– Слушай, отец, я с тобой на эту тему уже говорил. Но ясности, как говорится, не дождался. Скажи мне честно: зачем нам весь этот цирк с буровой установкой, взрывами и приборами, которые мы рассматриваем с умным видом и которые показывают черт знает что? Тебе не противно?

– Мы же маскируемся под сейсмологов, не забыл? – невозмутимо парировал Агасфер.

– Нет, я не то имею в виду, – покачал головой Андрей. – Ты согласился искать в России золото для японцев. А ведь они ему вовсе не хозяева. Разве это правильно?

Берг искоса глянул на сына:

– Ну, большевики-то меня об этом не просили! – попробовал отшутиться он.

– Отец, я серьезно! Японцы одно время оккупировали Россию – ту самую Россию, где ты родился, вырос. Которую защищал, будучи офицером Русской армии! Японцы едва не дошли до Урала, долго сидели в Прибайкалье. Сейчас хозяйничают на Дальнем Востоке, в Маньчжурии. Они грабят твою Россию, убивают русских… Они изрядно поживились при Колчаке из казны Русской империи – ты сам об этом говорил! И еще хотят – разве нет? А мы им помогаем…

– Хочешь поговорить серьезно, Андрей? Давай поговорим, – Агасфер покосился на насыпь, по которой разбрелись Ханжикова, Безухий, Линь и Ефим со своим «племянником». – Только вот не знаю – услышишь ли ты меня? Так вот: золото и Япония. Ты все верно про них сказал, сын: я же не с завязанными глазами живу. Только вот давай рассудим здраво: ты считаешь более справедливым, если золото, похищенное одними русскими у других русских, достанется большевикам? А те, полагаешь, им правильно распорядятся? По совести?

– А почему бы и нет?

– Почему? Вот тебе один пример: казна Дикой дивизии барона Унгерна. Значительную часть золота Унгерна, которую барон хранил в буддийском монастыре, совсем недавно умыкнули красные конники комдива Дягура. Мы находимся в Забайкалье и Прибайкалье почти месяц, регулярно читаем большевистскую прессу… Ты встречал в их газетах про обнаружение казны «злодея-барона»? То, что дальневосточной армии удалось «отщипнуть» изрядный кус от этого сокровища? А ведь, по идее, сколько барабанного боя и литавр должно было быть, а?

– Ну, не знаю… У большевиков, может быть, какая-то своя хитрая политика. Не хотят афишировать…

– Не хотят афишировать, ты прав, Андрей! Но, думаю, не из-за политики. Вот про голод в Поволжье они пишут, кричат на всех углах: засуха, мол, недород хлеба. А про продотряды свои молчат – про то, как они последние зернышки выгребают у крестьян. И тут так же: из Урги, по нашим подсчетам, в штаб к Блюхеру ушло не менее 50 груженных золотом повозок. Пусть даже по пять пудов в телеге – сколько в итоге получается? 250 пудиков, Андрей! Сколько на эти деньги можно было хлеба голодным купить?

– А почему ты Блюхера упомянул, отец? Он же военный министр ДВР! Большевик!

– Знаю, что министр. И точно знаю, что побывавший в Урге комдив Дягур лично от Блюхера приказ не возвращаться в Читу без золота получил! Вот тебе и военный министр, орденоносец! И этим людям я должен отдавать золото императора, которому я присягал?

Берг похлопал сына по плечу и доверительно понизил голос:

– Я согласился на нынешнюю золотую авантюру только потому, что хотел на склоне лет еще раз побывать в России, Андрей. Скажу тебе больше: перед поездкой я не исключал, что, увидев своими глазами мою родину после революции, я могу принять решение о возвращении сюда…

– И вчера ты во всеуслышание заявил об этом за столом, – перебил Андрей.

Агасфер невесело рассмеялся:

– Высказать свое пожелание и одновременно сделать хозяевам приятное не означает обязательного выполнения этого пожелания, сын! Не будь на свете тебя – я, может, и рискнул бы остаться… Тем более что в нашем багаже, как ты знаешь, надежно спрятано полдюжины чистых бланков паспортов, в том числе и российских. Агасфер мог погибнуть в стычке с дезертирами или монгольскими цириками в Урге – а вместо него где-нибудь на Волге или даже в Петербурге мог появиться скромный советский гражданин Берг. Или Бергман, Бергамотов – неважно… Это рискованно, но вполне осуществимо – для одного! Но тобой я рисковать не желаю! Тем более ты не горишь желанием остаться здесь…

– Ты прав, отец, – вздохнул Андрей. – Ты прав: собираясь сюда, я ждал, что на родине моих предков у меня в груди что-то «звякнет». Что появится желание узнать Россию поближе… Но пока я ничего не слышу, отец… Мне здесь просто интересно порой – вот и все! Это, наверное, неправильно?

– Не знаю, сын… Но уверен: твой «колокольчик» молчит потому, что ты не осознаешь себя русским. Хоть и родился во Владивостоке, но первое слово произнес в Японии… Кстати, о Японии: чтобы закончить наш диспут, упомяну еще одно, весьма существенное обстоятельство: за миссию в Россию мне обещана свобода. Вне зависимости от того, с золотом я вернусь или без него. Разве этого мало, Андрей?

– Ты и без «русской миссии» в последнее время не слишком обременен обязанностями перед японскими спецслужбами, отец, – снова вздохнул Андрей. – Прости за прямоту – но ведь ты стар. Ну какой из тебя секретный агент?

– Какой ты еще мальчишка, Андрей! Агентурная ценность измеряется не умением бегать по крышам и взрывать мосты! А что касается твоего недоумения относительно русского золота, которое может попасть в руки Осамы и иже с ним – то успокойся. Япония не слишком много выиграет, узнав координаты клада. Ты, надеюсь, понимаешь, что японцы не пошлют в Тыреть ради 10–15 ящиков специальную экспедицию…

– А в Монголии? Если бы генерал Осама не отменил приказ о поисках золота Ергонова?

– Тогда я попытался бы найти этот клад, – грустно подтвердил Агасфер. – Найти и уйти с ним в Харбин. Ничего не поделаешь, Андрей: играть всегда нужно честно, даже с врагами! Гляди, Ефимов «племянник» как на «солонки» смотрит – как сеттер на болоте замер, только что одну ногу не поджал! Странный все же тип! Зачем он с нами увязался? Давай догонять остальных, сын! Вот и с Марией Родионовной я нынче даже не поздоровался.

Андрей поднял голову, поглядел на Ханжикову, покосился на отца:

– Да-да, Мария Родионовна… Я и забыл! Ты не ради нее случайно о жизни в России подумываешь, отец?

Берг крякнул, покрутил головой и не нашел, что сказать.

– Нет, ты не подумай, я не лезу в твою личную жизнь, папа! Я хочу сказать, что мы совсем ее не знаем. Ты не знаешь, вернее…

– О России я скучать начал еще до твоего рождения, Андрей! И мадмуазель Ханжикова здесь совершенно не при чем. Грустная она все время – ты обратил внимание? Даже когда смеется – в глазах грустинка. И она, как мне кажется, не от хорошей жизни в этакую глушь забралась… Впрочем, у всех своя жизнь, у всех свои тайны.

Отец и сын поднялись на насыпь, миновали так и пребывающего в глубокой задумчивости Рейнварта и пошли вслед за остальными. Когда поравнялись с Ханжиковой, Андрей, пробормотав что-то вроде извинений, ускорил шаги и ушел вперед.

– Ну-с, как вы спали на новом месте, Мария Родионовна? – бодро осведомился Берг.

– Признаться, не очень, – повела плечами она. – Сверчки трещали изо всех сил, скрипело что-то… Выбралась на улицу, воздухом подышать – птица какая-то прямо над головой громко так кричала, ровно напильником по железу.

– Коростель, наверное, – кивнул Берг. – Они безобидные, Мария Родионовна, птицы. Люди нынче гораздо опаснее!

– Почему нынче? – вскинулась Ханжикова. – Люди всегда, во все времена были друг другу опасны. Впрочем, в компании с вашей экспедицией чувствуешь себя в безопасности!

Берг молча поклонился.

Помолчали. После небольшой паузы Ханжикова тронула Берга за локоть:

– Михаил Карлович, вы вчера вечером за столом… Насчет переезда в Россию пошутили, конечно?

– Отчего пошутил? Приходят порой такие мысли, – избегая определенности, отозвался Берг. – И места в Сибири есть замечательные, и люди попадаются хорошие…

– А вам интересно мое мнение?

– Почту за честь узнать, Мария Родионовна.

Некоторое время Ханжикова молчала, словно подбирала нужные слова. Потом заговорила – быстро, словно боялась, что не успеет закончить свой монолог:

– Знаете, мне кажется, что желание бросить все и уехать куда глаза глядят у людей сродни с неким юношеским максимализмом, когда кажется, что все проблемы можно решить одним махом. Если заглянуть в глубь веков, то сам переезд или кочевание с места на место, у людей всегда был связан с поиском новых пастбищ, источников воды, рыбы, золота, железной руды, лесов с шишками, грибами, мест обитания диких животных… Понимаете, о чем я хочу сказать, Михаил Карлович?

– Разумеется, – внимательно слушая необычный монолог Ханжиковой, Берг на мгновение обернулся, не желая упускать из виду отставшего Рейнварта.

– Так вот, если вы всерьез размышляете о переселении в Советскую Россию, Михаил Карлович, вы должны даже не трижды – три тысячи раз подумать о своем эскепейрстве[41], – продолжила Ханжикова. – Вернее, не о том, от чего вы сбегаете, а куда прибежите! От чего – вы и сами прекрасно знаете: это привычный уклад жизни, уютный дом, круг знакомых, какая-то стабильность везде и во всем. А вот куда? После революции в России очень быстро и успешно все разрушили. До основания, как поется в их песне, – а вот как и что именно надо строить, они толком не определили. Начали вроде строить – а получается плохо. Криво как-то, не так, как мечталось. И строители нового общества злятся – но ведь не на себя, не на свою косорукость, как следовало бы! А на старый мир, который они сломали. Будто тот мир чем-то виноват, что был обустроенным, предсказуемым, уютным! И вам они не простят – как «обломку» старого мира и неизбежному свидетелю их неуклюжести и пустозвонства. Вам не дадут, поверьте, жить ради себя, сторонясь навязываемых ими целей и задач!

Агасфер внимательно поглядел на собеседницу. До нынешнего дня он и не предполагал сколько-нибудь серьезно задуматься о возвращении на родину – слова об этом родились у него спонтанно, под влиянием доброжелательной обстановки и, может быть, лишней стопки самогона. Однако страсть в голосе Марии Родионовны его просто поразила. Он вдруг осознал, что, спеша дистанцироваться в глазах сына от этой женщины, действительно ничего о ней не знает.

Чем она занималась в Иркутске до переезда в деревню, была ли замужем? А главное – почему после сорока лет решила вдруг променять привычный городской уклад на сельское, непривычное для выпускницы привилегированного Девичьего института бытие? Ни брат Ханжиковой, ни она сама никогда не говорили об этом… Да Бергу, собственно говоря, и дела до всего этого не было – до недавних пор. Совсем недавних… До тех пор, пока рядом с этой женщиной он с новой остротой не почувствовал свое одиночество.

Сын? Да, конечно, это родная душа и предмет искренней привязанности. Берг искренне надеялся, что у них это чувство взаимное. Но надолго ли? Еще немного – и Андрей пойдет по жизни своим путем. Так уж устроен мир, и старикам нельзя роптать на это!

Вздохнув, он прикоснулся к руке Марии Родионовны.

– А вы? Вы же уехали из Иркутска. От родителей, от подруг и знакомых… Вам-то к чему деревенская глушь, Мария Родионовна?

Ханжикова осторожно высвободила руку, натянуто рассмеялась:

– Я «эскейпировала» не ради новых ощущений – я бежала от плохого. Искренне надеясь, что вдали от Иркутска мне будет по меньшей мере не хуже, чем там. Когда-нибудь… Может быть, я расскажу вам об этом – но не сейчас, простите! Тем более нас встречает Катерина с какими-то ленточками в руках…

– А-а, это, видимо, телеграфное сообщения насчет нас, Мария Родионовна. Ваша подруга вызвалась посодействовать насчет организации обратного маршрута по железной дороге… Ну, чем порадуете, Катенька?

Катерина победно встряхнула гроздью бумажных ленточек:

– Полная виктория, господин профессор! Начальник станции Залари Кондратьев любезно согласился прицепить вашу сцепку к сегодняшнему сборному составу из Черемхово. Так что вечером вагоны будут здесь, а завтра утром я встречаю поезд из Красноярска. Поездная бригада со станции Зима, я там всех знаю – так что прицепим ваши вагоны – и ту-ту! Проблем не предвидится!

– Весьма признателен, – поклонился Агасфер. – Вы наша спасительница, Катенька! Но… Вам и вправду не попадет от начальства?

– Да за что мне попасть может? Ваша просьба и лишней лопаты угля для паровоза стоить не будет! – успокоила Катерина. – Жалко, конечно, что так мало погостили у нас, господин профессор, правда, Машенька?

Начальница станции вручила Бергу телеграфные ленточки и обняла Ханжикову, заглянула ей в глаза. Та неопределенно пожала плечами, словно говоря: мало так мало. Мы никого не гоним…

– Но я понимаю: у вас дела! Это мы здесь, как в сонном царстве, живем, – Катерина изобразила сонное царство, склонив голову и приложив к щеке сложенные ладоши. – Не спешим, не торопимся… А жизнь-то мимо пролетает! Как поезда… Ой, я же вам находку свою обещала показать, господин профессор! Пойдемте в контору…

* * *

Агасфер подцепил ногтем крышку коробочки, раскрыл ее и склонился над столом. Перед ним лежал равновеликий двойной крест с основанием из желтого металла. Судя по тяжести – золотой. К нижнему кресту крепился малахитовый – чуть меньшего размера, с выложенной на нем из золота датой – «1918». Он перевернул вещицу и увидел на золотом основании римскую цифру «I».

– Могу только поздравить вас с такой находкой, Катенька, – Берг уложил крест в коробочку и подвинул ее к собеседнице. – Это знак ордена «За освобождение Сибири», учрежденного еще омской Директорией в 1919 году. Шла война, и у нее были свои герои. Директория посчитала неэтичным награждать отличившихся царскими орденами. Автор идеи – художник Ильин, победивший в конкурсе Омского общества художников и любителей искусств Степного края. По замыслу Сибирского правительства, сей орден должен был воплощать идею возрождения России, ее освобождения от ига большевиков. Символом возрождения стали мотивы древней орнаментальной мистики и современных аллегорий. Дата на верхнем кресте знаменует собой начало освобождения Сибири. Награда имела четыре степени и два варианта исполнения – для военных и гражданских лиц. Вам, Катенька, достался гражданский вариант ордена – здесь отсутствуют скрещенные золотые казацкие шашки… Награда уникальная: ордена по каким-то причинам не понравились адмиралу Колчаку, и он отказался вносить «Освобождение Сибири» в наградной правительственный реестр. Ордена никому не были вручены, их собирались переплавить – но, видимо, не успели. Или передумали – иначе как бы в Тырети оказался один из этих раритетов?

– Боже мой, – Катерина глядела на Берга с каким-то священным ужасом. – Боже мой, Машенька говорила, что вы человек энциклопедического ума, но… Вы просто колдун какой-то! Живете в Шанхае, а знаете все, что происходило в Сибири. И даже про ордена, которые никогда и никому не были вручены! Откуда, господин профессор?

Агасфер усмехнулся:

– Вы никогда не задумывались, Катенька, почему цирковые фокусники не любят раскрывать свои секреты? Потому что разгадка этих секретов разочаровывает – настолько она очевидна! Но я не циркач. И не хочу оставаться под подозрением, что тайно побывал в Омске. Разгадка проста: знаки ордена изготовлены в Екатеринбургских гранильных мастерских. А вот с лентами для орденов вышла заморочка: шелкопрядильных мастерских у Директории не было. И ленты заказали в Японии, для чего туда и ездил художник вместе с делегацией министров. По случайной оказии я приезжал по делу в Токио в 1919 году и узнал о делегации из России из тамошних газет.

– Действительно, как просто, – пробормотала молодая женщина. – Но, поскольку эти ордена не имели официального статуса, нынче они стоят не дороже золота, которое пошло на их изготовление?

– Напротив, сударыня! Напротив! Поскольку эти загадочные ордена с тех пор не всплыли ни на международных аукционах, ни среди собирателей-фалеристов, они имеют огромную историческую и коллекционную ценность! Тем более – золотые знаки первой степени: их было изготовлено всего два десятка, против тысячного тиража орденов четвертой степени. Думаю, что не ошибусь, если выскажу предположение, что в Женеве или Лондоне коллекционеры заплатили бы за этот знак как за два-три новеньких паровоза, Катенька!

– Так много!? – округлила глаза Катерина и тут же рассмеялась. – Женева! Лондон! Боже мой… Когда-то мы с супругом строили планы, мечтали прокатиться по Европе. Я, дурочка, бредила Парижем… Пусть уж лежит в шкафу как память!

– Позвольте нескромный вопрос, Катенька? Как получилось, что вы заперли себя в этой глуши? Вы ведь красивая, образованная, умная женщина… Впрочем, можете не отвечать, если мой вопрос задевает ваши чувства…

Катерина махнула рукой:

– Я училась в Александровском приюте для девочек, господин профессор. Его основала еще в середине прошлого века супруга генерал-губернатора Восточной Сибири Муравьева-Амурского. Это, конечно, рангом пониже, нежели Девичий институт для благородных девиц, но заведение, уверяю, было весьма престижным. Нас учили различным общеобразовательным предметам, а также умению вести хозяйство, кулинарному искусству. Потом я вышла замуж… Мой супруг служил в управлении Иркутской железной дороги. В 1916 году ему предложили место в Тырети с условием, что через два-три года он сможет вернуться в Иркутск и значительно продвинуться по служебной лестнице. Мы поехали, а через год случилась революция. В Иркутске нас никто уже не ждал, инженеров расстреляли или разогнали. Решили переждать лихую годину здесь, да так и… А сейчас – кому я там нужна? Родителей уже нет в живых, родню растрепало по России…

Берг покачал головой:

– Еще раз прошу меня простить, сударыня! И, возвращаясь к нашей теме: я бы настоятельно порекомендовал бы вам выбрать для хранения этого раритета более надежное место, Катенька! Например, несгораемый ящик в конторе. И никому, слышите, никому не говорите о своей находке! Бандиты могут запросто убить вас, коллекционеры-фанатики тоже народ мало предсказуемый… А если власти узнают о вашей находке – отберут, да еще, чего доброго, обвинят в сочувствии к Белому движению, отправят в казематы ЧК.

– Вот так находка! – невесело констатировала Катерина. – Вроде как граната для мальчишек: хранить опасно, а выбрасывать жалко… Знаете что, господин профессор? Давайте, я вам эту «цацку» отдам! А вы ее у себя в Шанхае как-нибудь пристроите, и на добрые дела развернетесь! Продадите и перечислите деньги в пользу голодающих России. Или там у себя кому-нибудь… Сами ж говорили: в Китае русских полно, и многие бедствуют…

Берг покачал головой:

– Я не могу принять столь ценный дар, сударыня! Подумайте сами: редкость стоит… Я даже не знаю сколько, черт возьми! Я же не специалист! Попал как-то на международный аукцион, где продавались всякие редкости, и поразился стоимости подобной вещицы – вот и весь мой опыт! И потом: простите, я вовсе не желаю стать героем газетных публикаций! Продажа раритета на аукционе и последующий дар Советской России – дело громкое! Наверняка ославят: русский эмигрант замаливает грехи перед красной Россией! А у меня грехов против родины нет, сударыня!

Катерина покрутила коробочку с орденом в руках, вздохнула и пожала плечами:

– Лучше бы вы вообще ничего не рассказывали про этот орден, господин профессор! Напугали и озадачили только одинокую женщину… Ладно, на нет и суда нет. Спрячу орден подальше, а там поглядим. Машенька-то с вами в Залари поедет или здесь еще погостит?

– Не могу знать, сударыня. Не было у нас об этом разговора, – удивился Берг. – Госпожа Ханжикова воспользовалась возможностью поехать в Тыреть с экспедицией, чтобы увидеться с вами. Я полагал, что… Впрочем, вам надо спросить у нее самой, Катенька! Вы ведь давние подруги, не так ли?

– Наши семьи жили по соседству, это так. Но я на девять лет младше Марии, и когда она замуж выходила, я только учиться пошла. Познакомились году этак в 1915, после моего замужества, на каком-то благотворительном балу. А потом встретились уже в Заларях – я туда приезжала по делам службы. Родственные души, можно сказать.

Берг почувствовал, что пора уходить: разговор с Катериной явно испортил ей настроение. Откланявшись, он отправился на поиски сына и друзей.

* * *

– Ну, Катюха, будем! – Ханжикова лихо чокнулась, подняла рюмку, и, зажмурившись, с трудом вытянула жгучую настойку. Задыхаясь, торопливо понюхала краюху хлеба, прожевала кусок дичи. – Господи, как мужчины пьют эту гадость! Ф-фу…

Катерина выпила свою стопку с большим умением, но тоже содрогнулась и принялась торопливо жевать. Во время короткой паузы она то и дело поглядывала на подругу и, наконец, заметила:

– Значит, у меня остаешься, Машенька? Точно не едешь в Залари?

Ханжикова пожала плечами:

– Неужели ты вообразила, что я как собачонка побегу за джентльменом из Шанхая только потому, что он много порядочнее и симпатичнее всех, кто меня окружал последние пять лет? И что толку за ним бежать, скажи на милость? Он же возвращается к себе…

– Врешь, Машка! – убежденно покачала головой Катерина. – И мне врешь, и себе! То ли я не видела, с какими глазами ты прощалась с ним на дебаркадере! А если не врешь, то ты конченная дурочка! Сказала бы раньше, я бы с ихними вагонами так не спешила, сама бы попробовала профессора окрутить! Он же женским вниманием не избалован, сразу видать! Давно вдовствует… Такого только приласкай, глазками поиграй – все забудет! Дура ты, Маша!

– Может, и дура, – согласилась Мария Родионовна и взялась за бутылку. – Давай-ка еще по одной! Только за кого ты меня принимаешь? Неужели ты можешь представить меня в роли роковой женщины-обольстительницы, охотницы за мужчинами? Как я, по-твоему, должна была удерживать Михаила Карловича?

Выпив, на вдруг уронила голову на руки, опрокинув рюмку и отчаянно зарыдала. Катерина тут же бросилась к ней, присела рядом, обхватила за шею, принялась успокаивать и хлюпать носом одновременно.

– Ты права, Катенька, я конченная дура! – сквозь слезы прокричала Ханжикова. – Знаешь ли ты, что я думала об этом человеке еще до того, как увидела его в первый раз!? Я думала о нем с тех пор, как пыталась выходить беженку Соколову? Его первую любовь? Как она рвалась к нему, а я не понимала ее! Не понимала – что может заставить женщину в возрасте, мать троих детей бросить все и рваться к любимому через смерть, холод, через десятки тысяч верст? Это какие же чувства должен был внушить ей ее Мишель? Ее Берг?

– Ну-ну, упокойся, Машенька… Он пока недалеко…

– Недалеко?! Он уехал – и все! Мне надо было открыться ему, сказать, что я готова ехать с ним куда угодно! В качестве служанки, любовницы, безмолвной тени… Я видела, как он глядел на меня. Он бы не оттолкнул, я знаю! Проклятое воспитание! Боже, как сейчас завидую этим революционеркам и комиссаршам в красных косынках и с револьверами на боку! Вот такая бы ни за что не стала колебаться! У них, у новых, все просто и понятно. Хочется любить – люби! Без оглядок на предрассудки…

– Ну и кто тебе мешает стать такой же краснокосыночницей? – жарко зашептала ей в ухо Катерина. – Вечером на Иркутск пройдет литерная санитарная «летучка», я тебя на нее устрою. Где-то в районе Черемхово «летучка» догонит и перегонит состав Берга, а в Иркутске ты устроишь ему сюрприз, встретишь на вокзале. А, подруга? Ну, не «срастется» у вас с «роковым Мишелем» – на родительские могилки сходишь, моим старикам поклонишься. Насчет братишек своих справки наведешь – вдруг они там? Ты что – думаешь, ихнее ЧК с той поры не спит, не ест, все «террористку» Ханжикову поджидает? В засаде у твоей квартиры сидит? Не глупи, подруга: все давно позабыто и быльем поросло. Прежних чекистов давно нет! Решайся!

По мере того как Катерина уговаривала подругу отбросить страх и предрассудки и решиться на безумный поступок, в глазах Ханжиковой надежда сменялась безысходной тоской. И когда Катерина последний раз тряхнула ее за плечи, Мария Родионовна осторожно сняла ее руки, заглянула в лицо протрезвевшими глазами – будто и не было трех стопок крепчайшего деревенского самогона на кедровых орешках.

– Поздно, Катюша! Помнишь, я рассказывала тебе, как двадцать лет назад мадам Соколова гналась за своим Мишелем, как амазонка на полудикой лошади? Как она догнала его на вокзале – и там был вокзал, обрати внимание, Катька! – как хотела вручить ему самое себя, свою любовь? А он отверг ее жертву, уехал… Так ведь она когда-то была его невестой, они хорошо знали друг друга… А кто ему я? Трехдневная знакомая? Я не хочу остаться в Иркутске на дебаркадере с прощальным напоминанием о реке, в которую нельзя войти дважды. А тем более – трижды… Нет, Катенька, я не поеду… Давай-ка выпьем еще по одной! Напьемся пьяными, попоем песни, поревем… Жизнь-то продолжается!

– Дура, – убежденно повторила Катерина и потянулась за бутылкой. – Дура!

Глава тридцать восьмая

Странные железнодорожники

(Сибирь, станция Половина, 1921 год)

Протекция Катерины в вопросе перегона экспедиционной сцепки из Заларей в Тыреть принесла свои плоды. Правда, торжество едва не испортил комендант состава, поначалу и слушать не желавший о нагрузке своего эшелона дополнительными четырьмя вагонами. Спасла положение опять-таки Катерина, догадавшаяся «аргументировать» свою просьбу тяжело позвякивающей корзинкой с запахом самогона.

Сам перегон показался не только достаточно продолжительным, но и досадным: станция Чалдон, где Берг хотел непременно побывать, была всего в 30 верстах южнее Заларей. Но выхода не было: назойливое внимание к экспедиции бандитов не располагало к беспечности. Если в крупные села Замащиков предпочитал без нужды не соваться, то блокпост Чалдон с населением всего в полтора-два десятка обитателей представлял для него легкую добычу.

– Понимаю, что обидно, друзья, – вздыхал Агасфер. – Доехать до Иркутска и возвращаться оттуда практически туда, откуда выехали – досадно! Но иначе мы партизан со следа не собьем!

До отъезда из Тырети Берга навязчиво осаждали охотник Ефим и его «племяш»: им хотелось присоединиться к экспедиции. Однако Агасфер был против:

– Поймите, друзья, вас нет в утвержденном правительством Краснощекова списке членов экспедиции, – убеждал он. – К тому же, извините, и с документами у вас непорядок. Нас проверяет каждый встречный красноармейский патруль, а начальники станций и коменданты всякий раз при появлении иностранной экспедиции шлют запросы в Читу. И отпускают нас только после телеграфного подтверждения наших полномочий. А тут, откуда ни возьмись, еще парочка русских помощников без документов! У тебя, Ефим, есть какая-то справка из Заларинского сельсовета, а у вас, Вадим, и этого нету! Задержат вас для выяснения – и нас заодно. Нет, право, рад бы, да не могу вас взять!

Просители с разочарованным видом уходили – чтобы через полчаса подступиться к Агасферу снова.

Когда сцепка была уже прицеплена к составу, и Берг с друзьями прощался с Катериной, Марией Родионовной и прочими, Рейнварт потащил Ефима к хвосту состава.

– Ты чего, Вадим? – не понял охотник.

– Я все равно с ними поеду, старик! Залезу в теплушку с лошадьми, спрячусь в сено и поеду! Помоги-ка дверь откатить.

– Куды ты без документов? – взмолился Ефим. – Правильно этот однорукий ученый говорит: у меня хоть сельсоветская справка. А у тебя-то и вовсе ничего нету! Да и зачем тебе за ними гоняться-то? Разъясни толком, Вадим!

– Никакая это не экспедиция! – зашептал Рейнварт. – Золото они ищут колчаковское, понял? Я подслушал разговор Берга с сыном, когда они возле «солонки» говорили. Он китайцу координаты схрона с золотом дал, а сам доставать его отказался.

– Ну и пусть ищут. Тебе-то чего? Мало ты пострадал из-за проклятого золота?

– Ефим, мне Волоков нужен! Тот мерзавец, который меня чуть не убил и с поезда сбросил.

– Тю-ю! Темнишь ты, Вадим! Где ж ты Волокова своего искать станешь?

– Еще не знаю, Ефим. Но сердце чует: Волоков где-то рядом с золотом! Не может он далеко от своего тайника уйти, сердцем чувствую! Прости, Ефим! – Рейнварт искренне обнял охотника за плечи, слегка тряхнул. – Ты меня от смерти спас, я такого никогда не забуду! Но волоковский след чую! И по нему пойду…

– В сене, без документов? – хмыкнул старик. – Ладно, ты упертый… Если уж чего решил – не собьешь! Пошли, помогу. И котомку свою дам с таежным припасом. Там немного, но с голоду пару дней не помрешь…

– Так ты котомку для меня приготовил, а сам молчал? – вспыхнул было Рейнварт.

– А ты не догадываешься – почему, Вадим? Вроде умный… Привязался я к тебе, старый дурень! Думал, вот и глаза кому будет прикрыть, когда помру…

– Не болтай, Ефим! Ты еще меня переживешь! – снова обнял старика за плечи Вадим. – А я еще, может, и вернусь…

* * *

Махая кепкой собравшимся на станционном дебаркадере заларивчанам, Берг обратил внимание на то, что среди тех не было ни Ефима, ни его «племянника».

Обиделись, наверное, подумал он.

К вечеру того же дня, преодолев несколько десятков верст по Транссибу и немного не доехав до Иркутска, путешественники со своим имуществом были загнаны в один из тупиков станции Усолье-Сибирское.

Велев своей «гвардии» сидеть в теплушке и до его возвращения не высовывать оттуда носов, Агасфер оправился в контору станции и без труда нашел коменданта. Предчувствие его не подвело: экспедицию Берга второй день ожидала телеграмма от Краснощекова, переданная по всей линии. Развернув синеватый казенный бланк с наклеенными вкривь и вкось ленточками, Агафер прочел:

дорогой господин берг /вск/ вызывают в москву /зпт/ выезжаю делегацией послезавтра /тчк/ если во время проезда спецпоезда будет возможность встретиться на одной из станций /зпт/ был бы рад поговорить /тчк/ коммунистическим приветом = краснощеков

– Товарищ комендант, когда можно ожидать специального поезда из ДВР? Депеша пришла сюда, судя по отметкам, вчера, а президент пишет: послезавтра. То есть, получается, завтра, – уточнил Агасфер.

– Трудно сказать, товарищ ученый… Тем более мы же с вами не в Иркутске, а в Усолье. Здесь они вообще могут не сделать остановку.

– Хорошо. Значит, я занимаю позицию на входной стрелке и просто жду.

Комендант бросил на иностранца неприязненный взгляд. Однако на депеше Краснощекова стояла пометка «Правительственная», и это удержало его от резкости в ответ на явную иронию.

– Ехали бы в Иркутск, господин хороший. Там бы и встретились! Хотите, литер на проезд предоставлю?

– Лучше бы организовали отправку ответной телеграммы Краснощекову, товарищ комендант, – перебил Агасфер. – Это-то, я надеюсь, в вашей компетенции?

Набросав текст, он поставил обратным адресом «тупик № 46, ст. Усолье-Сибирское» и вышел из комендатуры. Проводив посетителя тоскливым взглядом, комендант постучал кулаком в стену, вызывая телеграфиста.

Ночью в стену теплушки, где устроились на ночлег члены экспедиции, забарабанили. Красноармейский патруль, снова проверив документы у всей «пятерки», только после этого передал бланк ответной телеграммы Краснощекова.

усолье сиб /тчк/ рассчитываю быть у вас восемнадцатого /зпт/ рано утром /тчк/ необходимые указания комендантам усолья /зпт/ иркутска отданы = краснощеков

На следующее утро Агасфер, собрав свою команду, расположился на главной платформе станции. Ждать пришлось недолго: через четверть часа специальный поезд с делегацией ДВР прибыл в Усолье-Сибирское. По обыкновению того времени, впереди локомотива были прицеплены две открытые балластные платформы, обложенные по периметру мешками с песком. Когда состав остановился, из-за мешков показались фигуры передовой охраны – красноармейцы с винтовками.

Вагон ДВР был украшен флагами республики – красным полотнищем с черным углом.

Первым на платформу станции выскочили несколько людей в «униформе» ВЧК-ОГПУ – перетянутых ремнями и портупеями кожаных куртках. Следом из вагона вышел Краснощеков. Близоруко оглянувшись, он наконец приметил стоящих в сторонке Берга и поспешил к нему.

– Здравствуйте, господа! Ей-богу, рад видеть! Ну-с, господин Берг, каковы ваши научные достижения?

– Здравствуйте, товарищ президент! Весьма польщен оказанным вниманием и тем, что вы сочли возможным сделать здесь внеплановую остановку. О наших успехах и неудачах говорить рановато – пока можно с уверенностью сказать, что нами определен стык тектонических плит, сдвиг которых послужил основой мощных землетрясений прошлого и нынешнего веков. Записи сейсмографов требуют детального изучения и расшифровки в лабораторных условиях.

– Значит, песня долгая, – понимающе кивнул Краснощеков. – А нам тут что делать, пока вы к себе домой вернетесь и записи расшифруете? Ждать новых землетрясений? Или, как говорится, Бог помилует?

– Определенного пока ничего не могу сказать. Одно ясно: подвижка плит пока не критическая. Наука тут только делает первые шаги, Абрам Моисеевич!

Бергу было противно водить симпатичного ему человека за нос, но выбранная им роль не давала никаких шансов избежать этого.

– Понятно, – рассеянно проговорил Краснощеков. – Дополнительная помощь техникой и людьми требуется?

– Очень хотелось бы попасть в район реки Белой – географически это станции Половина и Тайтурка. Именно там, судя по всему, продолжение тектонического разлома. И в районе блокпоста Чалдон хотелось бы полевые испытания провести… Но увы: судя по карте, там однопутка, и, стало быть, наша сцепка будет мешать регулярному движению поездов по Транссибу. Попробуем добраться туда пешим ходом…

– Минуточку, – оставив Берга, Краснощеков сделал два шага в сторону и властно махнул рукой небольшой группе железнодорожных чинов. Задав им несколько вопросов, он вернулся к Агасферу.

– Что касается станции Половина, то тут все складывается для вас как нельзя лучше, Михаил Карлович, – с улыбкой сообщил он. – Мне только что сообщили, что Иркутская концессия господина Винта именно там, в порядке помощи Советской республике со стороны мирового империализма, предложила сделать разъезд. Работы начались неделю назад, так что для вашей сцепки место на новой строящейся колее как раз найдется! Кроме того, я могу подсказать товарищам, чтобы вас по завершению работ прицепили к американским вагонам. С ними вы можете добраться до самой Читы. А вот с Чалдоном сложнее: там ваши вагоны приткнуть просто негде! Так что решайте: или вы вовсе отказываетесь от работ на блокпосту, либо сделаете туда марш-бросок со станции Половина. Товарищи уверяют, что дорога там отличная, без разбитых мостов и прочих преград. Итак?

Решение Берг принял мгновенно:

– Тогда попрошу оказать содействие в переброске на станцию Половина. Оттуда мы уж как-нибудь сами до Чалдона доберемся.

Обернувшись, Краснощеков подозвал одного из встречающих:

– Вот, знакомьтесь, господин Берг: это председатель Иркутского исполкома товарищ Волков. Горячий, насколько я понимаю, энтузиаст трудового эксперимента с иностранными коммерсантами. Как там дела с устройством разъезда на станции Половина, товарищ Волков?

– Отсыпка и трамбовка щебеночной подушки произведена, товарищ президент, колея для второго пути уложена. Смонтирована и одна из стрелок. Сегодня, после прохода вашего поезда, планируется монтаж второй стрелки. Работы предполагаются закончить к ночи. Потребуется еще какое-то время для испытательного прогона по новому пути разъезда специального балластного поезда, но это уже, как говорится, рабочие вопросы…

– А почему у вас, товарищ Волков, вид такой… недовольный?

– Да непонятно все это, – высказался председатель исполкома. – Хоть застрели, не могу понять, почему буржуи решили устроить разъезд? Почему именно на станции Половина? Есть гораздо более важные участки Транссиба, требующие «расшивки».

– Вот как? А что говорят наши железнодорожники-путейцы?

– А что они могут говорить? Американцы ведут работы быстро и грамотно. Утверждают, что этот участок наиболее подходит концессионерам как полигон для опробования новейшей американской методики железнодорожного строительства… И все равно – непонятно! У этого Винта драги на золотоносном участке простаивают, рабочие бастуют – а он железнодорожными делами занялся.

Краснощеков прикусил нижнюю губу и сделал несколько шагов по дебаркадеру, глядя себе под ноги. Круто повернувшись, он в упор поглядел на председателя:

– Непонятно, значит, вам, товарищ Волков… Что ж, признаюсь: когда мне доложили про эту американскую инициативу, то сомнения тоже возникли.

– И я то же самое говорю – подозрительно! – подхватил Волков.

Краснощеков сморщил лицо, как от кислого.

– Иностранные коммерсанты ничего просто так не делают, вы это хотите сказать? – протянул он. – Мистер Винт считает, что забастовка на его месторождении не случайна, и его таким образом выдавливают из России. Да-да, я говорил с ним, товарищ Волков. Винт – не мальчик, он все прекрасно понимает! Можно, конечно, изгнать его прочь, спровоцировав конфликт с рабочими… Представляю, как довольно потирают руки отдельные товарищи из СНК! Винт вынужденно свернет в конце года работы и покинет Россию, а оборудование, которое он завез, останется в распоряжении нашей республики. Выгодно это нам, товарищ Волков?

– Оборудование стоимостью несколько сотен тысяч золотовалютных рублей лишним для советской власти не будет, товарищ президент!

– Вот-вот, товарищ Волков! Извините – но это не только жульнический подход к коммерсанту Винту! Это подход, дискредитирующий нашу власть! Это еще и недальновидный в экономическом и политическом смысле шаг. Ну, уедет Винт. Уедет еще десяток иностранных коммерсантов – так ведь новые-то со своими капиталами после этаких подходов в Россию и вовсе не приедут! Вот вы, товарищ Волков, пойдете второй раз в лавку, где приказчик вам тухлятинку вместо качественных продуктов подсунул?

– Странно от вас такое слышать, – засопел Волков. – Вы что же, товарищ президент, советскую власть на одну доску со старорежимными приказчиками ставите?

– Да не я ставлю! – устало махнул рукой Краснощеков. – А недальновидные и неумные товарищи себя так ставят. Господин Винт решил помочь советской власти с «расшивкой» Транссиба, потратить немалые капиталы на оборудование двухпутки на одном участке. Действительно, с чего бы? Глядите на инициативу американцев шире, товарищ Волков! У этого коммерсанта возникли проблемы с профсоюзом, рабочие бастуют и требуют прибавки – кстати, между нами говоря, совершенно необоснованной! Но рабочих поддерживают местные власти, поддерживает Москва. Вот и получается, что для него «отхожий промысел» с двухпуткой – единственный шанс обратить на себя внимание столичных властей! По старорежимному говоря – желает выслужиться. В СНК про его инициативу уже известно, там «расшивка» Транссиба получила полное одобрение. И я в Москве непременно об этом буду говорить! Об этом, а также о том, что не к лицу советской власти играть с иностранными капиталистами в некрасивые игры. Я считаю, что нужно как-то воздействовать на профсоюз, чтобы они умерили свои требования! И работы на золотоносном участке возобновились бы! Я не прав, товарищ Волков?

– Не знаю, – упрямо набычился председатель. – Не знаю – я за советскую власть здесь кровь проливал. Мы в Америках не учились…

– А было бы нелишним! – неожиданно развеселился Краснощеков. – И для вас, и еще кое для кого – и здесь, и в Москве! Ладно, закроем пока дискуссию по политэкономии. Значит, говорите, на станции Половина место для четырех вагонов экспедиции найдется?

– Точно так, товарищ президент…

– Вот вам, господин Берг, и стоянка для вашей сцепки! – Краснощеков повернулся к Агасферу.

– Спасибо, господин президент. Остается найти локомотив, который дотащит нашу сцепку до этого участка.

– А чем вам мой эшелон в качестве тягловой силы не подходит? – прищурился Краснощеков и повернулся, высматривая на дебаркадере железнодорожное начальство. – Товарищ комендант, если не ошибаюсь? Распорядитесь, будьте добры, чтобы сцепка ученых была присоединена к нашему поезду!

– Нету пока свободных маневровых локомотивов, товарищ президент! – тоскливо отозвался комендант.

– Как это – нет? – наклонил к плечу голову Краснощеков и снова обернулся, ища кого-то глазами. – Не вижу управляющего делами Сибревкома[42] товарища Брыкова! А-а, вот вы где! Товарищ комендант, еще раз объясните товарищу Брыкову – что именно вам мешает выполнить распоряжение президента ДВР? А мы в Москве Владимиру Ильичу и Феликсу Эдмундовичу всегда объясним – почему не вовремя приехали!

Брыков, сверля глазами коменданта станции, шагнул вперед, но тот быстро сориентировался:

– Ничего нам не мешает, товарищ Краснощеков. Не подумавши брякнул – извиняйте! Сейчас найду маневровый локомотив, – сорвался с места комендант, однако был перехвачен Брыковым. Отступивший было в сторонку Агасфер только и услышал, как управделами Сибревкома, тряся несчастного коменданта за плечи, часто и со вкусом повторял слово «Саботаж!».

– Хорошо быть президентом, даже в краткосрочном «буфере», – невесело подмигнул Бергу Краснощеков и предложил прогуляться по дебаркадеру. – Вот такие дела, господин Берг! Боюсь, что это последняя услуга, которую я вам смог оказать!

– Возвращаться, значит, не планируете? Может, на повышение пойдете?

– Какое там, к чертям, повышение! – хохотнул Краснощеков. – Спасибо, если не расстреляют! В лучшем случае – найдут где-нибудь местечко подальше и поглубже… На вторых, так сказать, ролях!

– Позвольте! Но вы же, насколько мне известно, стояли у истоков революции в России, господин президент! Лично знаете товарища Ленина, работали с ним… Разве ваш «буфер» – не образец того, как можно и нужно работать в условиях советской власти?

– Нынешней России не нужны такие успешные образцы, – вздохнул Краснощеков. – Я везу в Москву прекрасно аргументированный доклад о том, что удалось сделать в ДВР и что будет сделано, если мне не будут мешать еще два-три года, но… Красный террор и маузер для несогласных с политикой партии и правительства – вот, по мнению некоторых, главные инструменты для построения в России развитого социализма! Знаете, сколько на меня ушло жалоб в Москву за два года моего президентства? Больше трех тысяч! И главное обвинение – в сепаратизме! Оказывается, все, что я сделал в ДВР, – это, дорогой господин Берг, не более и не менее, как «дешевый популизм и попытка дискредитации общей линии партии большевиков»! А вы говорите…

Помолчав, Краснощеков оглянулся, чтобы убедиться, что ушел достаточно далеко от сопровождающих и взял Берга под руку:

– Вы ведь русский, Берг, я чувствую это! Я чувствую в вас родственную, хоть и не еврейскую, душу. Как я вам завидую! Через несколько недель вы покинете эту обитель зла и будете спокойно доживать свои годы где-нибудь в спокойном Шанхае или Торонто…

– Но вы покинули сытую и благополучную Америку вполне добровольно, мистер президент! Позвольте спросить – зачем?

– Хотите честный ответ, Берг? Я и сам не знаю! Предполагаю, потому, что с младых ногтей был глубоко проникнут внушенной мне идеологией. И – только не смейтесь – я все еще надеюсь изменить этот мир… Блажен, кто верует, да?

– Однако я хотел с вами встретиться вот по какому вопросу, господин Берг! – после короткой паузы продолжил Краснощеков. – Мой заместитель, Никитин, отчего-то глубоко невзлюбил вас. Наверное, он тоже чует в вас русского, – хмыкнул президент. – Думаю, что, пользуясь моим отсутствием, он запросто может наделать вам неприятностей. Так что, вот вам мой совет и напутствие: заканчивайте свои исследования и постарайтесь как можно быстрее исчезнуть из России! И боже вас упаси возвращаться в Читу! Если есть возможность – уходите на юг, через Хайлар в Харбин! Ей-богу, с китайцами договориться легче, чем с нашими комиссарами! Мне будет искренне жаль, если я узнаю, что вас и вашу экспедицию обвинили в шпионаже или в чем похуже… Вы поняли, господин Берг?

Потрясенный Агасфер молчал.

– Вы не верите мне? Считаете меня провокатором? Уверяю вас, это не так!.. Ага, вот и маневровый локомотив с вашими теплушками! Прощайте, Берг! Я бы пригласил вас в свое купе – доехать до нужной вам станции – но, боюсь, что этим окажу вам недобрую услугу!

Тряхнув на прощанье руку Берга, Краснощеков направился к своему вагону. Агасфер в глубокой задумчивости зашагал к хвосту поезда, куда локомотив, пыхтя, подтаскивал сцепку.

* * *

Когда спецпоезд с делегацией ДВР, чуть проскочив остановочную платформу станции Половина, остановился, а красноармейцы из хвостового вагона охраны перевели стрелку, дорожные рабочие на втором пути переполошились. К пятившемуся эшелону побежали люди в железнодорожной форме и инженерских фуражках. Воздух наполнился разноголосой трелью пронзительных свистков, люди махали красными флажками, всем своим видом показывая неуместность маневра.

– Вы что, с ума посходили?! Немедленно убирайте вагоны с новой колеи! Линия еще не прошла апробацию, она не принята технической комиссией управления дороги!

Красноармейцы пожимали плечами и пытались справиться с автосцепкой, машинист локомотива подавал нетерпеливые гудки, торопя сцепщиков, чтобы ехать дальше.

Агасфер высунулся из теплушки, однако, по здравому размышлению, принимать участие в назревающем скандале не стал.

– Не выходите пока, друзья! – предостерег он рвавшуюся на насыпь команду. – Без нас разберутся!

Между тем скандал возле сцепки разгорался: теперь уже красноармейцам просто не разрешали расцепить вагоны.

Наконец, Андрей, высунувшись из теплушки, радостно донес:

– Отец, туда пошел этот, самый главный со своей свитой!

– Краснощеков?!

– Нет, который коменданта в Усолье гонял. Как его… Сибревком, что ли…

– О-о, это уже серьезно! – усмехнулся Агасфер. – Сейчас он тут всех построит!

Действительно, мимо теплушек в хвост поезда проследовал весьма раздраженный управделами Сибревкома Брыкин в расстегнутом кожаном пальто. Его сопровождали несколько особистов.

– Кто тут старший? – рявкнул Брыков. – Немедленно ко мне главного инженера!

Крики моментально стихли. Теперь слышался только командирский голос одного управделами.

– Так… Это вы тут главный? На каком основании препятствуете выполнению распоряжения властей? Что? Участок еще не принят техкомиссией? Ха! Я не слепой: груженные щебнем вагоны уже на путях?! Ах, это техническая необходимость! А по-моему, это самое настоящее вредительство! Погодите, дайте только вернуться в Иркутск, я вам разъясню технологию укладки путей! М-молчать! Молчать и слушать! Значит, так: сцепка из двух теплушек и двух платформ останется здесь и будет стоять столько, сколько потребуется! Это личное – понимаете, личное и категорическое распоряжение товарища Краснощекова! В вагонах – важная научная экспедиция, выполняющая личное распоряжение товарища Краснощекова! Я буду возвращаться из Новониколаевска через пять-шесть суток и, если хоть кто-нибудь из экспедиции пожалуется на плохой прием или неоказанную помощь – прикажу арестовать виновных! Всем все понятно? А теперь извольте помочь отцепить вагоны – мы уже выходит из графика!

Сибревком рассерженно проследовал обратно, а технический персонал, только что громогласно протестовавший против «самоуправства», молча ринулся к сцепке.

Громко лязгнул стальной замок механизма, послышалось шипение сжатого воздуха. Через пару минут в дверь теплушки осторожно постучали, и уже улыбающиеся железнодорожники наперебой принялись уверять экспедицию в происшедшем недоразумении и наперебой предлагать любую помощь.

Выпрыгнув из теплушки, Берг коротко представился, от помощи отказался и только поинтересовался: что тут, собственно говоря, происходит?

Выслушав рассказ о том, что на предприятии господина коммерсанта Винта забастовка, и он, чтобы не простаивать, выразил желание помочь советской власти в расширении пропускной способности Транссиба, Агасфер кивнул:

– Надеюсь, мои вагоны и впрямь не помешают? Нет? Ну и чудесно!

– А какие, собственно, цели преследует ваша экспедиция? – деликатно поинтересовался один из инженеров.

Внутренне усмехнувшись, Агасфер в очередной раз преподнес байку о движении тектонических плит в недрах земли, упомянув, кстати, разрушительно землетрясение 1862 года, известное как Цаганское.

– Стало быть, пытаетесь определить место будущей катастрофы? – откровенно усмехнулся еще один путеец.

– Вы можете смеяться сколько вам угодно, но ближайшее землетрясение в этом регионе не за горами, – серьезно ответил Агасфер и перешел на английский язык. – Although the Irkutsk is situated on the edge of a relatively safe Siberian platform, located in the immediate vicinity of the Baikal rift fault. However, we chose a strange place and time for discussion, gentlemen, do not you think?[43]

Инженеры переглянулись:

– Простите, но мы не поняли последнюю часть вашей речи. Это ведь по-английски?

– Бог мой, прошу прощения, – немедленно извинился Агасфер. – Но я полагал, что советские инженеры-путейцы должны знать английский язык. Он ведь необходим для работы с технической документацией, не так ли?

– У нас для этого есть переводчик, – буркнул один из путейцев. – Здесь он нам не нужен, и поэтому…

– А где именно будет работать ваша экспедиция? – не отставал второй.

– На плато по ту сторону железной дороги. От станции Половина в направлении Черемхово – Залари. Потом, возможно, обследуем русло реки Белой – уже на этой стороне. Разрешите встречный вопрос, господа: я вижу здесь специализированные вагоны-хопперы со щебнем. Между тем второй путь уже уложен. Неужели вы ошиблись в расчетах и завезли лишний дорогостоящий материал?

Железнодорожники переглянулись.

– My God, I thought that only the Russian did not know how to count and calculate building materials at random, – рассмеялся Агасфер. – But it turns out bad example is infectious and American businessmen[44]…

Местные путейцы, снова явно не понявшие ни слова, мрачно переглянулись.

– Извините, я машинально, – извинился Агасфер. – Но эти вагоны и локомотив… Я делаю вывод о том, что рано или поздно вы уедете отсюда?

– Скорее рано, чем поздно. Думаю, дня через три все работы будут нами здесь выполнены. А что?

– Поскольку наша работа к этому времени тоже будет выполнена, то, может, ваш начальник ничего не будет иметь против того, чтобы прицепить нашу сцепку к вашему составу и добраться хотя бы до Иркутска?

– Думаю, это решаемо, – кивнул инженер. – Кстати, вагоны-хопперы уже, собственно, не наши: они проданы новым владельцам и, скорее всего, пойдут сначала до Читы, а потом в Харбин…

– Какая удача! – обрадовался Агасфер. – Мы тоже заканчиваем свою работу в России и подумываем о возвращении в Шанхай через Харбин! Думаю, что сможем и расплатиться с вашей фирмой за транспортировку нашей сцепки до Харбина.

На этом месте разговорчивому инженеру наступил на ногу его молчаливый спутник, и инженер сконфуженно примолк. Заметив, что это не укрылось от Берга, молчаливый незнакомец криво улыбнулся:

– Наш босс, мистер Доллман, не любит раньше времени раскрывать свои планы. Так что пока информация о продаже хопперов в Маньчжурию является конфиденциальной. Так что прошу вас не очень распространяться об этом, господин ученый!

Агасфер расхохотался:

– Да кому в Половине или Черемхово нужны ваши коммерческие секреты, господа? Впрочем, даю слово молчать!

– Премного обяжете, – поклонился инженер. – Кстати, я заметил на ваших платформах гужевые повозки…

– Да, там размещено наше оборудование.

– Вынужден вас разочаровать: по эту сторону железной дороги никаких путей, кроме козьих троп, нет. На реку Белую вам придется идти пешком. И еще раз, господин ученый: я попросил бы вас и ваших людей держать планы мистера Доллмана в секрете!

Агасфер склонил голову, скрывая улыбку:

– Я ведь уже пообещал. Так мы можем рассчитывать на вашу «тяговую» помощь?

– Это будет решать господин Доллман. Лично я препятствий к этому не вижу. Всего хорошего, господа!

* * *

По знаку Берга его спутники занялась ставшей уже обыденной работой: спустили с вагонных платформ тарантасы, телеги и лошадей. Все это время Берг, не делая попыток приблизиться, с любопытством оглядывал лагерь железнодорожников – полдюжины хопперов, салон-вагон для инженеров и пару теплушек для рабочих. Рельеф местности, наполовину загороженный вагонами, был довольно интересен: в куске срезанной при прокладке дороги подошвы сопки был явный проход, а за ним, в облаках клубящегося тумана, громоздились серые утесы.

Насыпь, на которую были спущены телеги и лошади, была довольно высокой, и, чтобы не переломать ноги лошадям, пришлось вторично укладывать деревянные доски-сходни.

Агасфер поискал глазами Линя, кивнул ему:

– Линь, у меня к тебе поручение. Вернись в дальнюю теплушку, и до темноты не высовывай оттуда носа. А когда стемнеет, попробуй без шума взобраться на ту скалу и поглядеть оттуда, чем там занимаются железнодорожники. Понял? Только ради бога, будь осторожен! Если что – беги оттуда на полустанок без оглядки! Мы разобьем лагерь на северной окраине поселка, и будем ждать тебя там.

– Хорошо, хозяин, – по привычке поклонился юноша и исчез в теплушке.

Скользя по насыпи и еле удерживая равновесие, Берг спустился к поджидающим его товарищам. Лошади уже были запряжены. Сверившись с крупномасштабной картой, Агасфер махнул рукой в сторону жилья и неторопливо зашагал рядом с тарантасом.

– Бергуша, тебе почему-то не слишком понравились эти железнодорожники, как я погляжу, – тронул его за рукав Медников.

– Они такие же железнодорожники, как ты или Безухий, – невесело усмехнулся Берг и тут же предупредил. – Не оглядывайся на них лишний раз, Евстратий!

– Но разъезд-то построен, – запротестовал тот. – Если они не железнодорожники, то кто строил? Ты подозреваешь их только потому, что они не понимают по-английски?

– И по этой причине тоже, – кивнул Агасфер. – Когда-то в юности у меня была невеста, а ее отец имел немалый железнодорожный чин. Мы часто спорили с ним по техническим вопросам – тем я ему и нравился, надо полагать. Так вот: из разговоров с ним я крепко запомнил, что железнодорожных строителей без знания английского просто не может быть! Специфика профессии, Евстратий! И потом: ты обратил внимание на их обувь?

– Обувь? – озадаченно переспросил Медников.

– Да, да, ты не ослышался! – уже раздраженно повторил Берг. – Путейцам приходится почти все время ходить по щебню, им нужна крепкая обувь, если не сапоги. А у этих инженеров что на ногах? Щегольские башмаки, на тонкой, «городской» подошве!

– Я слышал, ты назвал мое имя, Берг! – соскочил с тарантаса Безухий.

– Да, назвал. Ху, ты не заметил в лагере путейцев ничего необычного?

– Я не слишком присматривался, – признался тот. – Но на склонах скал по обе стороны прохода в горы несколько раз я видел блеск линз биноклей. Там по меньшей мере четверо дозорных, Берг! Это считается необычным?

– Молодец, Ху. А я вот не обратил внимания, – признался Агасфер. – Признаться, меня занимали другие вопросы. Первый: с чего бы это американским бизнесменам помогать большевикам в железнодорожном строительстве? И второй: американцы умеют считать. И новая расширенная насыпь уже уложена и утрамбована. Зачем они вторично пригнали сюда полдюжины полнехоньких хопперов? Шесть вагонов щебня фракции «40–70» – это не пара стаканов семечек у бабки на вокзале!

– Тут что-то происходит! – ударил кулаком в ладонь Медников. – Но что?

– Может быть, попытка диверсии? – встрял Андрей.

– Не думаю, сын, – покачал головой Берг. – Если ты имеешь в виду наших друзей-японцев, то им вполне достаточно было взорвать южнее Иркутска пару тоннелей, и тем самым наглухо закупорить Транссиб. Нет, друзья, тут все дело в золоте! Помните, Мария Родионовна и Катерина рассказывали нам страшную историю о том, что возле Тайтурки долго стоял один из последних поездов с колчаковским золотом? Что двое подонков из офицерской охраны вытребовали у фельдшера отраву и «вырубили» чехов? А потом добыли у местного конезаводчика лошадей, выгнали из вагона солдат и заставили их спрятать золото в Холмушинских пещерах? Между прочим, вот они, Холмушинские скалы!

Берг с силой ткнул пальцем в карту. Собравшиеся вокруг молча глядели на его чуть дрожащий палец.

– От железнодорожной «нитки» эти две скалы – не более чем в полуверсте. Золота, видимо, действительно много – вот и пришлось им придумывать и организовывать эту аферу со строительством второго пути на этом участке! Вот вам и ответ на вопрос – для чего здесь «лишние» хопперы! Готов спорить: если мои предположение верны и вся затея связана с похищенным колчаковским золотом, то и вывозить его будут в этих специализированных вагонах. Кстати: помните, один из инженеров проговорился, что вагоны уже проданы, и сразу отсюда пойдут в Маньчжурию? Все складывается, друзья!

Все молча глядели на Агасфера.

– Я только не уверен, что погрузка золота в вагоны уже началась, – задумчиво проговорил тот. – Думаю, чтобы получше замаскировать золото, они наняли ватагу голодных людей, готовых на любую работу. Таких в Иркутске наверняка полно! Когда золото будет перенесено из пещеры поближе к разъезду, они приведут в действие механизм переворота платформ хопперов, уложат на дно ящики, поставят хопперы в путевое положение и снова засыплют их щебнем.

– И ту-ту в Харбин! – присвистнул Медников. – Вряд ли на границе кто-то будет раскапывать вагоны со щебнем… Так что радуйтесь, господин Масао! Золотишко привезут прямо в руки вашего отца и иже с ним!

Осама-младший криво улыбнулся, но промолчал.

– Ладно, – решил Агасфер. – Здесь я оставил наблюдателем Линя. Если он увидит что-то необычное, то прибежит к нам и доложит.

– А если его заметят, Берг? – возразил Безухий. – Линь очень молод и неопытен. Пожалуй, я останусь с ним.

Агасфер задумался, потом отрицательно покачал головой:

– Судя по всему, любителей золота тут много. Если они заметят соглядатаев, то ты ему ничем не поможешь. Тебя тоже убьют. Пусть они грузят золото – меня заверили, что работы будут закончены дня через три. А мы выдвинемся на блокпост Чалдон, и попробуем произвести там разведку. Нам рассказывали про тамошний схрон с золотом, который воры устроили под взорванной часовней…

Проводив товарищей, Линь принялся за уборку теплушек, одна из которых была для экспедиции домом на колесах, а вторая использовалась для перевозки лошадей. Посвистывая, он быстро прибрался в доме и направился ко второй теплушке. Однако, взявшись за откатную дверь, молодой китаец на мгновение замер: в вагоне послышался какой-то звук. Облизав мгновенно пересохшие губы, Линь поглядел в сторону удаляющейся кавалькады: более всего ему хотелось пуститься вслед и доложить об услышанном Бергу. Но, может, он ошибся? Одна только мысль о том, что он может стать объектом насмешек Безухого, заставила молодого китайца вспыхнуть.

Приникнув ухом к дощатой стенке вагона, Линь напряженно прислушивался…

Нет, он не ошибся: внутри вагона был кто-то чужой. Что-то тихо стукнуло и покатилось по полу теплушки… Звякнул металл – кто-то задел бидон с водой для лошадей… Сжав зубы, Линь взвел курок револьвера и рванул дверь вбок.

В хлынувшем в нутро теплушки потоке света мелькнула темная фигура. Застыв на мгновенье от неожиданности, фигура метнулась в сторону. Нажимая на курок револьвера, Линь в последнее мгновение чуть повел стволом вверх, направив пулю над головой незнакомца. И грозно крикнул:

– Эй, бросай оружие! Выходи, пока из пулемета не покрошил! Ну!

Через мгновение из темноты послышалось:

– Эй, ходя, не стреляй! Я выхожу… У меня нет оружия!

Глава тридцать девятая

Мертвый блокпост

(Сибирь, блокпост Чалдон, 1921 год)

Блокпост Чалдон встретил путников тишиной. На дебаркадере полустанка мелькнула и испуганно спряталась за дверью конторы фигура в распахнутой железнодорожной шинели. Агасфер понял: станционный смотритель просто отвык от людей и принял кавалькаду из трех повозок и вооруженных людей за банду. Оставив спутников у края помоста, Агафер отправился на переговоры один. Ему стоило немалого труда убедить железнодорожника в том, что ему не причинят вреда. Наружу человечек так, впрочем, и не вышел – переговоры велись через щель приоткрытой двери. Вернувшись к друзьям, Берг устало пояснил:

– По-моему, он продолжает считать нас лихими людьми… Говорит, что из железнодорожников на блокпосту только он да еще два обходчика путей. Они же сцепщики вагонов, обслуга водокачки и стрелочники. Клянется, что из поселка на станцию никто не ходит, и он не знает – есть ли там люди… Боже мой, Россия… Что с тобой сотворили! Поехали в разведку, господа!

Заросший травой проселок тянулся мимо полудюжины сгоревших домишек с торчащими трубами печей. Прочие дома стояли чуть поодаль – поэтому их, видимо, и пощадил в свое время огонь. Вид тех домов, правда, был нежилой. Разбитые или заколоченные окна, заросшие буйными сорняками палисадники… Даже собачьего лая – непременного деревенского атрибута – и того здесь не было слышно. Путники постояли у крайнего дома, огляделись.

– Они что – сбежали все отсюда? – недоуменно повернулся к отцу Андрей.

Не отвечая, тот быстро прошелся вдоль уцелевших домов, заглядывая через низкие заборчики. Вернувшись обратно, он тихо сообщил:

– Поселок обитаем. Там, подальше, пара засаженных огорода. Грядки недавно политы. Но людей не видать, явно прячутся – черт знает за кого нас приняли… Думаю, что люди могут быть здесь, – развернувшись, он кивнул на последний дом. – Я попробую зайти туда один: при виде нашей компании люди могут наделать глупостей!

Решительно отворив скрипнувшую калитку, он зашагал по чисто выметенной дорожке к крыльцу крайнего дома. И тут же полуоткрытая створка углового окна дрогнула, оттуда высунулся винтовочный ствол.

– Не подходи! – раздался детский ломающийся голос. – Стрельну! Ей-богу, стрельну!

Послышался характерный звук передергиваемого затвора.

Агасфер моментально остановился:

– Мы не собираемся делать кому-либо дурное! Пожалуйста, выйди, надо поговорить!

После минутной паузы тот же мальчишеский голос приказал:

– Тады пусть остальные подалее отойдут. И ты спиной повернись, куртку задери!

Поморщившись, Агасфер повернулся, сумев незаметно сбросить в кусты заткнутый за ремень маузер. Махнул рукой остальным:

– Всем отойти!

– Стой, где стоишь! Чичас…

В доме послышались спорящие голоса, хриплый надрывный стариковский кашель. Наконец входная дверь скрипнула, и в щели вслед за винтовочным стволом показался запачканный нос и настороженно моргающий глаз. Агасфер стоял не шевелясь.

Наконец мальчишка лет двенадцати полностью выбрался на крыльцо и скомандовал:

– Садись, дядя, на землю. Тогда поговорим…

– Мне потом вставать трудно будет с одной рукой. И старый я уже, – попробовал поторговаться Агасфер.

– Ну, тогда стой, – мальчишка оказался покладистым. – Тебе чего тут надоть? Здесь тока я с дедом Михеем живу. Он тоже инвалид, одной ноги нету. И помрет, наверное, скоро – с зимы, как застудился, хворает… Хлеба нету, самогона нету… Чего надоть-то?

– А где ж твоя мамка? Другие бабы где? Мне Катерина со станции Тыреть говорила, что тут человек пятнадцать живет, – вопросом на вопрос ответил Агасфер. – Помнишь Катерину? Она сюда приезжала.

– Ты тетю Катю знаешь? – радостно удивился мальчишка. – Она хорошая.

Ствол винтовки стал медленно опускаться.

– Нам ничего не надо, мальчик. Тебя, кстати, как зовут-то?

– Енькой зовут, – мальчишка звучно шмыгнул носом и почесал одной голой пяткой другую.

– Так где бабы-то все, Енька? – поинтересовался Берг.

– А попрятались по подвалам, как ваш обоз увидали, – сообщил мальчишка. – Они все время прячутся, после зимы-то. И кур по дворам не хотят разбирать, хотя лисы уже половину из общего овина перетаскали. Так чё вам надо-то, дяденька? У нас в поселке бедно совсем, сами урожая с огородов ждем. Тока какой это урожай? Тьфу…

– Енька, мы – иностранная экспедиция. Советская власть попросила нас провести кое-какие исследования на нескольких участках от Иркутска до Тырети. Видишь на одной из телег буровую установку? Мы выбираем подходящее место, бурим в земле дырки, закладываем туда заряды и подрываем их. А научные приборы, которые мы устанавливаем в нескольких верстах, регистрируют колебания земли от взрывов. Потом мы сравниваем записи приборов и…

Агасфер замолчал, подбирая слова для того, чтобы объяснить явно неграмотному мальчишке конечную цель сейсмологических испытаний.

– В общем, Енька, нам ничего от жителей вашего поселка не нужно. Продукты у нас имеются, можем даже поделиться. Сено для лошадей тоже есть. Нам бы переночевать где-нибудь, а утром мы взорвем гранаты за поселком и уйдем на ту сторону железной дороги, на реку Белую.

– А взрывать в самом посту будете? – поинтересовался Енька.

– Нет, уйдем верст за пять-шесть.

– А мне можно с вами?

– Поможешь с ночлегом – милости просим, – согласился Агасфер.

– Тады выбирайте любой дом на той стороне, они все пустые стоят после… В общем, пустые они. Тараканы да блохи там только и обитают.

– Енька, есть еще одна просьба. Сейчас я дам тебе муки – попроси мамку или еще кого из женского сословия лепешек нам настряпать. Остальное мы вам за гостеприимство оставим, – Агасфер махнул рукой, и Безухий снял с телеги начатый мешок, поставил его у калитки.

При виде голого черепа, лишенного даже ушей, Енька снова поднял свою винтовку.

– Да ты не бойся его, этой мой помощник, – усмехнулся Агасфер. – Без ушей родился, оттого и страшный. Ну, мы пошли, Енька! Во-о в том, крайнем доме будем. А как лепешки поспеют, ты нам десятка два принесешь, хорошо?

Успокоенный тем, что незваные гости не рвутся в дом и не требуют продуктов, мальчишка положил винтовку на землю и поволок мешок в дом.

– Пошли, друзья! – махнул рукой Агасфер. – Не будем доводить местное население до кондрашки. Видимо, их всех тут очень сильно напугали.

Выбрав для временной штаб-квартиры избу, путники распрягли лошадей и пустили их пастись прямо за домом. Медников, зайдя в дом, щедро засыпал весь пол порошком от насекомых:

– Подождать маленько нужно, а потом вместе с мусором выметем, – объявил он. – Хотя, Бергуша, я не слишком в этот твой порошок верю: чую, сожрут его с голодухи местные тараканы, а потом и за нас примутся.

Через час явился мальчишка, неся обеими руками котелок, из которого шел дух вареной картошки. Убежав, он принес узелок с лепешками и без особого стеснения пристроился за столом рядом с Бергом, жуя лепешки и засыпая того вопросами. Андрей попытался, словно невзначай, перевести разговор на события позапрошлой зимы, которые сделали обитателей поселка столь пугливыми, но мальчишка угрюмо замолчал, а потом выпалил:

– Дяденьки, не спрашивайте меня лучше о той зиме! Я в Бога верую, а дед Михей сказал, что ежели кто из наших проговорится, того Илья-пророк громом поразит!

В мальчишеском голосе было столько искреннего страха и надрыва, что за столом примолкли.

Агасфер поспешно перевел разговор в более безопасное русло, и поинтересовался у мальчишки железнодорожными работами на станции Половина. Тот сразу успокоился:

– А там тоже нерусские, навроде вас, работают, – беспечно махнул рукой Енька. – Я за старыми шпалами в Половину езжу, и видел, как дён десять назад на моторе из Иркутска люди приехали, стали что-то измерять со стеклышками на треногах и длинными полосатыми палками[45]. Я побежал поглядеть – меня погнали. Только я все равно в кустах спрятался и видел, как пятеро анжинеров сразу ушли в сторону Холмушинских пещер. А когда вернулись, один дядька сильно ругал двух других и грозил, что соглашение анна… анну…

– Аннулируется, наверное? – подсказал Андрей.

– Точно – аннулируется. Потом они еще немного поспорили и уехали. А потом гляжу – поезд со стороны Иркутска вагоны ташшит – и товарные, и пассажирские. Шесть вагонов опрокинулось, а оттель мелкие камни посыпались. Эти чудные вагоны локомотив обратно в Иркутск попер пустыми, а две обычных теплушки с рабочими и какая-то машина с проводами остались. Они стали насыпь разравнивать, трамбовками стучать. На следующий день опять чудные вагоны прикатили, снова камни сбросили. Рельсы привезли, шпалы – рабочие стали второй путь укладывать и стрелки ставить. А потом чудной поезд еще два раза приходил – один раз уехал, а второй раз так и стоит там на новом пути. Рабочих всех увезли еще накануне, а нынче утром в теплушках совсем другие люди появились…

– Железнодорожники?

– Не-а. В одном, похоже, буряты. Им из вагона выходить не разрешают. Двое попробовали, так их так прикладами треснули, что бедняги еле обратно заползли. А во второй теплушке вроде наши, русские, но им тоже выходить днем не дозволяют. Только когда стемнеет. И часовых везде поставили.

– А ты туда так и ходишь в разведку, Енька?

– Ходил раньше. А чё тут еще делать? Тока после того, как в меня стрельнули, больше не хожу.

– Понятно, – задумчиво протянул Берг. – Знаете что, друзья, давайте-ка на улице костер разведем. Там посидим: чертовы блохи по полу прямо эскадронами скачут! А ты, Енька, к деду Михею своему возвращайся, чтобы тот не беспокоился. Завтра поутру, как услышишь, как мы коней запрягаем, так и приходи. Хочешь поглядеть, как мы землю приборами слушать станем?

– А то!

Посидев еще немного, любознательный парнишка неохотно засобирался к своим и убежал в темноту, взявши с Берга слово, что без него взрывать не уедут.

Когда мальчишка убежал, Медников недоуменно воззрился на Агасфера:

– Бергуша, какие блохи? Порошок-то и впрямь ядовитым оказался, вся живность посдыхала, можно смело на полу спать.

– Берг правильно говорит, – догадался Безухий. – Если Линь ночью придет – где нас искать будет? Правильно, Берг, к костру Линь придет!

– Одного только понять пока не могу, – прошептал Берг в ухо Медникову. – Американцы не могли начать здесь работы без официального разрешения начальства Иркутской железной дороги! Неужели грабители нашли общий язык с большевиками? А если от властей есть официальное разрешение – то зачем все делать с такими предосторожностями?

* * *

Линь бесшумно возник из темноты около трех часов ночи. Он устало растянулся возле костра, но Берг не разрешил ему докладывать об увиденном до тех пор, пока юноша не поест. Линь наспех проглотил несколько остывших картофелин, отложил лепешки и быстро заговорил:

– Когда совсем темно стало, из теплушек выгнали бурятов, человек сорок. Их повели куда-то на ту сторону дороги, в проход между сопок. Два-три человека с револьверами к теплушкам пошли, а когда меня и беляка заметили, быстро ушли.

– Молодец, Линь. Как там твой пленник? Не чудит?

– Он на голову совсем больной, хозяин. Когда я его в вагоне нашел, я все время спрашиваю: зачем в теплушку прятался? Чего надо? А он все время про какого-то Волокова болтает – который его с поезда выбросил.

– Ладно, присматривай там за ним…

Безухий недовольно покашлял:

– Берг, он сумасшедший, ничего не соображает. Спрятался в теплушке с лошадьми, жрал овес. А если он нападет на Линя? Или вагоны наши спалит? Может, я вернусь с мальчишкой и выгоню его?

– Мне он тоже не нравится, но куда он пойдет? – резонно спросил Берг. – Пусть уж лучше на глазах у нас пока будет. Линь, он согласился охранять с тобой вагоны и присматривать за возней на путях? Ну и ладно. Вернемся в Половину – я с ним потолкую, уговорю в Залари вернуться, к Ефиму. Но мы отвлеклись, Линь. Что там еще происходит?

– Кроме бурятов и путевых рабочих, у них в лагере еще русские есть, – Линь сосредоточенно посчитал что-то на пальцах. – Восемь или девять человек, точно не скажу. Держатся как начальники, на всех покрикивают. Как стемнело – выходили, курили, ханшин пили…

– А ты где был в это время, Линь?

– Возле теплушки прятался, на скалу лазил. Долго сидел, совсем бы уснул, если бы не так холодно было. Потом смотрю – сильные лампы на крыше вагонов включили, во все стороны светят. Двое начальников спорили все время – как ящики таскать: сразу или с перевалкой?

– Как ты полагаешь, Линь, ящиков у них много? – подался вперед Осама-младший.

– Ящиков я вообще не видел, – замотал головой китаец. – Только ругань слышал. Инженер говорит: до рассвета все равно не успеем все перенести, а днем опасно. Договорились, что в первый день ящики достанут из пещеры, упакуют. Второй день ящики начнут переносить. Которые не успеют к вагонам отнести, брезентом накроют, спрячут до следующей ночи.

– Ну, вот! А я что говорил, господа? – довольно усмехнулся Берг. – Все это железнодорожное строительство – прикрытие, фикция! Одного только не понимаю – как эти прохиндеи с большевистскими властями договориться сумели?

– Молодец, Бергуша, прямо до тонкости все вычислил! – восхитился Медников.

– Догадаться-то нетрудно было, – неопределенно вздохнул тот. – Ладно, друзья, давайте-ка спать. Возможно, лжепутейцы и за блокпостом наблюдение устроили. Не надо лишних подозрений у них вызывать.

* * *

Утром поднялись с рассветом, Берг с товарищами позавтракали тушенкой с остатками лепешек. Не успели завести лошадей в оглобли, как примчался Енька со своей винтовкой. Берг едва сдержал улыбку: оружие было «ростом» с мальчишку, и приклад нещадно бил его по голым ногам. Еньку едва уговорили положить оружие в телегу.

– Как твой дед Михей-то? – поинтересовался Медников.

– А как ему быть? Цельными днями кашляет, а ночью горлом свистит, аж жуть берет!

– Запущенное воспаление легких, – грустно кивнул Агасфер. – Если не бронхит, или чего похуже. Лекарств у вас, конечно, никаких нету?

– Откуда? Я как-то по весне хотел в поселок Мальта сходить, это недалеко, верст шесть. Там действующий полустанок, люди живут. Наверное, и фершал есть – только дед не дозволил: все равно, говорит, он на этом свете не жилец, ни к чему зря людей тревожить.

– А зачем в Мальту? В Тайтурке, Мария мне говорила, точно фельдшер есть. К дьякону местному прибился, еще позапрошлой зимой. От поезда отстал, что ли, – схитрил Агасфер. – Это же совсем рукой подать от вашего блокпоста.

– А-а этот, – Енька пренебрежительно махнул рукой. – И не отстал он, а сбежал от убивцев с больной женой, у отца дьякона спрятался. Бабу евонную той же зимой схоронил, а потом люди заметили, что с головой у того фершала не все в порядке. Бормочет чего-то все время, в избе жить отказался. На чердаке у отца дьякона так и обитает, как сыч таежный. Сам с собой говорит… Люди сказывали: как разговор с ним кто про лечение заведет или порошки ему на глаза попадутся – как бешеный становится. Ну, его подкармливают из жалости. Весной огороды помогает отцу дьякону копать – но только по ночам, чтобы никого не видеть. Кто подойдет, заговорит – он сразу на чердак свой. Не-е, это уже не фершал, такой не годится!

Спутники многозначительно переглянулись.

Берг, изучив окрестности в бинокль, намеренно выбрал маршрут так, чтобы их небольшой караван проехал мимо едва видных в густых зарослях травы и кустарника груды камней взорванной часовни.

– Чего это такое у вас тут? – поинтересовался он у Еньки.

– Часовня порушенная, – перекрестившись, отозвался тот. – Когда тут белые с красными вокруг блокпоста воевали, то из пушек, нехристи, по божьему дому палили.

Когда Енька увидел, что головной тарантас поворачивает к развалинам, он запротестовал:

– Зачем вы туда? Не надо, дяденьки! Грех упокойников тревожить!

– Какой же грех? – Агасфер ласково положил ему на плечо здоровую руку. – Я гляжу, там и погост небольшой – не по-русски будет мимо проехать, праху людскому не поклониться…

Не найдя этому возражений, Енька угрюмо примолк.

Подъехав к развалинам, Берг обошел вокруг порушенных стен, поднял из травы несколько винтовочных, тронутых зеленью гильз. Сняв фуражку, подошел к могилкам, несколько раз перекрестился. Прошел пару раз сквозь неровный строй самодельных крестов и вернулся к обозу.

– Ну, все, едем дальше, – скомандовал он.

Воспользовавшись тем, что мальчишка с восторгом рассматривал буровую машину и двигатель, кивком подозвал к себе Медникова и Андрея.

– Ну, вот вам и вся тайна! – грустно вздохнул он. – Часовенка не расстреляна, а подорвана по всем правилам саперного мастерства.

– Подорвана? Но зачем?

– Затем, что зимою ямы для золота копать несподручно. Вы уж поверьте старому саперу: заложили несколько фугасов вкруговую и подорвали. И кладбище, друзья мои, не простое. Совсем свежее, земля еще не везде осесть успела. Двадцать восемь могил, и на всех одна дата: 12 января 1920 года. Имена усопших только на половине крестов нацарапаны – там местные, видать, лежат. А на дюжине могил кресты безымянные. Видимо, там те солдатики, что прятали золото, и ненужными свидетелями для грабителей стали. Местные и не знают, кого как звали…

Агасфер кивком подозвал Осаму-младшего, черкнул на бумажке географические координаты часовни, передал японцу:

– Вот вам, господин Масао, еще одно золотое захоронение. Передадите отцу – заметьте – я свое слово держу!

Масао глянул на клочок бумаги, скривился:

– Если бы не наше давнее знакомство, господин Берг, я бы подумал, что вы просто издеваетесь надо мной! Японские армейские части находятся в Приморье – неужели вы полагаете, что по приказу отца они бросят все и кинутся сюда, вглубь России, за золотом? С таким же успехом вы могли мне сообщить о золотом кладе под столом у председателя Совета народных комиссаров, в Москве!

– Больше помочь ничем не могу, господин Масао, – сухо обронил Агасфер. – Я обещал вашему отцу найти золото, и выполняю свое обещание. Или вы предлагаете под носом у большевиков нагрузить золото в наши теплушки, и как ни в чем не бывало покатить с ним в Читу и далее? Или с боем прорываться во Владивосток? Мы даже не знаем – сколько его спрятано в «солонках» в Тырети и сколько здесь. Можно предположить, что самый большой клад в Холмушинских пещерах – но до него уже добрались американцы! Они люди практичные, не стали бы разводить канитель с устройством разъезда для большевиков ради десятка ящиков. Если они разрешат нам прицепить свои теплушки к своим хопперам, то это золото поедет прямиком в Харбин, через Хайлар.

– В Хайларе доминируют не японские, а китайские воинские части, – угрюмо бросил Масао. – Если новый китайский диктатор Чжан Цзолинь пронюхает о том, что спрятано под щебнем, то наложит на золото свои жадные лапы.

– Насколько мне известно, Масао, в Чите есть японская резидентура. Когда мы вернемся туда, вы, я полагаю, будете иметь возможность дать в Токио шифровку о ценном грузе в вагонах под щебнем. И тогда в Хайларе хопперы господина Доллмана встретит такая японская «делегация», что китайская стража и пикнуть не посмеет!

* * *

Произведя «сейсмологические» исследования, команда Агасфера вернулась в поселок. Когда Енька собрался к деду, Берг придержал его:

– Послушай, Енька, кое-какие лекарства у нас в аптечке есть. Надо бы поглядеть на твоего деда – спроси у него разрешения, ладно?

Пожав узкими плечами, мальчишка умчался. Когда он скрылся, Агасфер отправил Линя к железной дороге – поглядеть, как движутся дела на новом разъезде.

– Близко не подходи! – предостерег он. – Главное – чтобы хопперы не уехали без нас! Чтобы загрузить вагоны золотом, сначала нужно частично разгрузить их, а потом снова завалить драгоценный металл щебнем. Погляди – опрокинуты ли вагоны и возвращайся, понял? И на паровоз обрати внимание – не под парами ли стоит?

Линь кивнул и исчез.

Вскоре вернулся и Енька. Загребая босыми ногами, дорожную пыль, он подошел к лагерю и поманил Берга в сторонку:

– Дед говорит, что лечить его поздно: обещает, что совсем скоро «отойдет». Чувствует, говорит, смерть свою. Но поговорить с тобой согласился.

– А он не станет возражать, если со мной этот дядя пойдет? – Берг кивнул на Медникова. Не будет? Ну, вот и славно, – Агасфер повернулся к своей команде. – Готовьте пока обед друзья, мы скоро вернемся.

Медников поддержал идею совместного визита:

– Правильно, Бергуша, не следует туда одному ходить. Не нравится мне местное народонаселение. На станции Половина сумасшедший фельдшер обитает, здесь дед этот, может, тоже давно спятил. Заметь: мы второй день здесь, а, кроме Еньки, никого не видали. Хотя и бабы в посту живут! Чего бы им, кроме как от великого ума, от мирных путешественников прятаться?

– Все объяснимо, Евстратий! Людей посторонних дичатся – думаю, от пережитого страха. Здорово их тогда грабители напугали. Пошли, что ли.

Перешагнув порог, Берг и Медников прежде прочего услыхали надрывный кашель и громкое хриплое дыхание. В избе было почти темно из-за закрытых ставней, и гости не сразу разглядели несколько женских фигур, возившихся у громадной русской печи. Поклонившись вошедшим, бабы тут же исчезли за печью и примолкли.

– Ходи сюда, мужики! – Дед лежал на лавке под окном, накрытый несколькими зипунами. Он снова закашлялся, густо сплюнул в подставленную бадейку, перекатил глаза на Берга. – Ты, что ли, начальник? Внучок мой говорит, что ты хороший человек, хоть и не русского рода-племени… Кто ж ты будешь?

Агасфер наклонился к заросшему уху старика:

– По правде сказать, я русский, Михей. Ученый.

– Говоришь чисто, может, и не врешь, – кивнул дед. – Коли не врешь, еще лучше. Ты на развалинах часовни, Енька сказывал, был. И могилкам поклонился… Заметил, небось, что кладбище-то совсем свежее?

– Заметил. Только Еньке твоему ничего не сказал – он у тебя хоть и шустрый, но о часовенке говорить не хочет. Побоялся его расспросами напугать.

– Ничё, он парнишка с понятиями. Шустрый, – согласился старик и снова надолго закашлялся. – А про что говорить не хочет – причина имеется, господин-товарищ ученый.

– Болеешь давно, Михей? Мы тут лекарств из аптечки принесли.

– Какие мне лекарствия! – слабо махнул рукой старик. – Лекарствия на том свете меня давно поджидают. Угольки горячие, должно…

– Нельзя сдаваться, солдат! – нарочито нахмурился Берг. – Помереть – легко, а на кого Еньку оставишь? Снох своих? То-то! Вот эти порошки сейчас выпей, а эти завтра. Не запрыгаешь с них, конечно, как молодой, а все полегче станет. Ногу-то на германской потерял?

– Какое там! – старик махнул рукой. – На второй турецкой, под Плевной…

– Да ну? Так мы с тобой, солдат, в одних окопах, считай, воевали! Ты к какому полку был приписан?

Наступил черед воспоминаний. Старик оживился, приподнялся на локте, глаза его заблестели. Только через полчаса, обессилев от долгих разговоров, Михей обессиленно рухнул на лавку. И тут же схватил Берга за руку:

– Слушай, господин-товарищ, просьба у меня есть к тебе. Выполнишь?

– Говори, Михей! Если в моих силах – выполню, слово чести!

– Слово чести? – Михей с трудом приподнялся на локте, всматриваясь в лицо Агасфера, снова рухнул на лежанку. – Те злыдни тоже охфицерами были, но у тебя лицо вроде другое… И воевали с тобой, опять-таки, вместе… Ладно, слушай…

Еще раз откашлявшись, дед Михей принялся рассказывать о том, как в начале января 1920 года на блокпосту остановился поезд. Как сошедшие с него офицеры искали несколько подвод – якобы покойников своих похоронить. Продукты, деньги большие предлагали. А потом, найдя-таки сани у местных богатеев, возили какие-то ящики в развалины часовни. Тогда у нее стены еще целыми стояли.

– И не упокойники там были, а вот что, – пошарив под тулупом, Михей вытащил несколько золотых монет в жестянке из-под монпансье. – Я, как золото энто увидел, сразу беду почуял, увел своих снох и своячениц за поселок, в наш зимний курятник. А охфицеры, как яшшики перевезли, часовню взорвали и всех посельщиков, кто спрятаться не успел, постреляли. И их, и своих солдат. Меня с бабами кинулись искать – наш домишко у самой колеи чугунной стоял, к нам первыми они и заходили. Сожгли они по злобе избу нашу – может, думали, что мы в подполе хоронимся, а искать некогда было уже. И уехали на своем поезде дальше, в сторону Иркутска…

– Я бывший сапер, Михей, – кивнул Агасфер. – Как развалины увидел – сразу все понял. И на могилках дата одна стоит.

– Да-а, глазастый ты, паря…

– Так что ты хочешь, Михей?

– Вот, возьми моих трех солдатских Георгиев, господин охфицер, – закряхтел старик. – Ты без одной руки, я на войне ноги лишился – стало быть, не чужие мы с тобой друг дружке люди. Это первое.

Старик вложил в руку Агасфера тряпицу с завернутыми в нее наградами.

– Еньке хотел оставить, дак ведь мал еще, растеряет, оголец!

– Спасибо за доверие, Михей. Сберегу в память о тебе…

– Вот-вот, сбереги! – Старик снова надолго закашлялся. – А теперь главное скажу. Прошу Христом Богом: увези ты проклятое золото отсель куды хочешь!

Просьба была неожиданной, и Берг с Медниковым растерянно переглянулись.

– То есть как это – увези? Ты хоть понимаешь, старый, что предлагаешь? Это же не кисет с табаком, черт возьми! Если ты прав, и солдаты под часовней золото спрятали, то вы всем блокпостом своим до конца жизни можете как сыр в масле кататься! Да что вы – там и внукам, и правнукам за глаза хватит, если с толком распорядиться. А ты первому встречному сокровища предлагаешь!

– Проклято то золото, господин ученый, – упрямо твердил Михей. – Не нужно оно нам. С той зимы несколько раз его тут искали – и белые, и красные, и анархисты какие-то… Места точного не знали – стало быть, не те, кто прятал, приходили. Тем-то зачем искать? Слушок, должно, прошел. И тыщи великие сулили, и под оружием держали посельщиков. И по мордасам били… Двоих побили до смерти… Только пятнадцать душ теперь в поселке и осталось: мы с Енькой и еще бабочки.

– Ну-у, не знаю, Михей, – колебался Берг. – Может, властям сдашь золото, а? Вас всех в Иркутск заберут, наделы дадут, домишки… Может, и награда какая выйдет.

– Ага, награда! – старик матюгнулся. – Энти, краснозадые, наградят! Сколько разов в блокпосту появлялись – всё про мировую революцию талдычили. А чем кончали? Курей для своей мировой революции позабирали, да еще грозились к стенке поставить, ежели зерно спрятанное отыщут… Да, энти заберут всех отсель – это ты верно говоришь. Только наделы наградные нам в Турханском краю, полагаю, определят! Нет, не отдам властям!

– Понятно, Михей, – Агасфер подумал. – Извини, но и я твою просьбу выполнить, наверное, не смогу. Я ведь ученый, не кладоискатель. Ну, заберу – и куда его деть? По карманам спрятать? Ты сам говоришь: сани они искали – стало быть, много золота. Не ящик, а поболее. Сам подумай: повезу я клад в своих телегах, а куда? Первый патруль комиссарский обыщет, золото найдет – и к стенке нас!

Агасфер замолчал, не обращая внимания на покашливание и толчки Медникова. Старик Михей прикрыл тяжелые веки.

– Стало быть, пропащее наше дело, паря… Ты уйдешь – другие придут, падкие на золото. Найдут его, и Еньку с бабами, как ненужных свидетелей, постреляют. И род наш кончится…

По бородатому морщинистому лицу старика покатились слезы.

– Еньку, если хочешь, могу забрать, – предложил Берг. – В люди постараюсь вывести. Только учти, что не в России я живу, за кордоном.

– Никуда я отсель не пойду, пока деду Михею глаза не закрою! – закричал из-за печи мальчишка. – И теток своих тут не брошу!

Потерявший терпение Медников потряс Агсфера за плечо:

– Слышь, Бергуша, выйдем на минуту: разговор есть!

Тот отмахнулся: знаю я твои разговоры!

Помолчав, Агасфер вдруг прикусил губу: посетившая его мысль была настолько очевидной, что он удивился, как не подумал об этом раньше. Прикинув еще так и сяк, он положил руку на грудь старика.

– Послушай, Михей, я, кажется, придумал, как тебя от этого золота избавить! Но обещать пока ничего не буду! Если получится – заберу, и часовенку у себя дома в твою память поставлю. Не знаю где – но поставлю! Черт, вот жалко, что лошадей у вас в поселке не осталось…

– Как не осталось? – снова встрял Енька. – Пять лошадей в Сухом Логу с зимы бродют. Бесхозные, совсем одичали, должно. И упряжь имеется. Хошь – сейчас приведу, только не насовсем! Парочку нам оставишь? Без коней нам, дяденька, никак не возможно!

– Я вам еще и своих одров могу оставить, если ты со мной не надумаешь ехать, – пообещал Агасфер. – Мы ведь свою работу в России закончили, не везти же лошадей обратно в Шанхай.

Он встал, поправил на Михее тулуп, подмигнул ему:

– Я с тобой не прощаюсь, старик! Ты уж до завтра не помирай – авось задумка моя решится!

Выйдя из избы, он на мгновение прижмурился от яркого дневного света. Продолжая шлифовать в уме только что посетившую его мысль, он направился к своей команде. Медников, поняв, что его аргументы сейчас бесполезны, молча шагал рядом.

Вернувшись в лагерь, Берг собрал всю команду:

– Друзья, я только что получил серьезное предложение от обитателей блокпоста. Но я не могу принять решение без совета с вами. Господин Масао, подойдите, пожалуйста, поближе: в первую очередь это предложение касается вас!

Переглядываясь, команда обступила Агасфера.

– Господин Масао, два часа назад вы обвинили меня в нарушении принятых перед вашим отцом обязательств. То есть в том, что я, напав на след золота Колчака, прохожу мимо, оставляя вам только точные координаты его местонахождения. Старик Михей только что подтвердил, что под руинами разрушенной часовни позапрошлой зимой были укрыты ящики с частью золотого запаса империи. Сколько там золота – точно неизвестно. Михей утверждает, что грабители сделали несколько ездок от линии железной дороги к часовне, после чего она была подорвана.

Сделав короткую паузу, Агасфер продолжил:

– Умирающий дед Михей заклинает меня увезти отсюда золото, не требуя ничего взамен. Он считает, что оно проклято, и не хочет повторения прошлых кошмаров. Здраво рассуждая, мы могли бы разобрать часть развалин – думаю, это не составит труда – и попытаться спрятать хотя бы часть золота в тайниках теплушек. Однако нам предстоит преодолеть несколько тысяч километров по территории, подконтрольной большевикам, пересечь границу. А во-вторых, это не решает проблему деда Михея: он умоляет увезти все золото. Думаю, что там не меньше пяти ящиков – иначе какой смысл брать несколько упряжек и делать несколько ездок? Что скажете, друзья?

– Конечно, заберем! – выкрикнул Масао.

– Да о чем тут говорить! Я против! – взорвался Медников. – На черта мне золото, если за это большевики поставят к стенке!

– Yīgè wéixiǎo de guī dàn[46], – прошипел Безухий, с ненавистью глядя на Масао. – Ты хочешь всех нас подставить из-за проклятого золота?!

– Спокойнее, друзья! – призвал Агасфер. – В конце концов, Масао всего лишь поддерживает предложение Михея! К тому же у меня появилась идея… На мой взгляд, неплохая…

* * *

Утром следующего дня часовой, скучающий на насыпи у станции Половина, увидел на проселке столб пыли. Присмотревшись, он разглядел, что к железной дороге приближается телега на «дутиках». Часовой вскочил и свистнул, поднимая тревогу. И когда Берг, правящей лошадью, приблизился, часовой вытащил из-за пояса револьвер и пошел навстречу, делая предостерегающие жесты.

Берг натянул вожжи, и телега, чуть свернув в сторону, остановилась.

– Сюда нельзя! Поворачивай оглобли, старик, живо!

Берг пожал плечами и начал разворачивать тарантас. Когда повозка повернулась к вагонам задом, соскочил на землю.

– Здравствуйте, – он приветливо кивнул охраннику и слегка поклонился. – Мне бы с главным начальником вашим поговорить.

Чуть замешкавшись, часовой оглянулся на напарника, подбегавшего к нему из-за вагонов:

– Старшого спрашивает…

– Гони ты его в шею! Какого старшего? Нет у нас старших! Все равны!

Усмехнувшись, Агасфер кинул к ногам часовых маленький блестящий предмет:

– Во-первых, я с вашим старшим договорился насчет того, что нам разрешат прицепить теплушки к вашему составу. Во-вторых, я-то могу и уехать, – миролюбиво улыбнулся он. – А вот ваш старшой, когда узнает о том, что его верные стражи меня к нему с оч-чень ценным предложением не допустили, вполне может и головы вам пообрывать!

Часовой подобрал монету, осмотрел со всех сторон и даже попробовал на зуб.

– Золото… Чего тебе надо-то, старик?

– Я ж говорю: со старшим поговорить бы… Предложение есть у меня.

– Со старшим, говоришь? Ладно. Киря, присмотри за стариком, а я пойду спрошу. Смотри, дед: двинешься – пулю схватишь! Жди! Ты один?

– А ты подслеповат, что ли? Не видно?

– Поговори мне еще! – пригрозил часовой, мелкой рысью убегая за вагоны.

* * *

– Старик из экспедиции? Однорукий? – Мржавецкий мигом соскочил с лежанки, вынул из-под подушки маузер, привычно засунул его за ремень брюк, прикрыл полой куртки. – Точно один?

– Да вроде больше никого не видать. И монету золотую бросил, вот…

– Монету? Давай сюда!

Осмотрев монету, Мржавецкий успокоился: то был французский наполеондор, а не «николашка» из пещеры.

– И старшого, говоришь, спрашивает?

– Ага…

– Что ж, пойдем! Поинтересуемся, – недобро усмехнулся Мржавецкий.

– А монетку бы вернули, господин начальник, – заканючил часовой. – Это же мне вроде как за услугу дадено!

– После отдам. Пошли!

* * *

– Если не ошибаюсь, начальник иностранной экспедиции? – приподнял кепи Мржавецкий. – Наверное, пришли договариваться о том, чтобы ваши теплушки прицепили к нашему составу? Так рановато, господин… как вас там? Мы еще не совсем закончили свою работу.

– Меня зовут Берг. А как к вам обращаться к вам? – поинтересовался Агасфер. – А то как-то неудобно получается…

– Ну, допустим, я – Сидоров. Да, в самый раз – товарищ Сидоров! Итак?

– Сидоров так Сидоров, – покладисто согласился Агасфер. – Однако у меня есть пожелание: поскольку разговор носит сугубо приватный характер, я попросил бы вашего охранника отойти подальше, товарищ Сидоров.

– Не проблема. Киря, десять шагов назад! – скомандовал Мржавецкий. – Чего еще прикажете, Берг?

– Хочу предупредить: начало разговора будет для вас неприятным. Поэтому выньте ваше оружие и вытащите из него обойму.

– Неприятным? Берг, а может, мне сразу тебя пристрелить, а потом погнать своих орлов на охоту за твоими остальными чудиками? Кто вас, буржуев, хватится? Были, да сплыли…

– Думаете, это будет так просто? – усмехнулся Агасфер, нажимая неприметный рычажок на раме телеги.

Раздался двойной щелчок, и перед лицом ошеломленного Мржавецкого появились два ствола пулемета «гочкис», выскочившие из тележных боковин. Третий «гочкис» появился в руках стремительно выскочившего из сена на дне телеги безухого китайца с такой свирепой физиономией, каких Мржавецкому видеть еще не доводилось. Он невольно пригнулся, соображая, в какую бы сторону убежать.

– Вы немного смущены, товарищ… э… Сидоров? – участливо, но с издевинкой поинтересовался Агасфер, продолжая мастерить куклу из соломы. – Ну, вы человек явно военный, поэтому мне нет смысла рассказывать – какой системы эти пулеметы, сколько патронов в каждой коробке, какова скорострельность и радиус поворота стволов. Ну, что, поговорим?

– А у меня есть выбор? – процедил Мржавецкий. – Ушлый ты старик, как я погляжу! Купил меня, как последнего фраера…

– Вы не позабыли о моей просьбе? – в голосе Агасфера зазвучал металл. – Выньте пистолет и разрядите его! И к вашим дегенератам это тоже относится!

Криво улыбнувшись, Мржавецкий вынул маузер, выщелкнул обойму и бросил на землю. Вслед на ней на землю полетели револьверы караульных.

– Так вот, товарищ Сидоров, так получилось, что я знаю, что вы здесь делаете. В последней теплушке вы привезли бурятов, которые в настоящее время, надрываясь, таскают золото из Холмушинских пещер. В предпоследней теплушке – ваша охрана, которая следит, чтобы грузчики не запустили руки в ящики с золотом. Когда все золото будет переброшено как можно ближе к железной дороге, его погрузят на дно во-он тех перевернутых вагонов. Вагоны поставят в походное положение, засыплют ящики щебнем, и вы отправитесь через Хайлар в Харбин. Я не ошибся, товарищ Сидоров?

Мржавецкий снял кепи и вытер им мгновенно выступивший на лице пот:

– Откуда у вас все эти сведения?

– У меня одна рука, но два глаза. И кое-что вот здесь, – Агасфер постучал пальцем по своему виску. – Многого я, конечно, не знаю – например, откуда вы узнали про холмушинский тайник, как сумели договориться с большевиками и с американским коммерсантом. Собственно, мне это и не нужно – это ваше дело, ваши проблемы. Отбирать ваше золото никто не собирается. И в ГПУ сообщать – боже упаси!

– Тогда что же вам нужно, господин Берг?

– Если совсем коротко – я хочу сделать вас еще богаче…

– Что за чушь? Вы сумасшедший, Берг?

– Значит, придется объяснить поподробнее, – не обращая внимания на грубость, ровным голосом продолжил Агасфер. – Дело в том, что у нас – самая настоящая экспедиция. Правда, не золотоискательская, а сейсмологическая. Золото мы нашли на блокпосту случайно. Нашли – и столкнулись с небольшой проблемой…

– Догадываюсь: не знаете, как вывезти его из России? – криво усмехнулся Мржавецкий. – Действительно, проблема… Желаете скооперироваться с нами и воспользоваться нашими хопперами?

– Вы весьма догадливы. А почему бы и нет? Должен признать, что вы придумали довольно остроумный способ: вряд ли большевики догадаются перелопатить уйму щебня в вагонах.

– Допустим, я соглашусь. Каковы ваши условия, Берг?

– За транспортировку сцепки до Харбина и вывоз нашей находки из России я готов предложить вам четверть того, что нашли, – пожал плечами Берг.

– Четверть? Черта лысого! Пополам! И сколько у вас золота?

– Хотите верьте, хотите нет – пока даже не знаю. От одного до пятнадцати ящиков, полагаю.

– Что?! Не крутите, Берг! Нашли золото – и не знаете, сколько его?

– Золото пока находится под развалинами разрушенной часовни, – пояснил Агасфер. – Уцелевшие жители блокпоста знают только, что в январе 1920 года сани таких же воров, как вы, сделали несколько ездок от вагонов колчаковского эшелона до часовни.

– И как же вы предполагаете его извлечь из-под развалин?

– Я в прошлом военный сапер и внимательно осмотрел руины. При строительстве часовни на растворе кирпичной кладки, видать, экономили: больших глыб там нет. А у вас человек 30–40 бурятов, плюс два десятка бездельников-охранников. В Чалдоне есть телеги для перевозки, плюс пара моих. Пара дней работы – и вы станете гораздо богаче, чем сейчас!

– Я вам не верю, – помолчав, покачал головой Мржавецкий. – Тут какой-то подвох!

– Как хотите! – пожал плечами Агасфер. Он швырнул соломенную куклу под ноги собеседнику и кивнул Безухому. – Можешь убрать пулемет, Ху. Товарищ Сидоров будет думать… Но у вас не слишком много времени, Сидоров! Часа два я, пожалуй, подожду – но не больше. Надумаете принять предложение – приходите без оружия. Кстати, можете захватить ваших рабочих – им вполне хватит получаса, чтобы мы смогли увидеть верхние ящики!

* * *

– Я не верю этому однорукому мерзавцу, Мржавецкий! – забегал по вагончику Цепенюк. – Тут какой-то подвох! Вы говорите – у него пулеметы и что он все о нас знает! И вместо того, чтобы взять нас за горло, предлагает еще и свое сокровище?! Чушь!

– Перестаньте бегать, есаул! И так голова кругом… Должен вам заметить, что, несмотря на мимолетность общения, этот однорукий произвел на меня впечатление порядочного человека. Я, как ни странно, склонен ему верить! И потом: чем мы рискуем? В Хайлар нас поедет человек 15–20, а их всего пятеро или шестеро. Мы просочимся в Китай, а там… А там поглядим, так ли этот однорукий крут, как себя представляет!

– Я просто не знаю, что делать, Мржавецкий!

– Один выход я вам могу подсказать: если вы такой боязливый – бросайте все и улепетывайте подальше!

– Ну уж нет!

– Тогда слушайте меня! Даже если мы поступим с одноруким по-честному и отдадим в Харбине его половину клада, это будет означать…

– Что? Что это будет означать? Я не понимаю!

– Какой же вы тупой! Я, например, не собираюсь сообщать Доллману о «лишнем» золотишке… Ну, соображаете? Мы отдадим американцу половину Холмушинского клада, а себе возьмем столько же, плюс то, что нам предлагает однорукий!

Посоображав, Цепенюк впервые за последние дни улыбнулся:

– А ведь вы чертовски правы, Мржавецкий! Когда он будет ждать ответа?

– Уже через полтора-два часа. Причем он сразу предложил мне захватить в блокпост людей для разборки развалин. Ну, есаул, вы идете со мной или доверите эту миссию мне одному?

– Я иду с вами, Мржавецкий. И предлагаю захватить побольше бурятов. Так мы быстрее узнаем, на что можно рассчитывать!

Мржавецкий, который и не ожидал другого ответа, искренне расхохотался.

Глава сороковая

Станция Чита-Товарная

(Дальневосточная республика, Чита, 1921 год)

Сборный состав из пассажирского вагона 2-го класса, грузовых вагонов-хопперов и сцепки экспедиции Берга прибыл на станцию Чита-Товарная вечером хмурого дня. Стоянка состава на последнем пути станции была короткой. Уже через час маневровый паровоз уволок хопперы и теплушки в один из железнодорожных тупиков. После этого путейцы Читы-Товарной потеряли к составу всяческий интерес.

Вскоре к теплушкам экспедиции подошел Мржавецкий. «Товарищ Сидоров» сообщил Бергу, что отправляется в контору американских коммерсантов – Доллмана и Винта, и порекомендовал Бергу и его товарищам до его возвращения никуда от вагонов не отлучаться.

– Американцы заверяли меня, что примут все меры к тому, чтобы хопперы со щебнем как можно меньше мозолили глаза функционерам здешней Совдепии. Так что, вполне возможно, мы тронемся к Хайлару уже сегодня, – заявил он. – Смотрите, господа: ждать вас никто не станет. Да и за щебнем приглядывать надо!

Друзьям не очень понравился безапелляционный тон вынужденного партнера, но делать было нечего: обстоятельства связали их по рукам и ногам. Берг лишь заметил:

– Надеюсь, что вы вернетесь быстро, товарищ Сидоров. У меня тоже есть дела в Чите: надо доложиться местному правительству о завершении наших работ и изменении в маршруте отбытия. Как я уже говорил, поначалу планировалось, что обратно мы покинем Дальневосточную республику через Владивосток.

– Будьте покойны, – обнадежил «товарищ Сидоров». – Я не собираюсь фланировать по читинским достопримечательностям. И вообще не собираюсь задерживаться в Совдепии.

– Вы не можете приказывать нам оставаться у вагонов! – неожиданно вмешался Масао. – И уехать из Читы без нас вы не имеете права! Мы партнеры, а я непременно должен сходить в город!

Мржавецкий удивленно поднял брови и уже открыл было рот, чтобы поставить наглого «китаезу» на место, но тут же передумал. Не обращая на Масао внимания, он прищурился на Агасфера:

– Берг, я гляжу, что ваши люди подхватили от большевиков их тягу к интернационалу и мировой революции! Почему вы позволяете вашим подсобным рабочим вмешиваться в разговор начальников? Или этот косоглазый вовсе не рабочий, а? Кстати говоря, я не видел вашего китайчонка на разборе развалин часовни!

Берг сердито покосился на Масао: во все время пребывания на территории России и Дальневосточной республики тот должен был играть простого подсобного рабочего-китайца. И уж конечно, его беспардонное вмешательство в разговор было нехарактерным для его роли.

– Прошу прощения, товарищ Сидоров, – со смешком извинился он. – Вы правы: воздух Совдепии придает смелости тем, кто еще вчера был никем, а завтра, как поют большевики, должен стать всем. Но давайте простим китайскому юноше этот порыв: он просто беспокоится за судьбу своего брата, который живет в Чите и серьезно болен.

– Ну-ну, – неопределенно отозвался Мржавецкий и напомнил. – Значит, вы ждете меня здесь и никуда не отлучаетесь, Берг! А если ваш китаец так волнуется за своего брата – в чем дело? Ваша экспедиция закончила работу, дайте ему под зад коленом – и пусть он отправляется на все четыре стороны! А что до меня – так его-то я точно ждать не буду! Пока!

Когда Мржавецкий, насвистывая, направился к станции, Берг выговорил японцу:

– Вы не в первый раз ставите нашу экспедицию на грань провала, Масао! Черт бы вас побрал! Я помню, что вы должны связаться в Чите с британским резидентом и с его радиостанции дать в Токио шифровку о золоте в хопперах! Но нельзя же вам забываться и выходить из роли подсобного китайского рабочего!

Осознав свой промах, Осама-младший потупился.

– Имейте терпение, – увещевал его Агасфер. – Мне не больше вашего хочется, чтобы русское золото досталось этим бандитам! Даю слово: как только ситуация с отправкой эшелона прояснится, у вас будет возможность предупредить Токио! И поезд без вас в Хайлар не уйдет – у меня есть способ заставить бандитов быть благоразумными!

Теперь уже откровенно фыркнул Андрей.

Коротко поклонившись, Масао, ни слова не говоря, улегся на сено.

Берг вздохнул: принятое им решение о разборе развалин часовни в блокпосту и передаче золота бандитам оказалось, мягко говоря, непопулярным и у сына, и у остальных членов экспедиции. Бурчал Медников, не без оснований рассчитывавший на свою долю. Хмурился и Безухий Ху – хотя еще до поездки в Россию заявил о том, что никаких денег за участие в рискованном мероприятии не примет. Что же касается Андрея, то он тоже не понял отца и категорически высказался против партнерства с бандитами.

– Отец, я тебя просто не понимаю! – заявил он еще до отъезда со станции Половина в Читу. – Ты не раз говорил, что золото тебя вообще не интересует. И что тебя просто тянет на родину. Ты обещал мне, что не будешь таскать для японцев каштаны из огня. Максимум – передашь им координаты мест, где спрятано украденное золото. А что в результате?

– И что у нас в результате? – вздохнул Берг.

– Умирающий старик подтвердил твои предположения насчет захоронения груза с эшелонов Колчака. Да, ты предложил ему передать золото властям – но не убедил его в правильности такого шага.

– Андрей, но ведь он категорически не хотел отдавать золото советской власти! Он не видел в ней законного наследника империи. Что хорошего он и другие посельщики получили от большевиков? Право умереть на своем полустанке без всякой помощи? Сколько таких, мертвых при жизни, полустанков на Транссибе? А по всей России? Московские вожди перессорили всех обитателей большой и некогда благополучной, богатой страны. Они ввергли Россию в хаос и разорение. Разве ты не убедился в этом, Андрей?

– То, что мы увидели на советском Дальнем Востоке за месяц-полтора, – это еще не вся Россия! – упрямо покачал головой Андрей. – И давай вернемся к золоту блокпоста Чалдон: почему ты полагаешь, что японцы, пришедшие в Россию с войной, имеют на это золото больше прав, нежели законная власть? Ты с подозрением глядишь на большевиков, отец – это твое право, ты их не знаешь, не понимаешь, они непредсказуемые. Здесь я с тобой солидарен. Но японцев-то ты знаешь гораздо лучше, не так ли? Ответь мне: они имеют право стать «наследниками» казны русской империи?

– Ты совсем молод, Андрей, – вздохнул Берг. – И, как всякий юноша, максималист. Для тебя нет полутонов – все на свете должно быть либо белым, либо черным, верно?

– Пусть так, но ты не ответил на вопрос, отец! А как быть с тандемом из русско-американских жуликов, которые приехали за кровавым золотом из Холмушинских пещер? У этой банды руки по локоть в крови – вспомни, что рассказывали тебе об этом золоте Катерина и умирающий Михей, Енька!

– Я не забыл, сын…

– А еще я помню, как ты часто предостерегал меня, цитировал японскую поговорку: лучше иметь врагом хорошего человека, чем другом – плохого!

– Я и сейчас так думаю, Андрей! Но ты же понимаешь, я хочу только использовать возможности этих негодяев для беспрепятственного вывоза золота…

– …чтобы отдать сокровища Российской империи японцам?

Агасфер засмеялся, держа паузу. Покрутил головой: он не мог заранее посвятить Андрея в свои планы.

* * *

«Товарищ Сидоров» вернулся из города весьма озабоченным. Берг перехватил его на путях. Мржавецкий длинно и сложно выругался:

– Все не так просто, Берг! В Чите введено военное положение из-за переворота в Приморье. То ли он уже произошел, то ли вот-вот произойдет – признаться, я так и не понял: большевики все секретят! Но, как бы там ни было, власти реквизировали у фирмы Доллмана для военных перевозок паровоз. И разрешения на выезд американцев с их барахлом в Маньчжурию большевики пока не дают, тянут почему-то…

– Вашему Доллману отказывают? Но на каких основаниях?

Мржавецкий поморщился:

– Как мне сказали, у властей республики нет оснований для задержки! Но они, мать их так и раз эдак, и не задерживают! Они просто временно приостановили выдачу разрешений. Понимаете?

– Понимаю, товарищ Сидоров. И сколько ваш Доллман намерен ждать у «моря погоды»?

Мржавецкий снова выругался:

– Спросите чего-нибудь полегче, Берг! Кстати: если вы или ваши люди пойдут в город, будьте готовы к проверкам документов! Чита кишит военными патрулями и конными разъездами. То ли кого-то ловят, то ли это привычная маниакальная подозрительность большевиков… Меня останавливали четыре раза и напоследок едва не уволокли в комендатуру для детальной проверки, – Мржавецкий ехидно хохотнул. – Так что, если ваш дерзкий китаец побежит к своему больному брату, у него должен быть надежный документ!

– Премного благодарен за предупреждение, товарищ Сидоров, – сухо поблагодарил Агасфер. – Мы учтем. И документы у нашей экспедиции, смею заверить, надежные, от самого президента Краснощекова! К тому же мы иностранные подданные…

– Думаете, ваше иностранное подданство вызовет у здешних большевиков прилив почтения и доверия? Ну-ну! Не будьте ребенком, Берг!

Вылазку в город Берг решил произвести в компании с Медниковым. Он рассудил, что два старика не смогут вызвать у патрулей больших подозрений. К тому же он решил перед выходом отстегнуть протез и приколоть обшлаг к рукаву: старый инвалид выглядит если не трогательно, то вполне безобидно.

Линю тоже выпало важное поручение: ему было велено следовать позади «разведчиков», и в случае их задержания немедленно проинформировать остальных членов экспедиции.

Андрей встревожился:

– Отец, твое решение неразумно! Позволь мне пойти с тобой! Во-первых, я смогу и без оружия постоять за нас обоих. А во-вторых, в случае твоего задержания дядя Евстратий сможет похлопотать перед властями лучше, чем я!

Агасфер кивнул, признавая резонность доводов сына. Но все же настоял на своем. И перед уходом напомнил:

– По путям и в тупиках шляется много всякого сброда, Андрей. Люди в Чите голодают, многие ищут – что плохо лежит. А тут железная дорога: в вагонах всегда можно чем-нибудь разжиться. Не продуктами, так тем, что можно продать на толкучке. Если появятся налетчики, то Безухий в одиночку может с ними не справиться, так что оставайся! Кстати, поможешь Ху спрятать пулеметы. Полагаю, лучше всего закопать их в щебенку в ближайшем хоппере, только не очень глубоко. И поаккуратнее, чтобы никто не видел, хорошо? Пистолеты и карабин можно оставить в теплушке – лучше, чтобы они были всегда под рукой.

– А как быть с нашим «зайцем», с Рейнвартом? – напомнил Андрей. – Если сюда придут с проверкой, то без документов его заберут…

– Вот и хорошо бы! – вполголоса буркнул Медников. – Сам уходить не хочет – пусть забирают!

Берг в сомнении покачал головой.

* * *

Рейнварт, как уже известно, был обнаружен Линем во время стоянки теплушек на станции Половина. Его отпоили остатками консервированного молока и попытались разговорить. Однако «безплацкартный» пассажир, втихаря забравшийся в теплушку еще в Тырети, вразумительных ответов не дал.

– Надо было мне с вами ехать, и все! – твердил он. – Там, в первом вагоне, я «должничка» своего вроде приметил.

– Какого должника?

– Который полтора года назад в меня стрелял и с поезда сбросил.

Вот и все, что от Рейнварта удалось добиться.

«Заяц» поставил экспедицию в весьма затруднительное положение. Сдать его первому армейскому патрулю было бы, по разумению Берга, непорядочным. К тому же изгнание Рейнварта было чревато последствиями. По мнению Медникова, это было просто безумием: Рейнварт знал про золото, покоящееся под слоем щебня в двух вагонах-хопперах.

– Вы же разумный человек, Рейнварт! Неужели вы не понимаете, что вы можете скомпрометировать людей, которые не сделали вам ничего плохого! – втолковывали Рейнварту по очереди Берг, Медников и даже Безухий. – Если вас обнаружат в Чите – неминуемо попадете в подвал Госполитохраны. И мы с вами заодно – как укрыватели. Если сумеем вырваться из Читы, то на границе с Китаем, в Хайларе вас все равно обнаружат.

– Выгоняете, никак? – нехорошо улыбнулся Рейнварт. – Ну, давайте, гоните… Вы хороший человек, Берг, но… Не пожалейте потом! Могу только пообещать, что если мой должничок останется в Чите, я вас покину, обещаю!

Намек «зайца» был вполне очевидным: из теплушки с сеном на станции Половина, он не мог не видеть погрузку золота из Холмушинских пещер. Гнать его, естественно, никто не стал. Оставалось надеяться, что неведомый должник Рейнварта едет в цепенюковском вагоне только до Читы…

Но и тут надежды Берга не оправдались: наблюдение показало, что в тупике Читы – товарной никто классного вагона не покинул. Стало очевидным, что все его пассажиры намерены уехать из России вместе с грузом золота, укрытого под щебнем в хопперах.

* * *

– Нельзя ему в Госполитохрану попадать, – вздохнул Берг. – Он ведь погрузку золота в Половине видел! И намекал нам на неприятности. Что у него в голове – бог весть! Я у него с самой первой встречи какую-то дичинку в глазах приметил. А нынче? Переходить к нам в теплушку Рейнварт категорически отказался, так и обитает с лошадьми. Спросишь чего – молчит. Вполне мог и умом тронуться… Андрей, поди, позови его!

Заросший щетиной до самых глаз, с сеном в волосах и диким взглядом Рейнварт и вправду производил впечатление не совсем нормального человека. Агасфер объяснил ему ситуацию: поезд стоит в тупике на станции Чита-Товарная, классный вагона никто не покидает.

– Я с товарищами ухожу по делам в город, господин Рейнварт. Имейте в виду: железную станцию патрулируют военные и агенты Госполитохраны. Чтобы не попасться им, вам нужно до нашего возвращения спрятаться получше. Понимаете? В сене – слишком опасно: туда проверяющие лезут в первую очередь! Возьмите тулуп и полезайте в вагон со щебнем. Андрей поможет вам укрыться. Убедительно прошу до моего прихода не подавать признаков жизни – это в ваших же интересах! Ясно вам?

– Ясно, чего уж там, – буркнул «заяц». – Благодарю покорно, что упреждаете. Я вас не подведу, Берг!

– Вот и славно. Андрей, помоги господину Рейнварту. Теперь вы, Масао…

Масао предстояло добраться до британского резидента и связаться по рации с Токио. Бергу очень не хотелось отпускать его одного, но другого выхода не было.

– Оденьтесь попроще! – наставлял Агасфер. – Снимите все чистое и цивильное, поищите в багаже какую-нибудь рванину вроде той, что носят китайские поденщики. Масао, заклинаю: временно забудьте про свою самурайскую кровь! Для большевиков вы бедный китаец. Если остановят – не вступайте в споры, почаще кланяйтесь и улыбайтесь. Не вздумайте брать с собой оружие! Запомните: я смогу вас вытащить из переделки только в том случае, если патрули увидят в вас только безобидного китайца!

* * *

Берг, Медников и их прикрытие Линь вернулись в железнодорожный тупик уже под вечер. Андрей извелся в ожидании отца и высматривал «разведчиков» с крыши теплушки. Безухий Ху тоже переживал за старого друга, но вида старался не показывать, и подбадривал Андрея:

– Твой отец мудр. Выброси тревогу из своего сердца, Didi[47], – он обязательно вернется! Берг Looshi[48] знает, что мы все без него в чужой стране подобны слепым котятам, и никогда не бросит нас без опеки!

– Это ты, Ху, слепой котенок? – не выдержал Андрей. – Отец рассказывал, что в молодости ты был главарем целой шайки отчаянных разбойников!

– Это было давно, – усмехнулся Безухий. – У старого волка со временем выпадают зубы. Я смело иду за твоим отцом, потому что знаю: он сильный и не бросает друзей. И я верю в него.

– А если с ним что-нибудь все-таки случится, Ху? Он ведь тоже немолод.

– Если Берг попадет в беду, я забуду про выпавшие зубы и буду драться за него так, как не дрался в молодости, – Безухий свирепо оскалился. – Все его враги получат по ядовитой змее в их грязные задницы!

Андрей, услыхав про змей, невольно рассмеялся. Но через несколько минут все же опять полез на крышу вагона, надеясь оттуда первым увидеть возвращающегося отца.

Масао вернулся из города первым, однако о результатах своего визита в британскую резидентуру ничего не сказал. Он забрался в теплушку и улегся на свою овчину, глядя в потолок и напряженно о чем-то размышляя.

– Эй, на мачте! Кого высматриваем?

Андрей непроизвольно вздрогнул, оторвался от бинокля, поглядел вниз – и разулыбался: внизу, у вагона стоял невесть откуда появившийся отец. Рядом с ним стояли Медников и Линь – усталые, но довольные. Андрей скатился с крыши вагона, обнял отца:

– Папа, мы так беспокоились! Слава богу, ты вернулся! Ну, что удалось разведать?

– Если не возражаешь, Андрей, мы сначала чего-нибудь пожуем. Со вчерашнего дня крошки во рту не было, – извиняюще улыбнулся Берг. – А потом и поговорим. Масао вернулся?

– Да, пару часов назад. Ничего не рассказал, залег в сено.

– Ладно, и с ним поговорим. Чем угощать будешь, сын?

– Тут ходил какой-то мужик-железнодорожник. Мы купили у него котелок картошки, запекли. И консервы еще остались. Пошли в вагон, отец!

Утолив голод, Агасфер уселся в раскрытой двери теплушки, достал сигару, но закуривать не стал. Повернулся к Масао:

– Давайте сначала послушаем вас, Масао. Удалось повидаться с британцами?

– Да, господин Берг. Отправил в Токио шифровку, больше часа ждал ответа, но так и не дождался. Придется идти за ответом завтра.

– Миссию англичан охраняют?

– Да, у подъезда стоят два красноармейца. У меня спросили пропуск, но я сказал, что иногда работаю в саду у британцев, и меня пропустили.

– А завтра, выходит, снова попадетесь им на глаза, – покачал головой Берг. – Скверно! Охранники наверняка сообщат о визите «китайца» в Госполитохрану, и вас могут задержать и проверить. Надо было договориться с англичанами о встрече в городе.

– Я так и сделал, господин Берг! – едва сдержал улыбку Масао. – Не забывайте, я тоже разведчик!

– Я и не забываю. Молодец. Стало быть, главное сделано: в Токио получили информацию о маршруте вывоза золота и о том, где его искать. Вот только когда состоится сам вывоз? Тут многое зависит от расторопности господ американцев и этого прощелыги, «товарища Сидорова». Как он, кстати? Не приходил без меня?

– Нет, из того вагона никто не показывался. Только бутылки пустые из окон летят.

– Бутылки? Нервничают господа грабители, – понимающе кивнул Агасфер. – Ну, а у меня новостей практически нет. Хороших новостей, я имею в виду. По городу патрули рыщут – и армейские, и чекисты, и рабочие дружины. Квартала не пройдешь, чтобы для проверки документов не остановили. На толкучках – ни одного мужика, все попрятались. Пивные пустые… Нас с Евстратием возраст спас – не похожи, видать, на агентов мировой буржуазии. Бабульке корзину помогли дотащить, она успела пожаловаться, что и по домам ходят большевики, обыски устраивают. Ищут засланных из Приморья агитаторов. Краснощеков в Москве, а его заместитель Матвеев для меня времени не нашел. Вернее, к нему просто не пустили. Пришлось походить по правительственным кабинетам, поискать чиновника, готового выслушать. От меня, признаться, шарахались как от чумного, а на мандат, завизированный уехавшим в столицу президентом ДВР, смотрели весьма скептически. Он был прав, черт побери: новой России не нужны такие люди, как он! Ходить с маузером наперевес, орать на митингах и забалтывать настоящее дело лозунгами – вот что нынче ценится в Советской России! Впрочем, что-то не туда меня понесло! Так вот: доложил я клерку в правительстве, что работа экспедиции закончена и нам пора уезжать. А он стал требовать у меня письменные отчеты о результатах, представляете?

Берг закурил, наконец, свою «манилу», выпустил несколько колечек и продолжил:

– Я очень вежливо пояснил этому товарищу, что он не вправе требовать от экспедиции никаких письменных пояснений: Дальневосточная республика не готовила и не финансировала нашу экспедицию. Ее организация и бескорыстная работа в ДВР – акт моей доброй воли. К тому же изучение полученных нами сейсмологических данных требует лабораторных условий, которых Советская Россия предоставить не может, не так ли? А посему отчет о проделанной работе я смогу предоставить только после своего возвращения в Шанхай, через пару-тройку месяцев. И только в том случае, если я буду избавлен от приказных и неуместных выпадов и требований.

Андрей фыркнул:

– Ты так убедительно говоришь, отец, что даже я чуть не поверил, что мы и в самом деле чудаки-сейсмологи! И что наши интересы в стране большевиков ничуть не касаются пропавшего золота Российской империи. Ну, и чем закончилась твоя встреча?

– Этому типу в правительстве совершенно не понравились мои доводы, – усмехнулся Агасфер. – Но признаться, он ловко отыгрался! В таком случае, заявил он, мы требуем предоставить весь подобный хронометраж вашего пребывания на территории ДВР. А также указать имена всех граждан республики, с которыми ваша экспедиция контактировала, опять-таки с указанием точных мест и времени контактов. Ну, против этого возразить было сложно, и я обещал предоставить требуемое в самое ближайшее время. Правда, я поинтересовался – чем вызван интерес к людям, с которыми мы тут общались? И услышал в ответ целую лекцию о коварной мировой буржуазии, которая спит и видит – как бы напакостить Советской власти. И что компетентные органы проверят каждое мое слово.

– Скверно, господа, – высказался Масао. – Это означает, что нас ожидает детальная проверка. А если русские чекисты доберутся до Чалдона, они наверняка вырвут у ее жителей признание о золоте!

– Я тоже об этом подумал, – признался Берг. – Но мне почему-то кажется, что это простой пример забюрокраченности и подозрительности большевиков. Если бы они нам изначально не доверяли, то непременно приставили бы соглядатая. Вряд ли они имеют время и желание отправлять по нашим следам орду агентов Госполитохраны: из обрывков разговоров в коридорах правительства я понял, что в Приморье, как и упоминал «товарищ Сидоров», произошел военный переворот. Что на Читу не сегодня завтра двинется с белоповстанческими силами генерал Молчанов… Короче, большевикам не до нас! Кстати: известие о перевороте в Приморье подтвердил и мой визави в правительстве: он весьма злорадно заметил, что торопиться с отъездом нам не стоит, ибо железнодорожное сообщение с Владивостоком все равно прервано по военным обстоятельствам.

– Но вы ему сказали, Берг, что мы и так намеревались уходить через Маньчжурию, с эшелоном американцев? – подался вперед Масао.

– Сказал. Но вы невнимательно слушали меня, Масао: нам запрещено покидать Читу без особого разрешения. А это разрешение будет дано только после проверки нашего хронометража.

– М-да, – разочарованно протянул Андрей. – Наверное, не стоило злить этого клерка своими нравоучениями, отец…

– Может быть. Но что сделано, то сделано, сын.

– Надо поискать Ханжикова, папа! Или уполномоченного Сибревкома Горностаева! Они помогут нам, объяснят в правительстве – кто мы и по чьему разрешению приехали.

– Ханжиков? Пробовал я его разыскать, Андрей, – вздохнул Берг. – Но ведь он военный, а мы у большевиков, не забывай! Они отличаются крайней подозрительностью к иностранцам… К высокому штабному начальству меня не допустили. А когда я стал наводить справки у помощника военного коменданта, то сам попал под перекрестный допрос. «А зачем он вам? А что вас связывает? Где вы познакомились? А не встречались ли вы раньше в Шанхае?» Ну, и коронный вопрос: что я делал до 1917 года?

– Господи, так ведь дело-то житейское, – подивился Андрей. – Ты сестре Ханжикова в деревню гостинец от него передал, а теперь хочешь отчитаться о выполнении поручения, рассказать ему о ней…

– Не стал я Марию Родионовну поминать, Андрей. Не хочу, чтобы ему или ей неприятности из-за общения с иностранцами вышли. Да и чем Ханжиков нам помог бы? Он же всего-навсего младший командир… Вот Горностаев – тот мог бы посодействовать. Но, говорят, нет его в Чите. Выехал с докладом в Новониколаевск, а когда вернется – бог весть…

Вспомнив про Марию Ханжикову, Агасфер помрачнел. Короткое знакомство с этой женщиной поселило в его душе новые смутные чувства. Первый шок от известия о причинах и обстоятельствах смерти его первой невесты Настеньки, искренняя благодарность к Ханжиковой, принявшей участие в судьбе совершенно не знакомой ей беженки, постепенно сгладились, уступили место размышлениям о превратностях судьбы. Этот интерес настораживал и самого Берга. Он пытался объяснить свое внутреннее влечение к женщине своим многолетним одиночеством и отсутствием в его шанхайском окружении умных и незаурядных собеседниц. Но довольно быстро вынужден был признаться самому себе, что его тянет к Ханжиковой вовсе не от скуки…

Знакомство с ней было неожиданным, время взаимного узнавания – коротким. Но, расставшись с Марией Родионовной на дебаркадере затерянной в Сибири станции Тыреть, Берг то и дело задавал себе вопрос: не совершил ли он очередной роковой ошибки, даже не попытавшись узнать симпатичную женщину поближе? Легко приняв разлуку как неизбежность?

Заметив, что отец о чем-то задумался, Андрей положил руку на его плечо:

– И что теперь делать, отец?

– Ждать! – вздохнул Агасфер. – Ждать и надеяться на то, что американцы и «товарищ Сидоров» сумеют договориться с большевиками и погонят свои драгоценные вагоны в Харбин. Если это произойдет до выдачи разрешения на наш выезд – придется рискнуть. Исчезнуть из Читы без разрешения, потихоньку.

* * *

Просидев почти полночи над бумагами, Берг составил требуемый властями хронометраж работы экспедиции с указанием всех людей, с которыми вступал в контакт за время пребывания на территории «буферной» республики. И на утро следующего дня, категорически отказавшись от сопровождения, отнес отчет в правительство.

И потянулись долгие дни ожидания «у моря погоды».

Чтобы не терять из вида товарища Сидорова и иже с ним, решили оборудовать пост наблюдения за классным вагоном на крыше теплушки – все равно делать больше было нечего. Но Мржавецкий и его бандиты своего пристанища практически не покидали – разве что по нужде: очевидно, не хотели рисковать в наполненном патрулями городе.

Запасы провизии у экспедиции катастрофически подходили к концу, и если бы не путейцы, регулярно появляющиеся в тупике, шанхайцам пришлось бы голодать.

С железнодорожниками отношения экспедиции сразу сложились если не теплыми, то практичными: те регулярно приносили в тупик полуведерные побитые чайники с кипятком и кое-какие продукты в таких же чайниках (для маскировки, чтобы начальство не придиралось). Зная, что хождение всякой звонкой монеты на территории «буфера» было категорически запрещено, Агасфер еще в первый же свой поход в правительственные кабинеты посетил и местное отделение банка. Там он сдал полдюжины золотых иен и пригоршню китайских монет, получив в обмен небольшую стопку бумажных денег-«краснощековок». Ими экспедиция и расплачивалась с путейцами за картошку, лук и морковь, за тощеватые караваи черного хлеба.

Понимая, что одной картошкой иностранные господа, привыкшие к совсем другой пище, живы не будут, разносчики со временем уже не боялись спрашивать за сало, масло и мясо китайское и японское серебро, которое тут же на всякий случай пряталось в голенищах сапог или в замурзанных ящиках для инструментов.

Компания, засевшая в первом классном вагоне, тоже изнывала от скуки и неизвестности и пользовалась услугами тех же железнодорожных «коробейников», однако упор в закупках при этом делала на самогон.

* * *

Двери экспедиционной теплушки были открыты настежь днем и ночью, и железнодорожный персонал вкупе с парными красноармейскими патрулями, время от времени проходившими по узким «ущельям» между составами, начал привыкать к обитающей в тупике странной компании иностранных ученых и их помощников, руководил которыми высокий однорукий старик.

Патрулям, судя по всему, надоело бесконечно проверять мандаты и документы экспедиции. И, делая очередной обход, они лишь на минутку, для порядка останавливались, чтобы переброситься с иностранцами парой фраз. Обычно интересовались: не заметили ли господа-товарищи чего-нибудь подозрительного вокруг? Другие вопросы носили сочувственный оттенок: ну, что, все еще не выпускают вас?

Почти не подающий признаков жизни классный вагон вызывал у друзей все возрастающее раздражение. К Бергу то и дело подступались Медников, Масао и даже терпеливый Безухий:

– Бергуша, сходил бы ты к ним, а? Чего они сидят там безвылазно, как сычи в дуплах? Потеребили бы своих дружков – американцев – когда тронемся-то?

Агасфер отрицательно мотал головой: какой толк в визитах, если бандюги никуда не выходят и новостей у них, стало быть, все равно нет?

– Я полагаю, друзья, что негодяй Сидоров рассказал о своем визите к американцам далеко не все, – охолаживал друзей Берг. – Вполне возможно, что те сообщили «товарищу Сидорову» дату отъезда – вот он и не кажет носа из вагона: к чему рисковать лишний раз?

На шестой день ожидания Берг все же не выдержал и отправился с визитом в классный вагон. Старательно переступая через битые посудины из-под самогона и многочисленные кучи отходов жизнедеятельности, он долго стучал в запертую дверь, прислушиваясь к пьяным воплям из-за загаженных окон. Наконец вопли поутихли, и дверь приоткрылась. Убедившись, что посетитель один, Мржавецкий распахнул дверь и, не поднимая площадки, сумрачно уставился на Агасфера:

– Пришли в гости, Берг? К сожалению, я не могу вас пригласить: у нас тут несколько… э-э… неубрано! С чем пожаловали?

Берг даже не знал – кто обитал в том вагоне, сколько их, и пользовался лишь слухами, переносимыми теми же железнодорожными осмотрщиками вагонов и смазчиками букс. Из тех пассажиров он знал только двоих – Мржавецкого, представившегося при первом знакомстве товарищем Сидоровым, и Цепенюка – тот сразу не стал церемониться и уже на блокпосту Чалдон представился своим настоящим именем.

– Здравствуйте, товарищ Сидоров, – церемонно поздоровался Берг, прикоснувшись к козырьку кепи. – На приглашение я не рассчитывал, так что можете не извиняться. Хотел поинтересоваться – нет ли новостей от ваших американских друзей?

– Друзей? Ха-ха! Как говорят на Руси – избави меня, Боже, от таких друзей! А от врагов я уж как-нибудь сам избавлюсь.

– Почему они столь индифферентны к судьбе своих вагонов? – попробовал закинуть удочку Агасфер. – Почему они не давят на большевистское правительство ДВР? Они ни разу не появились в тупике, чтобы проверить – целы ли их драгоценные хопперы вообще? Насколько я понимаю в коммерции, кроме понятия высокой стоимости подвижного состава, существует и штраф за каждый день просрочки возврата новому Харбинскому хозяину вагонов.

– Не будьте ребенком, Берг: вся эта возня со стройкой второго пути на Богом забытом полустанке была затеяна Доллманом для прикрытия истинных намерений. Проклятых буржуев не надо учить – чем и как апеллировать к большевикам, – огрызнулся Мржавецкий. – Я не удивлюсь, если наших друзей в Чите вообще нет: американцы стараются держаться от нас подальше. Уехали к себе на прииск, и «бомбят» оттуда телеграммами своих советских партнеров… А мы для них всего лишь наемные железнодорожные инженеры.

– И тем не менее, товарищ Сидоров! Почему бы вам еще раз не посетить компанию Винта и Доллмана и не навести справки? Уж им-то причину задержки большевики непременно должны были сообщить!

– А вы думаете, я не пытался связаться с ними? – огрызнулся тот. – Я посылал туда своего человека. А ему сообщили, что контора временно приостановила работу, а господа иностранные коммерсанты выехали на арендованный ими золотоносный участок, где продолжается забастовка рабочих.

– Ну, а как же ваши хваленые связи на железной дороге?

Мржавецкий бросил на Агасфера неприязненный взгляд:

– Там что-то заело, профессор. Явно заело, и я, откровенно говоря, не рискую лишний раз появляться у своих людей. Такая суета может повредить. Я, конечно, держу нос по ветру. Меня уверяют, что все в конечном итоге благополучно разрешится.

Помолчав, Агасфер решил задать вопрос из серии неприятных:

– Простите, что я лезу не в свое дело, товарищ Сидоров… Но не связана ли наша задержка с исчезновением трех десятков рабочих, которые переносили груз из пещеры?

– Никуда они не исчезали! – перебил тот. – В Иркутске с ними рассчитались, и они отправились по домам, или юртам – где они там обычно живут?

– А люди, которые едут в вашем вагоне в Хайлар? Они-то хоть чисты перед большевиками? Может, из-за них…

– Вот что, Берг: не лезьте не в свое дело! – отрубил Мржавецкий. – Вас, в конце концов, в проклятом тупике никто не держит! Можете цеплять свои теплушки к другому составу и катить хоть в Кремль!

– Я, к сожалению, не могу этого сделать – существует проблема с локомотивом. Паровоз для экспедиции, короче, мне не дадут, я уже узнавал!

– У вас лошади, можно отправляться и без железной дороги. Счастливого пути!

– Вы очень добры, товарищ Сидоров. Однако я сильно подозреваю, что если мы с вами расстанемся, то потом, в Харбине, вы меня и знать не захотите, – многозначительно заметил Агасфер. – Да и сама дорога в Хайлар для нашей маленькой экспедиции небезопасна: на маршруте полно рыскающих банд всех мастей, грабителей и остатков семеновцев. Про хунхузов я уже и не поминаю.

– Тогда ждите и не мешайте мне! Убирайтесь к чертям в свои теплушки и терпите, как терплю я!

– Вы не слишком учтивы, как я погляжу, – стараясь держаться в рамках приличий, заметил Берг. – И все же я дам вам добрый совет: приберите возле своего вагона, не будьте свиньями! По нужде ведь можно отходить и за косогор, черт возьми! И пусть ваши люди будут повежливее с местными железнодорожниками: те жалуются, что у них требуют самогон с оружием в руках! Если путейцы пожалуются властям, у вас будут неприятности, товарищ Сидоров!

Мржавецкий только махнул рукой, встал и с грохотом захлопнул тяжелую вагонную дверь.

Берг как в воду глядел: к исходу дня к классному вагону прибыл усиленный агентами Госполитохраны наряд красноармейцев, и всех пассажиров – их оказалось, как подсчитал Агасфер, восемь душ – куда-то увели. Сам вагон был опломбирован.

* * *

Вскоре после «изъятия» восьмерых пассажиров классного вагона красноармейцы с парой агентов в черных кожанках пришли и к теплушкам. Членам экспедиции было предложено проследовать в комендатуру для выяснения личностей. На все возражения и уверения в том, что экспедицию много раз проверяли и что разрешение на ее работу получено лично от президента Краснощекова, политохрана равнодушно повторяла одно и то же:

– Граждане иностранцы, порядок требует кое-что выяснить. Надо пройти с нами.

– Почему бы не выяснить всё здесь? – горячился Медников.

– Не положено!

– Но не можем же мы оставить без присмотра имущество экспедиции, – уперся Агасфер. – Тот, первый вагон вы заперли и опломбировали – ладно! А как быть нам – с тарантасами, с лошадьми, с научными приборами? Вы же понимаете, что через полчаса без присмотра все наше имущество растащат! Разрешите хоть одному из наших остаться!

Этот довод показался агентам весомым, и, подумав, «главная кожанка» позволила остаться… самому Бергу.

– Ладно, дед, тогда ты и оставайся, – вынес свой вердикт чекист. – Ты человечек приметный, однорукий, безобидный вроде – найдем, ежели сбегнешь. Но гляди, старик: твоим друзьям в таком случае не поздоровиться! Ну, а все остальные – вперед! Берите с собой все мандаты и паспорта – и пошли. Шаг вправо или влево – считаем побегом. Со всеми вытекающими, так сказать…

И Агасфер остался в теплушке в одиночестве – не считая, разумеется, притаившегося в куче щебня Рейнварта. Того никто и не думал искать.

Глава сорок первая

Берга допрашивают

(Чита, 1921 год)

Раздражение и досада на особистов, которые оставили охранником имущества экспедиции именно его, переполняли Берга. Ни у кого из остальных не было столько жизненного опыта и умения выкручиваться из самых каверзных ситуаций. Ну, разве что у Медникова – да и тот мог «проколоться» на допросе в ГПО со своим лжефранцузским паспортом и незнанием при этом «родного» языка. Самое страшное же было в том, что экспедицию могли «привязать» к гоп-компании в первом вагоне. По всем признакам, все они были из бывших белых офицеров. А если за кем-то из них числятся серьезные грехи? Допрашивать в Госполитохране умели. А уж если кто-то из «бывших» проговорится про золото под щебнем – беды не миновать всем!

Агасфер ломал голову над ситуацией не меньше часа – но выхода не видел. К тому же особисты не велели ему отлучаться от вагонов. Да и как бросишь лошадей, повозки, имущество? Что же в такой ситуации сделаешь?

Попробовать добраться до дома правительства? Сразу по приезде Берга в Читу Краснощеков водил его по кабинетам, знакомил с министрами и управделами. Берг помнил все фамилии, имена и отчества тех, кому пожимал руку и представлялся – но что толку? Охрана его без документов туда не пустит. Да и в городе арестовать могут: недельное пребывание в вагоне, без бритвы превратила Агасфера в самый что ни есть подозрительный элемент.

Задумавшись, Агасфер невольно вздрогнул, когда его окликнули:

– Доброго здоровьичка, господин ученый!

Перед теплушкой стоил один из его «снабженцев», железнодорожный обходчик.

– А я вот вашей команде картошечки накопал, – похвастался «снабженец». – И сальце копченое имеется – кум кабанчика на днях забил. Не желаете, господин ученый?

– Здравствуй, Илья! Спасибо, что не забываешь! Сала-то много?

Оглянувшись в обе стороны, обходчик раскрыл свой сундучок и показал завернутый в тряпицу изрядный брусок сала.

– А запах! – нахваливал свой товар визитер. – С ума сойти!

В голове у Агасфера созрел план. Лишь бы обходчик согласился!

– Заберу, какой разговор, Илья! За такое сало и червончика николаевского не жалко – впрочем, у меня мельче ничего и не осталось!

– Тише, господин ученый, – зашипел с оглядкой железнодорожник. – Нешто забыли? За царские червончики нынче другой червончик влепить могут обоим! Гы-гы-гы! Но мы-то с вами люди проверенные, должны друг другу доверять, верно?

– Конечно, Илья! Держи!

– Стыдновато с вас столько брать, за сальце-то, – заколебался обходчик. – У меня ведь и сдачи сроду не наберется!

– Бери, не стесняйся! Я же все-таки буржуй, с меня много брать не стыдно! А насчет сдачи… Кстати, Илья, у меня к тебе просьба великая будет! Исполнишь – считай, что мы в расчете!

– А что за просьба? – рука «коробейника» сама тянулась к блестящей монете.

– Телефон мне нужен, Илья, срочно! Позвонить надо – во как! – Агасфер провел ребром ладони по шее. – Сможешь для меня телефонный разговор организовать? Поможешь – и мы в расчете!

– Телефо-он, – озадаченно протянул «коробейник», отдергивая от червонца руку. – Телефоны у нас на станции только, у начальства! Я простой обходчик, а ты, господин-товарищ, и вовсе для властей невесть кто – кто ж нам телефонировать позволит-то?

– Илья! Очень нужно! Ты подумай – как это можно устроить, а? Придумаешь – второго «николашку» не пожалею, – в руке Агасфера блеснул второй червонец.

Обходчик почесал под кепкой. Подумавши, хлопнул ею оземь, решился:

– Вот что, господин ученый! Ты картошечку с салом прибери пока, а я на станцию сбегаю. Я нынче на раскомандировке слыхал от мужиков, что второй путевой диспетчер на работу сёдни вроде не вышел. Это на отшибе станции, у службы «ПЧ» – путевой, значится, части. Я сбегаю сейчас, гляну, и если кабинет пустой – устрою звоночек! А куда тебе звонить-то надо? – спохватился обходчик. – Помещение служебное, не всем заходить дозволено. Не подведешь?

– Беги же ты, ради бога! – простонал Агасфер. – Ну как я такого славного товарища подвести могу!

Не успел он договорить, как обходчик, сунув в теплушку вместе с котелком и свой сундучок с инструментами, нырнул под вагон и исчез.

Надежда, забрезжившая перед Бергом, вступила в противоречие с беспокойством за оружие и имущество. Бросать все это без присмотра было никак нельзя. И у Агасфера оставался всего один выход: Рейнварт! Он выпрыгнул из вагона и по скобам-ступеням поднялся к краю вагона-хоппера.

– Господин Рейнварт! – негромко позвал Берг. – Придется вам из норы своей выбраться и немного за нашу доброту рассчитаться. Я скоро ненадолго отлучусь – присмотрите за добром нашим, хорошо? Если я не сумею до друзей дозвониться – худо всем будет! А вам – хуже всех, понимаете?

Щебень зашуршал, и на свет появилась всклоченная голова Рейнварта.

– А ежели патруль появится?

– Сегодня уже дважды патруль проходил, так что, надеюсь, понесет. Придется рискнуть, уважаемый. Вагон с лошадьми заперт, вы тут под сеном схоронитесь…

– Как же я присмотрю, господин Берг, из-под сена-то? – хмыкнул Рейнварт. – Лошадей будут воры сводить, а мне так молчком и сидеть? Или филином гукать, чтобы злодеи испугались? А приборы ваши сопрут – тоже молчать? Я уж лучше пока к коням переберусь, а дверь этой теплушки задвинем и проволокой замотаем.

– Эх, где наша не пропадала! Давайте по-вашему… Эх, только бы у обходчика все получилось!

Минут через пять из-под соседнего вагона вынырнул железнодорожник, махнул Бергу рукой: пошли, мол! Помог закатить дверь и повел Агасфера под вагонами, напрямик, самой короткой дорогой. С непривычки Агасфер несколько раз падал, больно стукался головой и телом о стальные части вагонов. Про себя молился, чтобы не нарваться на красноармейский патруль.

Наконец проскочили под последним вагоном, выбежали на пустой дебаркадер. Обходчик, подгоняя Агасфера, нырнул за серое неприметное здание, пошарил над дверью, нашел ключ, распахнул дверь.

– Давай! Только не трогай тут ничего, ради бога, – он кивнул на какие-то графики, которыми была увешена вся комната. Непонятные чертежи лежали и на столе, и на стульях. – Давай, господин ученый, звони побыстрее!

Агасфер перевел дух, вытер перепачканную мазутом руку об штаны, снял трубку. Прижав ее плечом к уху, покрутил рычажок динамо на аппарате.

– Алло, барышня! Соедините с ответственным дежурным штаба.

– Не положено без пароля туда звонить, гражданин! Говорите пароль!

Пароль, пароль… Берг с силой потер локтем култышки лоб. Гадать телефонная барышня не позволит, надо называть верный пароль сразу. Но какой, черт бы его подрал? Армия Дальневосточной республики перебрасывается под Хабаровск, где сосредоточены силы белого генерала Молчанова. Пароль – «Хабаровск»? Не факт! Насколько было известно Бергу, силы Молчанова сосредоточивались на подступах к Хабаровску, на станции… Волочаевка. Значит, бои за Хабаровск начнутся там[49].

– «Волочаевка»! – без всякой надежды на успех буркнул Агасфер, отпихивая локтем теребящего его за рукав обходчика. И – о чудо! Угадал!

– Соединяю! Говорите…

Не веря в свою удачу, Берг вслушивался в треск и скрежет линии. Наконец послышалось:

– Блюхер на проводе. Кто это?

– Здравствуйте, товарищ Блюхер. Вы меня, наверное, не помните… Больше месяца назад…

– Слушайте, товарищ! Говорите, кто вы и что вам нужно, или я кладу трубку. У меня совещание идет! Ну?!

– Моя фамилия Берг, товарищ военный министр! Ученый-сейсмолог… Чуть больше месяца назад меня представлял вам Краснощеков…

– Берг, Берг… Так, припоминаю. Что случилось, господин ученый?

– Понимаете, всю мою команду арестовали. Увели прямо из теплушки.

– Арестовали… За что?

– Нет причин для ареста, товарищ Блюхер! Клянусь! Мы ничего не нарушали! Мы выполнили всю программу исследований и покидаем ДВР, сидим на Чите-Товарной уже неделю. И вот час назад пришли товарищи из ГПО и увели всех…

– Ну, судя по тому, что вы мне звоните, товарищ Берг, то не всех, – хохотнул Блюхер. – Где вы сейчас?

– В теплушке. То есть в настоящий момент не там, конечно. Меня оставили, запретили отлучаться!

– Сразу видно: не военный вы человек! Вам запретили, а вы тут же сбежали и телефон нашли. Да еще пароль откуда-то узнали… Одну минуту! – Блюхер прикрыл микрофон трубки рукой и уперся глазами в заместителя директора Госполитохраны республики. – Вельский, в чем дело? Твоим орлам что – делать больше нечего, кроме как иностранных ученых под арест брать?! Не знал? Так узнай!.. Я не сказал: отпусти! Я прошу разобраться. Вот именно: немедленно разберись и доложи! За товарища Берга лично ручался товарищ Краснощеков! Берг, вы все слышали? Возвращайтесь в теплушку и ждите! До свидания. Будут вопросы – заходите. Только не тяните, я скоро отбываю… Пропуск я распоряжусь на всякий случай выписать. Извините, а сейчас мне действительно некогда…

Трубка замолкла. Агасфер осторожно положил ее на рычаги, обхватил здоровой рукой осмотрщика и звучно поцеловал в потную лысину.

– Спасибо, дорогой! Ну, веди обратно меня, а то я теплушку свою сам не найду. Пока рыскать по путям буду – на патруль, чего доброго, нарвусь!

– Ну и знакомые у вас, однако, господин ученый! Военный министр! Президент Краснощеков! – пыхтел провожатый, ныряя под очередной вагон. – С такими знакомцами никакой патруль не страшен!

Добравшись до места, открыли дверь. Железнодорожник забрал свой сундучок и долго не хотел принимать за оказанную услугу второй червонец, но все-таки взял и ушел, продолжая восхищенно крутить головой.

* * *

Ждать да догонять – самое муторное дело, размышлял Агасфер, нетерпеливо меряя шагами насыпь вдоль теплушек. Выполнит ли Госполитохрана указание военного министра?

Насколько был осведомлен Берг, у грозной спецслужбы ДВР были весьма обширные полномочия, и подчинялась она московской ВЧК. Госполитохрана вела борьбу с внутренними врагами республиками, военные стояли на страже самого существования страны. Многое тут зависело и от личных отношений.

А еще Блюхер упомянул о своем скором отъезде, с беспокойством размышлял Агасфер. Помощь-то пообещал, а проконтролировать исполнение может и забыть: дел-то у военного министра невпроворот. А если отношения между военными и контрразведкой неважные? Что будет в таком случае, Агасфер боялся и думать. Беспокоясь о сыне, о товарищах, он не забывал и о «золотой мине», которая могла «взорваться» в любой момент.

Услышав чьи-то быстрые шаги, он обернулся и разочарованно вздохнул: вместо тех, кого он жаждал увидеть, между вагонами к нему спешил Цепенюк.

– О – о, вас выпустили! Поздравляю! – только и нашелся сказать Агасфер.

– Здравствуйте, Берг! Выпустили, черт бы их всех драл! Слава богу, нашелся свидетель, подтвердивший мою «отсидку» в Александровском централе. И документы тифозного барака сохранились, слава Господу!

– А остальные? Мржавецкий? Ведь он все время похвалялся своими связями!

Цепенюк грязно выругался.

– Не знаю! Больше болтал, я думаю… Впрочем, черт с ним и с прочими! Слушайте, Берг, у вас пожрать ничего не найдется? Голоден аки волк!

При всей неприязни к Цепенюку, оставить его голодным Агасфер не мог. Пригласил незваного гостя в теплушку, разжег керосинку, поставил варить картошку, выложил на чистую тряпицу банку американских консервированных сосисок и отрезал ломоть только что приобретенного сала. Не дожидаясь, пока сварится картошка, Цепенюк накинулся на консервы и сало. Агасфер присел рядом, засыпав «гостя» целым градом вопросов. Тот отвечал с набитым ртом, сыпля крошками и поминутно вытирая рот рукавом.

Видел ли он в подвале ГПО членов экспедиции? Да, видел. Их, как и его спутников, постоянно допрашивали. В том числе и хитрые вопросы задавали о том, нет ли у экспедиции каких связей с пассажирами первого вагона? Интересовались маршрутом, сравнивали показания.

Расспрашивая Цепенюка, Агасфер между делом старался привести себя в порядок: умылся, со страданием и порезами сбрил с лица рыже-седую щетину.

– Хуже всего, Берг, что местные ищейки в большинстве своем люди случайные. От сохи, собраны с «бору по сосенке», как говорится, – живописал Цепенюк. – Почти все – «варяги», командированные из Центральной России. Местных законов они толком не знают, и действуют так, как привыкли действовать в центре… Где я видел ваших? Камера в подвале одна для всех, профессор. Так что я имел счастье видеть не только всех ваших, но и бывших господ особистов, пойманных своими коллегами на предательстве идеалов революции. Превышение полномочий, пьянство, тесная дружба со спекулянтами и даже, говорят, связи с агентами мирового капитализма. Умора! Вот так-то Берг! Отличное сало, кстати говоря! Отрежьте-ка мне еще кусманчик, не жадитесь! Да, а самогонки у вас нет случайно?

Самогонка у Агасфера была – припас немного в медицинских целях. Но поить неприятного ему типа он не намеревался и отрицательно покачал головой.

– Жалко, – причмокнул Цепенюк. – Такое сальце помимо водки есть просто грешно! А эти работяги, которые здесь по путям ходят и молотками стучат – что, вам «шнапс» не предлагают? Вам выпивка ни к чему? Экий вы чистоплюй, профессор… Ну, ладно, подождем, может, еще кто из местных «коробейников» появится. Впрочем, у меня выгребли всю наличность. Не одолжите, Берг? До чего людей довели, а? В десяти шагах, под щебнем, у нас целое состояние, а паршивой самогонки купить не на что!

Агасфер деликатно попытался перевести разговор на перспективы выпуска их состава за кордон. Как полагает господин Цепенюк, что для этого нужно сделать?

– Не знаю. Просто не знаю, Берг! Всеми делами у нас занимался этот прохвост Мржавецкий – а он, похоже, застрял в ГПО крепко! Подождем – а что еще остается?

Не поблагодарив за еду и сыто отрыгивая, Цепенюк без спроса полез в сено и растянулся там, раскинув руки и ноги. Агасфер понял, что уходить незваный постоялец в обозримом будущем не планирует… Поджав губы, он окликнул нахала:

– Господин Цепенюк, раз уж вас отпустили, то почему бы вам не пойти отдыхать в свой вагон? Знаете, скоро сюда обещали доставить моих друзей. Если их привезут агенты ГПО, то, увидев вас здесь, они могут сделать неправильные выводы. Вы же сами рассказывали, что особистов интересовали связи ваших людей и экспедиции.

– О чем вы толкуете, Берг? – отмахнулся Цепенюк. – Не знаете, что ли, что мой вагон опломбирован? Не срывать же мне пломбу, черт подери! Господи, а это что за «музыка»?

На путях послышался звук рожка автомобильного клаксона. Высунувшись из дверей, Агасфер увидел автомобиль, подъехавший к тупику по окружному проселку. В авто маячили две кожаные куртки. Заметив Агасфера, пассажиры выбрались из машины и неторопливо зашагали к теплушке.

Агасфер повернулся к Цепенюку:

– Послушайте, сюда идут сыскные агенты! Вас точно отпустили? Вы не беглый?

– Особисты?

Проворно перевернувшись, Цепенюк попытался забраться под сено, но Берг цепко ухватил его за ногу:

– Какого дьявола, Цепенюк? Вы что – сбежали?

– Отпустите, Берг! Меня отпустили, и даже дали какую-то бумажку. Но снова встречаться с особистами я не желаю, понятно?

– Нет уж! Сидите здесь и держите свою бумажку наготове, черт побери! Если будете прятаться, а они вас найдут – возникнут подозрения…

Пока они перепирались, у раскрытой двери теплушки показались две сумрачные физиономии посетителей.

– Господин Берг? Начальник иностранной экспедиции?

– Он самый, господа, – старательно улыбнулся Агасфер. – Чем обязан?

– Предъявите ваши бумаги, господин Берг.

Изучив документы и всевозможные разрешения, особисты нехотя вернули бумаги владельцу и сообщили, что должны осмотреть имущество экспедиции. Заскочив в теплушку, они тут же обнаружили Цепенюка.

– А ты кто такой, гражданин? Документы имеются?

– Его уже проверяли ваши товарищи, – вставил Агасфер.

– Не лезьте не в свое дело, гражданин профессор! Мы и сами разберемся. Документы давай, лишенец!

Цепенюк трясущимися руками подал страшным визитерам свои бумаги.

Документы оказались в порядке, и особисты принялись за осмотр. Они бесцеремонно выворачивали мешки, открывали коробки с сейсмографами. Сено, на котором спали члены экспедиции, было тщательно протыкано вилами. Не найдя в теплушке ничего предосудительного, особисты потребовали открыть вторую. Однако прежде чем запрыгнуть внутрь, достали моток шнура и тщательно промерили длину теплушки снаружи. У Берга пересохло во рту: особисты что-то знают о фальшивых стенках! И сейчас будут промерять внутренние размеры. Хотя за фальшивыми стенками ничего не было, и они были плотно прижаты к настоящим, такая осведомленность говорила о многом.

Промерив внутреннее пространство теплушки, особисты переглянулись и, с явным разочарованием смотали шнур. И тут только обратили внимание на Рейнварта, прячущегося за лошадьми. Визитеры потянулись за оружием:

– А это еще кто?

– Бродяга местный, – поспешил пояснить Агасфер. – Моих коллег и рабочих забрали для допроса, я тоже собирался идти к вашим начальникам для выяснения. Нанял этого человека для присмотра за лошадьми – он тут голодный бродил…

– А ты, господин профессор, решил его подкормить? – язвительно осведомился один из особистов. – А документы спросил у него? Эй, ты, документы есть?

– Послушайте, господа, откуда у него документы? – Берг выразительно поглядел на Рейнварта и покрутил пальцем у виска. – У него, по-моему, не все дома… Это просто тихий местный сумасшедший!

Рейнварт с ходу принял условия «игры», скроил рожу, пустил слюну и высунул язык. Особисты присмотрелись к его заросшей физиономии, рваной одежде и спрятали оружие.

– М-да… Не боитесь на такого лошадок-то оставлять, гражданин профессор? Ладно, показывайте хозяйство!

– А где я другого конюха найду? – с облегчением вздохнул Агасфер. – Смотрите сами, господа! Тут только лошади…

– Только лошади, – особисты постучали кулаками по фальшивым стенкам теплушки, многозначительно подмигнули Агасферу и спрыгнули на насыпь.

Берг только порадовался, что не уступил настойчивым просьбам Масао спрятать часть ящиков с золотом за фальшивыми стенками. Похоже, ГПО откуда-то прознало про тайники в теплушках – но как, каким образом?

– Угу… Ладно, пошли телеги смотреть.

– А чего их смотреть? – подивился Берг. – Телеги как телеги…

Но особисты явно знали больше, чем говорили. И стояли на своем:

– Пошли, гражданин Берг! Тайнички под телегами покажите, пулеметы предъявите, разрешение на них…

Агасфер возблагодарил судьбу и свою предусмотрительность. Подите-ка проверьте, господа особисты!

– Пулеметы и патроны я сдал в Иркутске, – с оскорбленным видом солгал он. – Уполномоченному Сибревкома.

– Сдал, говоришь? Щас поглядим…

Особисты заглянули в пустые тайники, разочарованно сплюнули:

– Твое счастье, гражданин буржуй! Ладно, собирайся, поедешь с нами!

– Я арестован?

– Покамест нет. Начальство с тобой говорить желает.

– О чем, если не секрет?

– А то ты не знаешь! Кто Блюхеру-то телефонировал?

– Тогда зачем этот обыск, господа? Зачем все эти ваши подозрения?

– Для порядку. Поехали, говорю!

– Сей момент…

Агасфер едва не бегом вернулся в теплушку, где маялся в тревоге Цепенюк, зашептал:

– Мне удалось дать знать об аресте друзей одному влиятельному человеку, – не вдаваясь в подробности, сообщил он. – Экспедицию вроде обещали отпустить. Агенты забирают меня с собой. Надеюсь, что скоро вернусь. Остаетесь тут на хозяйстве, Цепенюк! Ради бога, никуда не отлучайтесь! На обратном пути попробую раздобыть для вас самогону.

– О-о-о, давно бы так! Коли так, с места не сдвинусь! А ваш влиятельный знакомый не может посодействовать отправке эшелона? Между прочим, это и в ваших интересах, Берг! – многозначительно подмигнул Цепенюк.

– Насчет этого с ним разговора не было, – сухо ответил Агасфер. – Его возможности не безграничны… В общем, погляжу по обстановке.

– Тогда, может, за Мржавецкого словечко замолвите? Вот и пусть он, оказавшись на свободе, доказывает свою нужность!

– Не могу гарантировать, что сумею договориться насчет вашего приятеля. Мой влиятельный знакомый обещал помочь экспедиции, и только. Снова сигналят – ну, я пошел, Цепенюк! Присматривайте тут уж…

Вытряхнув дорожную куртку, Агасфер выпрыгнул на землю и поспешил к ожидающему его автомобилю.

– Долгонько вы собираетесь! – вместо приветствия буркнула одна из «кожанок». – Мы ждать, знаете ли, не привыкли! Садитесь и поехали!

Автомобиль, подняв тучу пыли, помчался по проселку. Объехав станцию и добравшись до дощатого пешеходного настила через рельсы, шофер круто повернул. Автомобиль миновал пакгаузы, выехал на привокзальную площадь и пересек ее, распугивая требовательным клаксоном немногочисленных пассажиров, прибывших из Иркутска.

Занятый своими мыслями о предстоящем допросе, Берг рассеянно глядел по сторонам и не обратил внимания на знакомую женскую фигуру. Женщина тоже не обернулась на треск мотора – она выпытывала у извозчика дорогу к штабу Народной армии…

– Меня примет гос… товарищ Вельский? – поинтересовался Агасфер у спутников.

– Только и дел у нашего Абрама[50], что с заезжими буржуями тары-бары разводить! Его заместитель устроит? – снасмешничал один из агентов.

Добрались до штаба ГПО. Агасфер в сопровождении особистов поднялся на невысокое крыльцо. Дежурившие у входа красноармейцы преградили было ему дорогу, но особисты, не обращая на грозную охрану внимания, раздвинули часовых плечами, на Агасфера кивнули через плечо: «Этого приказано доставить к товарищу Лапе!», и все трое оказались внутри здания.

На втором этаже, пройдя половину длинного коридора, сопровождающие коротко стукнули в одну из дверей без таблички, распахнули ее, и доложили:

– Доставили профессора, товарищ Лапа. Можно заводить?

– Приглашать, а не заводить! – укоризненно поправил из кабинета бархатный голос.

Агасфер переступил порог кабинета. Навстречу ему из-за стола приподнялся небольшого роста человечек в военной форме. Неизменная кожанка была небрежно накинута на плечи. Провожатые Берга молча топтались у дверей.

– Проходите, господин Берг! Проходите и располагайтесь! Вы свободно говорите по-русски или нам будет нужен переводчик?

– Свободно.

– Как и все остальные члены вашей научной экспедиции, – с некоторой насмешкой констатировал Лапа[51], снова усаживаясь за стол. – А с товарищем Блюхером, позвольте осведомиться, давно изволите быть знакомым? Только не говорите, что воевали с ним на одних фронтах, ха-ха-ха!

– Был представлен военному министру Блюхеру по прибытии в Читу нашей экспедиции президентом республики товарищем Краснощековым, – коротко ответил Агасфер.

– Самолично Краснощековым? Очень хорошо! И нынче именно поэтому сочли возможным позвонить главнокомандующему Народно-революционной армии по прямому проводу?

– Речь идет о судьбе моего сына, которого арестовали вместе с другими членами экспедиции. Так что тут было не до особых церемоний, товарищ Лапа!

– Можно просто: Алексей Степанович. А то батюшка, как видите, фамилией «наградил» легкомысленной и несоответствующей нынешнему роду занятий. Итак, господин Берг? – Лапа сложил поставленные на локоть руки палец к пальцу.

– Я желал бы знать, за что арестованы члены нашей экспедиции, Алексей Степанович. И просил бы освободить их и разрешить покинуть пределы России.

Лапа, не меняя позы, перекатил глаза на особистов у порога, вопросительно поднял брови, словно спрашивая: ну, как?

– Ничего, товарищ Лапа! – отрапортовал старший.

– Вот как? Совсем ничего? Ни в теплушках, ни в телегах?

– Ничего! – заверил особист. – И пулеметов нема: говорит, сдал в Иркутске.

– Сдал в Иркутске. Я смотрю, наш иностранный гость чтит законы Дальневосточной республики, – промурлыкал Лапа и перекатил глаза на Берга. – А ваших людей никто и не арестовывал, господин Берг. Их задержали. Боюсь, с некоторыми процессуальными нарушениями, но только задержали – для выяснения целого ряда обстоятельств.

– Но теперь все, надеюсь, выяснено?

– Почти, господин Берг! Почти! – весело заверил Лапа, жестом отпустив маявшихся конвоиров. – Нас, главным образом, интересовало: каким образом ваша экспедиция оказалась в одной «упряжке» с группой весьма нелояльных к властям и, прямо скажем, подозрительных лиц? Все как один – бывшие белые офицеры. И все как один – без определенных занятий и с документами, внушающими подозрение. Да еще это ваше трудно объяснимое знакомство с американскими коммерсантами, Винтом и Доллманом.

Агасфер, стараясь быть лаконичным и удерживаясь от подробностей, рассказал о двух встречах с президентом Краснощековым – в Чите и на станции Усолье-Сибирское. О том, что в Усолье, узнав о транспортных проблемах экспедиции, тот распорядился прицепить короткую сцепку экспедиции к своему составу, и доставил, таким образом, до станции Тайтурка, где американцы построили разъезд, и была техническая возможность оставить на втором пути на несколько дней теплушки и платформы, не мешая движению по Транссибу поездов. Что касаемо американских коммерсантов, то он, Берг, с ними не знаком. И всего лишь договорился с руководителями работ о прицеплении теплушек к их грузовому составу. Тем более что вагоны-хопперы должны были быть по завершению работ отправлены в Харбин.

– Без оплаты, без иных условий?

– Совершенно верно. Я мог бы, в принципе, оплатить транспортировку теплушек уже в Харбине, чеком на тамошний Русско-Китайский банк, но железнодорожный инженер, товарищ Сидоров оказался настолько любезен, что отказался брать с ученых деньги.

– Ну, что ж, в принципе, все совпадает, – кивнул Лапа. – И ваши товарищи, и Мржавецкий со своими «гавриками» дали аналогичные показания. Почему, кстати говоря, вы называете его Сидоровым?

– К нему рабочие так обращались. И меня он не поправлял…

– Странно… Впрочем, бог с ним! Не ваша компетенция, господин Берг. Но и к вам несколько вопросов пока остается. Надеюсь, вы поможете мне их прояснить?

– По мере сил, Алексей Степанович!

– Что вы привезли в ДВР за фальшивыми стенками теплушек, Берг? Что было в тележных тайниках?

– Клянусь: я узнал о двойных стенках в одной теплушке уже здесь, в России! Случайно! Видите ли, я арендовал два вагона и платформы для перевозки гужевого транспорта во Владивостоке. Очевидно, вагоны были оборудованы тайниками их прежними хозяевами. Что же касается телег, то сознаюсь: моя доработка! Видите ли, Алексей Степанович, у нас с собой дорогостоящие научные приборы. Мы не знали, где придется ночевать… В общем, элементарная предосторожность!

– Разумно и предусмотрительно, – похвалил особист. – Ладно, будем считать, что вы меня убедили. И лишний раз подтвердили справедливость русской поговорки: не пойман – не вор, ха-ха-ха! Кстати, господин Берг: вы говорите по-русски совершенно без акцента! А паспорт у вас шведский. Неужели в вашей стране так любят русский язык?

– Трудно назвать Швецию моей родной страной, – покачал головой Берг. – Я родился там, это верно. Но родители приехали в Россию, когда мне не было и пяти лет. У меня была русская няня, русская гувернантка. Я учился с русскими детьми в гимназии, да и в семье русский язык был обиходным наряду со шведским и немецким.

– Трогательно. Не буду спрашивать, чем ваши родители и вы занимались до 1917 года: наверняка услышу еще одну душещипательную историю, которую невозможно проверить, господин Берг! Цените мою деликатность! Спрошу-ка я вас о том, что проверить легко! По нашим сведениям, в составе поезда, отправившегося сюда из Тайтурки, была еще одна теплушка с рабочими бурятской национальности. Эта теплушка была отцеплена от состава в Иркутске, верно? По утверждению господина Мржавецкого, с рабочими там рассчитались и отпустили их на все четыре стороны. Вы можете это подтвердить?

– Не могу ни подтвердить, ни опровергнуть этого факта, – развел руками Агасфер. – Видите ли, экспедиция занималась своими делами, а железнодорожные инженеры и их рабочие – своими. Мы провели на станции Половина всего несколько дней и практически и не общались ни с руководителями железнодорожных работ, ни тем более с их рабочими. И на стоянках поезда тоже не общались.

Говоря это, Агасфер чувствовал в груди некоторый холодок: если ГПО пошлет агентов на станцию Половина, то быстро выяснится, что члены экспедиции помогали бурятам разбирать развалины часовни, извлекать оттуда ящики с золотом и грузить их в телеги для отправки в вагоны-хопперы.

– Не общались, говорите? Ну, в принципе, тоже совпадает. Но вот что интересно, господин Берг: из Иркутска нам сообщили, что все рабочие Мржавецкого через пару дней после расчета заболели тяжелой формой холеры и скончались в местном инфекционном бараке. Любопытно, не правда ли?

Агасфер заставил себя равнодушно пожать плечами. Так вот, значит, как «товарищ Сидоров» и компания обеспечили тайну золота! Наверняка, расплачиваясь с рабочими-бурятами, их «угостили» чем-то, что содержало бациллы холеры – весьма распространенной, кстати говоря, в то время в Прибайкалье. Сдержавшись, он как можно равнодушнее ответил:

– Я повторяю, что не общался с рабочими и понятия не имею, где они могли подцепить эту заразу. И члены моей экспедиции не общались, слава богу! Иначе пострадавших могло быть больше! У вас все, Алексей Степанович?

– Практически все, – тот на мгновение развел руки в стороны, как бы сожалея об отсутствии претензий, и снова свел пальцы под подбородком. – Вообще-то должен вам заметить, господин Берг, что вся эта ваша экспедиция – весьма странная, чтобы не сказать иначе, компания! Этот француз Эжен Мади, больше похожий русского старообрядца – он, по наблюдению охраны, часто двоеперстно крестится в камере, и при этом практически не знает французского языка. Безухий урод-китаец, который, наоборот, говорит и по-русски и по-английски. Двое молодых китайцев, один из которых по типу лица больше похож на японца… Кстати, я слышал, что именно эта парочка сумела расправиться под Хилком с целой бандой некоего Костыля?

– Это товарищ Вересов, ваш сотрудник, такую рекламу им сделал, – через силу улыбнулся Агасфер.

– Вересов был в курсе? – удивился Лапа и нажал на кнопку звонка. – Вересова ко мне, – распорядился он тут же заглянувшему порученцу. – Если он на месте, конечно… Так вот: странную вы, господин профессор, подобрали команду. И еще более странно то, что приехали в Россию за свой счет, да еще в такое тревожное время! Рискованно, знаете ли! Могли бы и подождать несколько месяцев, пока у нас все более-менее успокоиться – тогда и проводить свои исследования!

– Я уже стар, Алексей Степанович, – улыбнулся Агасфер. – У меня нет много времени на ожидание гармонии в мире. А что касается собственного финансирования – то я достаточно обеспеченный человек, который на исходе дней полагает, что деньги лучше потратить на дело, нежели унести с собой в могилу.

– Красиво говорите, господин Берг! Чуть слезу не вышибли! – в голосе Лапы опять зазвучала легкая насмешка. – Впрочем, чудаков на свете хватает!

– Разрешите? – В дверь просунулась очередная кожаная куртка, и Агасфер тут же признал человека, посещавшего экспедицию на станции Хилок вместе с уполномоченным Сибревкома Горностаевым.

– Проходи, Вересов. Погляди-ка на этого человека – ты с ним знаком?

Присмотревшись, тот заулыбался, но тут же нахмурил брови:

– Господин профессор Берг, если не ошибаюсь? Вот так встреча!

– Значит, вы знакомы? – улыбнулся углами губ Лапа. – А еще кого-нибудь из компании профессора ты знаешь, Вересов?

– Да всех знаю, товарищ Лапа! И парнишек, что вместо бойцов взвода Ханжикова с Костылем справились, знаю. Там еще один старый китаец был и два помоложе. И еще один дед – не помню имени. Можно поинтересоваться, товарищ Лапа, в чем их обвиняют?

– Ни в чем. Свободен, Вересов. Есть вопросы – потом заглянешь. Берите бумагу и карандаш, господин Берг. Восстановите, пожалуйста, как можно подробнее, ваш маршрут с самого первого дня пребывания на территории Дальневосточной республики. Желательно – с указанием дат. Не буду скрывать от вас – то же самое я уже предлагал всем вашим товарищам. Если и ваш маршрут совпадет с указанным ими – все будут немедленно отпущены. Все, кроме одного, – но с ним у вас будет возможность, так и быть, встретиться на свидании.

Не отреагировав на последние слова Лапы, Агасфер уже торопливо чиркал карандашом, ни минуты не задумываясь: память у него была по-прежнему великолепной.

– Вот, пожалуйста! – Он передвинул бумагу к особисту. – Кажется, ничего не забыл.

– Ну, вот и все, господин Берг! Благодарю за понимание, так сказать! Прошу не обижаться – время такое! Насчет вашей поездки в Ургу – тоже странно, но не спрашиваю! Наверняка скажете про научные нужды. Сейчас я распоряжусь, канцелярист подготовит нужные для выезда из пределов республики бумаги – и счастливого, как говорится, пути!

– Если не секрет, Алексей Степанович – а «товарищ Сидоров» тут у вас за что?

– Какие же секреты от хорошего человека? – усмехнулся Лапа. – Откровенно говоря, особых грехов за ним мы не видим. А почему вы им интересуетесь, господин Берг?

– Видите ли, сюда мы приехали из Владивостока. Но сейчас в Приморье, как я понимаю, переворот. Именно поэтому единственным маршрутом домой для нас остается путь через Хайлар и Харбин.

– Понятно. Ничего не имею против, господин Берг. За одним исключением: выдача разрешения на перегон вагонов американцев – не моя компетенция. Так что вам, возможно, придется погостить в Чите еще какое-то время. Еще вопросы имеются?

– И последнее, Алексей Степанович. Мне показалось, что вы упомянули, что отпускаете не всех моих товарищей, – сказал Агасфер. – Могу я узнать – кого и за что вы задерживаете? И надолго ли?

– Можете, конечно! – особист хищно улыбнулся. – Мы задерживаем вашего сына, Андрея Берга. Предупреждая ваш следующий вопрос, отвечаю: в камере он оскорбительно отозвался о советской власти, о большевиках, и о некоторых высокопоставленных партийных товарищах в частности. По нашим революционным законам, оскорбление существующей власти приравнивается к вражеской агитации. По окончании следствия ваш сын будет передан в руки судебных инстанций, которые и назначат ему соразмерное наказание.

У Агасфера от неожиданности пропал дар речи. Он беззвучно шевелил губами, не зная, что сказать.

Глава сорок вторая

Берг шантажирует

(Чита, 1921 год)

Смеясь и плача, Мария Родионовна повисла на шее брата. Михаил Ханжиков, успокаивая сестру, сам все время глухо откашливался и отворачивался, смаргивая предательские слезинки в углах глаз. Красноармейцы во дворе госпиталя, ставшие свидетелями встречи брата и сестры, понимающе улыбались и деликатно отворачивались. Встреча напомнила им о своей родне, растерянной во время военного лихолетья.

– Боже мой, Мишенька… Ты совсем взрослым стал, настоящим мужчиной! – на мгновение отстранившись, Ханжикова оглядела брата с макушки до пяток. – Когда ты уезжал в Петербург, то был совсем мальчишкой – угловатым, нескладным, с пухом под носом. А теперь вместо пуха усы. И морщинки у глаз появились…

Мария дотронулась пальцем до висков брата и снова спрятала лицо у него на груди.

– Но как ты нашла меня здесь, в госпитале? – допытывался Михаил. – Как ты узнала?

Оглянувшись на зевак, Мария чуть смутилась и потянула брата в ворота:

– Давай отойдем куда-нибудь, Мишка: народ смущаем. А нашла я тебя совершенно случайно, братик. Ты же командир у меня? Верно? Мне профессор из Шанхая о тебе рассказал, с которым ты мне гостинцы передал. Берга помнишь?

– Конечно, помню! Хороший мужик. Нашел он тебя, значит…

– Нашел, ага. Это был мой первый ориентир – искать тебя в Чите, среди военных. Добралась до Читы, нашла кузину Любу – помнишь ее? Но она о тебе ничего не знала. Я и в штаб два раза прорывалась, и в комендатуру ходила. Все говорят, что армейские части из Читы переброшены в Приморье, что тебя здесь быть просто не может! И в комендатуре от меня уже прятались, объясняли: красный командир Ханжиков может быть в Чите только в том случае, если получил ранение на Молчановском фронте и направлен на излечение сюда. Идти больше мне было некуда – дай, думаю, загляну в госпиталь. Захожу в стол учета, спрашиваю – а он тут, говорят!

– Здорово! – покрутил головой Михаил. – Вот судьба-то! Еще пару дней – и я бы снова на фронт отбыл, тебя бы не увидел! Ну, а ты-то как, сестренка? Кончилась твоя заларинская «ссылка»? Все уже в порядке? Тебе кто-то из Иркутска сообщил, что можно возвращаться?

Ханжикова погрустнела. Она зябко повела плечами и потянула брата к лавочке у ворот заколоченного дома. Усевшись, она заглянула в глаза Михаилу:

– Никто и ничего мне не сообщал, Мишка. Приехала – и все… Подумала себе – будь что будет! Сколько можно прятаться? Четыре года с тех пор прошло… Родительские могилки на кладбище бурьяном все заросли – ты ведь в Иркутске только проездом из Петербурга был, да?

Ханжиков неловко поерзал на скамье.

– Ну, в общем-то, да… Поработал немного в мастерских, записался в дружину и ушел партизанить… А куда мне было податься, сестренка? Родителей нет, ты уехала, ну и…

– Я тебя ни в чем не виню, братик. Вернись ты в Иркутск пораньше – все могло быть по-другому. Может, оно и к лучшему, что ты в Петербурге был… Ты про себя давай рассказывай, красный командир! Где это обозначено? Погоны в Красной армии отменены, на гимнастерке никаких знаков…

– Как это никаких? – возмутился Михаил и повернулся к сестре левым боком. – На рукаве шеврон треугольный видишь? Под гербом ДВР, выше скрещенных шашек – широкая красная полоса. Она означает: командир взвода. Вернусь в часть – к широкой полосе узкая добавится – командир роты! Приказ о моем назначении уже вышел, а шеврон поменять я не успел: в госпиталь попал. Так-то!

– Господи, мой братишки командует людьми! Саблю – или как у военных называется правильно? Да, шашка! Шашку носит! Военную карьеру делает! Папа, наверное, был бы рад…

– А у тебя почему вид кислый, сестренка? Ты не рада за меня? Ну-ка, выкладывай!

– Ну, если честно… Я просто не понимаю – как ты после всего, что произошло со мной, с папой и мамой, можешь служить большевикам?

– Тише, пожалуйста, – попросил Ханжиков, хотя улица была безлюдной. – Я служу не конкретным людям, а идее! Как ты не понимаешь? Попадись мне твой обидчик или те, кто расправились с родителями, – задушил бы! Но нельзя же вину конкретных людей переносить на всю советскую власть!

– Давай не будем об этом, Миша! – устало попросила Мария. – Не хватало еще нам с тобой идейно разойтись! Нас ведь всего двое осталось из всей семьи.

– Согласен, сестренка! – Ханжиков обхватил ее за плечи, поцеловал в висок. – Скоро додавим белую гидру в Приморье, вернемся с тобой в Иркутск и славно заживем!

– Ты повесишь свою саблю на гвоздь, женишься, наградишь меня маленькими племянниками, – подхватила с едва заметной горечью Ханжикова. – Может, даже доверишь мне пеленки стирать… А что? Опыт постирушек у меня изрядный, в деревне горничных не имелось!

Михаил покосился на сестру.

– Маша, ты чего? Ты вон какая у меня – умная, красивая! И вполне еще молодая, честно! И ты обязательно кого-нибудь встретишь…

– Ой, вот только не ври мне насчет моей молодости и красоты, Мишка! Я ведь в зеркало иногда смотрюсь… Сорок третий годок, Мишенька! Это для мужчин расцвет, а для женщин, увы, закат… Даже встретишь кого в этом возрасте – мимо пройдет…

Мария порывисто отвернулась, часто заморгала глазами.

– Ну-ка, ну-ка, Машуня! – Ханжиков сорвался с лавки, присел перед сестрой на корточки, повернул ее лицо к себе. – Давай, рассказывай – кто это мимо тебя прошел? Какой-то дурень деревенский?

– И вовсе не деревенский, Миша! Впрочем, все это ерунда! Я братика нашла – вот что главное!

– Не деревенский, говоришь? Откуда же в Заларях другому-то взяться? Хотя погоди… Это не ученый профессор часом? Ага, Берг, не иначе! Машенька, так ведь он старый! И инвалид к тому же… Ты что?

– Гостинцы он мне твои передал, большое спасибо, братик. И совсем он не старый… То есть в возрасте, конечно… Но годы иногда мужчину только украшают. Впрочем, это все ерунда, – повторила Мария, пытаясь улыбнуться. – Ты знаешь, с ним такая невероятная история приключилась… То есть не с ним – я беженку одну позапрошлой зимой пыталась выходить, и не смогла, схоронила. Так вот эта беженка из Санкт-Петербурга оказалась первой невестой господина Берга, представляешь? К нему ведь ехала, в Японию, всю жизнь его любила! И не доехала, бедная…

– Он вроде говорил, что из Шанхая к нам приехал, – припомнил Михаил. – А это уже Китай, не Япония… Значит, он тебя поразил, сестренка!

– И ничего он не поражал, – рассердилась Ханжикова. – То есть очень интеллигентный, умный и добрый мужчина, конечно. И очень несчастный, хоть и виду не показывает. Да и уехал уже, наверное, в свой Шанхай. Давай о чем-нибудь другом поговорим, Мишенька!

* * *

– Не беспокойтесь, господин Берг! – хохотнул Лапа. – Советский суд суровый, но справедливый. Он, без сомнения, учтет и возраст обвиняемого, и условия его воспитания вне Советской республики. Годика три исправительных работ, от силы пять получит, не больше! Если, конечно, не усугубит своего положения новыми анисоветскими высказываниями в суде. Вы, конечно, желаете получить с сыном свидание? С учетом вашего знакомства с военным министром догадываюсь, что вы будете этого свидания добиваться. И для экономии своего и вашего времени возражать не стану. Разрешение я уже приготовил. Возьмите – 10 минут, в присутствии караульного. Вот ваши личные документы, ступайте в подвал, постучите там в окошко. Думаю, что к окончанию свидания остальные ваши товарищи уже будут ждать вас на улице! Все, я вас не задерживаю, Берг!

Агасфер тяжело поднялся, на негнущихся ногах двинулся к двери. Уже открыв ее и, понимая, что просить и умолять этого улыбчивого мерзавца бессмысленно, все же спросил:

– И… И что же будет, товарищ Лапа? Это же явное недоразумение! Он так молод и вспыльчив. Наверняка его кто-то спровоцировал. Может, можно что-то сделать?

– А вы что – взятку мне предлагать будете?! Боже вас, как в старину говаривали, упаси! – улыбку с лица Лапы как стерло. – Идите к сыну в подвал, пока я не передумал!

* * *

Совсем по-стариковски шоркая ногами, Агасфер спустился в подвал, нашел нужное окно и постучал в него.

– Свиданка? – переспросил высунувшийся «кожан». – Давай-ка документы, батя! Так… Разрешение на свидание с подследственным, десять минут, от самого товарища Лапы. Ну-ка, дед, постой! Я тебя, извини, «обшмонаю»… Что, руки нет одной, протез? Бывает, батя!

Бесцеремонно обшарив Агасфера с головы до подметок ботинок, дежурный предупредил еще раз:

– Все передачи подследственному – только через окно. С арестованным не шептаться, близко не подходить. Никаких объятий и рукопожатий! Вертухай[52] ежели заметит чего – мигом свиданку прекратит, и рапорт напишет. Ходи сюда, дед!

Агасфер зашел в открывшуюся дверь и оказался в длинном помещении, разделенном невысоким барьером. По обе стороны барьера стояли длинные скамьи, явно принесенные из городского сада.

Агасфер тяжело опустился на край скамьи и безразлично уставился в исписанную и изрезанную столешницу. Ни мыслей, ни переживаний – в голове лишь густая и вязкая, как нефть, пустота… Скрежетнул замок, и караульный ввел в комнату сына, держащего руки за спиной. Андрей непроизвольно рванулся к отцу:

– Папа…

Агасфер поднял голову, всмотрелся в лицо Андрея – за несколько часов осунувшееся и потерявшее краски молодости.

– Отец, ты что? Не знал о моем аресте? Здравствуй!

Агасфер протянул через барьер руку, чтобы погладить сына по щеке, но караульный тут же рявкнул: «А ну, руки на стол!»

– Как же так, Андрей? Что произошло?

Тот молча пожал плечами, отвернулся.

– Это я, старый дурень, виноват! Решил, наверное, что ты совсем взрослый… А ведь мы с тобой в Россию приехали… Тут все… иначе. Надо было не только самому об этом помнить, но и тебе постоянно напоминать…

– Не вини себя, отец! Да, я не сдержался – но видел бы ты, что здесь делается! Что здесь творится, отец! Куда нашему Шанхаю и китайским тюрьмам!

Караульный громко крякнул, покачал головой:

– Попрошу не усугублять свое положение, подследственный! Ишь какой бойкий – сравнения тут допускает! Я вот напишу рапорт, да следователю передам, чтоб к делу подшил…

Берг искательно улыбнулся караульному:

– Он больше не будет, почтеннейший. Правда, Андрей?

– Хорошо, – зашептал Андрей. – Я буду потише… Папа, я не сдержался – тут одна общая камера для всех, как вокзал ожидания. И мужчины, и женщины – всех держат вместе, представляешь? Одни нары вдоль стен – даже параша общая! Просто свинство какое-то!

Караульный, демонстрируя бдительность, опять встрял:

– А ты чё хотел, лишенец – нумер отдельный? Ванную со стеклянным ватерклозетом? Вы тут все, считай, вражеские елементы – по рылу вам, контрикам, и честь!

– Так что все-таки случилось, Андрей? – Берг впервые в жизни почувствовал, что у него непроизвольно дрожат и здоровая рука, и голова.

– Папа, успокойся! Прости меня – но вчера утром я просто не смог сдержаться! Накануне в камеру привели молодую порядочную барышню. Ее взяли на барахолке, она какое-то золотое колечко хотела продать или поменять на продукты. Она совсем одна, понимаешь? Надю в Читу привез ее отец, офицер из колчаковской охраны. Его «отфильтровали», конечно, месяц под арестом подержали, а потом отпустили как невиновного. Он нашел место в каком-то кабаке, половым[53]. Представляешь, папа, – офицер! Но кормиться-то надо было… И самому, и Наденьке… Пьяный посетитель ударил его бутылкой по голове, и человек несколько дней болел, а потом умер. И Наденька осталась совсем одна – без денег, без друзей. Понесла на барахолку это колечко, материнскую цепочку с медальоном. Знала, конечно, что власти запрещают торговлю золотом с рук. Понесла, чтобы не умереть с голоду. Ну, и взяли ее… У нее есть родня в Харбине, но туда ей не добраться. А здесь… Здесь вертухаи над ней стали издеваться. Как привели, так целое представление устроили! Стали обыскивать, заставили раздеться. А камера глядела и гоготала… И я не выдержал, папа! Нет, сначала я словесно. Совесть попытался разбудить…

Оглянувшись на караульного, Андрей зачастил на французском:

– Mais dans le sillage de la conscience du bétail n'a pas de sens, mon père! Cette esclaves sales, pour saper le pouvoir! Nobodies…[54]

Закончить ему не дал караульный, грохнувший по столу внушительной связкой ключей:

– А ну, по-русски выражайся, контрик! Не сметь по-иностранному говорить – щас свиданку прерву и рапорт напишу!

Берг покачал Андрею головой, успокоил как мог вертухая:

– Он больше не будет! Андрей, в самом деле! Не усугубляй своего положения, верно товарищ говорит!

– Какой я тебе товарищ, старик? – взвился караульный.

– Хорошо, хорошо! Не товарищ – гражданин. Так можно обращаться? Ну и славно… Андрей, я все, кажется, понял. И ты полез в драку, так?

– Ну, в общем-то, да, папа… Оттолкнул вертухаев. Один хотел меня прикладом приложить – сбил его с ног, другого ударил. Что говорил – уже не помню. Навалились, скрутили, бросили в карцер. А через час вызвали наверх, показания караульных об оскорблении советской власти зачитали. Я не стал ничего подписывать, хотел порвать бумаги. Надо мной посмеялись, сказали: для суда хватит и без подписи…

– Конечно, хватит! За глаза, – подтвердил караульный, глянул на часы, ухватил Андрея на плечо, потянул с лавки. – Свидание закончено! Брысь в камеру, прыщ!

Андрей встал, попытался улыбнуться:

– До свидания, отец! Прости меня, если можешь!

К этому времени Агасфер взял себя в руки. Он встал, властным жестом остановил караульного:

– Андрей, клянусь, что вытащу тебя отсюда! Если не сегодня, то завтра наверняка!

– Папка, я тебе верю! Ты все можешь! Буду ждать! Папа, если можешь – и Наденьку тоже! Она хорошая и несчастная! Надя Аверичева, запомни! Мы возьмем ее с собой!

– Я сделаю все возможное, Андрей! – Агасфер нашел в себе силы уверенно улыбнуться и даже подмигнуть. – Помнишь, я тебе говорил: нет таких крепостей!

– Ишь раздухарился, старый самовар! – недобро усмехнулся часовой, закрывая за собой и Андреем дверь. – У совецкой власти крепости для всех найдутся!

На улицу Агасфер вышел уже не стариковским, а твердым шагом, убрав с лица скорбь. Как и предсказывал Лапа, команда уже ждала его на улице, столпившись на углу и с опаской поглядывая на снующих туда-сюда «кожанов». Увидев Берга, все двинулись к нему, постепенно замедляя шаги: они ожидали, что тот выйдет вместе с сыном.

– Что будем делать, Берг? – глухо спросил Безухий. – Без твоего сына я из этой проклятой страны не уеду!

– Я тоже, хозяин! – поддержал Линь.

– Разумеется, ты можешь рассчитывать и на меня, Бергуша! – Медников обнял старого друга за плечи.

– Можно надавить через японское правительство, – быстро заговорил Масао. – Только раньше нужно вывезти золото в Харбин. Я ведь сумел сообщить о золоте в Токио, в Хайларе нас будут встречать…

– Золото! – презрительно сплюнул Безухий. – Слушай, Берг, давай скажем большевикам про золото под щебнем! Они, думаю, так обрадуются, что вместе с Андреем отдадут нам всю тюрьму с часовыми в придачу!

Масао насупился:

– Это не выход! Они заберут золото и посадят в тюрьму всех нас! Нужно поставить в известность японское правительство! Оно сумеет надавить на большевиков!

– Успокойтесь, друзья! Спасибо за сочувствие и поддержку – но все то, что вы предлагаете, не выход! Масао прав: большевики не будут менять Андрея на золото. А нас, действительно, посадят: свяжут с бандой Мржавецкого и отправят в тюрьму. Тем более что он, как я понял, заразил своих рабочих-бурятов холерой, и они все померли, упокой, Господи, их души! Но без Андрея мы отсюда не уедем, друзья! Берите извозчика и поезжайте на вокзал, ступайте в наш тупик! Там в конском вагоне наш «заяц» заперт, а – Цепенюка я в нашем оставил. Ждите там, а я пошел выручать Андрея! Должно получиться – если я хоть немного знаю человеческую натуру!

– Придется идти пешком: у нас отобрали даже мелочь! – буркнул Безухий.

– Эх, что бы вы без меня делали! – через силу улыбнулся Агасфер. – Ну-ка, загородите меня от прохожих!

Сняв протез, он развинтил его и высыпал в руки Безухого деньги, оставив себе одну мелкую купюру.

– Ищите извозчика, друзья! И не поминайте лихом, если не вернусь!

– Ты идешь на опасное дело? Тогда я с тобой, Берг! – заявил Безухий.

Агасфер покачал головой, свистнул извозчика и велел ему ехать в дом правительства.

* * *

К счастью, Блюхер оказался на месте. Увидев Агасфера, он недовольно поморщился. Но все же решительно закрыл разложенные на столе папки, выставил обступивших стол порученцев вон и плотно прикрыл дверь.

– Ну, что еще случилось, герр профессор? Неужели Вельский не выполнил моего распоряжения?

– Выполнил, господин военный министр. Но, скажу вам откровенно, ваш Вельский и товарищ директора Лапа – садисты и подлые люди!

– Хм! Вы все-таки не очень тут разбрасывайтесь такими словами, господин Берг! Я согласен: может, это не лучшие люди в Чите, но вы все-таки иностранец! То, что можно мне, вам делать не следует! Так что там с Вельским и Лапой?

– Они отпустили моих людей – всех, кроме сына.

– Ваш сын оставлен под арестом? Почему?

Агасфер рассказал все. Блюхер, встав из-за стола, машинально заправил большими пальцами рук гимнастерку под ремень, подошел к окну и несколько минут размышлял. Потом, резко повернувшись, он встал напротив Агасфера:

– Простите, Берг, но тут я, боюсь, бессилен! Дело против вашего сына уже закручено. Оскорбление советской власти – не шутка. Чего доброго, меня еще в самоуправстве обвинят! В превышении полномочий… Нет, Берг, простите – ничем помочь не могу!

– Можете! – спокойно парировал Агасфер, оглянулся и без разрешения сел на диван, нахально попросил. – Разрешите папироску, товарищ министр? Я нынче без своих сигар…

Пока Агасфер разминал папиросу и закуривал, Блюхер, углядев в нарочитом спокойствии посетителя подвох, присел рядом на валик дивана, сверля посетителя недобрым взглядом.

Выпустив несколько облачков дыма, Агасфер повернулся к Блюхеру всем корпусом.

– Можете! – повторил он. – Можете и сделаете!

– Интересно… С чего бы такая уверенность, господин хороший?

– Перед поездкой в Тыреть, Тайтурку и на станцию Половина я был в Урге, господин Блюхер. В частности, в монастыре Хара-Байан, у ламы Замзидина Боло. Знакомо вам это имя? И попал я в Ургу примерно через месяц после того, как у Замзидина побывал со своими бойцами командир 27-й конно-стрелковой дивизии Дягур. У него было секретное устное поручение от некоего командующего армией, и он его выполнил! Для этого ему потребовалось реквизировать в городе сорок четыре повозки, я нашел в Урге свидетелей. Вы, конечно, понимаете – о чем идет речь, господин Блюхер?

– Ну и для чего Дягуру понадобились эти повозки? – не проявляя внешне признаков беспокойства, поинтересовался командарм.

– Для перевозки золота. Это письменно подтвердили другие свидетели, в том числе и лама Боло. Их письменные показания заверены печатью Богдо-гэгэна, – это Агасфер придумал на ходу. – Дягур основательно запугал лам советской властью, и они отдали ему золото, оставленное у них бароном Унгерном. Короче говоря, дивизия вернулась в Читу с большим обозом. Теперь ее бойцы обустраиваются в бывшем Кадетском корпусе. В здании, которое якобы добровольно передано его владельцем для нужд армии. Я знаю имя этого человека, мои люди уже ищут его. И обязательно найдут! Найдут и заставят признаться в том, что помещение не подарено, а продано. Он назовет и сумму… Интересно будет узнать: откуда у Дягура взялось золото для покупки недвижимости, господин Блюхер? И какое право имел красный командир расходовать золото, принадлежащее вашей власти? Или вы полагаете, что Дягур умрет, но не назовет имя человека, отдавшего такой приказ? Я наверняка узнаю и другие детали разбазаривания золотого запаса республики, господин военный министр! Будьте покойны: я умею искать! Мне продолжать?

– Вот, значит, какими научными изысканиями занималась в Урге твоя экспедиция, Берг, – покивал Блюхер. – То-то Вельский с пеной у рта доказывал мне, что никакие вы не ученые! Взяли у Богдо-гэгэна соизволение на взрывные работы в окрестностях Урги, но и единой петарды там не взорвали… Некогда было, насчет золота вынюхивали! Ничего не скажешь, ловко ты Краснощекова очаровал, всем мозги запудрил… Или президент знал, что никакой ты не ученый, а?

– Эка вы как, господин Блюхер! Верно говорят, что маниакальная подозрительность раньше большевиков родилась! Хотите верьте, хотите нет – но уважаемый господин президент ДВР принял нашу экспедицию с искренним радушием. И не сомневался в пользе, которую наши исследования могу принести России. Что же касаемо Урги – то чем я виноват, если Дягур настолько там нашумел, что его до сей поры вспоминают? Письменные подтверждения у Богдо-гэгэна взял? Так ведь жизнь длинная, господин Блюхер! Начал сей монарх плакаться, что оставленное Унгерном золото пригодилось бы и народной власти новой Монголии – я и предложил ему написать прошение, обещал передать Краснощекову.

Блюхер слушал Агасфера, не перебивая, но с его лица не сходила презрительная улыбка:

– М-да, ну, ты и сволочь, Берг! Форменный шантажист! Научной экспедицией он командует! А ежели я сейчас шлепну тебя? Прямо здесь? – Блюхер неторопливо достал из кобуры револьвер, щелкнул курком и встал. – Застрелю и объявлю, что ты враг советской власти! Засланный из Шанхая шпион… Думаешь, не поверят? Да Вельский первый поддержит! А ежели не стану рук марать, а сдам в Госполитохрану, как ты думаешь, кому больше веры будет? Трижды орденоносцу, герою Перекопа, военному министру ДВР или какому-то иностранцу?

– Думаю, что сначала поверят вам, господин министр, – Агасфер зажал папиросу углом рта, проворно скинул куртку и принялся снимать протез. – Да, вам поверят, но по прошествии времени задумаются и засомневаются… Вопросики появятся! Почему, к примеру, дивизия Дягура была приказом военного министра ДВР с операции по ликвидации Унгерна снята? По какой такой срочной необходимости в Ургу послана?.. Не беспокойтесь, господин Блюхер, тут у меня не оружие – кое-что пострашнее для вас! Не угодно убедиться?

Надорвав внутреннюю подкладку протеза, Агасфер вытряхнул оттуда клочок бумаги, расправил его и положил на валик дивана. Помедлив, Блюхер взял бумажку и принялся читать:

Срочно. Особой важности. Нуждается в проверке и под

По неподтвержденной информации из местных источников

части 27-й конно-стрелковой дивизии (комдив Дягур) получили прик

Блюхера перебросить два полка войти в Гандан (Урга) на предмет поиска

целью поисков является казна барона Унгерна, которую он оставил на хранен

больш. к-во золота, серебра и платины, монет разного достоинства в ящиках от пат

Имя ламы и название монастыря источнику неизвестно. Однако с большой уверенно

предполагать, что, не желая ссориться с новой властью, с которой заигрывает монгол

хранитель казны передал Дягуру значительное к-во ящиков с драгоценностями, кото

спрятаны под досками помоста храма. Дягур, выполняя приказ о формировании об

из 15 бойцов. Ящики тайно вывезли из Урги на подводах, реквизированных у ме

и под усиленным конвоем отправлены в сторону Читы. При форсировании реки

Дягур довел до командиров полков и рот секретную часть приказа Блюхе

части реквизированного в Урге золота для использования в интересах На

прошу уточнить соответствие информации и дислокацию указанной диви

в указ. период, зафиксировать факт вероятного увеличения

обоза дивизии и оприходование Блюхером изъятого золота

источник: дезертир 27 к/с дивизии Тимофей (имя неизв)

старого города в Шанхае боргер улицы Фу

dancing gerl м-м Чуй

– Откуда у вас это, Берг? – глухо спросил Блюхер.

– Из Шанхая. Это фрагмент неоправленного донесение коминтерновского разведчика Салныня, имеющего в ВКП(б) партийную кличку «Гришка». Ну, что же вы не стреляете, господин военный министр? – устало спросил Агасфер.

– Все понятно… Стало быть, ты и вправду шпион, Берг! Агент мировой буржуазии… Знаешь, когда Вельский на митингах про них болтал, я все думал: какие они с виду, эти агенты? Теперь знаю…

– Был когда-то шпионом, ваша правда, Блюхер. Теперь уже нет… «Вышел в тираж», как у нас говорится…

– Вышел в тираж – но как-то раздобыл эту бумагу? Не добровольно же тебе ее этот Гришка, или как его там – отдал? Раздобыл, хранил, сюда привез – стало быть, еще в Шанхае планировал меня за горло взять?

– Никого я брать за горло не собирался, Блюхер. Старые люди – старые привычки, потому и сохранил бумажонку. А тут вот как обернулось – не я, а меня за горло взяли. Сына лишить хотят… Встаньте на мое место, господин военный министр: вашего бы сына вот так, под революционный трибунал – вы бы такой бумажкой не воспользовались?

Блюхер, не сводя тяжелого взгляда со страшного посетителя, осторожно спустил курок и убрал револьвер в кобуру, отошел к окну и замер, слегка покачиваясь с носка на пятку.

Военный министр и главнокомандующий неторопливо и как-то отрешенно размышлял и анализировал возникшую ситуацию. Размышлял – и с некоторым удивлением констатировал, что у него отчего-то нет зла на этого пожилого спокойного человека, только что загнавшего его в угол. Была досада – прежде всего, на самого себя.

Опрометчиво – ох, как опрометчиво было полагать, что задуманную им операцию удастся провернуть без всякой огласки… Поспешил ты, командарм, поспешил… Надо было дождаться окончания боевых действий против Унгерна, и за это время, не торопясь, продумать все детали…

Блюхер, разумеется, уже отрапортовал в Москву о захвате казны Дикой дивизии – без деталей проведенной операции. И золото было отправлено в столицу спецсоставом, под надежной охраной. И главвоенмор Троцкий уже поблагодарил шифровкой командарма Блюхера… Но если дело закрутится – ему непременно припомнят большие потери бойцов при ликвидации Дикой дивизии. Спросят: чем командарм руководствовался, снимая с фронта в тяжелое для Дальневосточной республики время 27-ю конно-стрелковую дивизию Дягура? И поди докажи, что дивизия в разгроме Унгерна «погоды не сделала бы». И золото… Ну и что, спросят. К чему спешить надо было? Оно бы никуда не делось. И потери дивизии в вину поставят, и утопленное при форсировании реки золото.

Допросят с пристрастием командиров 27-й дивизии – хоть один, да проговорится о секретном приказе Блюхера. Дягур скрыл лишнее золотишко рапортом о потерях на переправе через реку – но теперь никто не поверит, что укрытое от учета золото и впрямь утонуло! Найдут здесь, в Чите, коммерсанта Дядьковича – и он покается в том, что не подарил, а продал здание Кадетского корпуса…

– Стало быть, дезертир Тимофей Мирошников с товарищем сумел добраться до китайской границы? – спросил Блюхер через плечо, не поворачиваясь к посетителю. – И как же быстро он из Маньчжурии до Шанхая сумел добраться, негодяй! И там налево и направо болтал о «преступном» приказе командарма Блюхера…

– Насчет направо и налево не знаю, господин военный министр, – пожал плечами Берг. – Но то, что он быстро попал в поле зрения Салныня – факт. Ваше счастье, Василий Константинович, что Гришка не успел переправить информацию о вас в Москву. Я перехватил и это сообщение, и все записи Салныня. У него на руках ничего против вас нет, господин командарм!

– Зато есть у вас, Берг! – невесело усмехнулся Блюхер.

– Хотите верьте, хотите нет – я не собираюсь брать вас за горло и перевербовывать, Василий Константинович! И я не считаю вас вором, господин министр! Я знаю, что укрытое от учета золото из казны Унгерна до грошика пойдет на реформирование армии под вашим началом. Вы – чрезвычайно целеустремленный человек. Из крестьян, поди? Чувствуется в вас что-то этакое… Всего и всегда добивались сам. Не связями, не выслуживанием – своим упорством, храбростью. Вот и здесь – вас перебросили с юга России в Читу, приказали создать из партизанского сброда армию – а финансовых рычагов для этого не дали. «Крутись, Блюхер, как хочешь!» Так? Вот вы и крутитесь: пообещали создать на Дальнем Востоке действенную армию – и создаете! Нарушаете при этом законы и основы? Так победителей не судят! Особенно если победитель не станет делиться с кем бы то ни было своими методами в достижении цели!

Блюхер, слушая Агасфера, перебрался к нему на диван, смотрел на него своими светлыми и удивленными глазами. Когда Берг замолчал, командарм неопределенно усмехнулся, покрутил головой:

– Поразительно, господин шпион! Вы говорите – а я вам почему-то верю! Может, потому, что вы озвучиваете мои мысли? Да, я такой! Да, я умыкнул толику проклятого золота от ЦК партии – и если про это прознают, то не выговор дадут, не понизят в должности. Даже искупать вину кровью не пошлют на фронт – просто расстреляют! Как врага народа… А если буду ждать «подачек» из Москвы – то никакой боеспособной армии создать просто не смогу, и опять-таки попаду под критику партии. Эх ты, скажут! А еще орденоносец!

Блюхер помолчал, рассматривая свои сильные крестьянские руки.

– Вы очень умный и опасный человек, Берг! Опасный – и в то же время, как мне кажется, уязвимый. Вы ведь не швед, не немец – русский, признайтесь! Только русские могут быть такими!

Агасфер покачал головой:

– Разве это так важно, господин Блюхер? Русский ли, швед или немец? Важно то, что донос Салныня не дошел до Москвы. И коминтерновец Гришка не смог снова найти дезертира – я нашел его раньше. И не меня вам стоит опасаться, поверьте! Не случись у меня беды с сыном – убрался бы к себе в Шанхай, и не потревожил бы вас… А может, и предупредил бы. Я ведь и вправду давно в отставке, Блюхер! И согласился сюда поехать потому, что хотел по траве росяной походить. Над тихим омутом с удочкой посидеть, русские песни послушать… Мне ведь к супруге покойной пора, под березку шанхайскую. Верите?

– Не знаю… Пожалуй, что верю. Хотя в наше время верить даже близким людям опасно… Стало быть, хоть в одном я не ошибся: русский ты, Берг! Да… Ну и как? Удалось – песни послушать, с удочкой посидеть?

– Частично. Другой Россия стала, господин Блюхер. Не та, которую я сорок лет назад помнил. Но все равно теперь на душе покойно и светло стало…

– Покойно и светло, – словно эхо, повторил Блюхер и снова уперся в лицо Агасфера светлыми, почти прозрачными глазами. – А как вы вообще попали за кордон, Берг? Вы офицер?

– Моя военная карьера началась еще при Александре Освободителе, – грустно усмехнулся Агасфер. – И при нем же закончилась. Правда, в Туркестане и во Второй турецкой кампании повоевать успел. У меня была невеста Настенька, очаровательная дочка крупного железнодорожного чина. Я даже съездил за ее подвенечным платьем в Париж, к самому мэтру Ворту… Но одно знакомство в Париже оказалось для меня роковым, господин Блюхер: ни свадьбы, ни почетной отставки, ни интересной работы в железнодорожном министерстве, под патронатом несостоявшегося тестя…

– Вы встретили во Франции другую женщину, – понимающе кивнул Блюхер.

– Не женщину, а человека, ставшего мне другом, – возразил Берг. – И за пару месяцев до назначенной свадьбы я узнал, ему грозит смертельная опасность. Я вычислил врага и, убедившись в серьезности его замыслов отправить моего друга в Алексеевский равелин Петропавловской крепости, вызвал его на дуэль. Я должен был погибнуть на той дуэли: мой противник превосходил меня во владении японским мечом. И я рассчитывал только на то, что утащу его с собой на тот свет. Впрочем, фортуна оказалась на моей стороне и я выжил, потеряв в поединке лишь левую руку. Друг был спасен, а я, едва оправившись от ран, узнал о гневе императора Александра II, обрушившемся на меня. «Бунтовщика», лишившего жизни сотрудника японского посольства, искала вся полиция России, и меня спрятали в польском монастыре, на границе империи. Я провел там двадцать лет, господин Блюхер…

– Но почему ваш высокопоставленный друг бросил вас на произвол судьбы? Хорошенькая благодарность за спасение, – хмыкнул Блюхер. – И потом: после смерти Александра II вы наверняка могли открыто объявиться в обществе…

– Друг не мог открыть императору причину моей дуэли: тем самым он похоронил бы важные для Японии и России дипломатические переговоры. Он умолял меня поехать с ним в Японию…

– Подождите, Берг… Какую Японию? У вас же был поединок с японским дипломатом!

– Верно. А мой друг был главой первого японского посольства в России. Впрочем, все это ныне неважно. Мне некуда было идти из монастыря паулинов, господин Блюхер. Открыться невесте было никак невозможно – я не считал вправе стать инвалидскою обузой для молодой девицы. Уехать с другом и быть ему вечным напоминанием о принесенной жертве? Увольте-с… Мне изготовили протезы, сделали хранителем монастырской библиотеки. И я искренне полагал, что за высокими стенами обители найду покой и умиротворение до конца своих дней. Двадцать лет мне понадобилось для того, чтобы решить попробовать жить с чистого листа. Я скучал по Петербургу, мне снились его каменное величие, снились русские березы. Я хотел посидеть на могиле своих стариков, ушедших из жизни от горя и неизвестности. И втайне надеялся, что обретенные в монастыре знания и умения пригодятся России…

– Что ж вы замолчали, Берг? Мир не принял вас? – с едва уловимым оттенком сарказма поинтересовался военный министр.

– Судьба дала мне второй шанс: волею случая я оказался на службе в Разведочном отделении Генерального штаба Русской армии. Сейчас об этом можно говорить, господин Блюхер! Как и о том, что я был заброшен в Японию накануне Русско-японской войны – вы, конечно, понимаете, для чего?

– Догадаться нетрудно, – Блюхер внимательно поглядел на Агасфера. – Но сейчас-то вы служите японцам, не так ли? Вы не приняли нашу революцию, Берг? Изменили, простите за прямоту, своей Родине?

– Ваши чувства мне понятны. Но в жизни все гораздо сложнее, чем в самых запутанных романах. Впрочем, моя исповедь слишком длинна и совершенно неуместна. Давайте не будем отвлекаться от предмета моего визита, господин военный министр! Вы поможете мне вернуть сына? Клянусь: он не имеет никакого отношения к разведке Японии. И поехал со мной только из сыновнего долга и опасений за старого отца…

Блюхер покусал губы и резко встал с дивана.

– Вы правы, Берг: наша беседа и так затянулась. У меня действительно мало времени. Пожалуй, я попытаюсь выручить вашего сына. Вельский – пятый директор ГПО за два последних года. Его предшественники все как один пошли под трибунал, их убрали за злоупотребления и развал работы. Наверняка и у Вельского рыльце в пуху. Я сломаю его, если понадобится!

– Спасибо, Василий Константинович…

– Пока не за что, – снова усмехнулся Блюхер. – Говорите сразу, пока не ушли – что я еще могу сделать для вас, Берг? Я не умею, как вы, читать мысли, но чувствую, что могу быть еще чем-то полезен! Говорите скорее – у меня через четверть часа еще одно совещание!

– Кроме сына, в подвале ГПО сидит несчастная барышня. Чтобы не умереть с голоду, она понесла продавать на базар последнее колечко – и попалась на этом. У вас ее засудят, сломают…

– Имя? Фамилия? – Блюхер стремительно подошел к столу, вооружился карандашом.

– Надя. Надежда Аверичева.

– Записал. Обещаю: она выйдет завтра утром, вместе с вашим сыном. Слово Блюхера! Где вас можно найти? В железнодорожном тупике? Прекрасно! Завтра утром я пришлю к вам адъютанта-порученца на автомобиле, вы подъедете к особняку дирекции ГПО и встретите сына и эту барышню. Все у вас?

– Есть еще одна просьба. Наша экспедиция закончила работу, и уже четверо суток нас держат на станции, без объяснения причин.

– Вы хотите уехать из России в Маньчжурию? Не смею вас задерживать, Берг. Но дать вам паровоз, увы, не в силах: все локомотивы нынче мобилизованы для военных перевозок в Приморье. Там плохо. Извините, Берг, но этого я никак не могу!

Берг прижал руку к груди и отчаянно помотал головой:

– Я прошу не паровоз. Там же, в тюрьме ГПО, сидит некий Мржавецкий. Он связан с американскими коммерсантами, к чьим вагонам прицеплены наши теплушки. Он, конечно, мерзавец – но, оказавшись на свободе, я уверен, сумеет найти локомотив. Тем более что у вашего правительства контракт с этими американцами. А контракты надо выполнять – иначе другие коммерсанты сюда не поедут. Я поинтересовался у следователя – обвинения против него не выдвинуто.

– Мржавецкий? Записал. Если обвинения против него нет – он тоже выйдет завтра же. Но вам действительно надо убираться отсюда, Берг! Вельский не простит того, что я его сегодня сломаю. Против Блюхера у него кишка тонка! У вас все?

– На сей раз все! – Агасфер встал, поклонился и направился к двери, в которую уже несколько раз заглядывали озабоченные лица военных и штатских.

– Погодите! Разве так прощаются? – Блюхер догнал Агасферу, пожал ему руку и кивнул на диван, где все еще лежала шифровка от Салныня. – Вы забыли свою бумагу, господин Берг. Впрочем, у вас наверняка есть и копия, верно?

– Копий нет. А бумага теперь ваша. Спасибо, и дай вам Бог! Прощайте, господин Блюхер!

– Г-м… экий вы категоричный – «прощайте»! А вот мне почему-то кажется, что мы еще встретимся. Как вам такая перспектива?

– Встретимся? Ну, разве что победоносная Красная армия под вашим началом дойдет до моего Шанхая! – пошутил на прощание Агасфер и вышел, плотно прикрыв за собой дверь.

Глава сорок третья

Золотой финал

(Чита – Хайлар, 1921 год)

Блюхер выполнил свое обещание. Утром следующего дня в железнодорожный тупик прибыл щеголеватый адъютант командарма на потрепанной «лянче» военного министра. Поколесив по городу, автомобиль остановился у входа в здание грозной дирекции Государственной политической охраны республики.

– Ждите, – коротко бросил Бергу адъютант.

Через четверть часа он вместе с Андреем и незнакомой барышней выскользнул из бокового входа в здание и уселся рядом с шофером, вытирая вспотевший лоб.

Берг, все последние четверть часа «нарезавший круги» вокруг «лянчи», бросился к сыну, обнял его.

– Папа, вот Надя, – шепнул Андрей.

Спохватившись, Берг шаркнул ногой перед смущенной молодой женщиной.

– Граждане, давайте в машину, – прервал неловкую паузу адъютант. – Остальных фигурантов оформляют на подписку, их я ждать не могу! У меня, к сожалению, не слишком много времени…

Агасфер не знал, каким образом Блюхер сумел «сломать» всесильного директора ГПО так, что тот распорядился отпустить не только Андрея с Надей. Давление, судя по всему, было настолько мощным, что Госохрана выпустила из своего подвала не только самого Мржавецкого, но и всю компанию его дружков. Все они, покинув неприветливое грязно-серое здание, тотчас ринулись на железнодорожную станцию, на ходу искательно или криво улыбались своему спасителю, пытались пожать ему руку, наперебой обещали отблагодарить.

Не успел Мржавецкий со своей командой вернуться в свой вагон, как невесть откуда появились сами хозяева «золотого» эшелона, американские коммерсанты Винт и Доллман. Игнорируя Берга, они вызвали Мржавецкого из вагона и тут же вместе с ним покинули тупик. Тот вернулся уже под вечер и сообщил Бергу: вопрос с локомотивом решен, зеленый коридор для состава открыт. Отправление – примерно через час…

Минуты тянулись медленно. Члены экспедиции откровенно маялись неизвестностью, вздрагивали от каждого звука на путях и поминутно выглядывали из теплушки, страшась снова увидеть людей в кожаной униформе.

Когда стемнело, в тупике появился маленький маневровый паровоз-кукушка с висящими на его подножках сцепщиками. Кукушка с явным усилием выволокла сцепку на магистраль и убралась в депо. Вскоре появился пыхтящий локомотив, лязгнуло сцепное устройство, гром пробежал по хопперами и сильно дернул сцепку экспедиции. Далеко впереди поднялось крыло семафора, красный огонек на его круглом оконечнике сменился зеленым. Короткий состав дернулся, и под громкие радостные крики стал набирать ход и плавно поворачивать на юг.

* * *

Последние новости об иностранной экспедиции профессора Берга Мария Ханжикова узнала от мужа кузины Любы – тот, как и вся родня Ханжиковых, был железнодорожником и служил в управлении дороги станции Чита. Едва дождавшись брата, ночевавшего в госпитале, Ханжикова вместе с ним отправилась на вокзал.

– Маша, я не понимаю – зачем тебе нужен этот Берг? – недоумевал Михаил. – Ты же с ним уже попрощалась! Ну же, сестренка, признавайся! Раньше у нас не было тайн друг от друга, помнишь?

– Мне непременно нужно с ним повидаться, – уклонилась от ответа Ханжикова. – И ты должен мне помочь! Бродить по путям нам никто не позволит, а точное местонахождение вагонов Берга знают только в диспетчерский станции. Ты туда и сходишь, ладно? Ты – красный командир, тебе никто не откажет…

– Попробую, – пообещал Михаил и оглядел фигуру сестры. – А ты подожди меня в вокзале, не стой на ветру. Вишь как дует нынче – чистая осень!

На привокзальной площади брат и сестра разошлись – Михаил отправился искать станционную контору, а Мария застучала каблучками по дощатому дебаркадеру.

Распахнув дверь в зал ожидания пассажиров 1 и 2 классов, Ханжикова едва не попятилась от плотных клубов табачного дыма. Зал был полон – люди сидели и лежали на скамейках, на подоконниках и просто на полу. Прикрыв лицо платком, Мария Родионовна высмотрела местечко у немытого окна и тут же попросила нещадно смолящих вонючий самосад мужиков по соседству:

– Мужчины, вы бы на улицу курить-то выходили! Гляньте, тут и женщины с ребятишками вашим табаком дышать вынуждены… Нехорошо, право!

Мужики-мешочники лениво оглядели Ханжикову с ног до головы, переглянулись.

– Ишь, какая нежная! – фыркнул один. – Не ндравится, так сама на улицу выйди!

– Нынче у людёв свобода, – поддакнул другой. – Революция все дозволяет!

А третий молча выпустил прямо в лицо Марии густую струю дыма.

Закашлявшись, Ханжикова сделала шаг назад и едва не наступила на привольно раскинувшуюся на полу фигуру. Фигура завозилась, открыла глаза и тут же обложила женщину отборным матом. Вспыхнув до корней волос, Мария кинулась к дверям, успев на ходу выпалить:

– Стоило, конечно, революцию для хамов и скотов делать!

Опрометчиво брошенная Ханжиковой фраза не осталась незамеченной. Вслед за ней на дебаркадер тут же выбрался человек в кожаной куртке, перетянутой ремнями, и потребовал предъявить документы. Развернув поданную Марией Родионовной справку[55], он с расстановкой прочел вслух:

– «Настоящим Заларинский уездный комитет удостоверяет личность Ханжиковой Марии Родионовой, 42 года, имеющий жительство в с. Залари. Оная гр. Ханжикова земельного надела не имеет…» Хм! – кожаная куртка окинула женщину оценивающим взглядом. – Что-то на сельскую жительницу ты, гражданка, не «машешь»! Одета по-городскому, чисто… Не дворянка часом, а?

– Вы будете удивлены, гражданин, но происхождение я имею самое что ни есть пролетарское, – криво улыбнулась Ханжикова. – Мой покойный батюшка почти тридцать лет отработал машинистом на Иркутской железной дороге.

– На железной дороге, говоришь? Из Иркутска? Землячка, стало быть? Ну-ка, проверим! Как у нас реку Ушаковку раньше именовали?

– Вы что же, официальной справке не верите? А речку Идой называют – и раньше, и сейчас.

– Верно, Ида, – кожаная куртка поскребла затылок. – А чего ж ты, гражданочка, имея пролетарского родителя и жительство в губернском центре, в деревню-то подалась? Власть наша не пондравилась?

– Были причины… А почему, собственно говоря, вы мне тычете?

– Потому что знакомо мне твоё фамилиё, гражданка! В голове вертится, а вспомнить вот не могу. Пошли-ка, разъясним тебя сейчас!

– Куда? Я здесь жду… Одного человека, – едва не назвав брата, Ханжикова прикусила язык. – Да и вообще – с какой стати я должна куда-то идти?

Не тратя времени на дальнейшие разговоры, особист проворно выхватил из кобуры маузер и грубо развернул женщину.

– Шагай, говорю! От начальника вокзала протелефонируем в Госполитохрану сейчас, корешу моему. Он тоже иркутский, и память у него не пример моей. Шагай!

В кабинете начальника особист бесцеремонно уселся на край стола и закрутил ручку телефонного аппарата.

– Коммутатор? С Сергеевым соедини, барышня… Сергеев? Здорово, это Никонов телефонирует. Слушай, кореш, тебе фамилиё Ханжикова знакома? Да-да, Хан-жи-ко-ва, по Иркутску еще… Ну-ка, ну-ка… Точно помнишь? В розыске была? Покушение на теракт? Понятно… Исчезла, ясное дело. На вокзале всплыла нынче гражданка Ханжикова, да! Сейчас привезу.

Швырнув трубку на рычаги, особист зловеще оскалился на Ханжикову:

– Вот, оказывается, птичка мне попалась! Дамочка! Недаром я сразу на тебя глаз положил! Террористка, мать твою! В семнадцатом годе в Иркутске едва товарища уполномоченного ВЧК не угробила, сволочь! И в деревне спряталась… А здесь что на вокзале делала? Кого караулила?

Потрясенная Мария молчала.

– Молчишь? Ну-ну! Погоди, в нашем подвале и мертвяки соловьями разливаются! Шагай, террористка!

* * *

– Тю-ю, хватились, товарищ командир! – Дежурный диспетчер зашуршал графиками движения, выудил нужный лист и ткнул пальцем. – Сцепка из двух вагонов и двух платформ экспедиции господина Берга была отправлена в составе литерного эшелона американской компании еще вчера. Маршрут – Агинское, Оловянная, Борзя, Хайлар. Время отправления – 23.40. На станции Оловянная, правда, задержка выйдет: там паровоз отцепят и обратно на Читу отправят. А американцам из ремонтного резерва другой «запрягут», поплоше. А в чем дело, товарищ командир? Эшелон отправлен по распоряжению начальника дороги и указанию транспортного департамента правительства…

– Ничего не случилось, – заверил Ханжиков. – Повидать товарища профессора хотел, вот и все.

Откланявшись, он направился к вокзалу, где уговорился встретиться с сестрой. И тотчас ее увидел: агент Госполитохраны с обнаженным маузером вывел Марию из кабинета начальника вокзала и погнал впереди себя по дебаркадеру.

Растерянность Михаила тут же сменилась решимостью. Положив руку на кобуру, он сделал несколько шагов навстречу, но тут встретился с сестрой глазами. Нахмурившись и сжав губы в тонкую линию, она чуть заметно покачала головой, предостерегая брата от опрометчивости. Ханжиков понял, что спешить нельзя и отступил в сторону.

Ускорив шаги, он рванул дверь начальника вокзала. Тот, выпроводив страшных посетителей, облегченно вытирал круглую лысину платком. При виде нового визитера начальник вытаращил глаза.

– Слышь, любезный, кого это сейчас Госполитохрана отсюда повела? – рявкнул Ханжиков.

– Понятия не имею, товарищ командир! – Начальник поднял плечи, да так и замер. – Завел сюда какую-то вполне приличную женщину, потребовал телефон, позвонил в политохрану. Потом стал обзывать ее террористкой… Она якобы кого-то в Иркутске чуть не угробила – и повел ее с собой. Ужас какой-то… Вот, собственно…

– Понятно, товарищ! Про то, что здесь услышал – никому, слышишь?

Повернувшись, он выскочил из кабинета и устремился вслед за сестрой и ее конвоиром. Тот целенаправленно вел ее к бирже извозчиков.

Мысли у Михаила были какими-то обрывистыми и спутанными. Марию опознали, всплыл ее старый иркутский грех… Собственно, никаким ее грехом тот трагический случай не был – но кому и что теперь докажешь?.. Ее начнут допрашивать, могут отправить в Иркутск. Из страшной карательной машины Госполитохраны вырваться невозможно…

Спасти Марию можно было лишь одним способом. Отчаянно рисковым. Смертельно опасным… Главным сейчас был вопрос: сказала Мария про него или нет?

Михаил ускорил шаги, сейчас он почти бежал…

Оглянувшись на своего конвоира в очередной раз, Мария увидела брата. Тот догонял, и нетрудно было догадаться, на что он сейчас решится. Но вокруг люди…

Остановившись, Ханжикова решительно заявила:

– Мне в дамскую комнату надо, срочно. Ну, до ветру…

– Прохватило с перепугу? – усмехнулся конвоир. – Правильно, дамочка! В подвале не так еще прохватит! Направо шагай, вон сортир!

Мария и ее конвоир повернули к вокзальной уборной, обсаженной густым кустарником. Сердце Михаила подпрыгнуло: сестра увидела его, все поняла! Она уводит агента в укромное место!

– Ступай, дамочка! Да поживее там управляйся! – особист остановился, сунул маузер под мышку и достал мятую коробку папирос. Закурить он не успел: получив удар по голове рукояткой револьвера, он мешком свалился на загаженную землю.

– Маша! Ты сказала ему про меня?

Прикусив губу, Ханжикова покачала головой.

– Ты… Ты убил его?

– Пока нет, оглушил только.

– Слава богу! Это все я виновата, из-за меня все!

– Помолчи, Маша! Значит, когда очухается, по моему следу он не пойдет?

– Н-не знаю… Я ничего про тебя не говорила, но моя справка у него. Там наша фамилия, Мишенька!

Ханжиков быстро обыскал агента, забрал справку сестры, сунул в карман его служебное удостоверение, поднял и засунул себе под ремень маузер. В заднем кармане брюк особиста нашлась фляжка. Открутив пробку, Михаил щедро полил лицо и одежду агента.

– Миша, что ты делаешь? Зачем? Пошли скорей отсюда!

– Мандат и оружие оставлять нельзя, сестренка! А так найдут, подумают – пьяный. Пошли скорей!

Свистнув извозчика, Михаил велел ему ехать в городской сад – хоть куда, только подальше от вокзала.

– Машуня, нам надо убираться из города! Скоро сыскарь очухается, объявит тревогу. Беглая «террористка», ранение сотрудника Госполитохраны – шум поднимется изрядный! Будут облавы на вокзале, в поездах документы станут проверять, – размышлял вслух Михаил. – Мне-то легче: в госпитале отмечусь, и в часть. А вот с тобой что делать? У кузины Любы укрыться?

– Не знаю. Миша, а ты узнал про Берга?

– Господи, Машенька! Мы с тобой в такое дерьмо вляпались, а ты про Берга своего! Между прочим, это из-за него все началось, сестренка! Не приехала бы сюда его искать – и не напоролась бы на этого сыскаря! – Ханжиков покосился на поникшую сестру. – Уехал твой Берг! Нынче ночью отправили его эшелон… Да, пожалуй, отсидись у кузины Любы недельку! Из дома ни шагу! А потом оденься во что-нибудь попроще, под бабу крестьянскую – и с Богом в свою деревню! Мы с Молчановым в Приморье закончим, и я за тобой приеду. Поглядим, что и как! Поняла, сестренка?

– Не пойду я к кузине, Миша, – решительно заговорила Ханжикова. – Фамилию особист наверняка запомнил, меня могут искать у родни. Да и Люба неладное почует, если я, как мышь за веником, прятаться стану. А ежели найдут меня у нее – неприятности для семейства произойдут. Я, Миша, прямо сейчас в локомотивное депо пойду, поищу товарищей батюшки покойного. Его люди уважали… Помнишь, у нас в доме часто поездные бригады ночевали? Укроют, и на паровозе из Читы вывезут.

Ханжиков кивнул:

– Да, пожалуй, ты права: нечего тут задерживаться! Пока сыскарь очухается, пока тревогу объявят – ты уже далеко будешь! – Он ткнул в спину извозчика. – В локомотивное депо вези, дед!

У границы станции, на дощатых мостках через пути, брат с сестрой крепко обнялись.

– Выше голову, сестренка! – улыбнулся Михаил. – Свиданка у нас скомканная получилась, ну да ничего! Ты в Иркутске не задерживайся, прямо в Залари поезжай. Там меня дождись меня, ладно? Напрасно не рискуй… Ну, чего ты плачешь, сестренка? Не на всю жизнь расстаемся! Беляков в Приморье разобьем – вот тогда погуляем.

А Мария, услыхав про «не на всю жизнь», зарыдала еще пуще. У нее были свои задумки, и она, в отличие от брата, знала: больше она его не увидит.

* * *

Седоусый машинист Григорий Иванович мигом признал в Ханжиковой дочку старинного своего друга, Родиона. Она рассказала ему всю правду – и про страшную историю, приключившуюся у нее несколько лет назад в Иркутске, и про то, что ее нынче ищут агенты Госполитохраны. Выслушав Марию, тот немного помолчал, ожесточенно смоля самокрутку.

– Даже не знаю, как тебе помочь, Маша. Составы на Хайлар нынче редко отправляют, оказию долго ждать придется. В Иркутск хоть нынче взял бы тебя – через час отправление смешанного эшелона с моей бригадой назначено. Но тебе, говоришь, в Хайлар надобно… Пошто, ежели не секрет?

– Поезд туда нынче ночью ушел, дядь Гриша. А там человек, с которым мне непременно повидаться нужно…

Не дождавшись продолжения, Григорий Иванович покряхтел, поманил корявым пальцем кочегара своей бригады, остальным повелительно махнул рукой: выйдите, мол, секретный разговор будет.

– Хорошим человеком твой батя был, Маша, царствие ему небесное! И меня много раз выручал, и прочих товарищей. И деньгами в трудную минуту, и перед начальством заступался… А тебя с паровозом обращаться учил – я помню, еще в помощниках у него ходил. Ты-то не забыла науку машиниста, Маша?

Ханжикова пожала плечами, силясь понять – куда клонит Григорий Иванович?

– А тебе в Чите оставаться никак не возможно, – продолжал старый машинист. – Чего доброго, а искать эти нехристи сыскные способны изрядно! Вот что сделаем: сейчас ты меня с помощником запрешь в кладовочке, а сама с Петрухой, кочегаром моим, на паровоз. Малым ходом до стрелки выходной доберетесь, Петруха ее перекинет на Хайларскую магистраль – и ходу!

– Да вы что, Григорий Иванович! Вас же под суд за паровоз отдадут!

– Не отдадут, коли все по уму сделать, – оборвал машинист. – Найдет нас Госполитохрана – скажем, что бандиты паровоз захватили. До Хайлара без малого семьсот верст, но ты свой поезд раньше догонишь. В Оловянной там паровоз добрый отцепят, и «запрягут» ремонтный, маломощный. Еще до станции Борзя, полагаю, догонишь своего человека. Это триста с гаком верст, угля в тендере точно хватит. Одно прошу, дочка: не разбей ты мою машинку! Каждый винтик на моем локомотиве вот этими руками перебирал, каждую заклепочку перещупал…

– А как же я, дядь Гриша? – шмыгнул носом кочегар.

– А вот так! – размахнувшись, машинист отвесил пареньку увесистую оплеуху. – Это чтоб синяк на роже остался, Петруха, не обессудь! Как догоните поезд, ты с паровозу слезай – и к начальству. А прежде щепкой в носу поковыряй, чтобы кровь пошла. Скажешь: бандиты силком заставили уголек в топку кидать!

Ханжикова бросилась к Григорию Ивановичу на шею:

– Дядь Гриша, если папа с небес сейчас смотрит, он вам тоже спасибо говорит, я знаю! Век не забуду! И за локомотив не тревожьтесь, не испорчу ничего!

Машинист часто поморгал, подергал усы:

– Ладно, дочка… Ты когда реверсор потянешь, и локомотив тронется, сейчас же рычаг хода обратно возвращай, чтобы шибко быстро не разгоняться! Чтобы колеса не прокручивались, поняла? Фары не забудь включить – помнишь, где выключатель? Правильно, на потолке кабины большая плоская коробка с кнопкой… И не разгоняйся шибко! Ну, Петруха подскажет, ежели что…

* * *

Подоткнув длинную юбку, Мария лихо вскарабкалась по отполированным перекладинам в кабину огромного паровоза и… оказалась в далеком детстве.

Впервые совсем близко от паровоза Ханжикова очутилась в 11 лет, когда отец, несмотря на ворчание жены, взял старшую дочь в локомотивное депо. Он шел по улице в фуражке с особым белым кантом и поездочным «сундучком-шарманкой». Почти все встречные на их улице приветствовали его, снимая шапку. Еще бы! Машинисты в околотке были самыми уважаемыми людьми. И жалованья иные получали поболее, чем начальник локомотивного депо. Дочка шла рядом и принимала часть выказываемого отцу уважения на свой счет.

В депо под высокими прокопченными сводами метались птицы. Паровоз отца был холоден и «мертв», и машинист принялся его «оживлять». Провел первый осмотр всей машины перед рейсом. Получил от лаборанта анализ котловой воды и пошел отмечать маршрутный лист к дежурному по депо. Вокруг локомотива остались суетиться механики и помощник. Они доверху наполнили водой котел и тендер, развесили на колесах ведущие дышла и кулисные тяги. Вернувшийся отец дал команду на розжиг, и в топке заполыхало пламя – сначала робкое, неуверенное. Но помощник машиниста стал подбрасывать уголь, и вскоре вся колосниковая решетка оказалась охвачена яростно ревущим пламенем.

– А ты, дочка, думала, что уголь кочегар кидает? – посмеивался отец. – Кочегар на паровозе для вспомогательных работ: смазывает буксы тендера, подгребает уголь в лоток, набирает воду из колонки. А помощник машиниста – мастер! Он решает – сколько и как часто подбрасывать в топку угля. От того, насколько искусен помощник, зависит жизненно важный вопрос – хватит ли локомотиву в пути пару?

Пока вода в котле грелась, отец приступал к вторичному осмотру паровоза. Он принялся обстукивать молоточком гайки на дышлах, тягах и крейцкопфах. Проверял, надежно ли они затянуты, готов ли к пути механизм.

– На паровозе, дочка, как в оркестре, – все на слух…

Огромный зверь между тем неумолимо просыпался. А отец, обходя его со всех сторон, заливал из масленок с длинными носами масло в смазочные пресс-аппараты, турбинку и воздушный насос. И дочку попутно наставлял:

– На паровозе масло применяется разных сортов, важно его не перепутать и не залить, скажем, в паровой цилиндр масло, предназначенное для смазки букс…

И вот стрелка парового манометра приблизилась к красной черте предельного давления. Теперь паровоз стал автономным, в нем ожило устройство, создающее искусственную тягу в топке – сифон. Теперь можно было ехать. Отец спустил реверс на передний ход на полную отсечку, дал полнозвучный свисток и, вслушиваясь в мощное дыхание машины, плавно открыл регулятор.

Все это нынче предстояло делать Марии. Она, быстро перекрестившись, потянула реверсор вперед, толкнула рычаг и тут же дала ручке встать в исходную позицию. Дивясь про себя, насколько руки даже через много лет помнят все премудрости управления локомотивом, она открыла продувной кран цилиндра, включила фары. Оглянувшись на парнишку-кочегара, нерешительно положила руку на кабель свистка. Тот сосредоточенно кивнул, и паровоз дважды сипло рявкнул. Стая голубей под крышей депо совсем обезумела – птицы метались, бились в закопченные окна. Ханжикова отпустила тормоза – и локомотив послушно двинулся вперед.

– Не гоните пока, тетенька, – крикнул Петруха. – Я перед выходной стрелкой спрыгну, перекину на хайларскую магистраль, а когда паровоз пройдет – верну стрелку в прежнее положение. И догоню паровоз, не трухайте!

– Зачем стрелку обратно-то возвращать?

– Чтобы дольше не поняли на станции – куда именно паровоз ушел. Нехай ищут! А ты, тетенька, фуражку надень и шарф на шею намотай – чтобы путейцы не увидали, что баба на паровозе…

И вот локомотив выкатился за границы станции, и Ханжикова увеличила скорость. Паровоз послушно откликнулся, ощутимо прибавил ходу. Высунувшись в правое окно и придерживая фуражку, Мария продолжала думать о Берге и отчаянно храбрилась. Поймет ли он ее порыв? Оценит ли? Или с безукоризненной вежливостью покачает головой и заявит, что не давал ей повода…

Ну, что ж, думала она. Ну что ж? Прогонит – она плакать не станет. Доедет до Харбина, найдет дальнюю родню. Как-нибудь проживет и без Берга!

– Нам бы Оловянную проскочить, пока не хватились машины, – крикнул кочегар, подбрасывая в топку уголь. – Если в Чите локомотива скоро хватятся и поймут, куда мы едем, депешу могут отбить, чтобы на пути навалили чего-нибудь. Тогда – молиться будем, чтобы не догадались рельсы развинтить. Ежели дрянь какую-нибудь на рельсы покладут для преграды – на малом ходу передней решеткой дрянь сбросить могём!

То и дело выглядывая в левое окошко, кочегар не забывал поучать Ханжикову:

– Щас в левый поворот входим, тетя машинист! Как пройдем – до семидесяти верст прибавить можно… Шестидесятую версту от Читы прошли, теть-машинист… К разъезду подходим, дудеть надо!

Захлебываясь бьющим в кабину ветром, Мария наслаждалась властью над могучей машиной, послушно откликающейся на каждое движение руки. В голову ей то и дело приходило сравнение локомотива с настоящим живым драконом, изрыгающим огонь и дым, в дыхании которого чувствовалась сдерживаемая мощь и сила. Паровозы, эти громадные сложные механизмы, с которых начался весь технический прогресс, они сократили расстояния, связали отдаленные уголки мира.

Но мысли неизбежно возвращались к будущей встрече с Бергом…

* * *

Поезд с вагонами-хопперами и экспедиционной сцепкой домчал до станции Оловянной за неполных четыре часа. А здесь начались проблемы. Паровоз «выпрягли», и он укатил куда-то в путаницу разбегающихся рельсов. Под утро лязг буферов возвестил о продолжении движения, однако его характер резко отличался от предыдущего. Поезд еле тащился, а машинист останавливал состав на каждом разъезде.

На третьей остановке к Бергу явился обозленный донельзя Мржавецкий. Едва дверь теплушки откатилась в сторону, он разразился ругательствами и претензиями:

– Послушайте, Берг, что происходит?!

Агасфер поморгал и осторожно поинтересовался:

– А что, собственно, вы имеете в виду, товарищ Сидоров?

– Не валяйте дурака, Берг! Вы что – не видите, как мы едем? Поезд останавливается у каждого столба! А паровоз… Вы видели паровоз? Нам в Оловянной прицепили другой паровоз, а заодно цистерну с водой! Я еще подумал – за каким дьяволом нам эта цистерна? А когда стало светать, все стало ясно! У нового паровоза пар хлещет из-под каждой заклепки, и он без конца останавливается, чтобы пополнить запасы воды в котле из цистерны! Проклятые большевики подсунули нам неисправный локомотив, которому, видимо, просто не нашлось места на свалке!

– А почему вы говорите это мне, товарищ Сидоров? – прищурился Берг. – Я не состою на службе ни у большевиков, ни у железнодорожников, знаете ли… А насчет паровоза, помнится, в Чите договаривались с властями вы!

– Да я вас ни в чем и не обвиняю, – снизил накал Мржавецкий. – Но у большевиков вы в большем почете, нежели я или американцы. Эвон как лихо всех нас вытащили из читинской кутузки! Может, на ближайшей станции вы свяжетесь с вашими друзьями и попросите для всех нас исправный паровоз? А иначе мы попадем в Хайлар не завтра, как рассчитывали, а дня через три!

– Вряд ли я смогу помочь в этом вопросе, товарищ Сидоров, – вздохнул Берг. – Мне, конечно, крайне лестно, что вы считаете меня всесильным, но… Повлиять на железнодорожное начальство я не смогу. Приказ о замене локомотива поступил явно из Читы – и тут уж, наверное, ничего не поделаешь. Спасибо, что хоть какой-то паровоз дали… Впрочем, когда доедем до Борзи, пусть в тамошнему начальству сходят американцы. Как-никак, они деловые партнеры советской власти: может, к их претензиям железнодорожное начальство прислушается…

Ругнувшись напоследок, Мржавецкий убежал к своему вагону.

Львиную долю внимания в экспедиционной теплушке получала Надя Аверичева. Ее наперебой угощали остатками шоколада, американскими консервами, салом и вареной картошкой, расспрашивали и утешали как могли. Больше всех старался Андрей.

На фоне этого объекта заботы Берг и его товарищи совсем было позабыл о «зайце», снова переселенном после отъезда из Читы из норы в щебне к лошадям. Все попытки выманить Рейнварта из лошадиной теплушки в общую компанию успеха не имели. Такой же молчаливый и мрачный, как и прежде, он упорно отлеживался в сене до самой Борзи, где предполагались длительная стоянка. Там он надвинул до самых ушей кепку и отправился на разведку к вагону, откуда в поисках самогонки высыпала вся «гоп-компания» приятелей Мржавецкого. Берг открыл было рот, чтобы предупредить Рейнварта об осторожности: если его «должник» и вправду существует, а не является плодом воспаленного воображения, там его могли бы опознать. Однако дикая неопрятная борода и рванина, с которой «заяц» упорно не желал расстаться, делали его неузнаваемым, и Агасфер промолчал.

Рейнварт вернулся теплушке быстрым шагом, нырнул в свое сено, где, как оказалось, хранил старое ружьишко. Он решительно вознамерился отправиться к классному вагону с оружием, но Агасфер и Медников на сей раз остановили «мстителя»:

– Вот что, господин Рейнварт! Мы чудом вырвались из большевистского «рая» и пока еще едем по русской территории, – непререкаемо заявил Агасфер. – На каждой станции дежурят конные советские стрелки, да и саму колею патрулируют. Нам не нужны неприятности, Рейнварт, думаю, что и вам тоже! Люди в том вагоне наверняка вооружены, и нам только и не хватает перестрелки. Вы что – хотите, чтобы железнодорожный персонал донес о стрельбе в поезде? Чтобы нас снова забрали для разборок с советской властью!?

– Я видел Волокова! – возбужденно крикнул Рейнварт. – Он там! Я все равно убью его!

Путешественники переглянулись.

– Если уж вы непременно вбили себе в голову расправиться со своим обидчиком, дождитесь, пока эшелон прибудет на границу с Китаем, – заявил Агасфер. – Китайцы не станут вмешиваться в русские разборки! Граница практически открыта, на ней не спрашивают документов. Вот минуем Забайкальск – и делайте что хотите! Только убедительно прошу: осуществите свою вендетту так, чтобы оградить всех нас от подозрений в соучастии! Бандиты просто мечтают о поводе для разрыва нашего с ними соглашения по золоту из часовни. А пока отдайте мне ваше ружье!

Однако расставаться с ружьем Рейнварт не пожелал. С неохотой подчинившись, он замолчал и угрюмо забился в свой угол.

* * *

На станции Борзя, куда поезд к вечеру все же дотащился, к начальнику станции отправилась внушительная американская делегация. Однако, как и предполагал Берг, переговоры о паровозе оказались безрезультатными. Зато Мржавецкий узнал у начальника горячую новость, с которой и прибежал к Бергу:

– Новое дело, Берг! – мрачно заявил он. – Здешний начальник сообщил сейчас нам, что из Читы получена тревожная депеша. Там какие-то бандиты захватили в депо паровоз и гонят на нем сейчас в нашу сторону. Кто бы это мог быть?

– Вы странный человек, товарищ Сидоров, – усмехнулся Агасфер. – То подозреваете меня в закадычной дружбе с большевиками, то в связях с местными бандитами. Ну откуда мне знать – кто и зачем угнал в Чите паровоз?

– Напрасно смеетесь, Берг! А вдруг кто-то пронюхал про наше золото под щебнем? Чекисты в Чите отобрали у нашей команды все оружие – мы даже не сможем оказать им сопротивление, черт побери! А как ваши пулеметы? Может, вы уступите парочку? Все-таки мои люди военные, профессионалы. Берг, мы же партнеры!

– Никаких пулеметов я вам не дам, товарищ Сидоров, – решительно заявил Берг. – Оружие мы, конечно, приготовим, но… Откровенно говоря, я не верю, что целью сбежавших из Читы бандитов является наше золото. Скорее всего, это какие-то горемыки, вырвавшиеся из большевистских застенков и спешащие укрыться в Китае. Далеко от нас этот паровоз?

– Понятия не имею, – раздраженно выругался Мржавецкий. – Депеша адресована всем начальникам станций от Оловянной до Забайкальска.

– Так сходите еще раз в правление! Пусть начальник свяжется со станцией Оловянная, узнает, проследовал ли там «беглый» паровоз?

– Проследовал, – доложил через полчаса Мржавецкий. – Его попытались остановить, навалили на рельсы старых шпал – но паровоз с ходу расшвырял «баррикаду» и, не останавливаясь, промчался дальше. Начальник говорил, что будет здесь максимум через пару часов. А нас сейчас отправят дальше – железнодорожники будут строить еще одну баррикаду. Может, все-таки поделитесь пулеметиком, Берг? Я бы хорошо заплатил!

– И думать забудьте!

Выпроводив Мржавецкого, Берг подсел к Масао и еще раз попытался уточнить подробности его сеанса радиосвязи с Токио. Японец подтвердил, что перехват золота будет осуществлен на китайской территории, после пересечения границы.

– Стало быть, вы уверены, что мчащийся за нами паровоз послан не японским штабом?

– Абсолютно, господин Берг…

Агасфер повернулся к Безухому:

– Ху, переберись с Евстратием на последнюю платформу и разверни телегу поперек ее. Приготовьте пулеметы и как следует замаскируйтесь. Я возьму бинокль и буду отслеживать приближение паровоза с крыши теплушки. Огонь ни в коем случае не открывать – до моей команды! Ху, ты меня услышал? До моей команды!

Кивнув, Безухий и Медников спрыгнули на землю и направились к последней платформе. Берг захватил винтовку и побольше патронов, вскарабкался на крышу и улегся там лицом к хвосту поезда.

Вскоре окутанный паром локомотив издал натужный сигнал и поволок эшелон в сторону Борзи. На платформе станции тем временем воцарилась суета: туда-сюда бегали несколько красноармейцев с винтовками, железнодорожники волокли старые шпалы для устройства баррикады.

Осматривая горизонт, Берг в который уж раз принялся размышлять над предстоящим отъемом золота у Мржавецкого и компании, и с досадой признался самому себе, что напрасно упустил инициативу в переговорах с японским штабом операции. То, что в самое ближайшее время бандиты вкупе с американцами лишатся золота, вызовет у них вполне предсказуемую реакцию. Берг понятия не имел о задумках Осамы-старшего. А что, если тот, отняв золото, умоет руки и оставит Берга с товарищами один на один с отъявленными бандитами? В поисках виновных в крахе их надежд бандиты вполне могут отыграться на членах экспедиции…

Примерно через час невеселых размышлений Берг углядел на горизонте – там, где уходящие рельсы сливались – темное облачко. Поднеся к глазам бинокль, он определил, что это дымок догоняющего эшелон паровоза. К этому времени и локомотив, впряженный в состав Агасфера, начал притормаживать – видимо, подошло время очередной заправки котла водой.

Берг передернул затвор винтовки, пронзительно свистнул, махнул рукой высунувшемуся из укрытия Безухому. Тот кивнул и снова исчез за бортом телеги.

Приближающийся к хвосту сцепки паровоз резко сбавил ход, с шипением сбросил по обе стороны насыпи струи пара. Берг не отрывал глаз от бинокля, пытаясь рассмотреть лицо высунувшегося из кабины приближающегося локомотива машиниста. Лицо было чумазым от копоти, с нахлобученной форменной фуражкой.

Выпустив еще две струи пара, «беглый» паровоз стал окончательно, не доехав до буферов экспедиционной платформы два десятка шагов. Берг взялся за винтовку и поймал в перекрестье прицела правую дверь кабины машиниста, откуда должны были посыпаться нападавшие. Однако вместо них со ступеней спустилась женская фигура. Кто-то из кабины подал фигуре небольшую дорожную корзинку. Вытирая испачканное лицо, фигура направилась вперед.

Отложив винтовку, Берг снова ухватился за бинокль и тут же с возгласом удивления стал подниматься на ноги. Уж кого-кого он ожидал тут увидеть – только не Марию Ханжикову…

Балансируя руками на осыпающейся насыпи, с чуть смущенной улыбкой на перепачканном лице, она приближалась к Бергу. А тот и сам не помнил, как спустился с крыши теплушки по скользким скобам… Берг растерянно оглянулся, словно проверяя – видит ли кто-нибудь, кроме него, столь чудесное появление на рельсах Харбинской железной дороги грациозной и одновременно клоунски перепачканной женщины?

– Бог мой, Мария Родионовна, это в самом деле вы? Здесь? – выронив винтовку, Берг провел по лицу рукой. – Поразительно… Но как? Каким образом? На угнанном паровозе… Что случилось, Мария Родионовна?

Ханжикова подошла к Бергу вплотную, заглянула ему в глаза – отчего железнодорожная фуражка с ее головы тут же свалилась на щебень и скатилась в канаву. Улыбаясь, она покачала головой:

– Не так! Чуть-чуть не случилось…

– Н-не понимаю! – потряс головой Берг.

– Je vous presque perdu pour toujours, Michel[56], – с блаженной улыбкой произнесла Мария Родионовна и уткнулась лицом в его грудь.

– Не потеряла… Вы хотите сказать, что…

– Не сказать – спросить, Михаил Карлович, – Ханжикова чуть отодвинулась от Берга и с усилием взяла себя в руки. – Я хочу спросить, могу ли я умыться где-нибудь? И могу ли рассчитывать на то, что вы поможете мне добраться хотя бы до Харбина?

– Умыться? Да-да, конечно! Пойдемте в теплушку, Мария… Мария Родионовна! До Харбина, вы говорите? Разумеется, – Берг, все еще не придя в себя от неожиданной встречи, оглянулся на пыхтящий паровоз. – А как же?..

– Да-да, я чуть не забыла!

Обернувшись, Ханжикова помахала рукой в сторону локомотива. Тут же вихрастая голова в окне машиниста исчезла, паровоз сипло рявкнул и покатил назад, в сторону станции.

– Надеюсь, мальчишка-кочегар не разобьет машину, – вздохнула она. – Впрочем, парнишка смышленый!

– Мальчишка? – переспросил Берг. – Вы хотите сказать, что мальчишка управлял паровозом все три сотни верст от Читы до Борзи?!

– На самом деле локомотивом управляла я, Михаил Карлович, – поправила она. – Я ведь дочь лучшего машиниста Иркутской железной дороги все-таки… Как можно было посрамить отца? Но умоляю, Михаил Карлович: можно мне сначала привести себя в порядок? А потом я обещаю все-все вам рассказать!

* * *

Поезд неуклонно приближался к станции Забайкалье, где вагоны с помощью мощных домкратов переставляли с русской колеи на более узкую, китайскую. Агасфер полагал, что более удобного места для проведения операции по изъятию золота нет. Тем более что на станции, несмотря на ее русскую принадлежность, давно хозяйничали китайские войска диктатора Чжан Цзолиня. Ну а Япония, как известно, поддерживала с диктатором самые тесные связи.

Однако эти предположения не оправдались. Потратив на перестановку вагонов на китайские тележки почти три часа, проворные китайские рабочие исчезли, а единственный представитель военных, усатый китайский полковник, зевнул и брякнул колоколом, давая сигнал к отправлению состава.

Агасфер вопросительно поглядел на Масао, но тот сделал успокаивающий жест, шепнул:

– Операция будет проводиться на маньчжурской территории – чтобы избежать протеста большевиков и их вполне ожидаемого требования вернуть золото…

Наконец поезд, так и не разогнавшись, снова начал притормаживать и встал. Недоумевающие пассажиры первых двух вагонов повысовывались в окна, чтобы узнать причину неожиданной остановки. То, что они увидели, в восторг их явно не привело: состав остановился между двумя длинными шеренгами китайских солдат. Чуть подальше стояло несколько грузовиков с пулеметными гнездами в кузовах. А за ними выстроилась целая колонна крытых грузовиков.

Только тут Агасфер снова хватился Рейнварта: никто не видел, когда и куда он исчез. Но события развивались так быстро, что на поиски «зайца» времени не было. Безухий и Линь быстро перебрались на платформы с телегами и тарантасами – солдаты не обратили на них никакого внимания.

Несколько офицеров приблизились к классным вагонам и недвусмысленными жестами приказали всем пассажирам выйти. Первыми, громогласно возмущаясь и напоминая о союзничестве, на насыпь выпрыгнули американцы. Вслед за ними посыпалась «гоп-компания» во главе с Мржавецким.

– Китайское военное командование получило сведения, что этот поезд перевозит контрабандный груз! – на чистом русском языке заявил один из китайских командиров. – Поэтому все вагоны, включая грузовые, будут досмотрены!

Он махнул рукой, и несколько солдат принялись выбрасывать в окна чемоданы, саквояжи, корзинки и какие-то узлы. В этот момент зоркий Линь наконец-то увидел Рейнварта, и, окликнув Берга, показал ему на крышу второго классного вагона. Рейнварт лежал между «грибками» вентиляционных труб с ружьем, нацеленным в толпу, и, видимо, пока не был замечен китайцами и японцами. Агасфер понял, что тот добрался наконец до своей цели и остановить его уже не получится.

– Ну, что, убедились, господин офицер? – выступил вперед Мржавецкий. – Только личные вещи и ничего запрещенного! Можете открыть наш багаж и убедиться лично!

– Мне нет нужды рыться в грязном русском белье, – процедил тот и дал солдатам новую команду.

Взвод солдат, отставив ружья, ринулся к вагонам-хопперам и принялся разбираться с механизмом их опрокидывания.

– Вы не имеете права досматривать грузовые вагоны, господа! – опомнились американцы, пытаясь помешать солдатам. – Там только щебень! Строительный материал, отправленный большевиками в полосу отчуждения Харбина, для производства железнодорожных работ! Если вы намерены высыпать щебень – кто будет грузить его обратно? У вас будут международные осложнения с Россией и Америкой, господа!

Доллмана и Винта без особых церемоний отпихнули в сторону и взяли на прицел. Тем временем солдаты начали вертеть «штурвалы» хопперов. Кузова дрогнули и начали клониться вбок. Цепенюк отчаянно, по-бабьи завизжал и прорвался к вагонам, начал хватать солдат за руки, пытаясь предотвратить опрокидывание вагона. Его отпихнули прикладами и уложили на землю.

В этот момент грянул выстрел с крыши, и один из соратников Мржавецкого упал с окровавленным лицом. Китайские солдаты тут же всполошились. По крыше вагона хлестнули длинные пулеметные очереди, под которыми Рейнварт вздрогнул и замер. Только его мертвое тело вздрагивало под ударами пуль. Агасфер и все остальные, кроме Безухого, отвернулись. Медников крестился. Надя обхватила Андрея за шею и спрятала лицо у него на груди.

Убедившись, что на крыше больше никого нет, солдаты снова взялись за «штурвалы». Полукруглые снизу коробки грузовых емкостей кренились все больше и больше, из них начал высыпаться щебень – сначала отдельными струйками, потом он хлынул потоком. И тут же за землю посыпались ящики – часть их была упакована в мешки. Те, что были без упаковки, раскалывались от удара, и из них на землю хлынули струи золотых и серебряных монет, тусклых слитков.

Мржавецкий, схватившись за волосы, привстал, окинул картину разорения безумными глазами и снова упал на землю, суча ногами и дико подвывая.

Японские офицеры довольно улыбались. Они велели оцепить драгоценный груз. По их знаку колонна грузовиков пришла в движение и приблизилась к железнодорожному полотну.

– Берг! Сволочь безрукая! Это ты выдал проклятым узкоглазым нашу тайну, – перекрикивая перекличку солдат и команды офицеров, закричал Мржавецкий. – Тебе не жить, Берг! Погоди, я тебя и под землей сыщу!

Между тем деловитая суета на грудах щебня продолжалась. Солдаты вытаскивали целые ящики и несли их в грузовики. Другая группа солдат собирала рассыпавшиеся монеты и слитки и укладывала их на брезент. Несколько офицеров достали фотоаппараты и принялись щелкать затворами. Японцы позировали фотографам, стоя по колено в монетах или со слитками в руках.

Цепенюка, Мржавецкого и прочих из его команды связали и усадили в один из грузовиков. Туда же солдаты закинули два мертвых тела – Рейнварта, которого бесцеремонно спихнули с крыши вагона, и убитого им человека.

Вот тут-то и появился Осама-старший. Подойдя к теплушкам, он церемонно поклонился Агасферу, сделал ему приглашающий жест. Тот спрыгнул на насыпь, пожал протянутую руку.

– Здравствуйте, Берг! Вы проделали отличную работу. От имени командования Императорской армии Японии я выражаю вам искреннюю благодарность. А от себя лично благодарю и за сына, – он кивнул куда-то за спину Агасфера. Услыхав шорох, тот обернулся и увидел Масао, спрыгнувшего из вагона с дорожным мешком в руках. Отец и сын поздоровались, обменялись церемонными поклонами и молча смотрели друг на друга. Наконец Осама-старший громко воскликнул:

– Поздравляю с благополучным возвращением и выполнением задания, майор Осама Масао!

– Благодарю, господин генерал!

– Берг, мы увидимся с вами позднее, – повернулся генерал к Агасферу. – Ваш поезд сейчас двинется дальше. В Харбине вас встретят, помогут разгрузить имущество. Особняк для вашей команды приготовлен. Он в тихой части города, там вас никто не побеспокоит, так что отдыхайте.

– А что с американцами? Они наверняка поднимут шум, заявят дипломатический протест, – Агасфер кивнул на длинный серый легковой автомобиль, куда усаживали коммерсантов.

– Что у вас за привычка, Берг, интересоваться чужими проблемами? – улыбнулся генерал. – Насколько я понимаю, они вступили в обладание частью золотого запаса Российской империи, незаконно присвоенной белыми бандитами. Которые к тому же расправились с большим количеством свидетелей. На их руках – кровь сорока человек. Уверяю: скандал американцам ни к чему! А будут ерепениться – пригрозим передать их большевикам. Уверяю вас, они сразу замолчат!

– А что, если они тоже вообразят, что я и мои друзья имеем отношение к их потерям? Я далеко не трус, вы знаете, Осама-сан. Но мне все же не хотелось бы до конца дней жить под охраной и вздрагивать от каждого шороха! У меня есть сын, наконец. А раздосадованным потерей огромного богатства американцам вполне может прийти в голову идея нанять десяток бандитов и рассчитаться за доставленное им унижение и финансовые потери…

– Я повторю еще раз: не беспокойтесь, Берг! Мы примем все меры, чтобы как можно быстрее отправить их в Дайрен, посадить на первый пароход и отправить подальше отсюда. В что касается бандитов… Наш старый друг Чжан Цзолинь не любит белых бандитов. Для каждого из них найдется местечко в Хайларской тюрьме.

– Тогда у меня остается последний вопрос, Осама-сан. Некоторая часть этого золота передана мне вполне добровольно и на определенных условиях. Жители одного из полустанков Прибайкалья указали место хранения украденного золота с условием, что мизерная часть денег будет потрачена на возведение часовни. Я дал слово офицера и состоял в тот момент на службе его императорского величества. И полагаю, что две сотых или даже две тысячных стоимости переданного золота не разорят великую Японию. Можете считать эту мелочь моим гонораром, Осама-сан. Гонораром, который вы сами мне в свое время предлагали.

– Безусловно, безусловно, Берг! – заторопился Осама. – Но не сию же минуту! Вам, полагаю, нужно занять место в поезде – сейчас он уже поедет. Мы увидимся с вами на днях и подробно обо всем поговорим. Всего доброго, Агасфер! Пошли, Масао. Нас ждет автомобиль, любезно предоставленный генералом Озавой!

Сцепка, дернувшись, покатила к китайской границе. Андрей опустил бинокль и повернулся к отцу. Губы его кривились:

– Значит, ты все-таки отдал русское золото японцам, отец! А я-то, дурак, надеялся, что в последний момент произойдет какое-нибудь чудо!

Берг усмехнулся:

– Чудеса иногда все же случаются, Андрей! Ты видел красную ракету, выпущенную машинистом нашего локомотива? А теперь погляди на запад!

Андрей поглядел и торопливо поднял к глазам бинокль. Из-за красноватых холмов наперерез уходящим в сторону китайской границы грузовикам выкатилась конная лава всадников. Их было не менее двухсот. Андрей снова повернулся к отцу, крепко обнял его за плечи. Глаза его сияли:

– Ты все-таки успел предупредить Блюхера! Но как? Когда?

– У каждого чуда есть своя маленькая тайна, сын!

Глава сорок четвертая

Откровенный разговор

(Маньчжурия, Харбин, 1921 год)

Вырвавшиеся из Читы путешественники жили в Харбине вот уже вторую неделю, и за все это время Агасфер виделся с Осамой-старшим только один раз, при пересечении границы. Не то чтобы он скучал по старому шефу – в голове «профессора-сейсмолога» гвоздем сидела мысль о невыполненном обещании, которое он дал умирающему на блокпосту Чалдон старику Михею. Еще там, на забытом Богом полустанке, Берг поклялся поставить жертвам «смутного времени» с блокпоста часовню.

Нельзя сказать, что старый японский разведчик позаботился о команде, которая больше двух месяцев, с риском для жизни, рыскала по России и Монголии в поисках «рассыпанного» золотого запаса царской империи. Сразу по приезде в Харбин по приказу генерала Осамы экспедиции был предоставлен просторный особняк в тихом пригороде Харбина – в районе Модягоу.

Это был самый настоящий русский уголок с одноэтажными домами, окруженными палисадниками. Вокруг домов с резными наличниками и ставнями были разбиты клумбы, стояли уютные скамейки, на которых вечерами велись неторопливые беседы. Многие местные обитатели держали коров. Те паслись на зеленых пустырях, и вечерами улицы Модягоу оглашались протяжным мычанием и звяканьем колокольцев возвращающегося по дворам стада. В вечерней тишине из монастыря, чья стена белела за пустырем, плыли мерные удары колокола.

Другие части Харбина, Пристань и Новый город, были далеко не такими тихими. Название Пристань было связано с близостью к реке Сунгари – тут находился порт, была уйма лавок, магазинов, контор и гостиниц. Новый город считался центральным, самым шикарным районом города. Там располагалось правление Китайско-Восточной железной дороги, многочисленные конторы. Здесь были широкие проспекты, живописные скверы, здание Железнодорожного собрания, окруженное парком, летом там играл оркестр. На главной площади высился Свято-Николаевский собор, от которого вниз, с холма, спускалась широкая улица, упиравшаяся в здание Харбинского вокзала.

Берг и его команда оценили выбор Осамы-старшего: тихая обстановка, неторопливая русская речь вокруг и нелюбопытные соседи давали возможность по-настоящему отдохнуть и расслабиться после приключений в Забайкалье. У каждого была своя просторная комната – включая Надю Аверичеву и Марию Ханжикову.

Андрей учредил над Надей плотную опеку. Со своей читинской «сокамерницей» он часто уходил из дома и пропадал в городе с утра до позднего вчера. Сначала разыскивали родню Нади – это было нелегким делом, учитывая огромный наплыв эмигрантов из России. Потом просто бродили по улочкам этого своеобразного города – с одной стороны заграничного, с другой – будто перенесенного из прошлого века России.

Ханжикову опекал, естественно, Берг. Несколько отвыкшая в деревне от городской суеты Мария Родионовна понемногу переставала дичиться, стала чаще улыбаться. Бергу не терпелось расставить точки над «i» относительно короткой фразы на французском языке, услышанной от Ханжиковой на рельсах неподалеку от станции Борзя, но Мария вела себя так, будто никогда не говорила этого. Она держала себя с Бергом ровно, словно давняя знакомая. А он из деликатности ни словом, ни жестом не напоминал Ханжиковой об этом эпизоде.

Сам Берг был в восторге от Харбина, наполненного русской речью, русскими ресторанчиками, лавками и кафе. Однако на вопросы Безухого и Медникова – не подумывает ли шеф навсегда переселиться из шумного Шанхая сюда, в «почти взаправдешную» Россию – Берг с легким укором качал головой. Он и в мыслях не держал уехать далеко от могилы жены, его Настеньки…

Однажды, во время одной из прогулок, Ханжикова, словно между прочим, поинтересовалась: почему Берг и его товарищи не торопятся возвращаться в Шанхай?

Агасфер на мгновение замялся: сказать правду о настоящих целях его экспедиции на Дальнем Востоке он не мог, а врать не хотелось. Тронув Марию за локоть, он указал глазами на удобную скамью под липами, уже тронутыми желтой рукой осени. Усадив ее и устроившись рядом, он ответил вопросом на вопрос:

– А вам здесь, в Харбине, не нравится? У меня тут, признаться, просто душа отдыхает! Последние два десятка лет я прожил в шумном и суетливом Шанхае, Мария Родионовна. И когда нынешней весной собирался в Россию, я почему-то так ее себе и представлял – спокойной и патриархальной, как здесь… Я в Китае не с закрытыми глазами жил – и про изменения в России знал, и газеты читал, и знакомые со мной впечатлениями о нынешней России делились. Но все же, признаться, первые впечатления о русском Дальнем Востоке – сродни разочарованию. Как-то сразу, едва мы приехали в Читу, осознал: другой Россия стала, чужой… В мачеху, знаете ли, превратилась… А здесь – ну чем не тихий уездный город где-нибудь в средней полосе? Как вы полагаете, Мария Родионовна?

– И мне здесь нравится, – вздохнула Ханжикова. – Тем более что Россия-то на моих глазах в 17–18 годах ломалась. Оно больнее, знаете ли, когда что-то на твоих глазах в прах превращается – а ты бессилен помешать или что-либо изменить. Подумать только: еще пять лет назад все казалось ясным, прочным, незыблемым – и вот все наперекосяк… Мы с моим драгоценным супругом планировали переезд в Петербург, поездку в Европу – и на тебе, поехала! В заларинскую глушь…

Берг не мог не отметить, что Мария впервые за время знакомства упомянула про свое замужество. Бросив на женщину быстрый взгляд, он с деланной небрежностью поинтересовался:

– Драгоценным супругом, вы сказали? Что-то, воля ваша, это определение у вас кисловатым вышло, Мария Родионовна. Или мне показалось?

– Ничего вам не показалось, – снова вздохнула Ханжикова. – Хотите, Михаил Карлович, я вам про себя немножко расскажу? Если вам интересно, конечно?

– Не смею настаивать – но сделайте одолжение!

– Ну, родилась я, как вы знаете, в Иркутске. До революции наш город называли Восточным Парижем, Сибирским Петербургом, Сибирскими Афинами – правда, очень красивый город был. Купеческий – в лучшем смысле этого слова! И купеческие особняки определяли городскую архитектуру – они были основательными, просторными, как правило, двухэтажными, с большими окнами, часто с балконами или лоджиями на втором этаже. Дом сибирского купца – как правило, деревянный двухэтажный, на каменном полуподвале. На втором этаже обычно жил сам купец со своей семьей, на первом располагалась лавка, контора, кухня, жили дальние родственники и прислуга. Само здание было, как правило, крыто железом, богато украшено резьбой по дереву. В таких домах находили приют любители театра, музыки, изящной словесности. Непременный атрибут сибирского купца – многотомная библиотека, а то и художественная галерея. И было все это не только личной гордостью владельца, но и яркой достопримечательностью всего города…

Покосившись на Берга, Мария Родионовна рассмеялась:

– У вас сейчас лицо такое, Михаил Карлович… Слушаете и думаете наверняка: чего это дочь железнодорожника про купеческие особняки рассказывает? Признайтесь!

– Была такая грешная мысль, – не стал спорить Берг.

– Но тут дело в том, что именно купечество изменило мою жизнь, когда я еще девчонкой была! Вернее, не все купечество, а Иван Степанович Хаминов, купец 1-й гильдии, потомственный почетный гражданин, тайный советник, почетный гражданин Иркутска. Во всем городе трудно было найти школу, приют или общество какие-нибудь, куда Иван Степанович не жертвовал. Вот и батюшка мой сподобился пойти как-то в городской сад, а там как раз езда с выездом Хаминова приключилась. Сам-то купец бездетным был, а тут племянница с ребятишками к нему погостить приехала. Ну и попросила у дядюшки лошадей. А кони у иркутских купцов просто зверские были! Состязались они – у кого упряжка быстрее, злее, азартнее. Испугались чего-то жеребцы – и понесли. Беда была бы – не повисни мой батюшка на поводьях…

– Сию историю, Мария Романовна, мне ваш брат рассказывал, – кивнул Берг. – Купец к вашему отцу в больницу приехал, благодарил за спасение. Шефство, так сказать, над семьей взял. Вас увидел – и в Девичий институт пристроил. Не так ли?

– Верно. Значит, Миша вам про меня много рассказывал?

– Много не много, а вот историю с купеческим шефством поведал. Как пример того, что опека порой может быть излишне назойливой.

– Ну, мне она тоже порой слезы приносила. И соседские девчонки с улицы Железнодорожной, где семья наша жила, задавакой меня считали. И в Девичьем институте купеческие дочки порой фыркали и сторонились – как же! «Железнодорожная замарашка»! Золушкой без хрустальной туфельки называли… Впрочем, я все равно бесконечно благодарна Ивану Степановичу. За семь лет обучения в институте я была аттестована по Закону Божию, русскому языку и словесности, французскому и немецкому языкам, математике, космографии, естествоведению, истории, географии, педагогике, а также по рисованию, чистописанию и рукоделию. А сверх того, обучалась танцам, гимнастике, пению, музыке… В общем, Девичий институт открыл мне весь мир. И если бы не чертово «смутное время»… Простите за грубое слово, конечно…

– Давайте, Мария Родионовна, подсластим ваши воспоминания, – предложил Берг, подзывая мороженщика-китайца, проворно катящего свою тележку по бульвару. – Вам какое мороженое?

– Боже мой, здесь на улицах продают мороженое! – Ханжикова совсем по-девчачьи захлопала в ладоши. – Мне фисташковое! Или клубничное… Всё бы съела! Не знаю, решайте сами, Михаил Карлович!

Улыбчивый мороженщик принялся священнодействовать. Он воткнул в круглую формочку длинную деревянную спицу, насадил на нее вафельный лепесток, наполнил форму фисташковым мороженым, придавил его сверху вторым лепестком. Холодный цилиндрик был ловко обернут цветной бумагой и с поклоном подан покупательнице. Получив мелочь, китаец поспешил дальше.

– А потом я вышла замуж, – продолжила Ханжикова. – Поскольку я закончила курс обучения в первой тройке, мне было предложено место классной дамы с преподаванием естественноведения. И на одном из институтских балов мне представили весьма приятного молодого инженера путей сообщения. Он стал ухаживать за мной, ну и я… Таков удел женщины, Михаил Карлович! Если девице под двадцать, у нее есть все шансы остаться старой девой. И ее же в обществе будут считать виновной в этом… Так что особенно разбираться барышням на выданье не приходиться. Впрочем…

Ханжикова покончила с мороженым и аккуратно свернула цветную бумажку с иероглифами.

– Впрочем, я часто думаю: а не случись революции – раскрылся бы мой драгоценный супруг так, как он раскрылся передо мной? Очень даже вероятно, что мы и посейчас жили бы вполне пристойно и благополучно. Но в том-то и дело, что катаклизмы общества ломают и само общество, и души человеческие! Не правда ли?

– Это весьма философский вопрос, Мария Родионовна, – пожал плечами Берг. – Думаю, что многое здесь зависит и от самой личности, от ее умения сохранять сложившиеся стереотипы мышления и поведения…

– И все же революция – слишком сильная «пилюля» даже для сильной личности, – вздохнула Ханжикова. – У меня, например, до сих пор мурашки по коже, как вспомню этот ужасный 17-й год, начавшийся в Иркутске с декабря. В марте был отстранен от должности губернатор Югон, арестованы генерал-губернатор Пильц и высшие чины полиции, упразднено само генерал-губернаторство. Это было весьма неожиданно для большинства жителей Иркутска – но помутнение до осени было только в головах, на улицы оно практически не выплескивалось… А потом из губернской тюрьмы выпустили политических заключенных… И вот эта «политика» с тюремных нар дала попробовать обывателям вкус вседозволенности. В декабре красные бунтовщики заняли Набережную улицу, расставили в разных частях города большие пушки…

Ханжикова нервно теребила в руках простенькую сумочку и поминутно поглядывала на Берга, словно проверяя – какое впечатление производит ее рассказ?

– Одну такую пушку поставили на нашей улице – буквально в пятидесяти шагах он нашего дома. Бунтовщики перекрыли проход, прошлись по домам и квартирам, мобилизуя мужчин для подноски снарядов. Наш дворник Тихон отказался идти на баррикаду – они жестоко избили его жену и пригрозили вовсе убить ее и детей – и он вынужден быть идти помогать бунтовщикам. И начался артиллерийский обстрел – дикий, невозможный, казалось бы… Зачем, к чему? Тихона иногда отпускали, и он рассказывал во дворе ужасные вещи! Стреляли в никуда, понимаете? Просто по кварталам, оттачивали свое мастерство. Отряды юнкеров попытались противостоять бунтовщикам, стали захватывать дома и кварталы вокруг своих казарм. Они открыли ответный огонь, пытаясь подавить артиллерию противника. Несколько снарядов попало в соседние дома. Мы сидели на первом этаже, слушали вой подлетающих снарядов и поминутно ждали, что один из них взорвется прямо под окнами. Нас спасло какое-то чудо, Божий промысел!

Берг поджал губы и сокрушенно покачал головой:

– М-да, досталось вам, однако, Мария Родионовна!

– Да разве мне одной? И самое ужасное, Михаил Карлович, что мой муж – еще вчера тихий и культурный инженер из управления путей сообщения – словно сдурел от вида крови. Он добровольно отправился на баррикаду, помогать этим скотам. Прибегал оттуда с красной повязкой на рукаве и с такой же повязкой, наподобие пиратской косынки, на волосах. Восхищался восставшим Молохом[57], твердил о необходимости очиститься через жертвы… Я глядела на него с ужасом – полагала, что он просто сошел с ума или чем-то опоен… Все женщины дома собрались в кухне Серафимы Леонидовны – она жила на первом этаже. А муж «проповедовал» перед нами очистительную силу какого-то высшего насилия – и снова убегал на свою баррикаду!

Ханжикова помолчала, бездумно глядя на беспечных прохожих и детей, играющих среди лип.

– В городе говорили, что на стороне большевиков сражалось 16 тысяч человек, на стороне их противников – всего около 800 юнкеров и 100–150 добровольцев. Но даже такой перевес не давал бунтовщикам видимого преимущества! Иркутские большевики попросили подкрепление в Черемхово. И тамошние шахтеры, разоружив офицеров с проходящих поездов, тут же отправили в губернский центр несколько сот человек. А вместе с шахтерами в Иркутск приехали – представьте себе, Михаил Карлович – орда голодных женщин и подростков, рассчитывавшие помародерствовать в охваченном хаосом городе. Эта орда – дикая, по большей части пьяная – не от вина, так от пролитой крови – расползалась по улицам, врывалась в дома. Они били всех подряд – и тут же начинали рыскать по комнатам, всячески оскорблять и провоцировать – они только и ждали слова против, чтобы накинуться, избить, разорвать… Они искали продукты и ценные вещи. Человек пятнадцать залетело в наш дом, рассыпались по квартирам. Моей горничной Любочке проломили голову – только потому, что она попыталась спрятать столовое серебро и какое-то хозяйское имущество. Вырвали из ее ушей сережки и тут же, рассмотрев, с бранью бросили и растоптали – серьги оказались дешевыми! Она умирала на моих глазах – была без памяти, только громко и часто дышала. Я ничем не могла помочь ей – она так и умерла в луже собственной крови. Через два дня, когда служители Молоха перепились и уснули возле своих пушек, нам удалось выскользнуть из осажденного квартала и убежать за город. Сначала на дачи, потом, опасаясь, что грабители дойдут и сюда, в ближние деревни… Да, иркутяне, спасаясь от обстрелов, пожаров, мародерства и насилия, покидали город… Ужас!

Марию Родионовну даже передернуло от воспоминаний.

– Городу был нанесен очень серьезный ущерб, – монотонным голосом продолжила она. – Разрушенными артиллерией и пострадавшими от пожаров оказались многие каменные дома, сгорели десятки деревянных жилищ, было порушено все, до чего дотягивались руки бунтовщиков. Позже в газетах писали, что в результате декабрьских боев 1917 года погибло свыше 300 человек, около 700 были ранены. И по окончании боев в Иркутске временно установилась советская власть… Мой супруг нашел меня в деревне. Он по-прежнему щеголял с красной повязкой на рукаве и заявил, что теперь можно смело возвращаться в город: стрелять больше никто не будет. Я потребовала у него объяснений, но ничего не добилась: он по-прежнему молол чушь про Красного Молоха и «священное оправдание за жертвы гнева народных масс»… Я вернулась в Иркутск вместе с ним – мне просто некуда было деваться. И в деревне оставаться было никак нельзя: крестьяне опасались, что новая власть может поставить им в вину приют «барынек». Они выгоняли нас и грозили сжечь несколько пустых изб, в которых мы кое-как устроились…

– Мария Родионовна, зачем вам все эти ужасные воспоминания? – мягко ворвался в паузу Берг. – Все это давно и безвозвратно прошло – стоит ли теперь рвать душу?

– Я не сумасшедшая, Михаил Карлович, – грустно покачала головой Ханжикова. – И мне, поверьте, все эти ужасы никоим образом не доставляют болезненного наслаждения! Но я хочу рассказать вам все – а без вынужденного предисловия вы меня можете просто не понять! Благоволите выслушать…

– Как вам будет угодно…

– Еще до Нового года в Иркутске был организован Комитет советских организаций Восточной Сибири. Но большевики столкнулись с массовым сопротивлением буквально с первых дней. Бастовали служащие городского управления, банков, телеграфа, типографий, учителя. Городская дума открыто призывала к борьбе с большевизмом и попыталась создать вооруженные отряды самоохраны. Меньшевики агитировали за прекращение гражданской войны и созыв Учредительного собрания, за переизбрание Советов и продолжение борьбы с большевизмом. В городе активно муссировались слухи о новом вооруженном выступлении. В ответ Комитет упразднил должности комиссаров Временного правительства, расформировал канцелярии бывшего генерал-губернаторства, ликвидировал продовольственный комитет, все судебные учреждения. Из штаба Иркутского военного округа были уволены десятки офицеров, командующим округом стал какой-то большевик – не помню имени… Вообще офицеры в Иркутске после декабрьских боев оказались в самом сложном положении. Если солдаты после демобилизации могли вернуться в деревню или на завод, то офицеры при враждебном отношении к ним со стороны новой власти лишались всех средств к существованию и просто не могли прокормиться и прокормить семьи. Власть разрешила им, представьте себе, создавать артели пильщиков дров, сапожников, парикмахеров, грузчиков… Можете себе представить в роли дровокола боевого офицера, Михаил Карлович?

– С трудом, признаться, – скупо усмехнулся Берг.

– Вот именно! И стоит ли удивляться, что именно офицеры и чиновники без места подготовили летом 1918 года, накануне падения советской власти, восстание? Впрочем, я начала рассказывать вам о своем драгоценном супруге. Он, если вы помните, был инженером путей сообщения. Железная дорога функционировала при всех властях, без нее никуда. Но этот человек, хлебнув свободы на баррикаде, и не думал возвращаться в контору – к скучным графикам движения поездов, к нудному решению проблем ремонта подвижного состава. Целыми днями он рыскал по городу, принимал самое живое участие в каких-то митингах, сходках. В наш дом постоянно заявлялись какие-то делегации, посыльные с повестками. Супруга приглашали на заседания по вопросам, в которым он просто не мог разбираться, но рьяно кидался что-то решать, запрещать и провозглашать. Или, наоборот, поддерживать и реформировать. Помню, я все еще не оставляла надежды на то, что Павел образумится, перебесится… Я просила и умоляла его вернуться в управление дороги, продолжить службу – хотя бы ради хлеба насущного! В доме не было еды и не на что было ее купить. Почти каждый день я уходила на рынок и меняла вещи на хлеб и овощи. Он стыдил меня за это «мещанство» и приводил в дом нахлебников-делегатов, которые, как саранча, сжирали все, что мне удавалось выменять… Но он меня не слышал… Службе он предпочитал те же митинги…

И вот что он принес мне однажды…

Мария Родионовна рывком раскрыла сумочку и, роняя какие-то платочки и ключи, выудила оттуда сложенный в несколько раз лист скверной бумаги, подала его Бергу:

– Давно, конечно, надо было выбросить эту мерзость! Или сжечь – но я решила оставить сей документ для потомков, можно сказать. Могут ведь и не поверить, если просто расскажешь…

Декретъ о женщинах

Законный бракъ, имевшiй место до последняго времени, несомненно являлся продуктомъ того социального неравенства, которое должно быть с корнемъ вырвано въ Советской Республике.

До сихъ поръ законные браки служили серьезнымъ оружиемъ въ рукахъ буржуазiи въ борьбе ея с пролетарiатомъ, благодаря только имъ все лучшiя экземпляры прекраснаго пола были собственностью буржуевь, имперiалистов и такою собственностью не могло не быть нарушено правильное продолжение человеческаго рода.

Поэтому съ одобренiя Исполнительного комитета Губернcкаго Совета Рабочихъ, Солдатcкихъ и Крестьянскихъ Депутатовъ:

§ 1. Съ 1 января 1918 года отменяется право постояннаго владения женщинами, достигшими 17 л. и до 30 л.

Примечание: Возрасть женщинъ определяется метрическими выписями, паспортомъ, а въ случае отсутствiя этихъ документовъ подтверждается квартальными комитетами или старостами и по наружному виду и свидетельскими показанiями.

§ 2. Действие настоящего декрета не распространяется на замужнихъ женщинъ, имеющихь пятерыхъ или более детей.

§ 3. За бывшими владельцами (мужьями) сохраняется право вънеочередное пользование своей женой.

Примечание: Въ случае противодействiя бывшего мужа въ проведенiи сего декрета въ жизнь, онъ лишается права, предоставляемого ему настоящей статьей.

§ 4. Все женщины, которые подходягь подъ настоящей декретъ, изъемаются изъ частного постояннаго владенiя и объявляются достоянiемъ всего трудового народа.

§ 5. Распределенiе заведыванiя отчужденныхь же нщинь предоставляется (Сов. Раб. Солд. и Крест. Депутатовъ Губернскому, Уезднымъ и Сельскимъ по принадлежности.

§ 6. Граждане мущины имеютъ право пользоваться женщиной не чаще четырехъ разъ за неделю и неболее 3-хъ часовъ при соблюденiи условiй указанныхъ ниже.

§ 7. Каждый членъ трудового народа обязан отчислять оть своего заработка 2 % въ фондъ народнаго поколения.

§ 8. Каждый мущина, желающiй воспользоваться экземпляромъ народнаго достоянiя, долженъ представить оть рабочезаводского комитета или профессюнального союза удостоверенiе о принадлежности своей къ трудовому классу.

§ 9. Не принадлежащiе къ трудовому классу мущины прiобретаютъ право воспользоваться отчужденными женщинами при условии ежемесячнаго взноса указанного въ § 8 в фондъ 1000 руб.

§ 10. Все женщины, объявленныя настоящимъ декретомъ народнымъ достояниемъ, получаютъ изъ фонда народнаго поколенiя вспомоществованiе въ размере 280 руб. въ месяцъ.

§ 11. Женщины забеременевшiе освобождаются оть своихъ обязанностей прямыхь и государственныхъ въ теченiе 4-хъ месяцев (3 месяца до и одинъ после родовь).

§ 12. Рождаемые младенцы по истеченiи месяца отдаются въ приють «Народные Ясли», где воспитываются и получаютъ образованiе до 17-летняго возраста.

§ 13. При рожденiи двойни родительнице выдается награда въ 200 руб.

§ 14. Виновные въ распространеiи венерическихъ болезней будутъ привлекаться къ законной ответственности по суду революцiоннаго времени.

– Ну, как вам Декрет? – с нервным смешком поинтересовалась Ханжикова.

Берг провел ладонью по глазам и снова уткнулся в документ[58]. Помолчав, он вернул листок Марии и ограничился только неопределенным высказыванием:

– М-да… Всякое видел, конечно…

– А вы не догадываетесь, для чего мой супруг знакомил меня с этим, с позволения сказать, «законоуложением»? – вкрадчиво поинтересовалась Ханжикова.

Берг изумленно вскинулся на нее:

– Неужели вы хотите сказать…

– Вот именно, Михаил Карлович! Это то, что вы подумали, но не произнесли вслух! Мой супруг решительно вознамерился вытащить меня из «болота мелкобуржуазного мещанства», в котором я «вынужденно барахтаюсь в силу утери классового чутья и женского скудоумия». Представляете, Михаил Карлович?

– С трудом, признаться… Может, вам стоило проконсультироваться относительно супруга с э… хорошим специалистом? Показать его знающему доктору?

Мария невесело хмыкнула:

– Как ни ужасно это звучит, но я бы предпочла бы узнать, что мой супруг просто сошел с ума. Сумасшествие – это все-таки болезнь. Но Павел не был сумасшедшим, уверяю вас! Во всяком случае, в общепринятом смысле. Он был искренне рад революции, но вовсе не потому, что возлюбил ее. Не потому, что верил в светлое будущее, – в новых порядках он видел возможность самоутвердиться, сделать карьеру, попользоваться открывшимися возможностями. Как инженер путей сообщения он был слаб и мало компетентен. Он знал свой «потолок» и понимал, что своим умом карьеру ему не сделать. И связей у него не было: родня «подкачала»! Ни дядюшки-министра, ни тетушки-графини… А тут такая возможность! Как он завидовал моему пролетарскому происхождению, Михаил Карлович! И как злился, что я не желаю ловить момент и кричать на всех углах о своем батюшке-машинисте паровоза! Он повесил на меня ругательный ярлык мещанки, глупой домохозяйки, которая заботится только о своей семье и обустройстве дома, об уюте, сытости домочадцев. Он кричал, что таких мещан вместе с прочими буржуями следовало бы отправить рыть траншеи в прифронтовой полосе. И что только необходимость поддерживать жизнеспособность нового государственного аппарата, бедного грамотными кадрами дает мещанам шанс на выживание. Забыла упомянуть, кстати, что самому Павлу мозги промыли основательно: после нескольких недель тесного общения с баррикадным отребьем он обращался ко мне «сугубо революционно»: «товарищ жена», или «товарищ Мария». Правда, когда мы были наедине, Павел слово «товарищ» не употреблял. Я по-прежнему была для него Машенькой и, простите, «зайчиком».

Помолчав, Мария Родионовна продолжила:

– Павел записал меня в какие-то женсоветы и требовал, чтобы я ходила на их заседания и митинги. Я сопротивлялась как могла! Тогда он привлек меня к обучению своих новых товарищей грамоте. В этом я увидела какой-то смысл и согласилась. Тем более что в доме уже не оставалось ничего для обмена на продукты, а учителю пролетариев полагался паек. А кого я учила элементарной грамоте! Ко мне в кружок ходил, к примеру, двадцатилетний комиссар, член Иркутского ревтрибунала – которого я помнила как приказчика галантерейного магазина. Глава губернского отдела народного образования в прежние времена был капельдинером[59] местного синематографа – представляете, Михаил Карлович?! В следователе ревтрибунала я узнала парикмахера из драматического театра – говорили, что незадолго до революции он был с позором уволен за кражу… А с каким презрением все эти «бывшие» глядели на меня и прочие непролетарские элементы? А потом мой драгоценный супруг принес домой этот злополучный Декрет о женщинах.

– Я спросила у него: неужто мой драгоценный супруг и вправду готов «изъять меня из частного владения» и объявить достоянием большевистского «актива»? – продолжила Ханжикова. – Он не уловил в моих словах ни иронии, ни презрения и пустился в долгие рассуждения о вреде и пагубности мещанства. Не забыл упомянуть и про то, что мое упрямство в этом вопросе может пагубно отразиться на его «революционной карьере». Ни слова не говоря, я собрала немногие оставшиеся вещи и ушла к подруге.

– Вы рассказываете ужасные вещи, Мария Родионовна!

– Наверное… Павел всегда был трусом и сразу понял, что еще немного – и я ударю его по лицу. Он отпустил меня… Но своей гнусной идеи передать меня «в пользование», видимо, не оставил. Придя на следующее занятие со своими учениками, я узнала, что включена в состав агитбригады, которая отправляется в деревню за продовольствием. Я поначалу не увидела никакого подвоха и с радостью согласилась. На первом же ночлеге мне принесли протокол собрания агитбригады: меня осудили за мещанство и призвали не саботировать декретов советской власти. Ночью ко мне попытался ворваться один из функционеров нашей агитбригады, чекист. Я выстрелила в него и сбежала. Я была уверена, что убила его… Шла по проселкам всю ночь, утром удалось устроиться на подводу к крестьянину… Кое-как я добралась до Иркутска, рассказала все отцу. Он договорился с кем-то из своих старых друзей, меня взяли на паровоз и отвезли в Залари. Много позже я узнала, что негодяю, в которого я стреляла, повезло, он был только ранен… Нынче, когда я вернулась из Заларей в Иркутск, подруга рассказала, что меня долго искали, но теперь все позади. Я успокоилась и поехала в Читу, искать брата. Нашла его… А когда стала разыскивать вас, Михаил Карлович, то на вокзале попалась на проверке документов. Особист, как на грех, оказался родом из Иркутска. Моя фамилия показалась ему знакомой, и он прямо с вокзала протелефонировал в штаб, своему земляку. Тот подтвердил, что я – беглая «террористка», которая несколько лет назад стреляла в уполномоченного Губчека. Меня повели на допрос, но по дороге, спасибо братику Мише, удалось вырваться из лап конвоира. Брат требовал, чтобы я снова уехала в Залари, но я решила… Решила повидать вас, Михаил Карлович! Я разыскала в депо старого друга отца… Он понимал, что если меня схватят, то неминуемо расстреляют. И предложил единственный вариант. Девчонкой отец часто брал меня в поездки на паровоз, учил управлять им… И вот я здесь…

Берг покачал головой:

– Рисковая вы женщина… Большевики искали вас по обвинению в терроризме, а вы тут еще и паровозом «попользовались»! Мало того – «попользовались» в то время, когда все локомотивы Дальневосточной республики мобилизованы на военные перевозки. Вам ни в коем случае нельзя возвращаться ни в Читу, ни в Залари, Мария Родионовна! Вы хоть понимаете это?

Ханжикова, пряча глаза, прикусила нижнюю губу и ничего не сказала.

– Боюсь спросить – а как вам удалось вырваться из рук особиста? – не отставал Агасфер. – Отвлекли его как-то? Или он совсем «зеленый» был?

– Миша ударил его по голове. Оглушил…

Берг застонал:

– Три расстрельные статьи, Мария Родионовна… Не удивлюсь, знаете ли, ежели чекисты уже отправили за вами сюда группу захвата! А ваш брат? Его схватили?

Ханжикова покачала головой:

– Он подкрался к конвоиру сзади. И его никто не видел – ни особист, ни случайные свидетели. В тот же день он должен был уехать в свою часть…

– У вас есть в Харбине родня? Старые знакомые?

– Родни нет. Насчет знакомых – просто не знаю. Наверное… Может быть, и есть, я не искала, – голос Ханжиковой пресекся. – Да вы не беспокойтесь, Михаил Карлович! Я вовсе не желаю обременять вас своим присутствием. Просто я, дура, напридумывала себе бог весть что… Нынче же съеду в гостиницу…

– Если я и беспокоюсь, Мария Родионовна, то вовсе не о себе, поверьте, – сердито возразил Берг. – И думать забудьте о гостинице! Я спросил вас о родне и знакомых единственно потому, что не знаю ваших планов на будущее.

– Не знаете? И даже не догадываетесь? – в голосе женщины зазвучала горькая насмешка. – Вам недостаточно вырвавшегося у меня признания? Там, на рельсах, у станции Борзя? Какие же вы, мужчины… осторожные! Ну, скажите прямо! Скажите, что вы ко мне равнодушны, что я вам не нужна – так будет, по крайней мере, честнее!

На скамейке воцарилось долгое молчание.

– Я, пожалуй, пойду, – Ханжикова встала.

– Погодите! – попросил Берг.

Рассеянно глядя сквозь гуляющих по бульвару беззаботных людей, Берг напряженно размышлял над ситуацией.

– Я не слепой, Мария Родионовна, – наконец, начал он. – И еще там, в Заларях, я заметил, что… что не безразличен вам. И вы не могли не заметить моего интереса к вам. Интереса и искреннего расположения – по крайней мере! И если я до сей поры не открылся вам, то уверяю: вовсе не из-за моей нерешительности. Берг прерывисто вздохнул:

– Я одинок, Мария Родионовна. Так же, как и вы. Не хочу скрывать: был бы счастлив видеть вас рядом во все оставленное мне Богом время. Но я далеко не мальчик, как вы можете видеть! И, откровенно говоря, все еще сомневаюсь в праве мужчины моего возраста и положения давать своей избраннице надежды, которые могут оказаться несбыточными.

– И это все, что вас беспокоит?

– К сожалению, нет, Мария Родионовна, – Берг провел по лицу рукой, словно пытаясь снять невидимую собеседнице пелену. – Союз двух сердец, по моему глубокому убеждению, должен зиждиться на полном и безусловном доверии друг к другу. А это, в свою очередь, подразумевает полную откровенность, не так ли? Вы рассказали мне о себе достаточно много – я же, к сожалению, не могу открыть вам некоторые обстоятельства своего бытия. И просто не имею права говорить о некоторых обязательствах, которыми до сих пор, к сожалению, связан. Нет, не подумайте – придет время, когда вы узнаете обо мне все – но мне страшно подумать, как вы можете расценить тогда мою откровенность. Возможно, вы будете разочарованы или даже оскорблены. И возможно, посчитаете, что я должен был вам рассказать все давно…

Ханжикова покачала головой:

– Вы говорите загадками, Михаил Карлович… И по-моему, чересчур усложняете весьма простой вопрос. Я люблю вас. И единственное, что хочу и имею право знать нынче, это ваш честный ответ: могу ли я рассчитывать на взаимность? Когда-нибудь?

– Позвольте вашу руку, Мария Родионовна, – Берг осторожно взял руку Ханжиковой и поднес ее к своим губам, заглянул ей в глаза. – Неужели вы сами не чувствуете этого?

Она неопределенно пожала плечами и ничего не сказала.

– Дайте мне еще несколько дней, – шепотом попросил он. – Я должен найти в Харбине одного человека, который обещал мне свободу. Свободу от наложенных на меня обязательств.

– А если этот человек откажется освободить вас? – грустно поинтересовалась Мария.

– Тогда я освобожусь от своих обязательств сам! – сдвинул брови Берг. – Верите?

Глава сорок пятая

Похищение

(Маньчжурия, Харбин, 1921 год)

Проводив Марию после состоявшегося объяснения до особняка в Модягоу, Агасфер решил немедленно предпринять новую попытку разыскать Осаму-старшего. К тому же он чувствовал, что должен взять паузу в общении с женщиной, которой только что сделал недвусмысленное предложение. Не поторопился ли он? Поглядывая по пути домой на Ханжикову, он по некоторым признакам понял, что и она не прочь сейчас остаться одна и поразмыслить над возможными переменами в жизни.

В доме было тихо – лишь из обширной кухни доносилось позвякивание посуды и ворчливое пение кухарки. Она и подтвердила Бергу очевидное:

– Дома никого нету, господин профессор! Все разошлись: и молодой барин с барышней, и господин Мади, и китаец ваш ужасный со своим сынком…

Берг кивнул: Безухий и молодой Линь быстро освоились в Харбине. Город им тоже понравился, и они целыми днями рыскали по нему по каким-то своим делам. Маршруты у этой пары были специфичными: они предпочитали проводить время в китайских окраинных кварталах, густо заселенных соплеменниками. Эта часть Хабина носила название Фуцзядань.

Быстро обследовал город и нашел здесь для себя любимые местечки и Медников. Он отказался от французского имени, обзавелся светло-бежевой парой, шляпой-канотье и изящной тросточкой и возвращался в Модягоу уже в сумерках. Его рассказы о дневных похождениях были связаны исключительно с Новым городом и Затоном – левобережной частью Харбина. Почти все свое время старый сыщик проводил в тихих кафе за шахматами.

Осама Масао исчез из команды еще до приезда в Харбин: молодой разведчик сразу после пересечения границы вернулся под крыло отца. Скорее всего, как предполагал Агасфер, он покинул Харбин, не дав себе труда даже попрощаться.

Уделяя много времени прогулкам на пару с Марией, Берг находил время и для одиночных деловых вояжей по Харбину, всякий раз стараясь ускользнуть из особняка в Модягоу незаметно. Его одиночные «рейды» имели цель разыскать Осаму-старшего. А это было нелегко: не подойдешь же к первому полицейскому или японцу в штатском – их в Харбине было необычайно много – с вопросом: не видали ли вы где-нибудь поблизости шефа императорской спецслужбы?

Но старый разведчик не был бы таковым, если бы не умел искать нужных ему людей. Агасфер знал, что непосредственной разведкой в России занимались Третье и Пятое отделения Императорского Генерального штаба Японии. Знал он и то, что Осама руководил одной из структур именно Третьего отделения. Не было для Берга секретом и то, что по сложившейся традиции, японская разведка на местах предпочитает окружать себя многочисленными патриотическими обществами, внешне не имеющими к «рыцарям плаща и кинжала» никакого отношения.

Для поисков нужного человека этого было достаточно. Кроме того, Агасферу были известны и некоторые привычки Осамы – из тех, что с годами, как правило, не исчезают, а лишь укрепляются.

Для начала Агасфер определил для себя район Нового города, где было больше всего скромных вывесок различных японских обществ. Потом раздобыл на местной толкучке в китайской части Харбина полковничий мундир Императорских военно-морских сил Японии. Но поскольку мундир имел весьма непрезентабельный вид, пришлось сшить по его образцу и своей мерке у местного портного шикарную обновку. Осталось вооружиться небольшим, как у всякого приезжего, саквояжем, и с озабоченным видом фланировать по выбранному им району в поисках нужного ему жандарма[60].

Поиски надолго не затянулись. Однажды Агасфер заметил молоденького жандарма с лейтенантскими нашивками. Лейтенант был тут же им остановлен:

– Послушайте, лейтенант, я только что приехал. Был бы весьма признателен вам за помощь…

– Слушаю вас, господин полковник! – вытянулся лейтенант.

– Мне срочно нужно попасть в здешний филиал Третьего отделения, – понизив голос, доверительно сообщил Агасфер. – Но черти бы меня взяли, если я запомнил адрес!

У лейтенанта не возникло и тени сомнения.

– Готов проводить вас, господин полковник! Это совсем недалеко.

– Достаточно будет и адреса, – улыбнулся Агасфер. – Мне нужен адрес и вывеска, под которой здесь служат мои коллеги!

Лейтенант назвал адрес и присовокупил, что на дверях Харбинского филиала Третьего отделения красуется табличка: «Служба военных перевозок». Поблагодарив, Агасфер повернул в указанном направлении, но, пройдя несколько шагов, развернулся и отправился на поиски нужного ему магазина. Появляться в Третьем отделении в военной форме, но без соответствующих документов было безумием.

Не прошло и четверти часа, как ему попался магазин с вывеской «Одежда для состоятельных господ». Берг, не особо привередничая, выбрал себе темно-серую пару и сразу проследовал в кабинку для примерки. Там он сменил мундир военного моряка на штатский костюм и дополнил новое обличье мягкой шляпой. Приказчик, приветствовавший у входа в магазин морского офицера, ничуть не удивился подобному «маскараду»: в Харбине видывали и не такое!

Расплатившись, Агасфер отправился по подсказанному жандармом адресу и без труда нашел скромную вывеску «Служба военных перевозок». Внутрь он заходить не стал, а выбрал на бульваре лавку, с которой мог видеть всех входящих и выходящих. И принялся терпеливо ждать.

Несколько дней дежурств на этой лавке не принесли Бергу удачи. В «Службу военных перевозок» заходило великое множество людей. Не меньшее количество военных и штатских выходило из ее дверей и тут же растворялось в толпе – но Осамы так и не было. Нынче, после разговора с Ханжиковой, Агасфер снова направился на осточертевшую ему скамью, решив про себя, что, если поиски Осамы сегодня снова не увенчаются успехом – стало быть, он мог быть неожиданно вызван в Токио или куда-либо переведен.

Прошел час, другой. Берг сменил точку наблюдения и промаялся на другой скамейке еще полтора часа. До истечения крайнего срока ожидания, который Агасфер сам себе поставил, он наконец-то увидел того, кого разыскивал.

Осама в штатском костюме с озабоченным видом вышел из здания и быстро зашагал по тротуару. Агасфер, отпустив «объект» подальше, не спеша двинулся следом, сохраняя дистанцию наблюдения не менее 300 шагов. Потерять Осаму Берг не боялся: он достаточно подробно изучил «парадную» часть города и был уверен, что центральные улицы не таят в себе хитрых проходных дворов. К тому же Осама шел не «проверяясь» по части возможного наблюдения за собой. Берг и не удивился, собственно говоря, когда Осама, не оглянувшись, вскоре нырнул в дверь шикарного ресторана. Улыбнувшись про себя, Берг зашел следом, безошибочно проследовал к стойке бара и положил здоровую руку на плечо посетителя, торопливо глотающего двойной бурбон.

– Разрешите составить вам компанию, Осама-сан! – поприветствовал он поперхнувшегося было разведчика и выразительно поглядел на бармена. – Два двойных бурбона, любезный! Первый стакан этого господина вы можете тоже записать на мой счет!

– Быстро же вы меня разыскали, Берг! – сориентировался старый разведчик. – А я, признаться, всего лишь хотел дать вам побольше времени на отдых, и через недельку планировал сам заскочить к вам в Модягоу!

– Неужели? – поднял брови Агасфер. – А мне показалось, что вы просто забыли, Осама-сан, что еще на станции Забайкалье, на русской территории, где все персонажи разыграли прекрасный спектакль, я настоятельно просил вас о возможно скорой встрече… К тому же мне необходимо детально отчитаться перед вами о поездке и решить весьма важный для меня вопрос.

– Ну, о поездке мне достаточно подробно рассказал Масао, – пожал плечами японец, принимая от бармена второй стакан. – В что касается остального… Разве вы еще не поняли, что я всегда держу свое слово? Вы – вольная птица, Берг! Хотя, наверное, мне стоило бы поподробнее расспросить вас кое о чем!

– О чем же, Осама-сан?

– Например, о налете на наш конвой с золотом красных кавалеристов – уже после того, как ваш эшелон укатил в сторону Хайлара.

– Не понимаю, о чем вы?

– Не понимаете? К счастью, большевикам удалось отбить только три грузовика. Остальные успели доехать до границы.

– Вам лучше поговорить об этом с сыном, генерал! Он наверняка подтвердит, что после освобождения Андрея у меня не было никаких контактов с властями Читы. И я просто не мог знать – когда большевики дадут нашему эшелону зеленый свет.

– Вы всегда умели обеспечивать свое алиби и непричастность к неприятным для императорской разведки эпизодам, Берг! Именно поэтому я повторяю: вы свободны!

– Благодарю. А то, знаете ли, получив шифровку от генерала Озамы в Урге, я что-то засомневался в этом. Впрочем, раз вы подтверждаете мою отставку, остается решить последний вопрос – и я вас больше не обеспокою!

– Последний вопрос?

– Золото, Осама-сан! Я передал в руки японских спецслужб больше сотни ящиков. Иначе говоря, обогатил казначейство вашей страны на две с четвертью тысячи канов[61] золота. И я хочу получить свои премиальные. Свою скромную долю, только и всего!

– По-моему, перед началом поездки вы отказались от вознаграждения в виде процентов, – пробормотал Осама. – К тому же большевикам удалось отбить у нас почти треть нашего трофея!

– Я и сейчас не претендую на личное вознаграждение, Осама-сан. Вы, наверное, не слишком внимательно слушали Масао. Или он не посчитал нужным сказать, что, помимо 102 ящиков с золотым запасом Российской империи, умыкнутых несколькими негодяями, на дне вагонов-хопперов было 13 ящиков золота, добровольно переданных мне жителями маленького блокпоста в России. Они отдали его мне с условием: я должен построить часовню! Я поинтересовался здесь местными ценами и считаю, что часовню вполне можно построить и в Харбине! Для этого нужно чуть меньше двух канов золота – или их эквивалента в любой валюте. Осама-сан, я ведь говорил вам об этом во время встречи на границе! Извините, но забыть про это с вашей стороны просто непорядочно!

– Да-да, я что-то припоминаю. Но тут есть проблема, Берг… Сейчас наша агентура в Чите пытается раскрыть тайну неожиданного появления у границы конной полудивизии Блюхера. Надеюсь, что никаких свидетельств вашей причастности к этому не будет найдено. Очень надеюсь, Берг! Тогда мне гораздо легче будет решить вашу проблему…

– Никаких проблем, Осама-сан! – решительно заявил Агасфер. – То, что я прошу и даже требую, – это сдержать слово чести японского офицера! Два кана из 2,5 тысяч канов! По сравнению с общим объемом – крупица в целой горе золота! Я мог бы и не брать того золота с полустанка – это был огромный риск для меня, для экспедиции и для вашего сына, черт возьми! Договорившись о погрузке дополнительного золота, я вступил в сговор с отпетыми негодяями. И если бы русская контрразведка нас поймала и как следует прижала негодяев, они наверняка рассказали бы об этом «довеске»!

– Я все понимаю, Берг! Но поймите и вы меня! Тогда, при встрече вашего «золотого эшелона», получилось слишком много шума – в том числе и визга американцев, сопровождавших свое золото! Поверьте, нам стоило большого труда погасить этот поистине международный конфликт. И, признаться, в пылу этой свары, я не смог доложить о вашей просьбе своему начальству. Тем более что пришлось оправдываться на потерянное в результате налета большевиков золото. Все уже оприходовано – до последнего моммэ[62]. Оприходовано и вошло в многочисленные отчеты и бумаги, одна из которых, не сомневаюсь, легла на стол императора. И теперь вы предлагаете мне сказать начальству: «Ах да, я совсем забыл…» Понимаете, как это будет выглядеть, Берг?

– Не понимаю и понимать не хочу, Осама-сан! Мы с вами офицеры, и наше слово должно быть словом офицерской чести, а не признаком забывчивости пьяного завсегдатая баров!

Осама поднял на Агасфера тяжелый взгляд – взгляд мгновенно протрезвевшего человека. Помолчав, он тихо сказал:

– Вы только что нанесли мне оскорбление, Берг! Оскорбление вдвойне тяжкое оттого, что оно произнесено моим подчиненным, агентом. И к тому же иностранцем.

– Вот как! Вы мне решили напомнить о том, что я гэйдзин, и могу ходить перед вами только на цыпочках?! А могу ли я напомнить о том, что только благодаря мне вы вновь увидели своего сына живым и здоровым? Не имеющим неприятностей от грубого нарушения «кодекса чести» сотрудника императорской спецслужбы?

– Что вы несете, Берг? – опешил Осама.

– Да-да, я имею в виду не только давнее шанхайское приключение Масао, влюбившегося в помощницу русского террориста Салныня и едва не сбежавшего с ней. Ваш сын, видимо, позабыл рассказать вам о своей безответственной «самодеятельности» в Урге? О том, что утерял важный фрагмент карты, на которой было обозначено место захоронения части золотой казны Унгерна? 26 или 28 ящиков золота, Осама-сан, которые я мог бы легко найти. Мог бы – тем более этот клад зарыт всего лишь в 150 верстах от Хайлара. Четыре часа пути на автомобиле со стороны границы, Осама-сан! Масао, конечно, чистокровный японец, разведчик и сын разведчика! Ха-ха, я слышал, как свистели и улюлюкали в Урге местные оборванцы, когда капитан разведки Японии Осама Масао, потеряв бесценную карту, бегал по Урге абсолютно голым, в сопровождении своры голодных псов! Я, в конце концов, мог бы оставить его в читинских застенках Госполитохраны! Вытащить оттуда всех своих товарищей – кроме него! А негодяи, которые за краденое золото без колебаний убили два десятка своих же солдат и заразили холерой столько же несчастных работяг, таскавших для вас это золото, с удовольствием приняли бы его в свою компанию!

Потрясенный Осама молчал, катая между ладонями пустой стакан.

Агасфер, успокоившись так же быстро, как и взвинтился, допил свой бурбон, бросил на стойку купюру и, не прощаясь, направился к выходу.

Осама догнал его через несколько десятков шагов, усадил на скамейку.

– Простите, господин Берг! Поверьте, я ничего об этом не знал! Простите – видимо, я больший гэйдзин, чем вы…

– Больший гэйдзин? Оригинально! – Агасфер сделал попытку встать, но собеседник, вцепившись в него мертвой хваткой, удержал его. – Да успокойтесь, Осама, я не собираюсь доносить о «художествах» Масао руководству Третьего отделения! Отпустите меня, говорю, на нас и так обращают внимание! Или мне нужно треснуть вас по голове своей железной рукой, чтобы вы отстали, наконец?!

– Я хочу, чтобы вы забыли о моих словах, господин Берг! Я действительно много пью в последнее время, и вы правы, что напомнили мне об этом. Я еще раз прошу прощения!

– Ладно, забыли, – буркнул Берг, отодвигаясь от собеседника. – Я сам, черт возьми, построю эту часовню. Продам дом в Шанхае, наскребу как-нибудь. Я попрошу немного золота у Безухого, вот! Но слово чести русского офицера сдержу!

– Не унижайте меня лишний раз, господин Берг! Признаюсь: я не забыл о нашем разговоре на границе и позже пробовал поговорить на эту тему с генералом Озавой. Но тот не стал меня слушать. Я не хочу, не имею права передавать вам его слова – они были обидны и несправедливы. Но, клянусь, я еще раз попытаюсь напомнить ему об офицерской чести, даже если он тут же отправит меня в отставку по негативным обстоятельствам! Кстати, он нынче здесь, в Харбине!

– Не нужно таких жертв, господин Осама! – устало поднял руку Агасфер. – В конце концов, вы отпустили меня, как и обещали. Прощайте, господин Осама!

Встав, он пошел по бульвару.

– Господин Берг, я навещу вас завтра или послезавтра, – крикнул вслед Осама.

Агасфер обернулся. Вид у японца был как у сдувшегося воздушного шарика. Махнув рукой, Агасфер ничего не сказал и пошел дальше.

Неторопливо шагая по улицам и проспектам Нового города, Берг думал о том, что безнадежно стареет: его встреча с Осамой была изначально обречена на провал. По неписанным правилам разведки, его непосредственный шеф должен был сразу после встречи с вернувшимся с задания агентом потребовать письменного отчета о поездке, совместного анализа сделанного и того, что сделать не удалось. Ничего этого не было – Осама-старший просто избегал его. Это было верным знаком того, что японец и не думал выполнять предложенные им же условия. А он занялся мальчишеством с переодеванием, выслеживанием и долгим ожиданием встречи…

Возвращаться домой не хотелось, и Агасфер повернул в сторону набережной реки Сунгари.

Он помнил историю Харбина, этого русского островка в далеком Китае. Для многих местных обитателей и приезжих город, возведенный некогда по приказу императора Николая II на маньчжурских болотах, в каком-то смысле был знаковым. Побратимом другому городу – возведенному по приказу другого императора, Петра I, на невских болотах.

Харбин строили по проекту петербургских архитекторов, а освященный лес для первых его церквей везли сюда из Вологды. Первоначально Харбин задумывался как временное пристанище для тех, кто строил и охранял Китайскую Восточную железную дорогу, но время расставило все по своим местам. Уже в 1917 году в Харбине постоянно проживало около 100 тысяч русских – намного больше, чем китайцев. Очень скоро город стал крупным центром всего Северо-Восточного Китая.

За раздумьями и воспоминаниями Агасфер добрался до набережной, в этой части города закованной в гранит. Он еще спускался по широким ступеням, а лодочники, заметив явного клиента, уже привстали в своих лодках, некоторые бросились навстречу, подняли изрядный шум, расхваливая каждый свое суденышко.

Агасфер кивнул первому же лодочнику, и тот смахнул метелкой со скамеек красноватый песок, постелил накидку, расшитую традиционными драконами и протянул руку, помогая пассажиру взойти на свой «дредноут». Остальные лодочники как по команде тут же стихли и снова уставились на набережную в ожидании своих клиентов.

Взявшись за весла, лодочник с улыбкой поинтересовался: господин желает просто покататься по реке или его нужно перевезти на левый берег? Агасфер кивнул: туда. Лодочник предупредил: нынче будний день, и почти все лавки и магазинчики на другом берегу закрыты. К тому же дело под вечер, и скоро на реке станет прохладно и зябко. Клиент пожал плечами: он был намерен просто посидеть и подумать в тишине.

Весь левый берег был уставлен скамейками, навесами и столами разной величины. В праздничные и воскресные дни тут носилась бы орда мальчишек, предлагающих отдыхающим сувениры, русские бублики и китайские сладости. Порадовавшись, что выбрал правильное место для тихих размышлений, Агасфер смахнул платком неизбежную красную пыль с огромного валуна и, пренебрегая скамейками, сел на него.

– Я могу подождать господина, – крикнул с лодки китаец.

Агасфер утвердительно кивнул, и лодочник тут же блаженно вытянулся на одной из скамеек: нынче ему повезло: пятачок сюда, пятачок обратно, плюс время ожидания. Его дети сегодня будут сыты, а жена довольна!

Агасфер же, тут же забыв о лодочнике, обхватил колени здоровой рукой и уставился в небо. Похоже, очень похоже на Россию. Только вот небо здесь было другим, не ярко-синим, а каким-то белесым. Желтая река и бледно-голубое, до молочного оттенка небо. Непривычно… И климат Маньчжурии по сравнению с Россией был другим. Говорили, что здесь очень морозные, почти бесснежные зимы и жаркое, почти без дождей лето.

И все же именно здесь возник новый русский город, маленький кусочек старой России. Агасфер хмыкнул: недаром, ох недаром часто стали в последнее время перешептываться Андрей и Медников. Им здесь явно нравилось, хотя и прожили тут путешественники всего-то две недели.

А три недели назад над ними было совсем другое небо. Вокруг слышалась тоже русская, но с командными или крикливыми интонациями речь. Три недели назад нужно было думать, что и где можно сказать, а о чем и заикаться не следует. Начинать каждое утро с размышлений о том, как бы не попасть в жернова большевистской власти…

Здесь большевики пока не прижились – но кто знает, что будет дальше?

Итак, Мария Ханжикова.

Встреча с ней на маленькой станции, затерянной на просторах Сибири, оказалась для Берга знаковой. У нее на руках недавно умерла рвавшаяся к своему Мишелю первая невеста, Настенька. Это до сих пор казалось Бергу невероятным! Еще более невероятным оказалось продолжение знакомства с Марией. Это было неожиданным сюрпризом. Приятным? Он и сам не мог пока этого определить.

Берг никогда не был толстокожей и чересчур занятой только собой личностью, и с первой встречи с Ханжиковой он почувствовал с ее стороны искреннюю симпатию. Женщина явно тянулась к нему, дарила своим вниманием и с детской непосредственностью, и в то же время ненавязчиво ждала от него проявления взаимного интереса. Поначалу Берг видел во внимании Марии лишь естественную тягу образованной и умной женщины к такому же умному и образованному человеку, олицетворявшему ее прошлое.

Теряясь в догадках относительно причин «деревенской ссылки» Ханжиковой на станции Залари, Агасфер поначалу не относил ее явный интерес к нему как к мужчине. И лишь когда его товарищи начали многозначительно переглядываться и перемигиваться, Берг, как говорится, сбросил шоры. Сбросил – и едва не запаниковал.

В далекой петербургской юности Мишель Берг носил мундир элитного гвардейского полка и слыл в Северной столице изрядным сердцеедом. Однако знакомство с дочерью тайного советника Соколова положило конец амурным похождениям Мишеля, и он с сожалением положил конец собственным бурным романам и интрижкам. И стал готовиться к свадьбе. Впрочем, до нее дело не дошло: Берг оказался более преданным другом, нежели влюбчивым «подкаблучником». Спасая японского приятеля от царской немилости, он вызвал его врага на дуэль с очевидным для себя исходом, и два десятка последующих годов провел за высокими стенами мужского монастыря.

Пережив двух императоров, Берг покинул монастырь и стал ревностно служить последнему отпрыску дома Романовых. Он почти смирился со своим одиночеством. Однако встреча с другой Настей подарила ему счастье семьянина и отца единственного сына. Счастье, правда, было недолгим: трагический случай в Шанхайском порту отнял у него и вторую Настю. И женщины с того страшного дня потеряли для одинокого «волка» всякий интерес. Воспитывая в одиночку сына, Берг много лет и думать не хотел о том, что рядом с ним может появиться другая женщина, он полагал, что это будет предательством не только по отношению к сыну, но и к памяти о его матери…

Но сын рос и взрослел. Когда он надолго уехал из Шанхая в Европу, Берг впервые за много лет позволил себе задуматься о своей недалекой уже старости. Сын, конечно, вернется к нему – но надолго ли? Совсем скоро он встретит свою любовь, и пойдет по жизни с ней, оставив старого отца в уютном, но пустом доме на Бабблинг-роуд в Шанхае.

А если эта встреча сына уже состоялась? Если русская барышня, встреченная Андреем в застенках Госполитохраны, и есть эта самая любовь?

* * *

Как и предсказывал лодочник, на закате ощутило похолодало. В сумерках желтые воды Сунгари потемнели, и с реки несло зябкой прохладой. Заметив, что его пассажир кутается в летний пиджак, лодочник порылся в сундучке на корме и с поклоном вынес мерзнущему клиенту меховую безрукавку.

– Он, однако, совсем-совсем чистый! – заверил он.

Поблагодарив, Агасфер воспользовался безрукавкой, и сразу почувствовал идущее от курчавого меха живое тепло. Кивнув лодочнику, он пообещал, что они тронутся в обратный путь совсем скоро.

– Господин только плати! Хоть всю ночь сиди тут! – успокоил лодочник.

Но Агасфер его уже не слышал.

* * *

Прикрыв набрякшие веки, Берг стал припоминать реакцию Андрея на появившуюся рядом с отцом женщину. Первая встреча с Марией в Заларях – сын явно желал произвести на нее впечатление. Приоделся по мере возможностей, принимал активное участие в застольной беседе, острил, сыпал цитатами классиков. Позже, когда женщина стала проявлять к его отцу явный интерес, Андрей насторожился, начал пристально приглядываться к ней, стал подчеркнуто вежлив и холоден. И в отношениях отца и взрослого сына появилась трещинка. Андрей замкнулся, всем своим поведением выражал отцу свое неодобрение его «легкомыслию» или «предательству». Когда Ханжикова осталась на своей станции, а поезд увез экспедицию прочь, Андрей явно прибавил в настроении. Снова стал улыбаться отцу, шутить с ним. А потом и сам Андрей встретил барышню, которой была нужна его защита, помощь и покровительство.

Но ведь он-то, Берг сразу увидел в молодой женщине, спасшей его от преследования в Петербурге, свою Настеньку «номер два». И встречались они совсем недолго – прежде чем уехать вдвоем навстречу своей судьбе в далекий Иркутск, а позже на Сахалин и в Японию.

Да, читинская барышня Аверичева… Это вполне может быть вовсе не любовью, а чувством жалости к тому, кому плохо. Кто попал в сложную или опасную жизненную ситуацию, думал Берг. Знакомство Андрея с ней долгим никак не назовешь, конечно. И разглядеть за несколько дней в юной женщине родную душу способен только взрослый, много перевидавший на своем веку человек – да и тот не гарантирован от ошибок.

Каждый человек рожден на земле, чтобы пройти свой путь. Научиться вставать после падений, научиться избегать повторения ошибок, набраться опыта и мудрости. И для всего этого человек должен стать самостоятельным. Его Андрей стал самостоятельным рано. И, словно в подтверждение своей взрослости, принял второе появление Марии Ханжиковой не в пример прежнему. И даже словно обрадовался тому, что отец, как выяснилось, не потерял своего шанса на долю счастья. А то, что поговорить отец с сыном о себе и друг друге не успели – так ведь какие их годы! Успеют, наговорятся!

* * *

Багровое солнце свалилось за горизонт, на землю спустились сумерки. Агасфер встал с камня и побрел по песку к лодке, где лодочник уже вывесил на носу красный масляный фонарик.

На набережной Сунгари, получив щедрую мзду за перевоз и ожидание, лодочник снова рассыпался в благодарности:

– Господин много-много думает! Позволю себе дать совет: нужно меньше думать о прошлом и больше жить настоящим!

Агасфер, дивясь мудрости простого лодочника, поднялся по ступеням на набережную, кликнул извозчика и велел везти себя в Модягоу – свое временное, как он полагал, обиталище. Или, может быть, Медников и Андрей правы, и им всем лучше остаться здесь, среди русских? Но как тогда быть с могилой Настеньки?

Экипаж подкатил к особняку, к штакетнику которого приткнулось открытое авто. На шоферском сиденье неподвижно высилась фигура в кожаной куртке и очках-консервах. Агасфер улыбнулся: Андрей часто возвращался со своих совместных с Надей прогулок на таксомоторе или арендованном автомобиле. Но почему авто не уезжает? Неужели Андрей снова куда-то собрался? Надя, конечно, порядочная и воспитанная барышня, но он слишком мало знал ее. Пока Берг с трудом представлял ее в роли своей невестки. Надо будет присмотреться к ней получше, подумал он, вытирая ноги о коврик и открывая дверь в дом.

Он зашел и снова удивился: в столовой собралась вся его команда, включая Масао, щеголявшего в новеньком мундире майора-пехотинца. Не было только Андрея и Нади. Странно: обычно по вечерам каждый находил занятие в своей комнате и собирались друзья только за столом. Он внимательно оглядел невеселые лица присутствующих и почувствовал, как что-то кольнуло за грудиной.

– Что? Что случилось, друзья? – спросил Агасфер, боясь услышать то, что ожидал. За спиной послышался легкий шорох, и он, резко обернувшись, увидел сидящего в углу Осаму-старшего с неизменным стаканом в руках.

Майор Масао встал, учтиво поклонился:

– Здравствуйте, господин Берг! Давно не виделись, к сожалению: дела, знаете ли…

– Не валяйте дурака, майор! – оборвал Агасфер. – В чем дело, Медников? Что-то с Андреем? Где Надя? Ху, почему ты молчишь?

Но Безухий продолжал молчать. Из-за его спины выглядывала Мария. Она пыталась ободряюще улыбнуться Бергу, но получалось у нее плохо.

– Сядьте и успокойтесь, Берг! – пророкотал из своего угла Осама-старший. – Я бы даже рекомендовал вам выпить чего-нибудь. Боюсь, у нас плохие новости…

– Да что случилось, черт бы вас всех побрал? – закричал Агасфер, отталкивая протянутый ему стакан с виски.

– Сядь, Бергуша, и будь мужчиной, – подал голос Медников. – Андрей исчез, и мы не знаем, где он. Насчет мадмуазель Аверичевой – тут яснее: час назад нам позвонили из частной лечебницы в Новом городе, она там. Уверяют, что ничего страшного: большая шишка на затылке и легкое сотрясение мозга. Доктора говорят, что нашли ее на пристани, в переулке за кафе Зазунова. Она лежала в кустах без сознания. Официант уверяет, что эта самая барышня перед тем была замечена в кафе с молодым человеком, по описанию похожим на Андрея. Я успел побывать в лечебнице – но доктора меня к мадмуазель не пустили. Только завтра, говорят они. Я вернулся в кафе и принес оттуда вот это…

Старый сыщик подал Агасферу серый бумажник. Это была одна из первых покупок Андрея в Харбине… Берг в отчаянии до крови прикусил губу.

Медников кашлянул:

– Сей бумажник я отобрал у официанта – разумеется, пустой. Слегка потряс этого типуса, но выяснить удалось немного. Наша парочка сидела в кафе часа полтора, потом какой-то мальчишка принес Андрею записку, и тот сразу вышел, пообещав барышне скоро вернуться. Подождав, она пошла его искать и… тоже не вернулась. Я взял фонарь у хозяина заведения и обшарил все кусты и дорогу вблизи кафе. В переулке долго стоял легкий экипаж – я определил это по количеству конских катяхов и следам шин на песке. И вот что я еще нашел там, – Медников выложил на стол запонку и два сломанных зуба со следами крови.

– Запонка Андрея, зубы не его: он чистил их несколько раз в день, хозяин, – встрял Линь. – А это зубы курильщика, хозяин: они желтые, с черными ободками вокруг излома. Андрей сопротивлялся, это он выбил напавшим на него зубы.

Агасфер все-таки выпил предложенный виски, обернулся к японцам:

– Ну, а вы, господа, что скажете? Или вы просто прибыли выразить мне соболезнование?

– Мы совсем не в курсе случившегося, Берг. У меня к вам наметился серьезный разговор, мы приехали и ждали вас – а тут такое…

– Какое – «такое»? – Берг постарался взять себя в руки. – Моего сына похитили, это ясно как божий день! И я очень надеюсь, что это похищение никак не связано с нашим дневным разговором, господин Осама. С моими высказываниями и тем, что вы узнали о своем сыне, Осама-сан.

– Вы сплетничали с моим отцом обо мне? – нахмурился Масао.

– Неважно. Я хочу знать, зачем вы здесь, господа?

– Это приватный разговор, Берг. И, боюсь, сейчас он не ко времени, – заговорил Осама-старший. – Впрочем, одну новость я могу сообщить при всех: сегодня получена шифровка от нашего резидента в Хайларе. Он сообщает о побеге из тамошней тюрьмы четырех русских бандитов из той компании, с которой вы вместе приехали из России. Побег был совершен еще вчера, но проклятые китайцы из военного ведомства диктатора даже не удосужились сообщить мне об этом.

– Скорее всего, речь идет о подкупе, – вставил Масао. – Китайские тюремщики широко известны своей «сговорчивостью».

– Приятно слышать! – криво усмехнулся Агасфер. – Один мой знакомый клялся, что эти негодяи попадут в тюрьму всерьез и надолго. Значит, одна из версий похищения – месть за проклятое золото?

– Я не думаю, что со вчерашнего дня беглецы сумели бы избавиться от кандалов, добраться от Хайлара сюда и разработать план похищения, – поерзал на своем кресле Осама-старший, с тоской глядя на пустой стакан. – Все-таки это около семисот верст! И поезда между Хайларом и Харбином ходят не каждый день.

– А на автомобиле? Хороший автомобиль пройдет это расстояние за ночь! – бросил Агасфер.

Японцы переглянулись и одновременно качнули головами.

– У нас другая версия и другие предполагаемые исполнители этого дерзкого похищения, господин Берг. Но разговор, повторяю, не для всех!

– Ладно, – согласился Агасфер. – Сейчас мы поговорим наедине. Но времени терять тоже не будем. Сейчас четверть девятого, заведения в городе работают до 10–11 вечера. Кое-что можно попытаться выяснить и уже сегодня. Евстратий, Ху, Линь! У меня к вам просьба, или поручение, уж не знаю… Линь, бегом в лечебницу, к Наде! Хоть в дымовую трубу пролезь, но поговори с ней! Она наверняка что-то видела!

– Если не возражаете, Михаил Карлович, я пойду с молодым человеком, – подала голос Ханжикова и кивнула на Линя. – Мне кажется, что персонал больницы отнесется к женщине-визитеру с большим доверием…

– Не возражаю. Спасибо, – кивнул Берг и снова повернулся к Медникову. – Ты стареешь, друг мой! Тебе и Безухому придется вернуться в кафе Зазунова. Во-первых, посыльный, который принес Андрею записку: у кафе и ресторанов в надежде заработать чаще всего отираются одни и те же мальчишки. Перетрясите официантов, швейцара и прочую обслугу: мальчишку с запиской могут там знать! Нужны его приметы, а лучше всего имя и адрес! И сами посетители кафе, Евстратий! Харбин – город консервативный. Люди предпочитают ходить в одно и то же заведение постоянно! Вытрясите из обслуги имена тех, кто был там нынче вечером.

– Я все сделаю, Берг, – мрачно пообещал Безухий. – Жалко, конечно, что Андрей пропал не в китайском квартале – я там уже всех бы поднял!

– Люди время от времени ходят в туалет, а он, скорее всего, вполне может быть как раз в том переулке, – Берг с силой тер рукой виски. – Возможно, кто-то видел долго стоящий экипаж и мог заметить седоков, извозчика, номер коляски или какие-то приметы возницы или самого экипажа. Обойдите другие заведения и дома по соседству: будите, опрашивайте местных обывателей, в расходах не стесняйтесь. Экипаж или седоков мог видеть случайный прохожий или досужий обыватель из своего окна! Дальше разделяетесь, и начинаете обход всех извозчичьих бирж Харбина: вряд ли их больше пяти-шести. Дневная смена извозчиков возвращается в это время на постой, ночная еще не выехала. Поговорите со всеми: не было ли сегодня заказа в район кафе Зазунова с долгим ожиданием? Все! Вперед, друзья! И не забудьте захватить оружие!

Японцы переглянулись: четкие распоряжения Агасфера походили на указания полководца перед боем. Или на оперативное совещание перед полицейской операцией.

Когда друзья Агасфера торопливо разошлись, он налил виски себе и генералу и пригласил отца и сына подсаживаться ближе.

– Теперь я слушаю вас! – отрывисто произнес он.

Японцы снова переглянулись, и генерал кивнул сыну: говори, мол!

– Видите ли, господин Берг, я все же не думаю, что похищение Андрея – дело рук беглецов из тюрьмы, – начал Масао.

– Ваши основания?

– То, что я вам сейчас скажу, является служебным секретом, господин Берг, – все еще колебался Масао. – И я не уверен, что имею право разглашать…

– Прекрати, Масао! – прикрикнул на него отец. – Берг так долго «варится» на нашей «кухне», что для него не может быть секретов!

– Ну, хорошо… Дело в том, господин Берг, что в Харбине за последние полгода, как мне уже успели сообщить, резко активизировалась русская разведка. По нашим данным, в Харбине работают как минимум две русские резидентуры. Есть они и в Хайларе…

– Русская разведка? Чушь, Масао! У России нет и не было профессиональной разведки, это я вам говорю со всей ответственностью! И при чем тут русская разведка, хотел бы я знать?! Вы что, связываете похищение Андрея с его арестом в Чите?

– Боюсь, что вы слегка отстали от жизни, господин Берг! – вежливо улыбнулся Масао и потянулся к графину с виски. – С вашего позволения?

– Да-да, конечно. Так в чем мое отставание, господин майор? Кстати, примите мои поздравления по случаю присвоения нового чина, Масао!

– Спасибо. Что касается русской разведки… Что вы слышали, к примеру, об иностранных отделениях ГПУ? Или об агентуре Коминтерна? – вкрадчиво спросил японец. – Если первые – это официальная и вполне компетентная нынче разведка Кремля, то Коминтерн – тоже детище Москвы, только замаскированное. Эти две разведслужбы не связаны между собой, у них разные бюджет, задачи и руководители – для конспирации, разумеется. Замечу, что Коминтерну предоставлены самые широкие полномочия, со ставкой на насилие. В Шанхае, как вы наверняка помните, я работал с появившейся резидентурой Коминтерна. Правда, недолго, – Осама-младший кашлянул и выразительно поглядел на Агасфера. – Но успел узнать, что полученные задания коминтерновцы выполняют любой ценой! Они и диверсанты, и убийцы, и похитители – если это надо для дела. Упомянутые мной русские разведчики в Харбине – не Коминтерн! Об их спецслужбах мы почти ничего, к сожалению, не знаем. А если что-то и узнаём – то уже после их дерзких и, как правило, кровавых акций.

Агасфер откинулся на спинку кресла, переваривая услышанное. Коминтерн… Если похищение Андрея – дело рук этой спецслужбы, то акция с Андреем привязана к золоту, вывезенному из России. Как агентура Коминтерна могла узнать о золоте? Только не от его друзей! В них он был уверен! А от кого еще? Тут и пальцев на руках не хватит для перечисления вариантов утечек информации. Во-первых, двойной агент мог быть в самой японской разведке или в окружении диктатора Маньчжурии. Агентом Коминтерна могла быть «наседка»[63] в тюрьме, где сидели похитители золота. Да и машинист паровоза, на глазах которого происходило «потрошение» русских бандитов и американцев, мог рассказать своим друзьям о «представлении», разыгранном на его глазах. А сами американцы? Их исключать тоже было нельзя!

– Салнынь! Гришка! – внезапно вспомнил Агасфер. – Помните нашу шанхайскую акцию по нейтрализации Салныня-Гришки, Масао? Мы здорово «обнесли» тогда этого агента, похитили его шифры и коды, захватили даже неотправленную шифровку в Москву. И по сути, выставили Салныня вон из Шанхая! А Андрей посещал его в отеле, предъявлял фотографию дезертира Тимофея Мирошникова… Это он, наверняка он! Решил отыграться за свой провал в Шанхае, и провел операцию. А мог к тому же и про золото знать…

– Похоже, вы мыслите в правильном направлении, господин Берг, – скупо улыбнулся Масао. – Я, как вы понимаете, хорошо помню Салныня. И его же за последний месяц мои коллеги дважды засекали здесь, в Харбине.

– И никаких зацепок? Никаких следов, ведущих к нему? Масао, вы должны дать мне все, что у вас есть на Салныня! У вас же наверняка есть досье!

– Во-первых, не в моем сейфе, – покачал головой Осама-младший. – Во-вторых, это настолько секретное досье, что для знакомства с ним нужно специальное разрешение Токио! А вы, извините, уже в отставке, Берг!

– Тогда к чему это ваше посещение? – мгновенно среагировал Агасфер. – Я же «отставник»! Карты на стол, господа!

Японцы снова переглянулись: этот человек, несмотря на возраст, мгновенно соображал и анализировал все, что видел и слышал.

– Наш договор о том, что ваше задание в России было для вас последним – безусловно, остается в силе, – осторожно начал Осама-старший. – Но у Третьего отделения возникла одна проблема, которую можете решить, по моему убеждению, только вы!

– Еще одно «последнее задание»? – криво улыбнулся Агасфер. – Ну, говорите! И не забудьте сразу же упомянуть цену!

– Тогда я начну с цены, – кивнул генерал. – Это жизнь вашего сына! Ну и конечно, обещанная вами часовня… Э-э-э, погодите бросаться на меня, Берг! Я клянусь, что мы никоим образом не причастны к похищению вашего сына! Как вы могли предполагать такую дикость?! Говоря об Андрее, я имел в виду то, что все силы нашей спецслужбы будут брошены на поиски вашего сына и его похитителей!

– Извините, Осама-сан, нервы, – покрутил головой Агасфер. – Но и вы тоже хороши: делаете такое многозначительное, двояко звучащее предложение… Да еще сразу после исчезновения Андрея… Значит, цена моей услуги – помощь разведки Японии? Интересно… А что бы вы поставили на кон, Осама-сан, сиди Андрей тут, вместе с нами?

– Часовню, Агасфер. И защиту от бежавших из тюрьмы русских бандитов.

– Не густо, – хмыкнул Берг. – Не густо, с учетом того, что деньги на строительство часовни я решил изыскивать сам. Ну, за неимением лучшего, принимается! А кто объект?

– Блюхер, – коротко бросил, как выплюнул, Осама-старший. – Он, кстати, совсем недалеко: его вызвали на Дайренскую конференцию. Всего-то восемьсот верст по железной дороге.

– Я должен его завербовать? – Берг удивленно вскинул брови. – Не могу гарантировать этого, честно признаться!

– Но он же у вас на крючке! – подался вперед Масао. – Казна Унгерна! Нас и из русской тюрьмы выпустили благодаря этому крючку!

– По-моему, он скорее пойдет под расстрел за утаенное от партии золото, чем предаст свою страну, свою армию, – задумчиво пощипал подбородок Агасфер.

– Но сегодня у вас не только этот ключик, – вкрадчиво добавил генерал. – Нынче у вас настоящая бомба для русского командарма! Несколько ящиков «левого» золота подвигли Блюхера на то, чтобы вытащить подозрительных читинским властям иностранцев из подвала ГПО. Совершенно очевидно, что директор этой русской контрразведки не в восторге от вмешательства командарма в его дела! Думаю, что он уже пожаловался московскому руководству на вмешательство Блюхера. А теперь представьте: Москва получает информацию о том, что выпущенные благодаря вмешательству Блюхера иностранцы вывезли из России несколько центнеров золота… Эту информацию соотнесут с доносом директора ГПО – и Блюхер мгновенно будет арестован!

– Серьезная зацепка, – согласился Берг. – А как насчет этических норм, Осама-сан? Чисто человеческой благодарности? Человек освободил из тюрьмы вашего сына, убедил Вельского отпустить бандитов, без которых я не сумел бы вырваться из Читы на «золотой упряжке»… А вы рекомендуете мне снова брать этого человека за горло, Осама-сан? Выглядит не слишком красиво…

– Фи-и, Берг… Вы действительно безнадежно стареете! – скривился генерал. – Этика, порядочность, совесть, о чем вы говорите? У политиков, дипломатов и разведчиков совести нет и не должно быть! Должно быть чувство целесообразности того или иного поступка. И еще, Берг: с большевиками у нас война. И пусть сейчас молчат пушки – война идет на других фронтах! Хочу напомнить вам основной закон успешной войны…

– Да-да, я помню, Осама-сан. Хочешь победы – поставь врага в наименее выгодные условия, – перебил его Берг. – Не так ли? Нынче Блюхер, поспособствовав освобождению Андрея и Масао, попал в очень уязвимое положение. Но зачем вам я? Воспользуйтесь озвученным вами компроматом и прижмите его сами, Осама-сан. Ваш успех отсрочит отставку, о которой вы говорили еще до моей миссии в Россию…

Осама-старший бросил на Агасфера неприязненный взгляд:

– Вы сами написали в своем отчете, Берг: Блюхер – убежденный большевик и патриот своей страны. Он не будет слушать врага!

Берг усмехнулся:

– А я ему, по-вашему, друг?

– Не занимайтесь софистикой[64], Берг, – сдерживаясь изо всех сил, буркнул Осама-старший. – Вы принимаете поручение или нет?

Агасфер встал, прошелся по комнате, размышляя над поставленной перед ним дилеммой[65]. Коротко и невесело усмехнулся, покачал головой:

– Целесообразность, говорите, Осама-сан? Что ж, значит, целесообразность. Вы назвали цену, и я не могу отказаться. Я попробую! Но успех, повторяю, не гарантирован!

– Все, Масао! Поехали, пока Берг не передумал! – решительно вскочил Осама. – Мы сейчас же поднимем на ноги весь Харбин! Задействуем на первом этапе все полицейские возможности. Завтра вы получите досье на Салныня и все наши наработки по местной агентуре Коминтерна! Спокойной ночи, Берг!

– Спокойной? Не издевайтесь надо мной, Осама-сан! Не забудьте распорядиться напечатать как можно скорее фото этого Салныня! Нынче же вечером – я пришлю за копиями Линя…

Часть шестая

Глава сорок шестая

Все средства хороши

(Харбин, октябрь 1921 года)

Андрея искали несколько дней, и Агасфер был искренне благодарен своим друзьям, проявившим максимум сообразительности, находчивости и смелости. Справедливости ради надо заметить, что деятельное участие в поисках и спасении приняли и оба японских разведчика – сын и отец. У них, правда, были свои резоны для благополучного завершения дела…

Обсуждая впоследствии детали поисков, Агасфер довольно усмехался: первый кирпичик в дело возвращения его сына все-таки положили не профессионалы спецслужбы, а старый сыскарь Медников.

В поисках следов и улик в деле Андрея Евстратий провел в кафе и вокруг него весь вечер и едва не полночи, доведя персонал заведения до истерики. По его утверждению, они уже собирались просить помощи у полиции – но как раз в это время ему повезло напасть на след.

Медников быстро вызнал у хозяина заведения имена постоянных клиентов, но их адресов, естественно, никто не знал. Временно отступив от персонала, Медников стал обходить дома через улицу от кафе и очень скоро наткнулся на субъекта с подтяжками поверх нижней рубашки, дремлющего на скамейке под кустом сирени.

Плоская фляжка с коньяком помогла быстрому знакомству и установлению доверительных отношений, и уже через несколько минут Медников узнал, что сидит его новый знакомый на скамейке довольно давно, по причине очередной ссоры с сердитой супругой. И что он, действительно, видел, как в тесный проулок заводили задним ходом легкий рессорный экипаж.

– Сколько он там стоял – не скажу, мил человек, а только конская морда из кустов долго торчала. Фыркала! А кто там был и когда уехала коляска – не скажу, мил человек: должно, задремал в тот момент.

Из дальнейшей беседы Медников выяснил еще одну деталь, заставившую его поспешно распрощаться с новым знакомым и снова броситься в уже закрывающееся заведение Зазунова. Жертва семейных невзгод припомнила, что в тупичок с ожидающим экипажем по меньшей мере дважды ходила с помойными ведрами кухарка из кафе, толстуха Анна. И что она, по крайней мере один раз, с кем-то там отчаянно ругалась.

Ну, конечно! Выгребная яма для бытовых отходов и летний туалет заведения Зазунова оказались, как и предполагал Берг, в глубине того самого тупичка, где Андрея долго ждал таинственный экипаж.

Костеря себя за то, что, опрашивая персонал кафе, он не догадался заглянуть на кухню, Медников заколотил в уже запертые двери.

– Господи, это опять вы, сударь! – плачущим голосом простонал хозяин. – Вы же раз по пять всех опрашивали! Вам же ясно сказали: никто ничего не видел. А господа постоянные посетители придут только завтра, и мы уже обещали вам их показать. Неужели и вправду полицию нужно позвать, сударь?

– Бог с ними, с постоянными посетителями! – заторопился Медников. – Кухарка у вас работает, пышная такая дамочка в возрасте… Не ушла она еще?

– Анька-толстуха, что ли? «Дамочка»! Она-то вам зачем, сударь? Кухарка ведь, окромя грязной посуды и своего закутка, и не видит ничего!

– Не скажите, не скажите, господин хороший! Всяко бывает! Как бы ее увидеть-то?

Измученная ежедневной грязной работой, толстуха поначалу приняла Медникова в штыки. Но старый сыскарь не разучился быстро строить отношения с любыми людьми, и уже через четверть часа, вызвавшись проводить «Анечку» домой, он надрывался под тяжестью прихваченных ею бидонов с объедками. Толстуха же болтала с новым «кавалером» не умолкая – сыщику оставалось только направлять разговор в нужное русло. Таким образом, Медников очень скоро узнал, что кухарка действительно пару раз выносила на задворки кафе помои и видела в тупичке ждущий кого-то экипаж. И не только видела – но и не преминула высказаться в адрес возницы, выбравшего для ожидания столь неудобное место. Вынося второе ведро и протискиваясь между клятым экипажем и зарослями кустов, она оцарапалась. В довершение всего, лошадь ударила по ведру копытом, и часть помоев выплеснулись на юбку и башмаки кухарки. Тут уж она не сдержалась и принялась костерить возницу на чем свет стоит. А тот не остался в долгу.

– И знаете ли, сударь? Я думаю, что это не возница был! – поведала толстуха. – Ни один извозчик в Харбине не позволит себе таких выражений в адрес женщины! И голос у него был такой… И грубый, и страшный, и шею пригрозил свернуть, ежели еще раз увидит тут…

К чести Медникова, он не бросил немедленно проклятые бидоны, а проводил толстуху до самого ее домика – соболезнуя и допытываясь: не приметила ли «Анечка» в той коляске чего-нибудь необычного?

– Коляска как коляска, на «дутиках». Цвет? Так темно уже было, сударь. Надкрылки над колесами желтые, помню. Один надкрылок, задний, вроде как отломат был – юбкой я за какую-то железку зацепилась! А людей, окромя этого матерщинника, не видала, врать не стану. Да и того, коли встречу, не узнаю: он близко не подходил.

Это было уже кое-что! Распрощавшись с толстухой, Медников свистнул извозчика и велел везти его на постоялый двор. Сначала на один, потом на другой – где и встретился с рыскающим по ночному Харбину Безухим Ху.

Быстро обсудили ситуацию. На цвет надкрылок надежд было мало: как выяснилось, такой же лимонный цвет был обожаем почти всеми возницами Харбина. Ясным стало и другое: экипаж был взят впрокат, без извозчика. А такое, как уверили их, было возможно только с позволения старшины артели. Безартельных извозчиков-единоличников в Харбине не было вовсе. Делать нечего: пришлось ночью объезжать всех старших артельщиков, которые вовсе не были рады ночным «гостям». Трое из семи старшин вообще отказались о чем-либо разговаривать с ночными визитерами, остальные категорически отрицали саму возможность сдачи экипажа в прокат.

– Как же можно, судари мои, лошадку с коляской в чужие руки отдавать? А ну как задавит чужой человек кого-нибудь? Или с лошадью с непривычки не справится, и та понесет по улицам? Не-е, судари, никак такое невозможно!

Утром пришлось обратиться за помощью к Осаме-старшему. Он «надавил» на шефа китайской полиции Харбина, и Медников начал повторный обход старшин – уже в сопровождении полицейских. Те не слишком церемонились, и грозили упрямцам прикрыть их «лавочку» в Харбине. Тем не менее все семеро старшин отрицали сдачу посторонним колясок впрокат.

Пока Медников воевал с извозчичьим племенем, Линь и Мария Ханжикова отправились в частную лечебницу, куда была доставлена Надя Аверичева. Однако медицинский персонал стоял насмерть, и к пациентке никого не допустили. Отправив Ханжикову обратно в Модягоу на извозчике, Линь побежал на китайскую окраину Харбина и нанял дюжину мальчишек-оборванцев. Он раздал им фотографии Салныня и велел искать в городе коляску с поврежденным надкрыльником.

Агасфер тем временем засел за предоставленные ему младшим Осамой коминтерновские досье.

Во второй половине дня Медников снова отправился в кафе Зазунова – искать постоянных посетителей. В частную лечебницу, где лежала с сотрясением мозга Надя, отправился Безухий. Он без труда преодолел сопротивление медиков, но увы: на месте происшествия барышня ничего не видела. Выйдя на поиски Андрея из кафе и несколько раз окликнув его, она услыхала какие-то подозрительные звуки в кустах за углом – и, заглянув туда, получила удар по голове…

День невезения продолжался. Просмотрев досье Салныня и скудные донесения японской агентуры в Харбине, Агасфер со вздохом отложил бумаги: они ему ничем не помогли. Сам он не отходил от телефона, небезосновательно ожидая звонка похитителей.

Во второй половине дня начали поступать донесения от мобилизованных Линем мальчишек. Они принесли несколько бумажек с записанными номерами конных экипажей с поврежденными надкрыльниками. Линь с Безухим, разделив бумажки, ринулись по местам постоянных стоянок подозрительных извозчиков, надеясь отыскать на одном из экипажей следы борьбы или крови.

Агасферу прошло в голову попытаться найти в Харбине Агнесс Делфи – помощницу Салныня в Шанхае, из-за которой Масао в свое время едва не потерял голову. Японцы без особых усилий нашли ее, однако мисс Делфи категорически отрицала встречи с Салнынем. Ее удивление при известии о том, что он тоже в Харбине, было весьма естественным. Пришлось установить за девицей скрытное наружнее наблюдение.

К вечеру в Модягоу снова приехали генерал Осама и Масао. Они сообщили, что вся харбинская спецслужба Третьего отделения брошена на поиски Салныня. Его фотографии были предъявлены всем служащим гостиниц, отелей и пансионатов Харбина – следы коминтерновца, если и были, то явно устаревшие.

Агасфер спал с лица и уже дважды, потихоньку от друзей, принимал сердечные капли – впервые в жизни! Не видя другого выхода, он попросил Осаму-старшего показать ему досье на агентуру ИНО ВЧК – несмотря на уверения японцев, что те никогда не контачат с Коминтерном. Поморщившись – просьба Агасфера могла поломать все наработки Третьего отделения по русской разведке в Харбине и Маньчжурии, – Осама приказал привезти в особняк Мудягоу досье на известных агентов Москвы.

Внимательно рассмотрев все присланные фотографии, Агасфер остановился на двух персонах. К вечеру русские разведчики были арестованы и помещены в подвал одного из тайных обществ – помощников японских спецслужб. Допрос их, впрочем, ничего не дал – хотя один из агентов был взят с уличающими его документами и материалами. Этот вывод был сделан самим Агасфером, на основании часто применяемой им раньше кинесике – искусству «чтения» скрываемых мыслей по мимике и телодвижениям.

– Дай мне поговорить с ними по-своему, Берг! – просил Безухий.

Безухий свято верил в свой старый, «змеиный» способ развязывания языков, однако разрешения воспользоваться этим пока не получил. Агасфер от него только отмахнулся. Безухий удалился с мрачной улыбкой и все же направился в специализированную китайскую лавочку, торговавшую живыми змеями для любителей экзотической кухни. Вернулся он оттуда с двумя корзинками.

Дельное предложение сделал Осама Масао:

– Господин Берг, если людей не убивают сразу, их крадут для оказания давления на родню. Вам пока никто не звонил, но такой звонок, я уверен, обязательно будет! Я получил разрешение на перехват возможного звонка и его отслеживание. И если вы не против…

Разумеется, Берг не был против!

С наступлением темноты связисты Третьего отделения проложили к особняку полевой телефонный кабель, скрытый в густой траве лужаек: из-за возможного наблюдения за домом от идеи открытой дополнительной «телефонизации» пришлось отказаться. В особняке установили два специальных аппарата и посадили за них опытных телефонистов. Один из них находился на постоянной связи с центральной телефонной станцией, другой был готов отправить к телефону установленного абонента моторизованные наряды агентов, рассредоточенные по всему городу. Поразмыслив, попросил разрешения остаться в доме Берга и сам Масао.

К ночи вернулся Линь, осмотревший больше десятка экипажей с отломанными надкрыльниками, и молча покачал головой: ничего! Аналогичное донесение было раньше получено от Безухого.

С большим напряжением Агасфер ждал тогда, в Харбине, звонка похитителей. Усевшись в кресло и подвинув телефон поближе, он застыл в оцепенении.

Звонок раздался под утро, чуть свет. Агасфер протянул руку к трубке, но тут же вспомнил инструкцию японцев: звонившего надо было «держать на проводе» как можно дольше. Оглянувшись, он поманил Медникова:

– Извини, Евстратий, я не смогу говорить с похитителями…

Медников понимающе улыбнулся и взялся за трубку:

– Алло, это резиденция господина Берга! Позвать хозяина? Но позвольте, господа, еще нет и шести часов утра! Господин Берг только что отправился вздремнуть… Немедленно позвать? Речь идет о его сыне? Сию секунду, господа!

Брякнув трубкой по столу, он закричал:

– Господин Берг, вас просят немедленно подойти к телефону! Известие о вашем сыне!

Стоявший рядом Агасфер, выждав с полминуты, громко затопал ногами. Бросил взгляд в соседнюю комнату, где Масао уже шептался с дежурным телефонистом. Японец кивнул, и Берг, перекрестившись, взял трубку:

– Я слушаю вас! – произнес он.

– Изволите спать? – прозвучал насмешливый голос. – Странно, однако! Ваш сын пропал, а вы спите…

– Вы от Андрея? Где он? Что с моим мальчиком?

– Слушай внимательно, Берг! Твой мальчишка у нас, и скоро ему перережут горло. Причина очевидна: ты передал японцам чертову уйму золота, выкраденного из России! Так что приговор вынесен и обжалованию не подлежит.

– Господа, но поверьте, я даже не знал об этом золоте! Откуда мне было догадаться, что его спрячут в грузовых вагонах, под щебнем…

– Не ври, Берг! Ты все знал! И не будем тратить время: решение насчет мальчишки уже принято! Мы бы с удовольствием перерезали горло и его папаше, но добраться до тебя сложнее! Ты не желаешь пообещать нам, что выпросишь обратно у японцев то, что попало в их жадные лапы?

Краем глаза Агасфер заметил, как Масао схватил другую трубку, негромко отдавая команды группам захвата. Значит, адрес звонившего уже установлен!

– Я не могу обещать невозможного, – глухо произнес Агасфер. – Но прошу пощадить мальчика! Он ведь и вовсе не при чем! Я согласен на любые ваши условия! Любые требования! Возьмите, наконец, вместо него меня! Я явлюсь туда, куда вы скажете.

– Хватит болтать, Берг! Пожалуй, мы повременим с похоронами твоего сына – помучайся пока! Через пару дней с тобой свяжутся – есть кое-какие задумки на твой счет… Но упаси тебя бог попытаться искать нас, или просить помощи у своих японских друзей! За твоим домом наблюдают, Берг, учти! Если сделаешь глупость, твоему сопляку тут же перережут горло. И мы начнем выслеживать и казнить всю вашу группу!

Трубка замолчала.

Агасфер затравленно поглядел на Масао. Тот успокаивающе улыбнулся:

– Успокойтесь, Берг! Место нами уже определено, этот тип звонил из ресторана «Наумчик». Группа захвата помчалась туда еще до окончания вашего разговора: их пост оттуда в пяти минутах езды. Кроме того, я уже направил к ресторану дополнительные силы. Тот, кто звонил, не уйдет!

– Дай-то Бог, конечно, – недоверчиво буркнул Медников.

Агасфер промолчал, механически считая тиканье стенных часов.

Зазвонил один из новых телефонов. Масао схватил трубку, выслушал сообщение и коротко бросил в нее:

– Ждите! Мы сейчас подъедем! – положив трубку, он повернулся к Агасферу. – Едем! Звонивший пытался скрыться, но его схватили. Андрея при нем, разумеется, нет. И это не Салнынь, насколько я понял…

Агасфер уже шел к двери, за ним решительно устремились Медников и Безухий со своей корзинкой.

– Господа, а вы-то зачем? – попытался остановить их Масао. – Предоставьте дело моим людям! Мы сумеем выбить адрес места, где держат Андрея!

Но Агасфер с друзьями уже садился в поджидавший за особняком автомобиль.

– Он сказал: скоро, – выдавил из себя Берг. – Прежде… прежде расправы с Андреем они свяжутся со мной и сделают какое-то предложение.

– Вот видите – время у нас есть, – попытался успокоить Берга Масао.

– Какого дьявола – «есть!» А если они наблюдают за домом и увидели автомобиль, отъезжающий сразу после звонка?

Масао не ответил. Позднее он признался, что и сам уже не рассчитывал увидеть Андрея живым.

Автомобиль понесся по Харбину. Улицы были почти пусты, не считая закоренелых гуляк и первых молочниц с бидонами и ведрами.

Уже на подъезде к ресторану «Наумчик» Агасфер схватил Масао за плечо:

– Масао, у них наверняка предусмотрена связь. Допустим, контрольный звонок. Мальчика сразу же убьют, если посланец через какое-то время не позвонит.

– Мы немедленно начнем допрос!

– Русские очень упрямы, Масао. А коминтерновцы – и вовсе безумные фанатики, помешанные на мировой революции! Ваши люди могут не успеть вырвать у задержанного адрес! Прошу вас: сразу отдайте пойманного Безухому и Медникову! В их способностях «разговорить» упрямцев я убеждался лично! И не раз!

– Хм… – Масао покосился на корзинку в руках Безухого. – Кажется, мне лучше не знать о том, что они будут делать с несчастным. У меня могут быть неприятности: Япония обращается с военнопленными с оглядкой на Европу и Конвенцию…

– Масао! У нас нет времени!

– Ну, хорошо, хорошо! Безухий я даю тебе десять минут, пока буду докладывать начальству и просить указаний. Понял?

Тот молча и страшно улыбнулся.

Автомобиль с визгом шин остановился у ресторана «Наумчик», окруженного полицейскими и агентами в штатском. Хозяин заведения, определив в приезжих высокое начальство, бросился навстречу:

– Господа, подумайте о репутации моего ресторана и отеля! Увезите вашего пленника куда-нибудь подальше! Ой, мой бог! – Он замолчал и отступил, когда Безухий сдернул с головы шапку и скорчил свирепую рожу. – Он в моем кабинете, это за перегородкой. Но постояльцы еще спят, господа!

Группа быстро прошла мимо него, заскочила в кабинет. На стуле у стены сидел человек лет тридцати-сорока со связанными руками и ногами.

– Он пытался бежать, потом попробовал прокусить зубами воротник рубашки, – доложили старший агент. – Там была вшита ампула с ядом.

– Всем выйти вон! – крикнул Безухий, беря командование на себя. – Остаются Медников и… Мне нужен еще один помощник! Берг, ты тоже можешь остаться.

Поморщившись, Масао приказал агентам слушаться страшного китайца и торопливо вышел из кабинета. Вслед за ним с неохотой потянулись агенты.

– Однако твои японские друзья, Берг, работают на удивление быстро! – хохотнул связанный. – Теперь настала очередь палачей, как я понимаю? Ничего у вас не выйдет господа! Я трижды проходил через подвалы охранки и знаю все ваши подлые приемы! Я умею терпеть боль, так что вы ничего от меня не услышите!

– Через меня ты еще не проходил! – буркнул Безухий, быстро разрезая на пленнике одежду. – Эжен, помоги! Его надо положить на стол, рожей вниз. Руки и ноги растянуть и привязать.

Агасфер глянул на часы: с момента звонка прошло около двадцати минут. Может, уже слишком поздно для контрольного звонка? Стараясь гнать мрачные мысли, он подошел к пленнику, уже растянутому на столе и склонился над ним:

– Послушайте, ты! То, что сейчас с тобой будут делать – не привидится и в кошмарном сне! Я не сторонник подобных методов, но речь идет о моем сыне. Скажи только одно: Салнынь или кто там еще, ждут контрольного звонка? Скажи – и я прикажу остановить все это!

– Да! Я должен позвонить Гришке не позднее, чем через полчаса после разговора с тобой, Берг! Но я звонить не буду, не надейся, японский холуй!

Он замолчал, увидев в руках Безухого извивающуюся змею.

– Да, это щитомордник[66], – улыбнулся тот. – Через мгновение он окажется у тебя в заднице и сможет ползти только вперед. Как только он заползет в толстую кишку, он сможет разинуть пасть, укусить и впрыснуть в тебя свой яд!

– Эй, вы с ума сошли! А как же международная Конвенция? – пленник выкатил глаза и попытался вырваться из веревочного плена. – А-а-а! Уберите проклятую змею!

Агасфер, борясь с тошнотой, глядел, как змея, хлеща хвостом, понемногу исчезает в теле коминтерновца. Тот уже орал не переставая, и Медников ловко заткнул ему рот скомканной салфеткой.

– Напрасно! – покачал головой Безухий, доставая из корзинки вторую змею и демонстрируя ее пленнику. – Эта сейчас поползет навстречу первой. Открой ему пошире рот, Берг и не бойся: я держу змею за шею!

Вытащив салфетку, Агасфер перехватил пленника за горло, сдавив, чтобы он не мог орать. Глаза жертвы, казалось, готовы выскочить из орбит. Ловя взгляд Агасфера, он торопливо закивал:

– Ты что-то хочешь мне сообщить? – поднял тот брови. – Ну, что ж, послушаем…

Он разжал хватку на горле коминтерновца:

– Говори…

– Ваш мальчишка в лечебнице для сумасшедших, в Фуцзядане[67]… Он жив, клянусь! Гришка вчера вечером тоже был там…

– Ты должен позвонить ему и доложить о разговоре со мной? Должен? Говори, тварь!

– Да-а-а, – провыл пленник.

– Ху, вытащи из него щитомордника и убери пока вторую змею, но не слишком далеко. Подай телефонный аппарат, Евстратий… Говори номер, подонок!

– Я все скажу! Все! Но сначала вытащите из меня змею!

– Нет. Только после того, как мы убедимся, что ты не подал сигнал тревоги! Говори номер, быстро! – Агасфер, поискав глазами, схватил со стола тонкий нож для вскрытия конвертов и на пару дюймов воткнул его в поясницу пленника. – Это будет моим вкладом в твою «разговорчивость», подонок! Я вырежу сначала одну почку, потом другую!

Пленник торопливо назвал номер. Агасфер повторил его телефонной барышне, и предупредил коминтерновца:

– Скажи Гришке, что все в порядке, слышишь? Ничего лишнего, никаких условных сигналов о тревоге, понял? Если Гришку насторожит твой голос – скажешь, что запыхался, убегая от полиции. Все понял? Там сняли трубку, отвечай!

– Алло! Лечебница? Самсонова к телефону, пожалуйста!.. Гришка? Все в порядке, я ему позвонил! Конечно, поверил! Почему так дышу? Пришлось побегать. В городе полно патрулей, за мной увязался наряд полиции… Ага, я на явке № 2. Сейчас поймаю извозчика и приеду!..

Берг ударил по рычагам аппарата и вытер мокрое лицо.

– Змею! Ты обещал вытащить из меня змею, – закричал пленник.

Берг повернулся к Безухому:

– Нам надо ехать, Ху! Что со змеей? Я гляжу, ты не торопишься ее вытаскивать…

Тот пожал плечами:

– Я пробовал. Сама змея может ползти только вперед. А когда я ее тащу назад, растопыренные чешуйки упираются в стенки кишки и рвут ее. Мне на это наплевать, Берг, но Масао тоже хотел допросить ублюдка. Мы можем сделать так…

Посадив вторую змею в корзинку, Безухий быстро отрезал болтающийся снаружи «остаток» щитомордника.

– Если это черепашье яйцо обгадится, то его дерьмо, возможно, вытолкнет змею наружу. Он тебе еще нужен, Берг?

– Пока нет. Но ты можешь понадобиться мне в психушке, Ху! И ты, Евстратий!

Безухий повернул к японскому агенту, оставленному Масао в помощь Бергу, свою свирепую физиономию. От всего происходящего агент, казалось, был готов упасть в обморок.

– Эй, ты! Подойди сюда! Быстрее! Заткни ему пасть кляпом, чтобы не орал! Он поднимет своими воплями весь отель! Да не змею затыкай, дурак! Пасть этого негодяя! Если змея выскочит, держись от нее подальше: хоть от нее осталась и половина, зато эта половина с головой. Может укусить!

Выскочив в коридор, троица столкнулась с Масао. В двух словах объяснив ситуацию, Берг потряс слегка обалдевшего майора за воротник:

– Можно нам взять машину? Масао, вы слышите меня? Задержанный жив, только вот-вот потеряет сознание. Можно попытаться допросить, но не знаю: с половинкой змеи в прямой кишке он будет не слишком разговорчив. Мы узнали: Андрей в психушке» там мы справимся сами!

Быстро проскочив улицы Нового города, в китайском квартале авто немного сбавило ход. Шофер-японец вовсю крутил руль, петляя по узким улочкам и сгоняя клаксонам спящих прямо на земле бродяг. Иные улочки были настолько узки, что там едва могли разминуться два пешехода. Отчаянно ругаясь, шофер наконец нажал на тормоза:

– Психушка во-он там, господин. Видите высокую крышу? Если хотите попасть туда быстро, лучше идти пешком, господин. Так будет быстрее! А я пока покручусь по окрестностям, поищу подъезд к лечебнице.

Берг, Медников и Безухий оценили логику шофера, выскочили из авто и побежали к высокой крыше. На полпути запыхавшийся Медников схватил Берга за рукав:

– Бергуша, Салнынь может смотреть в окно! Увидит нас, и…

– Резонно. Надо что-то придумать, – согласился Агасфер, напряженно оглядываясь по сторонам.

Идея пришла неожиданно. Сорвав сушившуюся прямо над головой простыню, Берг сунул ее Медникову и указал на ближайшего спящего на улице оборванца:

– Заматывайте его в простыню! Мы доставляем в психушку спятившего родственника!

Оборванец, разбуженный самым бесцеремонным образом, попытался вырваться из простынного «кокона». Но не тут-то было: Безухий и Медников, пыхтя, крепко держали свою жертву и волокли ее к дверям лечебницы. Жертва, окончательно пробудившись и ничего не понимая, с испуга заорала дурным голосом, невольно подыгрывая в устроенном представлении. Помогая удерживать брыкающегося в простыне «пациента» и пряча за спину культю, Агасфер ногой забарабанил в запертые двери. Безухий закричал по-китайски:

– Открывайте, дьяволы! Принимайте пополнение: ночью он сожрал мою кошку и перекусал всю семью!

Через минуту дверь открылась. За ней стояли два заспанных дюжих китайца в серых грязных фартуках, украшенных большими красными крестами. Вручив им «пациента», Берг, Медников и Безухий достали пистолеты, оттолкнули ошалевших санитаров и устремились по коридору, заглядывая по пути в клетушки, отделенные друг от друга тонкими фанерными перегородками. В клетушках выли, плакали, кряхтели и ползали на карачках настоящие пациенты. Все без исключения – и мужчины, и женщины – были одеты в короткие, донельзя грязные рубашонки. Прикрывая носы от тяжелого смрада, Берг с товарищами продвигались мимо в конец коридора, где тускло светила лампочка и виднелась настоящая дверь.

Из-за этой двери и выглянул заспанный китаец в грязном медицинском халате, накинутом на голое тело.

– Что за шум? – недовольно крикнул он с начальственными интонациями. – Кого еще тут черти принесли?

– Нового пациента! – слегка оттолкнув Берга, Медников протиснулся вперед и слегка стукнул китайца кастетом по лбу. Не теряя времени, Безухий и Берг подхватили то ли доктора, то ли санитара под руки и запихнули обратно в кабинет, швырнули на кушетку. Безухий приставил к горлу человека в халате внушительный нож.

– Ты кто? – переводя дыхание, спросил Берг. – Говори, или я прикажу отрезать тебе яйца! Ну?!

– Я… я всего лишь лекарский помощник, – залопотал по-китайски медик. – Не убивайте меня, господа! Вам нужен опий? Сию минуту!

– Слушай меня внимательно, помощник! – внушительно заговорил Берг. – Где-то у вас держат молодого человека. При нем должен быть один или двое русских охранников. Ты понял, о чем тебя спрашивают?

Китаец отчаянно закивал:

– Да, господин! Молодого парня держат в изоляторе, это в конце коридора. При нем один русский. Было двое, второй ночью ушел. Старший лекарь объявил, что парень – опасный сумасшедший, за ним нужен постоянный присмотр.

– Его колют чем-то? Дают лекарства?

– Только опий, чтобы он спал.

Берг скрипнул зубами:

– В изоляторе есть телефон?

Китаец кивнул.

– Теперь соображай быстро, лекарский помощник, – приказал Агасфер. – Молодой русский не сумасшедший, а пленник. Охранник собирается его убить. И он вовсе не охранник, а хунхуз! Если ты поднимешь тревогу – умрешь первым! А теперь говори: как выманить хунхуза из изолятора, отвлечь от пленника хоть ненадолго?

Китаец на мгновение задумался, потом быстро закивал:

– Этот хунхуз сам боится сумасшедших и постоянно держит дверь изолятора на замке. Я обману его, заставлю открыть дверь и запущу к нему одного нашего пациента. Он, в общем-то, безобидный, но очень страшный. Хунхуз испугается и выскочит оттуда – тогда хватайте его!

– Действуй! – приказал Безухий. – Сделаешь все правильно – получишь тысячу иен!

– Тысячу иен? Настоящих?

Медик расцвел и выскочил в коридор. Товарищи с опаской вышли следом и остановились: коридор оказался заполнен выползшими на шум сумасшедшими. Помощник лекаря нырнул в одну из клетушек и принялся отвязывать одного из них, шепча ему что-то на ухо. Когда освобожденный пациент встал на ноги, Безухий невольно попятился, а Медников, забыв о кастете на руке, принялся креститься. Приоткрыл рот и Берг.

Сумасшедший, абсолютно голый старик со спутанной шапкой волос был не просто высок – он был огромен и едва не задевал головой потолок. Все его тело было покрыто клочками спутанной пегой растительности. Но больше всего поражало его мужское достоинство, конец которого свисал ниже колен.

– Это же настоящий орангутанг! – прошептал Медников, отступая подальше.

Между тем медик, делая друзьям успокаивающие жесты, подталкивал «орангутанга» в спину и вел его в конец коридора. Тот, оскалив рот, дико улыбался, но послушно шел вперед.

Приготовив оружие, которое казалось рядом с этим страшным гигантом совсем не лишним, друзья, следуя жестам медика, двинулись следом. У последней двери китаец остановился, прислушался, довольно кивнул и, коротко стукнув, крикнул:

– Вашему больному пора давать опий, господин!

После короткой паузы в двери скрежетнул замок, и она приоткрылась. Китаец, не теряя времени, распахнул ее пошире и изо всех сил толкнул внутрь огромную живую тушу. Сумасшедший загыкал, ухватился покрепче за свое «достоинство» и шагнул вперед. В изоляторе послышался испуганный возглас, грохот опрокидываемой мебели, выстрел. Вслед за этим в коридор с вытаращенными глазами выскочил «хунхуз» с криво приклеенной бородкой. Он немедленно получил основательный удар кастетом по затылку и рухнул на пол. Медик хихикал. Агасфер немедленно прекратил веселье:

– Немедленно выводи оттуда эту «гориллу»!

– Он безобидный! – успокоил китаец, нырнул в изолятор и вывел оттуда свое «пугало».

Ворвавшись в изолятор, Агасфер и Безухий тут же увидели на топчане блаженно улыбающегося во сне Андрея. Безухий подхватил парнишку на руки и понес к выходу. Берг, семеня рядом, с тревогой заглядывал в лицо сына.

Выйдя в коридор, он едва не споткнулся об Медникова, торопливо вяжущего оглушенного им «хунхуза».

Когда все четверо, включая Андрея, выбрались наружу, автомобиль уже стоял у дверей. Пока в него грузили Андрея и «хунхуза», следом выскочил, потирая руки, помощник доктора:

– А моя награда?

– Ну что с ним делать? – виновато улыбнулся Безухий. – Я сгоряча пообещал ему тысячу иен!

– У меня нет с собой денег, – бросил через плечо Берг.

Молча вывернул карманы и Медников.

– Вы обманули меня, господа! – закричал медик.

– Никто никого не обманывал! – успокоил его Агасфер, торопливо царапая карандашом прямо на халате китайца адрес. – Придешь по этому адресу в Модягоу, и получишь все сполна. Поехали, друзья!

– Ты не сказал ему, чтобы он приходил без своего «орангутанга», – проворчал Безухий. – Если он догадается прийти с ним – придется отдать все, что у тебя есть!

Рявкнув клаксоном, автомобиль рванулся вперед.

* * *

В доме Агасфера опять был полный сбор. Присутствовали и японские разведчики – отец с сыном. Не было только Андрея с Надей и Марии Ханжиковой: женщины хлопотали у постели Андрея, который все еще был под действием опия.

– Должен поблагодарить вас всех, господа, за оказанную помощь. И конечно же, вас, Осама-сан и господин майор Осама! Ваши люди проявили высокий профессионализм.

Старший Осама кивнул, подтвердив сказанное добрым глотком из стакана. Осама-младший хмурился и выстукивал пальцами на столе какой-то марш.

– Вы чем-то расстроены, господин майор? – поинтересовался Берг. – По-моему, результаты операции не столь уж и плохи! К вам в руки попал коминтерновец и агент ИНО ВЧК, захваченный с поличным. К тому же я намерен выполнить условия нашей сделки и отправиться в Дайрен, к Блюхеру. Правда, как я уже говорил, результат, там, скорее всего, будет нулевым. Но, клянусь, я буду стараться!

– Все это так, но мой отчет в Токио вряд ли будет радужным, – пробормотал Масао. – Как, например, я должен мотивировать привлечение к допросу пойманного «звонаря» посторонних людей? К тому же – китайцев? Должен заметить, кстати, что от его поимки мало толку: он умер, едва начав давать показания. Нет, не от укуса змеи – от разрыва сердца. С перепугу. Агент Коминтерна, захваченный в психлечебнице, пока молчит…

– Дайте его на полчасика Безухому. Или приведите из психушки «орангутана», о котором я говорил, – пожал плечами Агасфер. – И он заговорит, ручаюсь! Хотите пари?

– Нет уж! – решительно покачал головой Масао. – О подобных «экспериментах» не может быть и речи. – Если генерал Озава узнает об участии в допросе Безухого, мои нашивки майора могут превратиться в нашивки рядового!

– Ну, а агент ВЧК? Он же практически готов к перевербовке! Чем плохо заиметь в стане врага своего человечка?

– Да, это весьма перспективно, – кивнул Осама-младший. – К тому же мы успели вытрясти из него любопытную информацию! Он видел в Харбине, среди беженцев из России, офицера Генерального штаба Русской армии. И, по его словам, тот прибыл в Харбин не с пустыми руками: в суматохе революционных событий в России он сумел вывезти сюда целый чемодан досье на агентов дореволюционного Разведочного отделения Генштаба. И готов продать эти досье всем заинтересованным лицам. Утверждается, что часть этих людей и сейчас в деле. И работает если не на большевиков, то на другие разведки.

– Досье агентов Разведочного отделения? – поднял брови Берг. – Очень интересно! Признаться, я бы купил у него кое-что… Ну, а вам, значит, остается найти этого офицера! Впрочем, не будем опережать события. Осама-сан, по какой легенде я буду работать в Дайрене? Мои документы готовы?

– Мы обсудим это чуть позже, – Осама-старший многозначительно оглядел компанию за столом. – А сейчас мне хотелось бы знать о ваших планах, господин Берг. Я имею в виду – после вашего возвращения из Дайрена. Ваших планах и планах ваших друзей.

– Мы вам здесь мешаем, господин Осама? – немедленно откликнулся Медников.

– Ну, это не совсем так, – снова забарабанил марш Осама-младший. – Однако, откровенно говоря, учитывая лихость вашей команды и некоторое пренебрежение основными правилами игры, мы хотели бы быть в курсе вашего местонахождения.

– Что касается меня, то я возвращаюсь в Шанхай, – вздохнул Агасфер. – И уже называл вам причины своего выбора.

– Мы с тобой, Берг, – немедленно отозвались Безухий Ху и Линь.

Медников попытался укрыться в тени и промолчать, но на него глядели пять пар глаз, и он заерзал на своем кресле:

– Я соскучился по прежней России, – заявил он. – А здесь ее кусочек. Старый добрый кусочек! Пару месяцев или чуть больше мне бы хотелось пожить здесь. Кстати, мадмуазель Аверичева упомянула, что Андрей тоже не прочь здесь остаться…

– Вот как? Впервые об этом слышу, – пробормотал Агасфер. – Тихий город Харбин… Кстати, а нет ли новостей о сбежавших из Хайларской тюрьмы русских бандитах?

– Все они обнаружены и убиты в перестрелке, – бросил Масао.

– Значит, в тюрьме остаются трое из той компании, – уточнил Медников.

– Учти, Евстратий, в Харбине свил гнездо и Коминтерн, – предупредил Агасфер. – Эти ребята мстительные, и если даже их глава не сбежит из тюрьмы…

– Это исключено, – бросил Масао. – Мы вывезем его в Японию. И если докажем его причастность к преступлениям против Страны восходящего солнца, то его ждет петля!

– Судя по его досье, на его счету есть дерзкие, прямо-таки невероятные побеги! – скосил глаза на Медникова Берг. – И если такое произойдет здесь, то никакая «Служба военных перевозок» не будет тратить время и силы на охрану какого-то старого француза!

– Я подумаю до твоего возвращения, Бергуша, – Медников встал и позвал Безухого и Линя. – Ребятки, я хотел показать вам интересный куст, который украсил бы наш сад в Шанхае…

Когда Агасфер остался один на один с японцами, Масао тут же достал из своей папки плотный конверт и перебросил его через стол. – Здесь ваши новые документы, господин Берг!

– Что-то тяжеловато, – прикинул конверт на вес Агасфер, не открывая его.

Масао поджал губы и промолчал. Вместо него заговорил Осама-старший:

– Кроме новых документов, в конверте инженерный план участка для строительства русской часовни. И десяток банковских чеков на предъявителя. Мы тоже умеем держать слово офицера, Берг! Вам остается перед отъездом выбрать подрядчика для строительства…

– Но главное – вам надо очень постараться в Дайрене, – многозначительно заметил Масао. – Там же, в конверте, билеты на завтрашний поезд. Тамошняя конференция продлится не более двух недель[68] – это и есть ваше время, господин Берг! Ну, а засим мы прощаемся – надеюсь, ненадолго!

Проводив японцев, Агасфер проглядел содержимое конверта, разделил бумаги на две части, одну из которых спрятал в ящик бюро, а вторую сунул в карман домашнего халата. Решив проверить, как там Андрей, он взялся за ручку двери его комнаты. Но открыть ее не успел – поверх его ладони легла рука Марии.

– Пусть побудут вдвоем, Мишель! Не надо им мешать…

Берг отступил от двери, привлек Ханжикову к себе:

– Вы назвали меня Мишелем? Мария Родионовна…

Та закрыла ему рот рукой, покачала головой:

– Просто Мария!

– Я не сразу привыкну, Мария… Машенька!

В это время щелкнул замок, и дверь распахнулась. На пороге стоял Андрей. Надя Аверичева чинно сидела в кресле в метре от кровати с вязанием на руках и почему-то с яркими пятнами румянца на щеках.

– Ну, как ты тут, сын?

– Доктор велел ему до завтра побыть в постели, но Андрей не желает слушаться, Михаил Карлович! – ответила за сына Надя.

– Ну, Берги никогда не были лежебоками, – усмехнулся Берг. – Андрей, мне придется снова ненадолго уехать. Через неделю вернусь – обещаю! И тогда можно будет подумать о возвращении в Шанхай. Могу я поинтересоваться вашими планами, молодые люди?

Надя углубилась в подсчет петель на спице, а Андрей после некоторого молчания ответил:

– Я… Мы пока не знаем, отец. Кстати, Надя здесь нашла-таки свою тетю. Хорошая такая старушка… И мне Харбин очень нравится… Через неделю, ты говоришь?

– Думаю, через неделю. Максимум – десять дней.

– Ты едешь один? Или с госпожой Ханжиковой? – Андрей широко улыбнулся Марии.

– Пока не знаю, я ее еще не спрашивал, – улыбнулся в ответ Берг. – А вы, молодые люди, извольте принять решение к моему возвращению!

Вечным странствиям Агасфера пока не было видно конца…

Глава сорок седьмая

Последняя встреча

(Япония, Дайрен, октябрь 1921 года)

Дневная духота спала, с моря несло соленой прохладой. Выбрав одинокую скамейку с видом на морскую гладь, человек с гвоздикой в петлице ждал.

Приехав в Дайрен, Берг весь остаток первого дня посвятил знакомству с городом – не только из любопытства. Он еще не знал – где произойдет его встреча с Блюхером, поэтому в этом интересе было больше профессионального.

Город был основан русскими в конце девятнадцатого века на месте китайского рыбацкого поселка и получил незатейливое наименование – Дальний. На его создание из российской казны было затрачено 30 миллионов золотых рублей. А само строительство заняло около 7 лет, припомнил Берг.

Еще полтора десятка лет назад здесь действовало 15 русских и 75 японских торговых заведений. По мнению многих архитекторов того времени, среди новых городов России только один Дальний был спланирован и красиво, и интересно, и грамотно. Но во время Русско-японской войны 1904-05 годов город взят японцами и по Портсмутскому мирному договору перешел под власть Японии.

* * *

Ожидание не затянулось: не прошло и нескольких минут, как другой неприметный человек небольшого роста в белом, как у многих в Дайрене, полотняном костюме вопросительно указал свернутой газетой на скамью.

– Я не помешаю вам своим присутствием, мистер? Вы ведь англичанин?

– Нет, я не англичанин, но вы мне не помешаете. Прошу вас! – Агасфер чуть подвинулся.

– Господин Берг, если не ошибаюсь? – глядя куда-то в сторону, поинтересовался визитер.

– Вы не ошиблись…

– Можете называть меня господин Ван. Вы говорите по-китайски?

– Английский, немецкий, русский и итальянский предпочтительнее. Я плохо усвоил китайские диалекты, мистер Ван. Вы от господина Осамы?

– Так точно, господин Берг. В газете, которую я положил между нами, вся информация об отеле «Ямато». Номер нужного вам человека на втором этаже. Копия ключа от его номера тоже в газете. Но встречаться с ним в отеле не рекомендую: там много лишних глаз и ушей.

– А где их меньше всего? – покосился на мистера Вана Агасфер.

– Там же, в газете, вы найдете примерное расписание господина Блюхера. Лично я рекомендовал бы вам встречу на прогулке. Русский генерал имеет привычку каждый день, примерно с половины восьмого до десяти часов утра, гулять по одному и тому же маршруту. Это вы тоже найдете в газете. Прошу учесть, что Блюхера, как и прочих членов русской делегации, постоянно сопровождают китайские… телохранители. Приглядывает за ним, видимо, и русская разведка. Так что у вас очень сложная задача, господин Берг! Черт с ними, с китайцами – мы всегда сможем заткнуть им рот. Но вот если вашу встречу с ним засекут русские…

– Понятно, мистер Ван. Я постараюсь не скомпрометировать товарища Блюхера перед его соотечественниками. Всего доброго, мистер Ван.

Собеседник Агасфера встал, слегка поклонился и неторопливо пошел по засыпанной ракушечником дорожке.

Берг покосился на оставленную курьером газету, но в руки брать пока не стал: ему не понравилась компания, расположившаяся неподалеку, на газоне искусственной лужайки. Двое молодых мужчин и девушка. Они оживленно переговаривались о чем-то своем, смеялись… Все бы ничего, но у одного из отдыхающих в руках был расчехленный бинокль, а он много слышал о специалистах, умеющих издали читать по губам. Может, конечно, это чистой воды перестраховка, но он не привык сбрасывать со счетов никакую мелочь.

Времени у Берга было достаточно – в том числе и для того, чтобы в деталях продумать вариант встречи с Блюхером и найти способ для небольшого, не больше 30–40 минут, разговора с глазу на глаз. Дайренской конференции и конца не было видно: японцы явно тянули время, и было понятно для чего: генерал Молчанов, предводитель Белоповстанческого движения в Приморье, копил силы для решающего броска на северо-запад. Единственное, что беспокоило Агасфера, – это то, что его команда в Харбине на время его поездки в Дайрен осталась без «отеческого» присмотра.

Закинув здоровую руку и культю с протезом на спинку скамьи, Агасфер неторопливо размышлял о событиях последних дней, уголком глаза приглядывая за компанией на лужайке. Для себя он решил: если они пойдут вслед за ним, значит, это «присмотр». Уйдут раньше – случайность.

Компания на лужайке, словно не желая разочаровывать Берга, вскоре разошлась. Прочих соглядатаев в поле зрения не усматривалось. А он все сидел на скамейке неподалеку от отеля «Ямато», так и не придумав пока способа встречи, исключающим компрометацию Блюхера. Агасфер продолжал обдумывать варианты незаметной встречи, однако отбрасывал их один за другим. В разведке была аксиома: чем проще, тем надежнее. И вот этого простого решения он найти пока не мог. Несколько дней назад, в Харбине, простое решение о перехвате звонка сработало – но здесь все было иначе.

На конференции делегация ДВР была представлена достаточно широко – не только коммунистическим большинством в правительстве, но и представителями других партий, партийными наблюдателями из Москвы. Без присмотра друг за другом – никак!

И все-таки способ был найден! На следующий день, встав в четыре часа утра, Берг спустился со своего четвертого этажа на второй. Выглянул в темный холл: как и ожидалось, в креслах, почти напротив номера Блюхера, неподвижно застыли две фигурки японской охраны. Перекрестившись, Агасфер направился прямо к ним, пьяно бормоча:

– Господи, хоть одна живая душа в отеле! Эй, господа, вы не спите?

Господа не спали и молча глядели на приближающегося враскачку человека. На коленях у обоих покоились обнаженные пистолеты. Делая вид, что не замечает оружия, Агасфер наклонился к одному из стражей, дохнул на него коньяком и помахал в воздухе «манилой»:

– Огоньку не найдется, приятель? – вопрос был задан по-итальянски, но японцы поняли жестикуляцию.

Один из них нехотя встал, достал из кармана спички и учтиво дал прикурить инвалиду с одной рукой. Агасфер плюхнулся на свободное кресло:

– Grazie, signori! E perché sei seduto qui? Non abbastanza spazio? Ha-ha[69]…

Агенты переглянулись, поморщились.

– Kanojo, sensei ni idō shimasu. Watashitachi wa hataraite iru. Soshite, anata wa koko de suru koto wa dekimasen! – агент подхватил Агасфера под локоть помог встать. – Anata wa, anata no heya ni sensei o hoji?[70]

– Не понимают по-нашему, – буркнул, вставая, Агасфер. – Вы думаете, что я пьян? Смотрите, господа!

Он сделал несколько танцевальных па, но все же споткнулся и неловко упал. Японцы кинулись его поднимать, не заметив, что Берг успел сунуть под дверь Блюхера свернутый клочок бумаги.

На лестнице он решительно освободился от опеки и, попыхивая сигарой, побрел к себе наверх. Оставалось только ждать и надеяться, что военный министр заметит бумажку раньше уборщицы или раннего визитера…

…Управляться с весельной прогулочной шлюпкой одной рукой оказалось не так просто: специально привинченный накануне крючок на протезе все время срывался с отполированной древесины. Китайский служащий при отеле несколько раз предлагал сам сесть на весла арендованной Бергом шлюпки, но тот упорно отказывался от помощи.

Море было тихим, волнения почти не ощущалось. Вспотев, Агасфер все же сумел отплыть от берега саженей на пятьдесят, когда увидел на берегу фигуру Блюхера. Ага, значит, он нашел его записку!

Командарм тоже вздумал покататься на лодке и, мощно загребая веслами, поплыл от берега. Его японские «конвоиры» беспомощно метались у воды: у последней шлюпки отеля «Ямадо» Берг успел предусмотрительно пробить камнем днище.

Через несколько минут лодка Блюхера догнала Агасфера, и командарм бросил весла.

– Здравствуйте, господин Берг! Помните – я говорил вам, что мы еще непременно встретимся? Правда, я не ожидал, что это произойдет так быстро… Что вы делаете здесь, в Дайрене? – Блюхер был в хорошем настроении и засыпал Агасфера вопросами.

– Здравствуйте, господин министр, – наклонил голову собеседник. – Вопросов много, и я начну с ответа на главный: вот вы поинтересовались, зачем я здесь? Отвечаю: мне поручено вас завербовать.

– Не вы первый, – рассмеялся Блюхер, правда, уже не так весело. – Дня три назад меня прямо в номере, ночью посетил японский резидент… Слушайте, господин Берг, а вы что, и вправду шпион?

– Бывший, как я вам в Чите и говорил, – не моргнув глазом, ответил тот. – Но прошу верить: соглашаясь попробовать «поработать» с вами, я ни минуты не сомневался в бредовости своей миссии.

– Тогда зачем?..

– Долги надо платить. Мои бывшие работодатели помогли отыскать и спасти похищенного сына. И они считают, что только мне под силу ваша вербовка.

– Вашего сына похищали? Опять? Кто? Надеюсь, не закордонные агенты ЧК?

– Коминтерн. Но теперь это уже неважно. Вы мне симпатичны, господин Блюхер, и наш разговор носит дружеский характер – я здесь только поэтому. Я не собираюсь вас даже пытаться вербовать, потому что знаю: это бесполезно!

– Тогда повторюсь: зачем же эта таинственная встреча?

Агасфер взял бинокль и поглядел на берег.

– Смотрите-ка! Ваши соглядатаи заткнули чем-то дыру в третьей шлюпке и спускают ее на воду. Дыра там, однако, большая, я не ожидал от них такой самоотверженности. Правда, подплывут поближе они не скоро: им приходится все время вычерпывать воду. А черпак я забросил в кусты! Видимо, консервную жестянку где-то подобрали… Но времени у нас мало, господин Блюхер, поэтому не будем терять его. Я хотел предупредить, что ваша авантюра с казной Дикой дивизии известна русской разведке. Точнее, коминтерновским выкормышам Москвы. Не от меня и моих людей, можете поверить! Так что мой вам совет: «обрубайте хвосты», пока за вас не взялось высшее партийное и армейское руководство! У вас ведь наверняка есть враги или недоброжелатели?

– Такой совет легче дать, чем выполнить, – проворчал Блюхер, хлопая себя по карманам. – Послушайте, Берг, помнится, в Чите я угощал вас папиросой. Сегодня я вышел из отеля без курева…

Агасфер вынул весло из уключины, положил на его лопасть портсигар с «манилами» и подал собеседнику.

– Благодарю, – Блюхер откусил, кончик, сплюнул, закурил, осмотрел сигару. – Слишком крепко. И вы травите себя этой гадостью? Сколько вам лет, Берг?

– Скоро будет шестьдесят три. Так что бросать поздновато, да и незачем уже. Так вы принимаете мое предупреждение?

– Куда как! И уж если вы настолько осведомлены… Может, знаете – где «потекло»? Кто именно донес?

– Лично я получил компромат на вас случайно, господин Блюхер. Разбирался в Шанхае с «шалостями» коминтерновца Салныня и нашел у него в номере отеля фрагмент неотправленного донесения в Москву – впрочем, я ж показывал вам его! Нашел его информатора – если помните, я упоминал дезертира Мирошникова. Но вам этого Тимоху опасаться не стоит. Утечка произошла от кого-то из дивизии Дягура. Да и то сказать, господин Блюхер: у немцев есть поговорка: то, что знают трое, знает и свинья! За золотом в Ургу была послана дивизия неполного состава. И хотя о тайном приказе командарма знал только командный состав, этого все равно много. Не удивлюсь, если в Москву ушло сразу несколько доносов – в разные адреса.

– Да-а… Не самая лучшая была идея, надо сказать, – поморщился Блюхер. – Но что теперь волосы рвать? А как же с вами? Вы в Чите, помнится, обмолвились: дескать, даже мое начальство о вашем грешке не знает! Выходит, знает? Раз отправило вас ко мне…

– Буду разбираться! – развел руками Берг. – Позвольте вопрос: а зачем было вообще так рисковать?

Блюхер пожал плечами, помолчал и неожиданно хмыкнул:

– А хорошо вы их обозначили: «коминтерновские выкормыши»! Значит, и эта публика умеет «петь» на допросах. А товарищ Зиновьев[71] на закрытых совещаниях в ЦК неоднократно похвалялся несгибаемостью истинных борцов за дело мировой революции.

– Все зависит от методики допроса, – пожал плечами Агасфер.

– И что вы с ним сделали? В конечном итоге?

– Во всяком случае, история с казной Унгерна похоронена вместе с ним, товарищ военный министр. Но это не значит, что он не успел рассказать об этом своему руководству. Или поделиться столь «горячей» информацией со своими собратьями в Шанхае или Харбине.

Некоторое время собеседники помолчали, поглядывая на лодку с японскими агентами. Как и предсказывал Агасфер, агенты едва не поминутно останавливались, вычерпывая воду какими-то жестянками и даже собственными шляпами. Но, в конце концов, поняв бесполезность своей затеи, повернули к берегу.

– Вы спросили у меня – зачем я это сделал? – неожиданно заговорил Блюхер. – Знаете, я, пожалуй, расскажу вам – хотя не рассказывал до этого никому, даже своим женам[72] в постели… Когда меня направили из Одессы на Дальний Восток, в ДРВ, я должен был получить «благословение» наркомвоенмора Троцкого[73]. В то время он колесил по фронтам в своем «поезде смерти» и волей случая оказался в Москве. Там было голодно, люди радовались даже пайковым селедочным головам и куску хлеба с опилками. И они, полагаю, боялись спрашивать и даже думать: куда, собственно, подевалась сама селедка? Но Троцкий жил иначе! Его «гвардия» была сыта, обута и одета в новенькое обмундирование. Он возил с собой кучу партийных прихлебателей, девок-стенографисток, расстрельную команду и даже духовой оркестр. Даже сам поезд – это был не доставшийся «по наследству» царский состав, а самые современные, заказанные в Америке, за валюту, спецвагоны с «начинкой», которая царям даже не снилась… Я ехал из Одессы с первой женой и смертельно больной маленькой дочуркой в продуваемой, нетопленной теплушке… А из Москвы в Читу, волею Троцкого, отбыл в спецвагоне со спецпитанием. Жрал апельсины и черную икру. Правда, дочку эта икра не спасла – я похоронил ее в Иркутске…

Голос Блюхера на мгновение прервался. Он сглотнул слюну, помолчал, справляясь с волнением, и продолжил:

– Первые дни в том спецвагоне мне кусок в горло не лез, когда я видел вдоль полотна железной дороги мертвые тела. На станциях, под настилами дебаркадеров, ютились умирающие с голоду беженцы… Прямо на станциях… Э-эх!.. Впрочем, речь не об этом: Троцкий на прощанье довольно недвусмысленно порекомендовал мне использовать для нужд армии трофеи. Так, как это делал он сам – не ставя в известность партию и руководство. Так что, если меня прижмут с этим нецелевым использованием золота, защитник найдется! Кстати, Берг: спасибо за подсказку с золотым тайником в американских вагонах! Правда, мои конники не смогли отбить всего украденного золота, но и отбитого с лишком хватило для победного рапорта в Москву. Глядишь, меня еще к одному ордену представят!

– Что-то голос у вас не радостный, товарищ Блюхер!

– А чего радоваться? Я ж только что вам про Троцкого рассказал… Как подумаю, что золото пойдет не голодным, а Троцкому и другим негодяям для их «поездов смерти» – тошно становится.

– Все эти Троцкие – временщики, Блюхер! Они когда-нибудь уйдут в прошлое… Думайте о будущем! Недавно один человек недавно сказал: нельзя постоянно думать о прошлом, нужно жить в настоящем, – вздохнул Агасфер.

– Это изречение какого-то классика? – оживился Блюхер, «соскакивая» с неприятных размышлений. – Кто это сказал?

– Простой китайский лодочник, в Харбине, – усмехнулся Агасфер. – Вы не возьмете меня на буксир до берега, товарищ военный министр? Боюсь, что наше время вышло. И одной рукой грести очень трудно…

– Какой разговор? Цепляйте своим веслом за корму, и я мигом доставлю вас к берегу! Кстати: будут меня спрашивать о нашем контакте – скажу, что помог какому-то однорукому чудаку добраться до берега.

– Хорошая мысль, – одобрил Агасфер. – Упомяните невзначай, что я итальянский коммерсант. И спасибо вам за подсказку насчет Троцкого, товарищ командарм! Теперь мне есть чем мотивировать ваш категорический отказ от сотрудничества с японской разведкой…

Уже на берегу, выдернув на песок обе лодки, Блюхер, посмеиваясь, объяснял своим японским соглядатаям:

– Гулял по берегу, смотрю – человек в лодке. А лодка двигается как-то странно, «рыскает» по воде. Думаю: плохо с ним, что ли? Решил прокатиться, поглядеть. А он, оказывается, и вовсе однорукий! Итальянец, что ли… По-нашему ни бум-бум! Ну, прощай, камрад! – Он повернулся к агентам: – Пошли гулять дальше, орда! Недолго вам мучиться со мной осталось: завтра-послезавтра уезжаю на Молчановский фронт! Там дела плохи, без Блюхера – никуда! Поняли, шпионы?

– Русская военная министра – хоросая церовека! – заулыбались те, и засеменили за широко шагающим по песку Блюхером.

* * *

Вернувшись в отель, Агасфер начал собираться в обратную дорогу. Позвонил портье, попросил заказать билет на завтрашний утренний поезд до Харбина и разбудить его пораньше.

Пунктуальный японец постучал в дверь ровно в указанное время. Агасфер встал, начал одеваться – и вдруг увидел на полу, рядом под дверью, свернутый прямоугольник почтовой бумаги с гербом отеля «Ямато». Копия оплаченного счета? Недоумевая, он развернул бумагу и присел с ней на кровать. На листе размашисто написаны по-русски две фразы: «Как они мне все противны. Я завидую вашей отныне спокойной жизни. Б.».

Рассматривая записку, Агасфер обратил внимание на несколько рисунков, вопросительных знаков и каких-то подчеркиваний. Подумав, он решил, что такие ни к чему не обязывающие значки и рисунки люди делают на скучных заседаниях и совещаниях.

Один из набросков изображал поезд с большой красной звездой на паровозе. В другом углу бумаги нарисованы усы – несколько вариантов. И пенсне…

Это было прощальное послание Блюхера. Подумав, Агасфер спрятал его в бумажник: оно ничем не могло скомпрометировать ни отправителя, ни получателя.

Прихватив дорожный саквояж, он тихо прикрыл за собой дверь.

Эпилог

Двадцать три года спустя Берг уже почти не вставал с кровати, а передвигался исключительно в инвалидном кресле: плохо слушались ноги. Ему исполнилось 82 года. Несколько раз в день, если позволяла погода, Агасфера вывозили в разросшийся сад и оставляли одного: с возрастом он еще больше полюбил одиночество. Вывозил его кто-то из домочадцев – Мария Родионовна Ханжикова, сын Андрей, его супруга Надя или 20-летний внук Илья.

Он пережил Безухого Ху и Евстратия Медникова, которые были похоронены на том же кладбище, что и его Настенька. Давно умер Осама-старший. Его сын навещал Агасфера за все эти годы лишь дважды. Дольше прочих рядом с ним прожил верный Линь. Но и он однажды вышел из дома, да так и не вернулся. Предпринятые поиски оказались безрезультатными.

А новая компания была Агасферу-Бергу ни к чему…

Мария Родионовна Ханжикова, третья женщина в жизни Берга, все эти годы была рядом с ним – словно тень. Встретив Берга однажды волею судьбы на маленькой сибирской станции, затерянной в груши Приангарских просторов, она перечеркнула прежнюю жизнь и поехала с Агасфером. Она любила Берга тихой светлой любовью и не требовала взамен никаких чувств и признаний. Ей достаточно было быть рядом с любимым, ощущать свою нужность бесконечно одинокому человеку. Агасферу без будущего.

Да, будущего у него, считай, уже не было – оставалось только прошлое и воспоминания о нем.

* * *

В этот день Мария Родионовна принесла ему в сад вместе со свежими шанхайскими газетами запечатанный конверт без надписи.

– Помочь вскрыть, Мишель?

– Я сам, Машенька. Уж бумагу-то разорвать я пока в состоянии, – улыбнулся Берг, повертел конверт перед глазами, чуть нахмурился. – Ты уверена, что это мне?

– Так сказал посыльный: господину Бергу-старшему…

– Хорошо, Машенька… Ты ступай, милая… Занимайся своими делами, а я еще посижу здесь…

Мария Родионовна поправила плед на коленях Берга, коснулась губами его лба и неслышно отступила назад.

Он вскрыл конверт, в котором оказалось два листа бумаги с отрезанными верхними уголками. Агасфер усмехнулся: перед тем, как переслать ему послание, кто-то счел нужным срезать гриф «Секретно». Одна из бумаг представляла собой копию листа из протокола допроса арестованного в Маньчжурии атамана Семенова[74]. Агасфер побежал лист глазами и покачал головой: кто-то сильно рисковал, копируя подобные документы.

Агасфер знал, что атаман был арестован в сентябре 1945 года и расстрелян в Москве совсем недавно, в августе нынешнего, 1946-го. Советские газеты подробно писали о процессе и злодеяниях атамана – Агасфер читал их мельком. Но такого он не ожидал!

Из стенограммы протокола допроса атамана Г. С.

«Семенов: В 1937 году ко мне в Дайрен приезжал из Советского Союза с поручением от маршала Блюхера некий Соколов, имени-отчества не помню, назвавший себя лейтенантом Амурской военной флотилии.

Следователь: Вы правду рассказываете?! Такая встреча в действительности имела место?

Семенов: Да. Приблизительно, в октябре 1937 года. Прожил у меня два дня и прямо заявил, что прибыл по поручению штаба маршала Блюхера. Соколов предупредил, что в СССР в ближайшее время должны произойти крупные события. Ожидается, как выразился Соколов, «дворцовый переворот», в результате которого власть перейдет в руки военных руководителей с Блюхером во главе. Соколов подчеркнул, что участникам заговора опасно медлить, иначе с «маршалов полетят головы». Соколов предложил выяснить, как японцы отнесутся к этому перевороту, и не воспользуются ли они происходящим для того, что бы захватить советский Дальний Восток? Этот вопрос ему и поручил выяснить сам Блюхер. Выбор на Соколова пал потому, что его отец лично был со мной знаком[75].

Следователь (во время его повторного допроса): Прошу вас более подробно проинформировать о целях заговора военных и уточнить интересующие Блюхера вопросы.

Семенов: Я обещал к его повторному приезду подготовить материалы насчет военных планов японского командования относительно СССР. В моем доме о Соколове знал только китаец Чен, повар. Соколову в 1937 году было около 27 лет, среднего роста, хорошо сложен, светлорус. Он уехал из Дайрена в Шанхай. Это все, что я могу сообщать по данному вопросу… Начальник 2-го разведывательного отдела полковник Ямоока из штаба Квантунской армии сделал мне выговор за несанкционированную встречу с Соколовым. Он заявил, что о настроениях в штабе Блюхера японской разведке известно. И что бы я зря не болтал и ничего не предпринимал».

Агасфер опустил бумагу на колени и бездумно поднял глаза на буйную зелень сада. Некогда бравому атаману ни к чему было придумывать небылицы в 1945 году… Зачем ему было лгать о событиях почти десятилетней давности? Зачем было беспокоить прах маршала, погибшего в застенках Лефортовской тюрьмы еще в 1938 году?

Ответа на эти вопросы у Берга не было. Но память услужливо подсказала содержание записки, полученной перед отъездом из Дайрена: «Как они мне все противны. Я завидую вашей спокойной отныне жизни. Б.». Припомнился и полный сдержанного негодования рассказ Блюхера про его встречу с Троцким в Москве.

После смерти Блюхера в аналитических записках разведслужб разных стран неоднократно муссировалась версия о том, что заговор против Сталина действительно имел место. Называлось имя и главного идеолога советского переворота, успевшего застрелиться перед арестом, – комиссара 1-го ранга Яна Гамарника. Высказывались предположения, что Гамарник делал главную ставку в будущем перевороте именно на Дальний Восток, на Блюхера. Основания таких предположение были весьма обоснованными: огромная армия под его началом и возможность быстро «отрезать» Дальний Восток от центра где-то в районе иркутских тоннелей. Обезопасить восставших от направленных из центра России войск для подавления бунта…

Агасфер не знал – действительно ли поступало Блюхеру подобное предложение? Если поступало, то единственным аргументом против у маршала должна была быть перспектива новой гражданской войны. А он хотел покоя…

Аналитики были единодушны и в предположениях о причине провала заговора против Сталина: это была разобщенность маршалов. Их опасение, что в рядах заговорщиков непременно окажется стукач.

Так, может быть, та записка 1922 года и есть тот мостик, который Блюхер попытался перебросить почти незнакомому ему человеку? Может, ему действительно так все надоело, что маршал начал искать выход? Лейтенант Соколов по его поручению зондировал настроение белоэмигрантов через атамана Семенова, а кто-то второй, наверняка повыше званием, вел прощупывание уже непосредственно японского командования, в разведотделе армии микадо?

Агасфер сморгнул и покачал головой: время, неумолимое время покрыло все завесой неразгаданной тайны. Теперь истина глубоко похоронена, и остается только строить версии и предположения.

Вздохнув, он взялся за второй листок.

Версии смерти атамана Семенова

Существует несколько версий ареста атамана Григория Семенова, причем каждая подтверждается свидетельскими показаниями.

По одной из них самолет атамана, направляющимся в Китай, по ошибке пилота случайно приземлился в Чаньчуне, уже занятом советскими войсками, где атамана и арестовали. Другие утверждают, что Г. Семенов в парадной форме, с шашкой, при всех регалиях встретил советские войска на железнодорожном вокзале, громко назвался и сдался первым встреченным русским офицерам.

Иначе рассказывает об аресте отца его дочь, Е. Явцева: «В начале августа 1945 г. нам стало известно, что советские войска перешли границу и движутся вглубь Маньчжурии… 22 августа на аэродроме между нашим поселком и Дайреном высадился специальный десант. К нашему дому подъехал автомобиль. Из него вышли пять человек. Они были вооружены. Отец, видимо, все видел. Он подошел к перилам и громко сказал: “Я здесь, господа офицеры!”

Беседовали они очень долго. По заведенному порядку, к отцу подошел наш повар и спросил, можно ли подавать ужин? Прежде чем ответить, отец, по закону гостеприимства, предложил отужинать и “гостям”. Те согласились.

Вскоре после этого ужина главный заявил, что им пора ехать и что отец должен поехать с ними. Мы поняли, что отец арестован… Отец поставил чемоданчик в машину и повернулся к нам. “Прощайте, дети… Я лишил вас Родины, наверное, ценой своей жизни. Я был всегда противником большевизма, но всегда оставался русским. Я любил Россию и русским умру”».

Агасфер аккуратно сложил листы в конверт. Какая бы из этих версий ни была верной, сбылось пророчество главы монгольской ламаистской церкви, слепого монарха Богдо-гэгэна, сказавшего в 1913 году Григорию Семенову, тогда еще тогда еще в чине хорунжего: «Ты, Гриша, не умрешь обычной смертью. Тебя минует пуля, не коснется сабля, стрела и копье пролетят мимо тебя. Ты сам позовешь себе смерть…»

Каждый сам зовет свою смерть, даже если хочет жить, подумал Агасфер. Если не словами, то поступками…

Он покосился на дом, вытащил из тайника под подлокотником кресла свою любимую «манилу», достал зажигалку, сделанную из винтовочного патрона. Крутнул колесико и досадливо прищелкнул языком: зажигалка выскользнула из ослабевших пальцев и упала куда-то под кресло. Теперь ее не достать: встать-то он встанет, но вот обратно забраться в кресло…

Берг взял в руку колокольчик, но звенеть не стал: прислуга или домочадцы снова начнут ворчать насчет пагубности курения в его возрасте, напомнят строгие наказы докторов. А ему нынче непременно захотелось покурить. Покурить, и, пожалуй, сделать глоток бренди. Выходит, не судьба…

Зажав зубами незажженную «манилу», Берг откинулся на спинку кресла и прикрыл глаза. Прислушался к сердцу: сегодня оно стучало как-то необычно. То торопливо, то замолкало. Тук-тук-тук-тук…. пауза… тук… Устало, видимо…

За спиной послышался шорох ракушечника под чьими-то шагами. Берг не стал прятать сигару – не мальчик, в конце концов! Поругают да перестанут.

Мария Родионовна подняла зажигалку, погладила Берга по щеке и сунула в здоровую руку широкий стакан, на дне которого плескалась янтарная, остро пахнущая жидкость.

– Машенька! Как ты догадалась?

– Мне кажется, Мишель, что я знаю тебя всю жизнь, – улыбнулась та. – Впрочем, так оно, наверное, и есть: до встречи с тобой я не жила, а выживала…

Она помогла Бергу прикурить и присела на каменное ограждение пруда.

– Я тебе тут не помешаю?

– Нет, Машенька…

Он закурил, с наслаждением смакуя каждый комок ароматного дыма. К чему все эти строгости докторов и строгий пригляд сына и внука? К чему продлять предсмертный «марафон» человека, уже лишенного возможности ходить своими ногами? Сын давно вырос и заматерел, вполне самостоятельным стал внук. И друзья Агасфера, ушедшие в мир иной раньше него, наверняка «заждались» старого товарища… Может, там, среди них, людям открываются все тайны и истины мира?

Тук-тук-тук-тук… тук… В груди что-то кольнуло. Агасфер вздохнул:

– Машенька, ты вот что… Я, наверное, нынче уйду… Погоди, не возражай, я чувствую это. Да и пора уже, наверное. Друзья заждались – которые уже там. Нехорошо так задерживаться…

– Тебе плохо, Миша? – Она сорвалась с камня, но Берг остановил ее жестом.

– Мне очень хорошо, Машенька! Я свой путь прошел, а ты… Ты не плачь, это же все так естественно – рождение, жизнь, уход из нее… Слушай! В кабинете, под пресс-папье, лежат бумаги: после меня ты остаешься хозяйкой этого дома. Андрею и Илье я давно сказал, да у них и свои гнезда есть. Может быть, ты захочешь вернуться в Россию, я не буду тебя отговаривать. Поезжай – только, умоляю, не спеши! Большевики – истинные хозяева своему слову: хотят – дают, хотят – забирают. Не спеши… И спасибо тебе за все, Машенька! За то, что ты похоронила мою первую Настеньку. За то, что никогда не ревновала меня к могиле другой Насти… За твое терпение. И давай помолчим, ладно? Давай помолчим, хорошая моя…

Берг проглотил глоток бредни, сделал затяжку и широко улыбнулся. Ему стало так покойно и светло… Он прикрыл глаза.

Ханжикова глядела на его умиротворенное лицо. И чуть вздрогнула, когда сигара выпала из пальцев Агасфера и упала на садовую дорожку. Тук-тук… И тишина в груди… Улыбка застыла, словно съежилась. Берг ушел, его странствия кончились…

Южно-Сахалинск,

октябрь 2013 г. – июнь 2014 г.

Сноски

1

Командир партизанского движения в Сибири, участвовавший с первым полком добровольцев партизан Сибири в разгроме Врангеля и затем банд Унгерна. Полный георгиевский кавалер. По иронии судьбы был лично знаком с Унгерном еще со времен Первой мировой войны. С октября 1922 г. – начальник штаба войск ОГПУ Сибирского пограничного округа. Правительство коммунистической Монголии присвоило ему звание «железный Батыр».

2

На самом деле казна Дикой дивизии была отдана Унгерном на сохранение ламе Замзину Боло из крупнейшего монастыря Урги Хара – Байяна.

3

В 1905–1909 годах полковник А. В. Герасимов был начальником Петербургского охранного отделения. 25 октября 1909 году снят с должности, произведен в генерал-майоры и назначен генералом для поручений при министре внутренних дел по должности шефа жандармов, получал отдельные ревизионные поручения. В начале 1914 вышел в отставку с производством в генерал-лейтенанты. Во время Февральской революции был арестован, находился в заключении в Петропавловской крепости. Вскоре был освобожден под подписку о невыезде. В мае 1918 года знакомый предупредил его о возможном аресте, и Герасимов попытался покинуть Россию через Украину, однако был задержан на фильтрационном пункте и снова попал за решетку.

4

На секретной базе Коминтерна в подмосковных Подлипках (закодированной в документах под названием «База № 1») находилось производство специальной бумаги для документов, изготовлялись фальшивые паспорта и удостоверения, специальные чернила для их заполнения и другие подручные материалы.

5

История умалчивает о том, добился ли Герасимов на допросах Унгерна успехов, однако уже через полгода бывший начальник Петербургской охранки генерал-лейтенант Герасимов с документами бывшего писаря Маштакова благополучно пересек границу РСФСР и воссоединился с женой, став ей верным помощником и ведя бухгалтерию портновской мастерской. Умер в Берлине в 1944 году, похоронен на православном кладбище Тегель.

6

Официально Сталин главным редактором «Правды» никогда не был, но в истории газеты сыграл значительную роль. По свидетельству ветеранов газеты, он зачастую принимал личное участие в написании редакционных статьях по вопросам особой важности.

7

Поезд с предписанием – ускоренный пассажирский состав, для которого начальники станций по маршруту следования обязаны были держать под парами мощные локомотивы. Таким поездам предоставлялось предписанное преимущество в движении и «зеленый маршрут» по всему пути следования.

8

Начпрод – должность в Красной армии – начальник продовольственного снабжения.

9

Подлинный (с некоторыми купюрами) текст письменного телеграфного указания В. И. Ленина.

10

В буквальном переводе с китайского «хунхуз» означает «красная борода», «краснобородый». Так называли членов организованных банд, действовавших в Северо-Восточном Китае (Маньчжурии), а также на прилегающих территориях российского Дальнего Востока, Кореи и Монголии.

11

Мелкое родоплеменное поселение у бурятов.

12

Спасибо, большой начальник! (упрощ. кит.)

13

Имеется в виду карта с масштабом 1 дюйм = 10 верстам.

14

Так именовалась в описываемое время главная улица древней монгольской столицы.

15

«Хот» в переводе с монгольского – город, «айл» – юрта, семья. В 1922 году айл, или группа айлов были наименьшей военно-административная единицей, решавшей все насущные вопросы.

16

Народно-представительский и законодательный орган у монголов после изгнания Унгерна.

17

Не имея практически никакой связи с внешним миром, Унгерн не знал, что Семенова, перебравшегося из Читы в Хайлар, там уже нет: он давно и благополучно поселился в небольшом особняке в Даляне (бывш. г. Дальний).

18

Уважительное прозвище для Унгерна, придуманное Сипайло.

19

Помимо чисто японской сотни (редчайший случай для японцев), при штабе Унгерна были прикомандированные представители японской разведки, постоянно настраивающие его на поход против России.

20

Торговая слобода на окраине Урги.

21

Сумасшедший (упрощ. кит.).

22

«Вводная» (информация) – военный термин, означающий поставленную перед войсками или армейским подразделением задачу.

23

Части особого назначения (ЧОН) – военно-партийные отряды, создававшиеся при партийных ячейках районных, городских, уездных и губернских комитетах партии на основании постановления ЦК РКП(б) от 17 апреля 1919 года для оказания помощи органам советской власти по борьбе с контрреволюцией, несения караульной службы у особо важных объектов и пр. Военнослужащие ЧОН именовались коммунарами.

24

Дорогая госпожа Ханжикова! Я привез из Читы письмо от вашего брата Михаила, однако, не будучи представленным Вам, нахожусь в затруднении относительно способа передачи. Благоволите сообщить мне об этом с мальчиком. Искренне ваш – Михаил фон Берг (нем.).

25

Господин барон? Здравствуйте, я Мария Хаджикова. В записке было сказано, что вы имеете известия о моем брате (нем.).

26

– Совершенно верно, фройляйн! И позвольте вам заметить, что такого великолепного берлинского произношения я не слышал лет сорок! Вот письмо… (нем.)

27

Цесаревич Николай Александрович, совершая кругосветное путешествие, в конце июня 1891 года действительно посещал Иркутск. Во время своего пребывания в Иркутске наследник престола изволил осчастливить своим посещением и Девичий институт Восточной Сибири, и даже удостоил посещением вечер в Институте. Подаренный им во время танцев платок был разорван воспитанницами на мелкие кусочки, чтобы оставить каждой память об этом вечере.

28

Нельзя в одну реку войти дважды (лат.).

29

Здесь – мягкая обувь охотников-промысловиков в Сибири. Изготавливается из сыромятной кожи, чаще всего телячьей.

30

Берг называет партизанами противников советской власти, укрывшихся в лесах.

31

Примерно 200 метров.

32

Вторая русско-турецкая война 1877–78 годов.

33

Вопреки утверждениям дилетантов, верблюды хорошо плавают – хотя делать это в пустынях и степях им приходится крайне редко. Попав в глубокий водоем и не достав ногами дна, «корабли пустыни» тут же ложатся набок, инстинктивно увеличивая соприкосновение с водой. Высоко подняв и вывернув голову, они гребут ногами не под собой, а сбоку.

34

Цифры приведены по состоянию на начало лета 1921 года.

35

На Дальнем Востоке армии атамана Семенова (включая каппелевцев) и японским оккупантам до формирования Народно-революционной армии противостояли в основном партизанские соединения с выборными командирами и разболтанной дисциплиной. В марте 1920 года отряды были объединены в Армию Прибайкалья, позже переименованную в НРА Забайкалья, а с появлением на карте Дальневосточной республики – НРА ДНР.

36

Здесь и далее – небольшая хронологическая вольность автора.

37

Дайрен – ныне Далянь. Началась конференция в августе 1921 года.

38

Символом СССР пятиконечная звезда стала именно с единоличной подачи Льва Троцкого. Серьезно увлекавшийся эзотерикой, он знал, что пятиконечная пентаграмма обладает очень мощным энергетическим потенциалом. При официальном утверждении ее приказом № 321 от 7 мая 1918 года символ получил наименование «марсовой звезды с плугом и молотом». В приказе также значилось, что этот знак «есть принадлежность лиц, состоящих на службе в войсках Красной Армии». Кстати говоря, символом Советской республики чудом не стала свастика, культ которой был очень силен в России начала XX века. Она была изображена на керенках, свастику рисовала на стене Ипатьевского дома императрица Александра Федоровна перед расстрелом.

39

Человек, пытающийся казаться круче, чем есть – японское оскорбительное обращение.

40

– Мне кажется, что вы так и не привыкли к деревенскому самосаду, мсье Рейнварт. Не желаете настоящую манильскую сигару? (фр.)

41

От англ. «escape» – сбежать, спастись, уйти, скрыться.

42

Сибирский революционный комитет, или Сибревком – высший орган центральной власти РСФСР в Сибири в 1919–1925 годах. Имел штаб-квартиру в Новониколаевске. Являлся чрезвычайным высшим органом советской власти в Сибири. Широта его полномочий определила ему роль Сибирского совнаркома. Считался коллективным органом до 1923 года, когда наркомом путей сообщения был утвержден Дзержинский.

43

Хотя сам Иркутск расположен на краю относительно безопасной Сибирской платформы, в непосредственной близости находится Байкальский рифтовый разлом. Впрочем, мы выбрали странное место и время для дискуссий, господа, вам не кажется? (англ.)

44

– Бог мой, я полагал, что только русские ничего не умеют считать и расходуют строительные материалы наобум. Но, оказывается, дурной пример заразителен и для американских бизнесменов… (англ.)

45

Очевидно, мальчик имел в виде теодолитные измерения. Теодолит – измерительный прибор для измерения горизонтальных и вертикальных углов при геодезических работах, топографических, геодезических и маркшейдерских съемках.

46

Дословно: ничтожное черепашье яйцо! – грубое китайское ругательство, употребляемое обычно по отношению к японцам (упрощ. кит.).

47

Didi – так в Китае уважительно обращаются к младшему брату.

48

Слово «лаоши» (учитель), прибавленное к имени, у китайцев является выражением почтения и уважения.

49

На самом деле наступательная операция войск Народно-революционной армии Дальневосточной республики против войск Белоповстанческой армии в районе станции Волочаевка, была проведена в феврале 1922 года – хронологическая вольность автора.

50

Настоящее имя тогдашнего директора Главного управления Госполитохраны ДРА Вельского (Бельского) – Абрам Михайлович Левин.

51

Подлинное имя заместителя (товарища) директора ГУГПО Дальневосточной республики.

52

Караульный, надзиратель в местах заключения (жарг.).

53

Половой в ресторане, предприятии общепита – официант, посудомойщик, уборщик помещения.

54

– Но будить в этих скотах совесть бессмысленно, отец! Это грязные рабы, дорвавшиеся до власти! Ничтожества… (фр.)

55

После Октябрьской революции 1917 года паспорта внутри страны были отменены как одно из «проявлений царской отсталости и деспотизма». Паспортная система была ликвидирована. Документами, удостоверяющими личность, считались различные справки местных органов, профсоюзные книжки и т. д.

56

Я чуть-чуть не потеряла тебя навсегда, Мишель (фр.).

57

Молох – имя божества, которому поклонялся древний библейский народ ханаанеян. Имел обличье медного идола с бычьей головой, которому приносили человеческие жертвы. Иносказательно: символ жестокой силы, требующей огромных жертв.

58

Этот декрет – один из перлов первых «радетелей свободы» и советской власти. Подлинник, архивное дело № 15554-П, хранится в Орловском УФСБ. Единственная вольность автора – «иркутская привязка» Декрета. Впрочем, на Дальнем Востоке вполне могло быть издано подобное…

59

Капельдинер – билетер, работник театра либо зрелищного учреждения, проверяющий билеты, провожающий зрителей к их местам и следящий за порядком в зале.

60

Японская жандармерия являлась элитной спецслужбой. Ее сотрудники, помимо разведки, занимались политическим сыском и контрразведкой в полиции, армии и японских военных миссиях. К тому же, в отличие от многих других спецслужб Японии, жандармерии не возбранялось открыто носить свою военную форму.

61

1 кан равен 3,75 кг (яп. мера массы).

62

Мелкая японская мера веса, равная 3, 75 граммов.

63

Специально подсаженный в камеру к перспективному, много знающему арестанту агент. Хозяином «наседки» может быть администрация тюрьмы, следственные органы или агент иностранной разведки.

64

Понимание софистики заключается в умении побеждать в спорах. При этом достижение истины в задачи умелого спорщика не входит. В наше время настоящими софистами можно считать адвокатов.

65

Дословно с греческого – «двойная лемма» – полемический довод с двумя противоположными положениями, исключающими друг друга и не допускающими возможность третьего.

66

Небольшая (до 60 см) ядовитая змея, водящаяся в Китае. Укус смертелен.

67

Чисто китайское поселение на окраине Харбина.

68

На самом деле конференция представителей Дальневосточной республики (ДВР) и Японской империи, проходила в г. Дайрен (ныне Далянь) с 26 августа 1921 по 16 апреля 1922 годов (с перерывами).

69

– Большое спасибо, сеньоры! А почему вы здесь сидите? Не хватило номеров? Ха-ха-ха! (итал.)

70

Идите к себе, господин. Мы на работе. А вам здесь нельзя! Вас проводить до вашего номера, господин? (яп.)

71

Григорий Евсеевич Зиновьев (наст. имя Евсей (Гершон) Аронович Радомысльский), видный революционный и советский деятель, член Политбюро ЦК РКП(б). Именовался вождем Коминтерна, формальным руководителем которого был В. И. Ленин. Однако в силу своей болезни в 1922-24 гг Ленин, разумеется, отошел от непосредственного руководства Коминтерном.

72

В описываемое время В. К. Блюхер был уже женат вторым браком.

73

Лев Давидович Троцкий (наст. имя Лейба Давидович Бронштейн) – один из организаторов Октябрьской революции, стоял у истоков создания Красной армии, в описываемое время – нарком по военным и морским делам и председатель Реввоенсовета РСФСР.

74

Приведенный ниже документ – подлинный. Это, пожалуй, единственное документальное свидетельство причастности В. К. Блюхера к «заговору маршалов».

75

Отец лейтенанта Соколова служил подполковником в царской армии в 34-м Сибирском стрелковом полку и лично был знаком с есаулом Семеновым.

Content

Вячеслав Каликинский
Агасфер. Золотая петля. Том 2

Часть четвертая

Глава двадцать восьмая Столичные волнения (Москва, 1921 год)

Глава двадцать девятая Древняя монгольская столица (Верхнеудинск – Урга, 1921 года)

Глава тридцатая Неудачная миссия Сипайло (Хайлар, Маньчжурия, 1921 год)

Глава тридцать первая На поиски пещеры (Сибирь, станция Тайтурка, 1921 год)

Глава тридцать вторая Как встречают в Сибири (Сибирь, станция Залари, 1921 год)

Глава тридцать третья Тень прошлого (Сибирь, станция Залари, 1921 год)

Глава тридцать четвертая У Шаман-камня (Сибирь, старый Московский тракт, 1921 год)

Глава тридцать пятая Под «Марсовой звездой» (Урга – Чита, 1921 год)

Глава тридцать шестая Собака в тайге (Старый Московский тракт, 1921 год)

Часть пятая

Глава тридцать седьмая Что таится в «солонках»? (Сибирь, станция Тыреть, 1921 год)

Глава тридцать восьмая Странные железнодорожники (Сибирь, станция Половина, 1921 год)

Глава тридцать девятая Мертвый блокпост (Сибирь, блокпост Чалдон, 1921 год)

Глава сороковая Станция Чита-Товарная (Дальневосточная республика, Чита, 1921 год)

Глава сорок первая Берга допрашивают (Чита, 1921 год)

Глава сорок вторая Берг шантажирует (Чита, 1921 год)

Глава сорок третья Золотой финал (Чита – Хайлар, 1921 год)

Глава сорок четвертая Откровенный разговор (Маньчжурия, Харбин, 1921 год)

Глава сорок пятая Похищение (Маньчжурия, Харбин, 1921 год)

Часть шестая

Глава сорок шестая Все средства хороши (Харбин, октябрь 1921 года)

Глава сорок седьмая Последняя встреча (Япония, Дайрен, октябрь 1921 года)

Эпилог

Сноски