Эдвард Радзинский

Тайны Французской империи

© Радзинский Е.С., 2021

© ООО «Издательство АСТ», 2021

Две революции

Берегитесь, боги жаждут!

Часть I

Через несколько лет после революции, в тысяча восемьсот третьем году, скончался Жан-Франсуа де Лагарп. Был он известным писателем и воинствующим атеистом в молодые годы. Но много претерпел в революцию и умер глубоко верующим человеком. В его бумагах после смерти нашли загадочный текст, весьма взволновавший Европу.

Это — воспоминание. Лагарп пишет о случае, произошедшем незадолго перед революцией. На приеме у одного из вельмож собралось блестящее общество — члены Академии: маркиз Кондорсе — знаменитый ученый, друг Вольтера, философ Шамфор, либеральнейший министр Мальзерб, множество блестящих и, главное, свободомыслящих людей (впрочем, тогда других и не было). Присутствовали и несколько красавиц. Красавицы в ту пору, чтобы быть модными, должны были быть умными… Так что и они принимали горячее участие в разговоре.

Беседовали о том, о чем тогда говорили повсюду — от последней лакейской до герцогских дворцов: о Вольтере, Дидро, Руссо, Монтескье. Все эти великие имена были тогда так же популярны, как сейчас имена известных футболистов. Издевались над ничтожным королем. Потом перешли к религии. Веселились. Цитировали «Девственницу» «бога неверия» Вольтера (как его тогда почтительно называли), вспоминали строчку Дидро «Кишкой последнего попа последнего царя удавим». Говорили о том, что после революции наступит Царство Разума, когда религия — тысячелетний пережиток — конечно же, исчезнет. Далее беседа зашла о неминуемой Революции. Радовались, что она свершится непременно, но и сокрушались — люди собрались заслуженные и немолодые. Их печалило, что великое Царство Разума, рожденное Революцией, им, увы, не увидеть…

И тут в разговор вступил Казот. Это имя тогда было на слуху. Автор очень популярного мистического романа «Влюбленный дьявол». Но, главное, за Казотом тянулась темная слава предсказателя. Говорили, будто после «Влюбленного дьявола» и начались его пророческие видения. Казот сказал:

— Господа, спешу вас обрадовать: вы все увидите великую Революцию, о которой так мечтаете… Но знаете ли вы, что произойдет после Революции со всеми вами… точнее, почти со всеми? — Здесь он вдруг замолчал.

Маркиз Кондорсе улыбнулся:

— Ну, что же вы остановились? Ученому интересно выслушать прорицателя…

Но Казот все колебался. Наконец, не без усилия, начал:

— Вы, господин Кондорсе, закончите свою жизнь на каменном полу тюрьмы. Вы умрете от яда, который вы, как и многие в долгожданном Царстве Разума, вынуждены будете постоянно носить с собой. Вы примете яд, чтобы избежать встречи с палачом… А вы, господин Шамфор, зарежете самого себя — по той же причине… А вот вы, господин Мальзерб, встретите смерть на эшафоте. И вы… и вы… — он перечислял знаменитые имена сидевших в зале, — все на эшафоте!

Луи-Ролан Тринкесс. Ухаживание. Частная коллекция. XVIII в.

Наступило молчание.

— Ах, какие напасти! Вот что значит заниматься политикой! Насколько мы, женщины, счастливее вас, мужчин, — к политике мы непричастны, ни за что не отвечаем, и потому наш пол… — засмеялась герцогиня де Граммон, пытаясь обратить все сказанное в шутку.

Маркиз Кондорсе. Жан-Батист Грез.

XVIII в. Версаль

Жак Казот. Жан-Батист Перронно.

1760 г. Лондонская национальная галерея

— …Ваш пол, сударыня, — резко прервал ее Казот, — не сможет послужить вам защитой. И как бы мало ни были вы причастны к политике, вас, герцогиня, постигнет участь мужчин. Вас тоже повезут на эшафот… И вас… и вас… и вас… — Он называл имена присутствующих красавиц.

Одна из дам не выдержала:

— Какие ужасы вы нам рассказываете! Что произойдет? Нашу прекрасную родину захватят варвары?

— Нет, — ответил Казот. — Люди, которые отправят всех на смерть, будут такие же поклонники философии, как мы с вами. Они будут произносить те же речи о религии, свободе и Царстве Разума, как мы с вами, но при этом убивать, убивать, убивать!

— Надеюсь, меня отправят в скорбное путешествие в моей новой карете! — Герцогиня де Граммон все еще пыталась обратить в шутку слова Казота.

— Карета? Ну что вы, герцогиня! — как-то монотонно ответил Казот. — Никакой кареты не будет! Телега! Телега палача повезет вас всех на эшафот… В карете на эшафот поедет только он один.

— Да кто же этот счастливец?

— Король Франции, — ответил Казот.

— Но это переходит всякие границы! — воскликнул поспешно хозяин.

Чтение трагедии Вольтера «Китайский сирота» в салоне мадам Жоффрен.

Анисе Шарль Габриэль Лемонье. 1812 г. Фрагмент

Но герцогиня продолжала:

— Но что ж вы ничего не сказали о своей участи, господин мрачнейший пророк?

Некоторое время Казот молчал. Потом сказал:

— Я могу ответить только словами Иосифа Флавия, описывающего осаду Иерусалима: «Горе Сиону! Горе и мне!»… Я вижу себя на том же эшафоте, сударыня.

После этого он встал, учтиво поклонился и ушел.

Были ли это реальные воспоминания? Мы с вами, как люди здравомыслящие, предпочтем считать, что это беллетристика. Маленькая новелла в форме воспоминания, всего лишь фантазия писателя.

Впрочем, это не важно, ибо в это время было столько реальных, воистину грозных предзнаменований.

Героиней нашей истории — и одной из главных причин грядущего мирового политического потрясения — станет австрийская принцесса Мария-Антуанетта.

Родилась она второго ноября 1755 года. Крестить ее должны были португальские король и королева. Но они не приехали. Потому что за день до этого, первого ноября, произошло землетрясение в Португалии, похожее на конец света. Погибло более девяноста тысяч человек. С тех пор ничего подобного в Европе не происходило!..

Мария-Антуанетта вышла замуж за наследника престола Франции, впоследствии короля Людовика Шестнадцатого.

По случаю бракосочетания состоялись празднества и великолепный фейерверк. На площади, которая тогда называлась площадью «Людовика, возлюбленного народом» (король как-то насмешливо спросил: «Интересно, за что они меня так полюбили?»), собрались тысячные толпы. И петарды стали падать на модные многоярусные прически женщин. Волосы загорались. Началась паника, толпа побежала. На ее пути оказались незасыпанные рвы — как у нас на Ходынском поле.

Эрцгерцогиня Мария-Антония Австрийская, будущая Мария-Антуанетта. 1769 г. Жозеф Дюкре. Версаль

И точно так же, как на Ходынском поле, погибло множество людей. И как у нас после Ходынки, это кровавое действо стало считаться в народе грозным предзнаменованием.

Но самым печальным предзнаменованием был сам Людовик Шестнадцатый.

Представьте его предшественников: Людовик Четырнадцатый — красавец, великий король, Король-солнце, Людовик Пятнадцатый — «самый красивый монарх в Европе», как писал Казанова…

Людовик XVI. Антуан-Франсуа Колле. 1786 г. Музей Карнавале

И после них — неловкий, некрасивый, с брюшком Людовик Шестнадцатый. В нем ничего королевского. Ничего аристократического — типичный толстый буржуа!

Но, главное, ведет себя этот буржуа поистине вызывающе — он верен жене! И это французский король!

Была нерушимая вековая традиция французских королей. Традиции надо чтить и беречь!

Людовик Четырнадцатый. Добрый французский народ мало интересовался его супругой-королевой, но про главных фавориток знали все и все! Я не пытаюсь перечислять этих красавиц, ибо для этого не хватит и толстого тома.

Но добрый французский народ знал их имена и радовался утехам своего могучего короля!

Когда пепельную блондинку Луизу де Лавальер сменила пылкая брюнетка мадам де Монтеспан, король прибыл в свою победоносную армию в одной карете с обеими красавицами! Армия восторженными криками приветствовала такую наглядную передачу любовной эстафеты.

Некоторые историки справедливо делят царствование французских королей по именам их славных фавориток. Ведь порой эти дамы управляли не только сердцами королей — они правили целой эпохой.

К примеру — Людовик Пятнадцатый. После череды прекрасных дам в его сердце воцарилась мадам де Помпадур — воистину фаворитка-эпоха. Мадам де Помпадур дала свое имя целому стилю — мебели, гобеленам, туалетам и прочему. А как она распоряжалась министрами! А как заботилась о любимом! Когда постаревший король начал сдавать на любовном ристалище, тотчас пришла на помощь. Для пробуждения угасшей чувственности дорогого монарха заботливо устроила для него гарем из юных девственниц.

Когда Людовик, потерпев сокрушительное поражение на войне, наконец-то задумался о будущем Франции, она сказала фразу воистину любящей женщины:

«Ах, сир, после нас — хоть потоп!»

Как разнообразны были любовные вкусы прежних Людовиков. После утонченной аристократки мадам де Помпадур фавориткой стала шлюха! Король стыдливо сделал ее графиней Дюбарри. И она заслужила свой титул. После ночи с Дюбарри монарх, обладавший величайшим опытом в галантном деле, вынужден был признать: «Я знал об этом далеко-далеко-далеко не все!»

Маркиза де Помпадур. Морис Кантен Делатур. XVIII в. Версаль

Какие драгоценности покупал ей благодарный государь! Как умело шлюха-графиня разоряла французскую казну! Но народ понимал и принимал эту ситуацию — на то она и фаворитка!

И страна радостно запела:

«Ах, плутовка, ах плутовка,

старого развратника

распалила ловко».

И вот теперь на престоле был король, посмевший не иметь фаворитки!

Более того!

Людовик вступил на престол в двадцать лет, его жене было девятнадцать. С точки зрения добродетельных буржуа, чем должна заниматься молодая жена? Прежде всего слушаться мужа и беречь деньги.

Но что наблюдает изумленная страна? Во дворце — сумасшедший дом, жена — мотовка! Девятнадцатилетняя королева смеет разорять своими тратами французскую казну! То есть смеет играть роль фаворитки! А муж слушается жену и потворствует всем ее безумным прихотям.

Каждое утро королеву навещает знаменитая модистка мадам Бертен, и уже одно это — грубое нарушение этикета. Низкое происхождение модистки не позволяет ей присутствовать при туалете королевы. Но она приходит со множеством кусочков разноцветной материи. После долгой дискуссии, выбрав цвет, они начинают разрабатывать туалет — будто подготавливают сражение. Ни одного дня без нового туалета! И каждый обходится казне… Да что туалеты! Все знаменитые драгоценности скупаются молодой мотовкой. Да что драгоценности!.. Прически!

И сейчас есть фраза: «Женщина может простить все, кроме испорченной прически». Тогда эти слова были реальностью — прическа стоила порой больше поместья. Посмейте испортить!

Это были гигантские, часто тематические сооружения. Например, герцогиня Орлеанская родила. Она решает оповестить всех о своей радости. И знаменитый парикмахер воздвигает на ее голове прическу, которую украшают фигурки — кормилица с младенцем, любимый слуга-эфиоп и сама роженица!

Людовик XV и мадам Дюбарри. Дьюла Бенцур. 1874 г. Венгерская национальная галерея

Или две дамы повздорили — не поделили кавалера, и одна из них решает объявить войну сопернице, Она приходит на бал в прическе «Берегись, мерзавка!» — на ее голове два дуэлянта скрестили шпаги.

Разорительница Антуанетта носила прически высотой с нее саму. Отправляясь на бал, она сидела в карете на полу. Во дворце, когда устраивали бал, поднимали притолоку.

Но юная королева — новатор моды. Гигантские нагромождения на голове вскоре ей наскучили. И она ввела дерзкую моду молодых — лаконичную прическу с разноцветными перьями. «Новое поколение выбирет перья!»… Сколько стоили эти перья!

Но главная опасность таилась в другом. Предыдущий король правил целых шестьдесят лет. Двор очень постарел.

А у девятнадцатилетней королевы отвращение к старости. Старость безобразна и медленна. Королева обожает красоту, движение и танцы. Старость рано засыпает, скаредна, любит философствовать и читать толстые фолианты. Но она не прочла ни одной книги и ненавидит скучные разговоры…

И Антуанетта начинает окружать себя молодым двором, что не очень приветствуют знатные старые фрейлины. Самой приближенной стала герцогиня де Ламбаль — молодая красавица-вдова из родовитой семьи. Двору Антуанетты приходится ее принять.

Но дальше происходит совсем печальное…

Королева буквально влюбляется в некую Жюли де Полиньяк, миниатюрную красотку с лазоревыми глазами. Ламбаль отставлена, королева и Жюли теперь неразлучны. Беда в том, что кроме томных лазоревых глаз у Жюли нет ничего — бедна, как церковная крыса! Антуанетта счастлива облагодетельствовать фаворитку, буквально осыпает Полиньяк деньгами. Если бы ее одну! «Полиньячка», как злобно зовет ее двор, окружена большой и нищей семьей. Антуанетта требует, и король безропотно дает всей своре деньги, должности, новые титулы.

Документы сохранили фантастические цифры — восемьсот тысяч ливров на приданое двенадцатилетней дочери, пятьсот тысяч — на покрытие долгов семейства, а партаменты в Версале со множеством комнат… Графиня Жюли теперь герцогиня. Дождь благодеяний!

Жюли де Полиньяк. Элизабет Виже-Лебрен. 1782 г. Версаль

Двор не понимет рабского подчинения короля этим безумным прихотям королевы.

Дальше еще хуже.

У королевы главный девиз — «развлекайтесь!». Ночью, когда Его Величество в королевской спальне в Версале мирно отходит ко сну, Антуанетта, окруженная сворой молодежи (друзья все той же Полиньячки), отправляется в Париж. Она танцует на балах в Парижской Опере — под маской. Но все отлично знают, кто эта грациозная маска, окруженная молодежью и охраной. Начинается ропот при дворе, слухи выходят на улицу. Появляются первые грязные памфлеты, весьма фривольно изображающие ее отношения с Полиньячкой…

В это время Антуанетта затеяла революцию в Версале.

В Версале, кроме короля, был еще один правитель, и воистину могущественный — Этикет. Это правила поведения в королевском дворце, которые нарушать нельзя. При дворе так жили столетиями. Вся жизнь полубога-короля должна проходить на глазах придворных. Самодержец, которому принадлежит Франция, не принадлежит самому себе! Его пробуждение, завтрак, обед, отход ко сну — все на виду у всех и все по расписанным правилам Этикета. Только в русской пословице король ходит в туалет один. Людовик Четырнадцатый Король-солнце справлял большую нужду в присутствии вельмож и обсуждал в это время политические вопросы. Приглашение в туалет на это действо было подтверждением значения придворного.

Антуанетта также должна была стать предметом поклонения по правилам Этикета — принадлежать двору, не принадлежа себе. Она познакомилась с могущественным Этикетом в первые свои дни во Франции. В тот день в Версале выпал снег, и Антуанетта, дрожа от холода, попросила принести теплую сорочку. Сорочку принесли, но… Младшая камеристка, принесшая сорочку, передала ее старшей камеристке. Старшая приготовилась надеть ее на застывшую от холода королеву, однако в этот момент вошла герцогиня Орлеанская… и теперь несчастной Антуанетте сорочки не видать! Сорочку следовало передать герцогине Орлеанской (младшая ветвь Бурбонов), и уже она протягивает ее королеве… Но опять не тут-то было! В спальню в этот миг вошла сестра короля Елизавета. И мимо рук королевы сорочка тотчас отправилась к ней. Стуча зубами, Антуанетта разрыдалась. Она подумала, что над нею издеваются. Но это оказался — Этикет французского двора!

Все это Антуанетта насмешливо описала матери. И мать ее, великая австрийская императрица Мария-Терезия, ответила:

«Я тоже чувствую скуку и пустоту представительства, но это — обязанность. Поверь, пренебрежение ею может повлечь за собой серьезные неприятности, куда более существенные, чем эти маленькие неудобства, особенно у французов, такой темпераментной нации».

И Антуанетта придумала, как избавиться разом и от старого двора, и от помпезного Версаля с ненавистным Этикетом.

Антуанетта просит у короля подарок — Трианон.

Маленький элегантный дворец, который Людовик Пятнадцатый построил для своих встреч с возлюбленными. Он так и назывался — Замок Удовольствий.

Король безропотно дарит ей Трианон, который окончательно разорит французскую казну.

Маленькая грациозная Антуанетта решила создать здесь свой мир. Во дворце всего семь комнат, но этого достаточно… чтобы истратить миллионы. Она перестраивает комнаты, продумывает все — от мраморных каминов, венецианских зеркал, потайной комнаты до бронзовых дверных ручек со своим вензелем.

Она заказывает великолепную миниатюрную мебель и занавеси. В Трианоне не будет версальской парчи, тяжелого бархата, пурпура. Здесь одни легкие ткани и восхитительные блеклые и нежные цвета — цвета теряющей силу монархии.

Знаменитые ландшафтные архитекторы создают самое дорогое для ее сердца и для французской казны — восхитительнейший парк. Если в Версале — стриженые газоны, стриженые кусты, деревья, похожие на гвардейцев, и множество мраморных статуй, то в ее парке царствует природа. Так учит модный Руссо, которого она не читала.

Здесь нет скучных прямых аллей, здесь все естественное. Точнее, копии естественного. Между деревьями течет, извиваясь, трогательный сельский ручеек. Но воду в него вели по трубам из расположенного за много километров замка Марли.

Придворная сцена. Неизвестный художник. XIX в.

Рукотворное озеро с островком посредине, будто бы созданное самой природой. И грот, и античные руины, и небольшой божественный храм Аполлона, где Амур из мраморной палицы Геркулеса строгал любовные стрелы; деревья и цветы, растущие в Африке, Индии и по всей Европе. Весь этот пир природы и красоты вместил ее парк площадью всего в два с небольшим квадратных километра.

Вот эти два квадратных километра и разгромили окончательно богатейшую казну Европы.

Неоценимый вклад в этот разгром внесла знаменитая Деревушка.

В Деревушке воистину царствует сельская идиллия, божественная простота, как ее представляла королева. Крестьяне и крестьянки, одетые в прелестные народные одежды со старинных гравюр, пасли маленьких коровок, украшенных цветными бантиками. Белоснежные лебеди плавали по небольшому озеру, задумчиво вертелось колесо старинной голландской мельницы… И прелестные маленькие хижины с художественно облупленными стенами — здесь живут эти нарядные крестьяне.

Но главное — все вокруг соразмерно хозяйке. Миниатюрная Антуанетта, миниатюрный дворец, миниатюрный парк, миниатюрная деревушка, миниатюрные коровы… Все так гармонично!

Она «спаслась здесь» (ее слова) от грандиозности Версаля и тупой неумолимости Этикета.

Но она оставит в Версале не только Этикет. Она бросила там свой двор — многочисленных старых дам из знаменитейших фамилий Франции. Они сидели без дела во дворце и ненавидели ее!

Антуанетта превратила Трианон в маленькое суверенное государство, где правили Развлечение, Галантность и она сама — Королева Рококо. Здесь вместе с нею веселятся «наши» — так она называет свое окружение (и так же будет звать свое окружение последняя российская царица). Никто без приглашения Антуанетты не может появиться в ее царстве.

Только некий господин!

Императрица Мария-Терезия. Мартин ван Майтенс. 1750 г.

Над миниатюрным озером поставили вышку. В ней — дозорный. Его задача вовремя сообщить о приходе этого очень скучного господина, которого приходится терпеть «нашим». Господин появляется один, молча сидит с нею и ее веселыми молодыми друзьями — он не знает, о чем с ними говорить и что ему делать. Он ничего не умеет — ни танцевать, ни рассказывать пикантные истории, ни играть в карты. Помолчав некоторое время, господин уходит.

Этот докучливый гость — король Франции, которого Антуанетта в письмах к матери называла «наш бедняга».

Мать написала ей испуганно:

«Горе стране, где короля смеют называть беднягой».

Да, король — очень добрый человек. Но не забудем слов Наполеона:

«Когда мне говорят, что в стране правит добрый король, я говорю: какое неудачное у них правление».

Что же касается королевы… Молодая красавица, ненавидящая старость, законодательница моды, великолепная мотовка, демократка, презирающая королевские традиции, посещающая скандальные ночные балы, не прочитавшая ни одной книги… Сейчас она была бы обожаема народом, стала бы новой принцессой Дианой!

Но в век просвещения ее презирал авангард Нации. Трианон завершил дело — поссорил ее и с аристократией, и с буржуа, и с простым народом.

Ибо там, за высокой стеной ее чудо-дворца, — нищие деревни, разоренные беспощадными налогами, и буржуа, ненавидящие мотовку-королеву.

Когда король впервые посмел сообщить ей о жалобах на налоги, она ответила весело:

— Объясните этим господам: монархия — очень красивая, но очень дорогая вещь. Пусть платят!

И они платили. Пока.

В стране начинает создаваться мощная оппозиция. Как уже не раз бывало во Франции, вождем ее становится аристократия.

Вождь аристократической оппозиции — принц крови, блестящий представитель младшей ветви Бурбонов, герцог Филипп Орлеанский.

Мария-Антуанетта с детьми и графиней Полиньяк в Трианоне. Неизвестный художник. XIX в.

Но мы с вами в галантном веке. И для того, чтобы герцог Орлеанский стал главой оппозиции, нужна была дама.

В отличие от Людовика Шестнадцатого, герцог был истинным Бурбоном, то есть жил по закону предков — дам менял беспрестанно. Пока не появилась она…

Графиня де Жанлис была воспитательницей его детей. Но вместе с детьми она начала успешно воспитывать самого герцога Орлеанского.

Когда он стал ее любовником, она ввела его в мир Руссо, Вольтера, просветителей.

Теперь герцог Орлеанский преисполнен самых передовых идей века. Он стал до того продвинутым господином, что, как тогдашние крутые молодые люди, сделал татуировку. Впервые в истории Бурбонов! На татуировке ее инициалы — Стефани-Фелисите Дюкре де Сент-Обен, графиня де Жанлис — и изображение сердца.

Когда графиня увидела это чудо искусства на теле любимого, как писал современник, «она растроганно прослезилась!». И моментально сделала подобную татуировку — инициалы герцога возле пронзенного сердца. Правда, вырезала она ее… на дереве в дворцовом парке.

Графиня де Жанлис. Сегодня это имя мало о чем говорит. Но поверьте, во времена Пушкина оно было известно всякому просвещенному человеку. Ибо в отличие от любовника-герцога мадам де Жанлис проживет долго и станет одной из самых популярных писательниц Европы.

Но это потом… А сейчас она продолжает успешно воспитывать герцога.

Она знакомит его с французскими масонами. С ней и с ними герцог впервые задумался о троне. Действительно, почему его занимает этот жалкий толстяк, подкаблучник, если рядом другой Бурбон, достойнейший?!

Герцог начинает действовать…

Отец подарил ему Пале-Рояль — дворец, построенный великим кардиналом Ришелье. Вокруг дворца — огромный парк. Герцог (и, конечно, графиня де Жанлис) поняли, что нужно делать.

Герцог создает «клуб под открытым небом». Он строит ту самую колоннаду, которую мы видим и сейчас. И в этой колоннаде, несмотря на возмущение родителей, несмотря на гнев стариков-аристократов, наш передовой герцог продает места лавочникам и трактирщикам. Здесь открываются дорогие лавки, знаменитые рестораны и кофейни.

Герцог Орлеанский. Джошуа Рейнольдс. 1779 г. Музей Конде

Они тотчас превращаются в центры общественной жизни и оппозиции. Пале-Рояль становится самым модным местом Парижа.

Теперь в аллеях Пале-Рояля под столетними деревьями разгуливают аристократки и дамы легкого поведения. Последних мы вскоре увидим в деле. Нет-нет, не в кровати — на другом поприще, революционном!

Из этого воистину культового местечка начинает распространяться множество памфлетов о Марии-Антуанетте. Здесь есть кому сочинять: это будущая писательница — графиня и новый секретарь герцога — месье Шодерло де Лакло, автор знаменитых «Опасных связей», великий мастер галантных историй! Короче, золотые перья Франции!

Памфлетами зачитывается страна! Антуанетте приписывают главных дон жуанов Франции — герцога Лозена и брата короля, графа д’Артуа… И, конечно, описывается лесбийский роман с Жюли Полиньяк.

Толпа жадно глотает эти истории.

Конечно, Антуанетта, бездумно исполняющая все прихоти Полиньяк, щедро давала поводы для памфлетов. Но и в России перед семнадцатым годом нашей императрице, целиком посвятившей себя семье… также припишут любовницу — Вырубову! И генеральша Богданович, державшая самый модный аристократический салон, в своем дневнике писала, что Зилотти (знаменитый музыкант) рассказывал: Николай очень нервничает, потому что не понимает подозрительных отношений царицы с Вырубовой. И будто бы после крушения царской яхты (это произошло на отдыхе в шхерах) царица легла в одну постель с Вырубовой…

Графиня де Жанлис. Аделаида Лабиль-Жирар. 1790 г. Музей искусств Лос-Анджелеса

Революции, как мы не раз еще убедимся, учатся друг у друга.

Мать Антуанетты, великая императрица Мария-Терезия, не могла больше терпеть — во дворце в Вене получают подробные отчеты из Парижа. Мария-Терезия, опытный политик, чувствует — обстановка в Париже накаляется. Она понимает, чем все это может кончиться.

И решает послать к Антуанетте сына.

Старший брат Марии-Антуанетты Иосиф — соправитель матери, один из трех самых блестящих европейских владык. Читайте замечательную переписку Иосифа с Екатериной и Фридрихом! Как наша Екатерина и прусский король Фридрих Великий, он был верным поклонником идей Просвещения. Но как и они, больше на бумаге.

Иосиф приезжает в Париж. Ему приготовлены роскошные покои, но он останавливается в скромном доме, демонстрируя сестре, как бережлив должен быть монарх.

От этого визита остались его письма к матери о беседах с Антуанеттой.

Он внушал ей: «Ты уже не ребенок. Неужели ты не понимаешь, что происходит? Твой муж в Версале ложится спать. Ты под маской мчишься в Оперу, окруженная сволочью. И ты думаешь, что хоть кто-нибудь не знает, кто скрывается под этой маской? Если бы ты слышала, что болтают о тебе! Я произносить при тебе не могу то, что говорят о тебе вслух!» И еще: «Как ты, не прочитавшая ни одной книги, смеешь спорить с мужем и вмешиваться в дела управления государством?!»

Он терпеливо объяснет ей, как надо обращаться с мужем, не блещущим умом и талантами. «Не возвышай себя при нем». «Подавляй всякое желание блеснуть». «Молчи о его слабостях, заставляй молчать о них и других». «Не надо острить при нем, и не дай бог острить по его поводу». И так далее…

Но главное — прогнать от себя «сволочь»!

Мария-Антуанетта с удовольствием слушает поучения любимого брата. Но Иосиф уже понял ее характер: как только он уедет, все будет по-старому. Безумная в жажде развлечений, она, конечно же, сохранит «сволочь» — блестящих молодых проходимцев, «наших».

Поэтому их беседы закончились страшным письмом Иосифа:

«Ты разрываешь мне сердце. Я трепещу за тебя… Пойми, наконец, так далее продолжаться не может. Ты должна, обязана все переменить».

И далее строчка, которую ей придется понять всего через десять лет — «Революция будет жесткой».

Людовик XVI раздает милостыню крестьянам. Неизвестный художник XIX в.

Но главный разговор был у Иосифа с королем. Для этого разговора он прежде всего и приехал…

Прошло семь лет с тех пор, как его сестра вышла замуж. Но стрелу Амура король в цель так и не послал. Семь лет Антуанетта оставалась девственницей. Как секретно доносил в Вену австрийский посол, у короля была проблема с крайней плотью и движения любви причиняли ему нестерпимую боль. Но «заторможенный», как его называли недруги, стеснялся что-нибудь предпринять и избегал говорить с ней об этом.

Вот почему несчастный Людовик, чувствуя вину перед супругой, прощал ей все — невозможные траты, безумное поведение. Это была его плата за ее постыдное положение.

Семь лет муки в королевской постели! Вот откуда ее постоянная нервность, экзальтированность, бешенство в развлечениях, жажда куда-то ехать, что-то делать, как-то забыться…

Молоденькие дамы — подруги, входившие в круг «наших», за эти семь лет вышли замуж, родили, обзавелись любовниками, поменяли их не один раз — они пылали, любили, страдали. И она выслушивала их тайны, их страсти… А сама оставалась по-прежнему в постылой постели, со своей тайной.

При этом Антуанетту окружали самые блестящие мужчины, все время пытавшиеся ее соблазнить. Не было большей мечты… чем сделать рогатым ничтожного короля. И его младший брат, красавец граф д’Артуа, и первый дон жуан королевства, воспетый Цветаевой, герцог Лозен — участники этого постоянного любовного преследования.

Сам Лозен описал: Антуанетта сходит с кареты, тогда он ловко бросается на землю у подножки и… становится ступенькой, на которую Антуанетта вынуждена наступить. А он… Он успевает поцеловать в этот миг восхитительную крохотную ножку.

Лозен описал и жутковатую сцену.

Мария-Антуанетта, Людовик XVI и Иосиф II. Йозеф Хотцингер. 1776 г. Музей истории искусств

Разговаривая с нею, он приблизился к ней вплотную, он видит, как она взволнована, как горит ее лицо, и вдруг она сама… порывисто обнимает его и, рыдая, убегает!

Перед разговором с королем Иосиф поговорил начистоту с Антуанеттой — о «стреле Амура». Он с изумлением и радостью понял: все, что писалось о сестре, все постыдные слухи — ложь. Несмотря на круг «сволочи», она добродетельна и — самое поразительное — по-прежнему невинна!

После чего Иосиф по-мужски поговорил с королем.

Король решился! Маленькая операция прошла успешно… Людовик исполнил свой долг — долгожданная стрела попала в цель. Антуанетта родила двух сыновей, один из которых умрет. И двух дочерей, одна из которых также умрет (дети тогда умирали часто, и в королевских семьях тоже). Но младший сын и сестра выжили. Королева обожала дофина, нежно любила дочь — она оказалась прекрасной матерью.

Антуанетта перестала ездить по ночам в Париж, но придумала новое развлечение.

В Трианоне был построен изящный миниатюрный театр. И здесь Королева впервые вышла на сцену.

Дофин. Элизабет Виже-Лебрен. XVIII в. Лувр

С профессией актрисы она справилась куда удачней, чем с профессией королевы. Она справедливо отказывалась играть величественных королев, будучи прирожденной гранд-кокет (актрисой на роли молоденьких кокеток, сводящих с ума мужчин). Ей захотелось сыграть Розину в «Севильском цирюльнике». Помните ее описание? «Прехорошенькое, обворожительное существо, крохотная ножка, тонкий стан и алый ротик». Ну кто кроме нее был рожден для этой роли? А если «обворожительное существо» наденет восхитительное простенькое платьице, которое сотворит великая модистка мадам Бертен?..

В это время другая пьеса Бомарше — «Женитьба Фигаро» — была запрещена.

Людовик сказал: «Этот человек смеется над всем, что нам следует уважать и почитать».

Но негоже королеве играть пьесы запрещенного автора…

Бомарше. Жан-Огюст Грез. Копия XIX в. Версаль

В Трианоне напротив дворца стоит прелестный летний павильон. В этом павильоне она встречалась с автором — обещала ему и исполнила свое обещание. Антуанетта, Жюли Полиньяк и кружок «наших» дружно нажали на Людовика, и король в очередной раз сдался. Он разрешил «Женитьбу Фигаро».

Кареты выстроились вдоль Сены. У недавно построенного великолепного театра «Одеон» — толпа и невиданная давка. Буквально ломали двери в театр, все рвались увидеть запрещенное.

Триумфальное представление состоялось. Зал, набитый аристократией, неистово аплодировал репликам насмешника Фигаро.

А каковы были реплики!

«Вы дали себе труд родиться, только и всего».

«Все вокруг меня хапали, а честности требовали от меня одного…»

«Иметь, и брать, и требовать еще — вот формула из трех заветных правил!»

«Требовался счетовод, и посему на это место взяли танцора»…

Каждая реплика — гром оваций!

Король был в бешенстве. Этот несчастный не смог понять, что слышал голос страны. Страны, стоявшей у края бездны. Это было последнее предупреждение. Как справедливо сказал Наполеон: «Фигаро — это уже Революция в действии!» Но король услышал только крамолу!

Антуанетта начала репетировать Розину — свою лучшую роль в театре Трианона.

Бомарше в пьесе придумал забавную интригу. Но, репетируя на сцене, Антуанетта не знала, какую интригу ее заставят сыграть в жизни.

Во время репетиций разыгралась другая пьеса, героиней которой стала сама Антуанетта.

Это была знаменитая история с «ожерельем королевы»…

Ожерелье королевы. Реконструкция

Самое дорогое ожерелье в мире французские ювелиры создали для любовницы Людовика Пятнадцатого графини Дюбарри. Но продать они не успели — король умер. И ожерелье уже никто не смог купить. Даже она — первая мотовка Франции — не посмела просить Людовика об этом. Ожерелье оставалось у ювелиров.

И тогда авантюристка Де ла Мотт, любовница кардинала Луи де Рогана, придумала, как похитить ожерелье. Кардинал не отличался большим умом, но был красив. В это галантное время иерархи церкви соревновались в распутстве с вельможами. Кардинал Роган был в числе первых. Среди бесконечных влюбленностей кардинала была и Антуаннетта. Он был тайно и безнадежно влюблен в королеву.

Сначала Де ла Мотт уверила болвана, будто она ближайшая подруга королевы. К восторгу кардинала, она сообщает ему, что Антуанетта знает о его любви и отвечает взаимностью, поэтому королева решилась поручить ему секретнейшее дело — купить для нее желанное ожерелье. Но, конечно, тайно, ибо казна разорена и такая трата вызовет очень неприятные разговоры. Деньги королева вернет ему вскоре.

Счастливый кардинал понял, что сможет повторить великолепную судьбу кардинала Мазарини. Он станет любовником королевы и самым могущественным человеком во Франции!

Кардинал Де Роган и графиня Де ла Мотт. Гравюра XVIII в.

Свидание кардинала и «королевы». Гравюра XVIII в.

Чтобы окончательно убедить кардинала, Де ла Мотт сообщила, что королева назначила ему свидание ночью в Версальском парке…

Королева пришла в уединенную рощу. Правда, подарить благосклонность кардиналу не успела, ее тотчас спугнул незваный гвардеец. Излишне говорить, что роль королевы исполнила шлюха из Пале-Рояля, очень похожая на Антуанетту…

Вот так Де ла Мотт повторила сцену из пьесы «Севильский цирюльник», которую в это же время… репетировала королева!

Кардинал выкупил ожерелье, пообещав ювелирам уже вскоре расплатиться.

Получив ожерелье для королевы, Де ла Мотт передала его мужу, и супруг был таков.

Когда все раскрылось, Антуанетта то задыхалась от истерического смеха, представляя свое свидание с кардиналом, то впадала в бешенство, вспоминая, на что рассчитывал самоуверенный болван. По требованию королевы кардинал был арестован.

Но когда вся интрига вскрылась, заработала испорченная репутация королевы… Общество вслед за кардиналом поверило, что все правда — шлюха-австриячка была готова заплатить телом за дорогую побрякушку. И несчастную Де ла Мотт подставили.

Народ в очередной раз проклинал скандальную королеву, разорявшую страну, и жалкого рогоносца-короля, который ей потакал.

«Мадам Дефицит» — так теперь называли Антуанетту…

В это время в Париже (как и в Петербурге в начале XX века) все говорили о революции. И так же, как в Петербурге накануне 1917 года, в Париже были беспощадны к своему монарху. «Безумный шофер, везущий в пропасть» — так говорили о Николае. О Людовике в Париже выражались покруче…

Дефицит топил страну. Король вынужден был часто тасовать министров. Как и наш Николай накануне революции.

В России были два великих министра — Столыпин и Витте, они спасали государство, пока были у власти. Но их плохо слушали. Витте отправили в отставку, Столыпина должны были отправить, но не успели — его убили.

В Париже тоже было двое — Тюрго и Неккер. Оба также могли спасти страну, но… их плохо слушали.

Король позвал сначала Тюрго. Тот разработал план спасительных реформ, основанных на бережливости. Счастливый король удовлетворенно сказал: «У нас только двое любят народ — я и вы». Бережливые реформы Тюрго — это добавочное налогообложение на дворян и на церковь. Мадам Дефицит должна была отказаться от привычного безумия трат. Конечно, и она, и «наши», и двор начали роптать.

И уже Людовик зовет Тюрго: «Я все думаю, но понять не могу, в чем провинились мои добрые дворяне и наша церковь, что я должен наградить их такими бедами?» Король отменил реформы.

Тюрго, уходя в отставку, сказал то, что надо запомнить всем властителям. «Ваше величество, самое страшное — это непоследовательность. Она губительна и для народов, и для королей».

Но терпение народа истощилось, в городах толпы уже выходили на улицы.

Король вынужден призвать другого блестящего финансиста — Неккера. Он уже спасал короля займами, потом пытался так же спасти бережливостью. За все это Неккера прогнали. Теперь снова вернули, но…

Но займы брать уже было неоткуда, и бережливость опоздала. Самая могущественная держава Европы была окончательно разорена. Неккер предложил единственный выход — обратиться к народу. Собрать Генеральные Штаты, которые столько лет не собирались.

Объявили выборы… Что началось! Какой был общественный взрыв! Народ поверил, что его наконец-то призвали участвовать в управлении. Началась беспощадная борьба кандидатов, все помешались на политике. Франция жила выборами…

И состоялось — Генеральные Штаты избраны!

Избранники Нации прошли парадом перед королем в Версале. Эта встреча короля с депутатами Генеральных Штатов была очень похожа на встречу нашего императора с Первой Государственной думой.

Депутаты-аристократы были великолепны — щеголяли в заломленных шляпах с роскошными перьями, в бархатных плащах. С этой средневековой роскошью удачно сочетались лиловые сутаны епископов, красные мантии кардиналов. За ними двигалась черная масса — третье сословие.

Вместе с третьим сословием (тоже в черном) шел герцог Орлеанский. Знал бы он, как опасно заигрывать с Революцией, какая это особая дама! Но в тот день герцог был счастлив.

Дальше события понеслись. Третье сословие объявляет себя Национальным собранием.

Герцог Орлеанский. Гравюра XVIII в.

Депутаты Национального собрания приходят на заседание, но двери заперты. Нет, это не политическая акция — нерешительный жалкий король не посмел бы. В эти дни умер его старший сын, и согласно правилам другого правителя Франции — Этикета —, в Версале не должно было быть сборищ. Оттого и закрыли двери зала.

Но депутаты не собирались выяснять причины. Они — Воля Народа, которой посмели препятствовать! Постановили: собраться в другом зале. И тотчас!..

Но История любит улыбаться. Зал, куда они направились был залом для игры в мяч! Он принадлежал младшему брату короля — графу д’Артуа. Тому самому, о котором государь сказал: «Он больший монархист, чем сам король».

И вот в этом зале супермонархиста произойдет великое событие, которое и станет подлинным началом Революции…

Депутаты вошли в зал. И в зале для игры в мяч поклялись — не расходиться до тех пор, пока не будет принята Конституция. То есть до тех пор, пока самодержавная монархия не перестанет существовать и страна начнет управляться законом, как об этом мечтали просветители.

Появился посланец короля. Он попытался объяснить Собранию законы Этикета: «Никаких сборищ, ибо в королевской семье горе!» Посланец посмел погрозить!

И тогда послышался громовой голос, который будет с тех пор слышать не только Франция, но весь мир. Это был голос депутата третьего сословия графа Мирабо.

«Мы собрались здесь по воле народа, и разойтись нас заставит только сила штыков».

Его жизнь — роман. Потомок старинного рода, ненавидимый отцом. Дрался на дуэли, сидел в замке Иф, прославленном Дюма-отцом. В тюремном замке умудрился соблазнить жену начальника стражи. Затем его новой жертвой стала жена аристократа. С нею бежал в Швейцарию. Схвачен, посажен в Венсенский замок, приговорен к смерти, помилован… Лишь в двадцать девять лет Мирабо обрел свободу. Написал множество блестящих публицистических работ, участвуя в выбрах в Генеральные Штаты. Дворяне отказали в избрании ему, потомку знаменитого рода. Тогда он обратился к народу. Граф Мирабо был избран от третьего сословия.

Конечно, это перечисление фактов в стиле Твиттера.

Но я надеюсь когда-нибудь рассказать вам о великой жизни графа Мирабо.

Мирабо сказал: «Мы собрались здесь по воле народа, и разойтись нас заставит только сила штыков».

Бедный король придумал то, что придумывают дети. Больно падая, они наказывают пол. Король решил наказать Неккера — отправил его в отставку. Неккера — единственного, кто еще мог его спасти.

Отставка Неккера подожгла фитиль…

В Пале-Рояле молодой адвокат Камиль Демулен обращается к толпе:

«У угнетенных остался только один призыв — к оружию!»

Толпы штурмуют арсенал. Забирают оружие. 14 июля тысячи парижан пошли на Бастилию — символ деспотии.

Бастилия уже давно не главная политическая тюрьма. В ней — всего семь узников. Недавно там был восьмой, очень интересный. Но буквально накануне восстания он начал бунтовать. Пытался кричать из окна камеры — призывал народ напасть на Бастилию. Его оттащили от окна и увезли в сумасшедший дом. Имя его — маркиз де Сад.

Оставшихся семерых (двое — сумасшедшие) стерегли восемьдесят ветеранов-инвалидов и три десятка швейцарцев.

На крепость шла многотысячная толпа. Защитники отстреливались, пытались палить из пушек. Но сделать уже ничего не могли…

Комендантом тюремного замка был маркиз Делоне. Ключи от Бастилии он имел право отдать только посланцу короля.

Он понимает: ни посланца, ни помощи не будет.

Комендант решает исполнить долг — взорвать тюрьму.

Оноре-Габриэль Рикети, маркиз Мирабо. Жозеф Бозе.

1789 г. Версаль

Он уже стоял у порохового погреба с зажженным фитилем, но двое офицеров-ветеранов сумели отнять горящий фитиль.

Защитники Бастилии постановили сдаться народу. На переговорах с главарями восставших договорились: замок сдают за безопасность и прощение защитников. Над Бастилией поднят белый флаг.

Из своего огромного дома в двести окон, находившегося напротив Бастилии, за штурмом наблюдал великий Бомарше… Он видел, как тысячи его Фигаро, вооруженных ружьями, пиками и кольями, ворвались в старинную тюрьму. Видел он и послесловие к народной победе.

Бастилия была взята. И вскоре попросту срыта. На месте старинной тюрьмы появилась знаменитая надпись революции: «Здесь танцуют».

Эти народные танцы!

Когда Бастилия пала, танец начался тотчас.

Победивший народ разграбил, выбросил из замка на площадь бесценный королевский архив — тысячелетние манускрипты. В них — история королей, история Франции. Эти сокровища разбросали по площади. И народ радостно танцевал на драгоценных манускриптах. Немногие спасенные бумаги навсегда сохранили следы народных башмаков…

Эти веселые танцы — первый эпиграф к нашему будущему повествованию. Был и другой — голова коменданта маркиза Делоне…

Депутаты третьего сословия перед запертыми дверями. Люсьен Мелинь. 1874 г.

Коменданта Бастилии вели в Ратушу, когда озверевшая толпа отбила старика и тут же растерзала. Целый день качалась на пике голова старого коменданта Бастилии — ее победно носили по Парижу.

Несколько сдавшихся солдат и офицеров были вздернуты на виселицу во дворе Бастилии.

Ну а король? К Людовику в Версаль прискакал гонец. В тот день у короля была неудачная охота. Охота — это, наверное, единственная страсть «заторможенного». Людовик очень огорчился неудачей и отметил в дневнике результаты охоты: «Ничего».

«Ничего» — единственная запись в дневнике короля в день взятия Бастилии!

История опять улыбнулась.

Бастилия в первый день разрушения. Робер Юбер. 1789 г. Музей Карнавале.

После охоты король встретился с посланцем из Парижа. Выслушав о парижских событиях, монарх вежливо спросил:

— Вы думаете, это мятеж?

Великий Давид, «художник революции» (так его называли), задумал впоследствии главный революционный культурный проект — полотно «Клятва в зале для игры в мяч».

На огромной семидесятиметровой картине должны были быть портреты собравшихся в том зале депутатов. Сотни лиц!

Штурм Бастилии. Шарль Тевенен. 1793 г. Музей Карнавале

Четыре года работал Давид над этим полотном, когда понял — надо прекращать работу. Ибо выставить полотно было невозможно. В это время глава Национального собрания депутат Бальи, который в центре картины, на возвышении, призывал депутатов к сопротивлению, уже окончил свою жизнь на гильотине и многие депутаты, тянущие к нему руки в революционном исступлении, уже были гильотинированы той самой революцией, ради которой они собрались в этом историческом зале.

Таков еще один эпиграф к нашему повествованию.

Часть II

А дальше события понеслись!

Теперь на вершины власти будут подниматься все новые и новые гиганты, чтобы при падении оказаться карликами…

В это время у Антуанетты просыпается невероятная энергия, как и у нашей императрицы перед крахом империи.

Она вмешивается буквально во все государственные дела. Она, у которой был главный лозунг: «Развлекайтесь!» — сумела овладеть тайнописью. Ночами она корпит над бесконечными письмами за границу. При помощи тайнописи идут ее непрерывные сношения с братом и другими европейскими монархами. Она призывает, молит их вмешаться.

«С каждым декретом Национального собрания, — пишет она, — нас отодвигают все дальше и дальше от власти».

И действительно, в Париже — лавина революционных декретов. Отменены сословия. Упразднены титулы. Маркизы, графы, герцоги — в прошлом. Новая история — все равны. Впрочем, два титула сохранились — у графа Мирабо, сказавшего: «Европа, Франция, весь мир знают меня как графа Мирабо», и, конечно, у герцога Орлеанского.

Декларация прав человека и гражданина. 1789 г. Музей Карнавале

Герцог сохранил свой титул, но с революционной приставкой — герцог Эгалите. Да здравствует герцог Равенство!..

Свобода вероисповеданий. Свобода прессы. И, наконец, величайший декрет — Декларация прав человека и гражданина. Мечта просветителей стала явью. Декларация объявила: «Все люди рождаются свободными и равноправными. Живут свободными, равноправными и имеют право сопротивляться угнетению».

На Марсовом поле воздвигнут алтарь Свободы.

В эти дни в Версаль пришел фландрский полк. У Антуанетты появилась радостная возможность вспомнить о прошлом, услышать вновь забытые слова: «Да здравствует королева!»

Она устраивает прием для пришедших гвардейцев. Вино лилось рекой, в бесконечных тостах славили короля и королеву. Правда, кто-то все-таки провозгласил тост «за Нацию».

Но пирующие дружно не поддержали.

Уже на следующий день все происходившее в Версале становится известно в Париже. В голодном Париже. Ибо Революция — загадочная дама, когда она появляется — тотчас исчезает еда.

Как и в Петербурге 1917 года, в Париже пропал хлеб. С негодованием говорят в столице о версальском пиршестве. Рассказывают о криках «Да здравствует королева!», о том, как посмели отказаться поднять бокал за свободную Нацию.

В Пале-Рояле — сборища возмущенных и… раздают пики!

И вскоре, как напишет Камиль Демулен, «восемь тысяч разгневанных «Юдифей» пошли в поход на Версаль». Среди этих восьми тысяч было много «веселых дам» из Пале-Рояля и яростных торговок с парижского рынка.

День стоял ненастный. Шел холодный дождь. И, защищаясь от дождя, женщины накрылись своими длинными юбками.

Но под некоторыми юбками, как напишет современник, оказались волосатые ноги. В этой толпе шло много переодетых мужчин.

Марш разгневанных «Юдифей» описал знаменитый Камиль Демулен.

Маленькое отступление о Демулене.

Ромен Роллан говорил, что Камиль был очень похож на нашего Бухарина. И правда, как Николай Бухарин, Демулен был блестяще образованный человек с нежнейшей душой, писавший… беспощадные статьи! Он призывал граждан стать Брутами и, если понадобится революции, Неронами.

Поход «Юдифей» на Версаль. Гравюра. XVIII век.

Этот непреклонный революционер был безнадежно и нежно влюблен в девушку по имени Люсиль Дюплесси.

Недалеко от театра «Одеон» и сейчас стоит дом богача Дюплесси, куда столько раз приходил влюбленный Камиль.

Это был роман в стиле «Новой Элоизы» Руссо.

Несчастные влюбленные почему-то не подозревают о любви друг друга и глубоко страдают.

«О ты, живущий в глубине моего сердца, ты, кого я не осмеливаюсь любить, вернее, не осмеливаюсь признаться, что люблю, о мой Камиль», — пишет Люсиль в дневнике. И ходит целовать дерево, на котором вырезала его имя.

А как страдал сам Камиль!

И наконец-то! Наконец они узнают, что любовь взаимна! Но тут, конечно же, новая беда — непреклонный отец. И они опять страдают-страдают-страдают…

Камиль Демулен

Но стремительная карьера революционера Демулена заставила отца стать сговорчивым. Отец счастливо побежден. Они могут сочетаться браком! О счастье, о радость! О, победа великой и вечной Любви!..

Впрочем, революционные аскеты подозрительно отнеслись к пылкой любви Камиля.

«Кровать, в которой упивается любовью супружеская пара, так же опасна для Родины, как все аристократы, которых мы арестовали или повесили. Чтобы быть крепким телом и духом, каждый гражданин должен на время отказаться от сластолюбивых желаний супруги или любовницы и даже спать в отдельной постели», — писал революционный журналист.

Праздник. Гравюра. XVIII в.

Однако идея двух республиканских кроватей не нашла поддержки у «крепких телом и духом».

Бракосочетание Демулена и Люсиль прошло в знаменитой церкви Сен-Сюльпис. Они поселились в великолепном доме напротив театра «Одеон», совсем недалеко от отца Люсиль и этой церкви. Сохранились и дом, и квартира, и окна ее по-прежнему глядят на знаменитый театр.

В этой квартире состоялся брачный пир.

Собралась знаменитая тогда революционная братия — и блестящий оратор Бриссо — вождь депутатов, депутат от департамента Жиронды, и, конечно же, он — ближайший друг Камиля Демулена…

Максимилиан Робеспьер. Аделаида Лабиль-Жирар.

1791 г. Версаль

В тот вечер, по старинному брачному обычаю, именно он надел подвязку на ножку красавицы Люсиль.

Он учился вместе с Демуленом в лицее Святого Людовика, он был свидетелем во время бракосочетания… Он — маленький человечек со срезанным лбом, с глазами, утонувшими в глазных впадинах. Его имя тогда часто путали в Национальном собрании, над его слишком патетическими речами и слишком напудренным париком часто насмешничали… Да-да, это был Робеспьер, который гильотинирует всю эту революционную братию. Шестьдесят веселящихся гостей потеряют головы на эшафоте. Не забудет он и про Камиля, и про его прелестную жену…

Многих священников из церкви Сен-Сюльпис, где сочетались браком счастливые влюбленные, убьют во время революционного истребления священнослужителей в Париже.

И эту кровавую оргию будет приветствовать все тот же господин, который надел подвязку на ножку Люсиль.

Но вернемся в тогда, в марш революционных «Юдифей».

Они приближались к Версалю. За толпой женщин следовала Национальная гвардия — чтобы охранить порядок.

Во главе Национальной гвардии — прославленный герой войны за свободу Американских Штатов, генерал маркиз Лафайет. Но маркиз Лафайет все чаще ощущает — он теряет власть над своей гвардией. Ибо заработал новый движок революции и революционеров-маркизов слушют все меньше.

В тот день король, несмотря на ненастье, занимался любимым делом — охотился.

Охоту пришлось прервать, к неудовольствию монарха. Из дворца приехали гонец из Парижа и министр Сен-При. Прямо у их кареты состоялось совещание. Гонец сообщил королю о приближающейся огромной толпе. Министр Сен-При подытожил:

— Ваше величество, вполне вероятно, они постараются отвезти вас в Париж. — И, помолчав, добавил: — Но тогда, сир, корона будет потеряна.

У короля оставалось только два выхода.

Первый — велеть гвардейцам стрелять в толпу Юдифей, что совершенно исключалось, добряк не мог пойти на это. Он был потомок Людовика Четырнадцатого, который говорил: «Женщину можно ударить, но только цветком».

Но был второй, самый здравый выход — покинуть Версаль вместе с Фландрским полком. Удалиться подальше от мятежного Парижа, как уже делали не раз короли во французской истории. Чтобы потом вернуться с армией и усмирить мятежный город. Но этот король был «заторможенный». Дело здесь не в простой нерешительности. Как и наш последний царь, он ощущал себя агнцем на заклание.

Маркиз Лафайет. Жозеф Дезире Кур. 1791 г.

Версаль

Николай говорил: «Я рожден в день Иова многострадального… Я обречен на страшные испытания».

И у Людовика была присказка: «Что бы я ни делал — будет несчастье».

История выбирает подобных персонажей, чтобы легче свершать великие перевороты!

Король вернулся во дворец и начал ждать. И они пришли в Версаль.

Промокшая под проливным дождем, голодная, злая толпа сначала направилась в Национальное собрание.

Депутаты повели нескольких представительниц «Юдифей» в Версальский дворец.

Состоялась встреча: французский король и рыбные торговки да веселые девушки из Пале-Рояля.

Король был галантен. Пообещал отправить в Париж все запасы муки из подвалов дворца. Сообщил, что для членов депутации будет подана королевская карета, которая отвезет их домой. Он готов был сделать что угодно, лишь бы они покинули Версаль. Дамы пришли в восторг. Одна была настолько тронута королевской галантностью и заботой, что лишилась чувств.

Дамы вышли к толпе и сообщили о своей победе. Но «Юдифи» заорали: «Долой! Изменники!» Ибо в толпе были люди, имевшие совсем другой план.

Между тем подошедшая Национальная гвардия окружила толпу. В наступивших сумерках «Юдифи» начали расходиться на ночлег.

Как провели эту ночь пришедшие дамы? Ответим скромно: по-разному…

Кто помоложе — нашли очень гостеприимный приют в теплых казармах Фландрского полка и королевской гвардии. Те, кто постарше, провели ночь менее галантно — спасались под арками, ибо дождь прекратился только под утро.

Глава Национальной гвардии Лафайет отправился в гостиницу — поспать.

Но в революцию не спят. У революции бессонные ночи. И пока глава Национальной гвардии, герой Американских Штатов сладко почивал, огромная толпа затопила двор Версальского дворца. Самое удивительное — эти люди, никогда не бывавшие прежде во дворце королей, абсолютно точно знали нужные лестницы и тайные входы.

Юдифи». Гравюра XVIII в.

Более того, некоторые двери во дворец оказались незапертыми…

Кровать Людовика XVI, послужившая убежищем королевской семье

Толпа ринулась по лестнице, которая вела прямо в покои ненавистной королевы. Орали: «Смерть австриячке!» (они звали ее «австриячкой» — как у нас звали «немкой» последнюю царицу).

Гвардейцы, охранявшие покои Марии-Антуанетты, обнажили шпаги. Они успели прокричать: «Спасайте королеву!» — но бой был короткий. Один упал, заколотый, голова другого закачалась на пике.

Пока толпа ломала запертые двери, Антуанетта успела спастись по потайной лестнице, которая вела прямо в спальню короля (по этой лестнице прежние Людовики отправлялись к своим возлюбленным).

В это время проснувшийся Лафайет вскочил на коня и поскакал во дворец.

Затопившая двор толпа в мрачном молчании расступилась.

Разъяренная толпа у стен Версаля. Гравюра XVIII в.

Лафайет вошел в покои короля под яростные вопли, доносившиеся со двора: «Короля и королеву — на балкон!»

Потерявший власть и над своей гвардией, и над этой беснующейся толпой, маркиз Лафайет сказал: «Ваше величество, для успокоения толпы… придется…»

И они вышли на парадный балкон дворца. Первым появился король, за ним — королева, держа за руки детей… Ненавистная мотовка-«австриячка» стояла перед толпой, которая ее ненавидела. В толпе — ружья, пики. И камни — любимое оружие революции.

Маркиз де Лафайет и Мария-Антуанетта на балконе. Гравюра XIX в.

Она все понимает, но гордо стоит, презрительно подняв прекрасную голову. Она не умела ее склонять. Когда ее привезут в тюрьму Консьержери, она разобьет лоб о притолоку камеры.

Этот страшный миг мог стать для нее последним. Спас маркиз Лафайет. Он вышел на балкон и, низко склонившись в галантном поклоне, поцеловал королеве руку. И они вспомнили, что они французы.

В последний раз тогда она услышала крик: «Да здравствует королева!»

Возвращение из Версаля. Гравюра XVIII в.

Потом, будто опомнившись, толпа заревела: «Короля и королеву — в Париж! Пекаря, пекариху и пекаренка — в Париж!»

И они поехали. Это была траурная процессия. Впереди Национальная гвардия везла пушки. В ружья гвардейцев были празднично воткнуты букетики цветов. За ними следовало пятьдесят карет с мукой. И наконец — золотая королевская карета, в которой когда-то выезжали могущественные Людовики. Сейчас в ней сидели безвластный король, униженная королева и их дети.

Так умирала восьмисотлетняя великая монархия.

Они въехали в Париж. Их должны были поселить во дворце Тюильри. Дворец этот короли не посещали давным-давно, и был он в полном запустении.

Но по дороге в Тюильри им пришлось остановиться у мэрии.

Жан Сильван Бальи. Пьер-Мишель Аликс. 1795 г. Национальная библиотека Франции

Людовик в окружении революционной толпы. Гравюра XVIII в.

Там разыгралась незабываемая демократическая сцена: король Франции вышел на балкон вместе с Бальи, вчерашним главой Национального собрания, а нынче мэром Парижа. И они взялись за руки — к восторгу толпы. На голове короля красовалась знаменитая королевская шляпа, к ней была приколота… революционная трехцветная кокарда! Так они и стояли, держась за руки, — два будущих мертвеца. И революционеру Бальи, и низвергнутому королю революция уготовила одну участь.

Наступила их жизнь в Тюильри. Караулы Национальной гвардии вокруг дворца. Охраняют и стерегут. Людовик де-юре по-прежнему являлся королем Нации и де-факто — ее пленником. По вечерам к ним приходил командир гвардейцев маркиз Лафайет — проверить, не убежали ли, не покинули ли они возлюбленный народ.

В Тюильри они получили письмо.

Мирабо. Гравюра XIX в.

Это было знаменитое послание, которое доныне волнует историков. Письмо королю написал… великий революционер Мирабо! Самый влиятельный человек во Франции. Его голос считался голосом Нации.

Но дерзкий Мирабо — по убеждениям конституционный монархист. Для Мирабо и его соратников все, ради чего они затеяли революцию, уже свершилось. Деспотия повержена. Теперь они легко заставят короля принять нужную конституцию, и хватит!

Но Мирабо уже почувствовал, куда несет революционный поток, как начинают действовать демонические силы, разбуженные революцией. Но не понимал, что остановить их уже нельзя…

Они, свершившие революцию, не управляли революцией. Им только казалось, что они ее отцы.

Запомним: у революции не бывает отцов. У нее есть лишь дети, беспомощные дети.

Революцию можно начать, но как ее закончить?!

Мирабо верил, что в его власти остановить лавину, которую они сами породили. В своем письме-меморандуме он объяснял Людовику, как успокоить Нацию. Надо прежде всего создать воистину ответственное министерство. Назначить министрами только тех людей, которым сейчас верит народ. Естественно, главой этих министров должен был стать сам Мирабо. И это справедливо — Мирабо в это время был неофициальным правителем Франции.

Но в письме имелся пункт, который вызывает брезгливое чувство, — Мирабо просил деньги у короля.

Между тем, с точки зрения графа, здесь не было ничего постыдного. Он как бы возвращался, пусть и тайно, на службу к своему государю. За службу положено платить жалованье. Деньги этому моту, обожавшему женщин, многих женщин, требовались постоянно и в огромном количестве.

Первая реакция королевы была высокомерной и злорадной. Она презрительно сказала: «Надеюсь, мы никогда не будем настолько несчастны, чтобы прибегнуть к помощи господина Мирабо». Но жизнь уже научила ее думать. Поразмыслив, она поняла: другого такого союзника у них никогда не будет.

И король принял помощь революционного короля Франции.

Мария-Антуанетта тайно встречается с Мирабо в Версальском парке. Она впервые увидела близко его уродливое, изрытое оспой лицо и гриву вечно всклокоченных волос. Лицо, которое так пугало женщин вначале и так притягивало их потом!

О чем они говорили — неизвестно.

Мария-Антуанетта в годы пребывания в Тюильри. Александр Кухарский. 1790 г.

Но известен итог: «Она удивительная женщина, благородная и очень несчастная. Но я спасу ее», — сказал Мирабо.

Она победила!

Мирабо спешил со своей помощью монархии. Уже были созданы Якобинский клуб и клуб кордильеров…

Самым мощным оказался Якобинский клуб. Якобинцы — это имя станет нарицательным, прогремит по всей Европе.

И конституционный монархист Мирабо был его активным членом. Точнее, он успел побыть им. Ибо вскоре из этого клуба будут изгнаны все монархисты. Останутся в нем лишь революционеры-радикалы — те, кто на новом этапе требовался беспощадной девке Революции.

Тайная встреча Марии-Антуанетты и Мирабо в Версальском парке. Гравюра XIX в.

Есть мистика Истории. Мирабо в это время мог очень помочь королю, но король не был нужен Истории. И Мирабо… умирает! Вы прочтете во многих источниках, что его погубили излишества — он слишком любил, как и положено французу, вино. Но больше вина он любил женщин. И женщины любили его.

Гипнотическая сила и обольстительные речи заставляли забыть о его уродстве. Женщин у графа было множество. Но, поверьте, его богатырское здоровье выдержало бы все. К тому же людям, подобным Мирабо, обилие женщин необходимо — оно только помогает!

Смерть Мирабо. Гравюра XIX в.

Убила его Революция.

Революция — вампир. Она выпивает, высасывает человека. До сих пор историки и врачи гадают, что же случилось с Лениным, от какой болезни умер Ильич. Как и вождь Французской революции Мирабо, Ильич был выпит вампиром по имени Революция…

Итак, Мирабо умирает. Он знал будущее и, умирая, сказал: «В моем сердце развалины монархии. Теперь их растащат мятежники».

Он уходил в очень радостный, солнечный день. Долго

смотрел на голубое небо, потом засмеялся: «Как красиво! Если там не Бог, то, по крайней мере, его двоюродный брат».

После его смерти у них оставался только один выход. Тот, который, кстати, предлагал им и Мирабо: бежать за границу, к врагам революционной Франции, к их войскам. Король мучился и не решался. Решилась она. Как назвал ее Мирабо — «единственный мужчина в королевской семье».

Побег взялся устроить некий господин.

Вот здесь — очередное отступление. Отступление о том, кто все это время был рядом с нею.

В бесконечных памфлетах «сладострастной австриячке» приписывалось множество мужчин. На самом деле никого из них у нее не было. Единственного ее любовника эти грязные писания не упомянут…

Об их трагическом романе узнали только в середине следующего века, когда уже случилось «чудесное превращение» Антуанетты.

После возвращения монархии, как это часто бывало и у нас, и в мировой истории, все стало наоборот. Объявленная при жизни Мессалиной, Антуанетта стала непорочной, верной женой, любившей лишь своего жалкого, несчастного мужа.

Но в середине девятнадцатого века в родовом имении шведского аристократа графа Ферзена были найдены дневник графа и тринадцать писем, перевязанных красной лентой. Все письма были адресованы графу Ферзену и написаны хорошо известным, небрежным почерком Марии-Антуанетты. Они были опубликованы.

Граф Ферзен. Гравюра XVIII в.

Потомки Ферзена постарались вычеркнуть в них все строки, которые неопровержимо свидетельствовали об удивительной любовной истории. Но они не сумели (или не захотели) вычеркнуть все до конца. К тому же слова порой победно проглядывали сквозь варварские зачеркивания…

Так появились на свет божественные фразы, написанные Антуанеттой: «Мой самый любящий и мой самый любимый человек на земле!», «Пишите! Без ваших писем я сойду с ума»…

Нашлись и письма Ферзена к сестре. В одном из них граф писал: «Та, которую я люблю, никогда не станет моей женой. И поэтому ни на ком другом я никогда не женюсь».

Многое стало ясно и из дневника графа…

Они полюбили в тот день, когда увидели друг друга. Но он сделал все, чтобы не опорочить честь королевы. Его королевы. Поняв, что их чувства вскоре станут очевидными для всех, Ферзен бежал в Америку. Участвовал в войне за независимость Американских Штатов.

Вернулся в Париж адъютантом Лафайета…

Только перед революцией, когда она уже родила дофина (наследника), они стали любовниками. В Трианоне за камином была потайная комната — для него…

Именно ему — графу Ферзену — она и поручила подготовить их бегство.

После нашей Революции вышла книга о нашем последнем царе — «Покинутая царская семья». Это же название мог бы иметь рассказ о Людовике и Антуанетте. Как и наша царская семья, французские король и королева многое сделали для того, чтобы все покинули их. И граф Ферзен сумел найти поддержку и деньги на побег лишь… у русской баронессы! Баронесса Корф дала не только деньги, но, главное, паспорт с разрешением на отъезд из Парижа. Она рискнула жизнью. Новый паспорт баронесса получила, объявив, что свой по рассеянности бросила в камин.

(Впоследствии Ферзен тщетно будет просить у августейших австрийских родственников Антуанетты вернуть деньги великодушной баронессе. Будет он просить и у нашей императрицы Екатерины, но ни копейки баронесса не получит обратно. Сам граф к тому времени уже был разорен.)

Вот так шведский граф и русская баронесса организовали побег королевской семьи.

Баронесса первой отправилась из Парижа и благополучно прибыла в Россию. А они… они начали распределять роли. Блистательная актриса театра Трианон Мария-Антуанетта, успешно сыгравшая Розину, теперь должна была сыграть горничную госпожи Корф. Роль самой госпожи Корф отводилась воспитательнице королевских детей мадам де Турзель. Роль сестры баронессы Корф должна была исполнить сестра короля — принцесса Елизавета. Сложнее было с королем. Людовик должен был стать камердинером баронессы Корф. Но как быть со знаменитой королевской шляпой? С большими мучениями Его Величество согласился напялить шляпу и ливрею слуги. Дети короля становились детьми баронессы Корф…

Граф Аксель Ферзен. Неизвестный художник. XVIII в.

Граф Ферзен должен был вывезти карету из Парижа за город.

Это бегство было обречено с самого начала.

Начнем с того, что они решили ехать всей королевской семьей. Да еще с мадам Турзель! Так велел Этикет — воспитательница королевских детей должна находиться с детьми короля.

Теперь им нужен был огромный экипаж. И Ферзен его нашел. Это был знаменитый «берлин», который делали в Германии. Но дорогая гигантская карета сразу привлекала к себе внимание, где бы ни появлялась, и уже тем более в маленьких городках. К тому же для нее требовалось много лошадей при перепряжке. Все это было необычайно неудобно.

И еще… Из всех французских генералов с трудом нашли единственного, который согласился участвовать в этом предприятии. Это был маркиз Буайе.

Почему он согласился? Потому что в его распоряжении был полк немецких драгун. За них он не боялся. На французских же солдат рассчитывать не приходилось — такова была народная «любовь» к королевской семье.

Побег проходил в лучших традициях пьес господина Бомарше. Количество шпионов после Революции, как отметит сам палач города Парижа Сансон, «небывало возросло». Дворец Тюильри кишел осведомителями Национального собрания, король ни на кого не мог положиться…

Около полуночи, когда от них ушел Лафайет (удостоверившись, что семья во дворце и отправляется спать), король действительно удалился в спальню.

По Этикету, ложась в постель, он должен был привязывать руку камердинера длинным шнуром к своей руке. Дернув шнур, он всегда мог его разбудить.

Но теперь король не доверял даже своему камердинеру. В эту ночь он привязал шнур… к ножке кровати!

После чего неслышно сполз с постели и через потайной ход, по которому Людовик Четырнадцатый уходил из спальни к любовницам, спустился в комнату фаворитки Короля-солнце Луизы де Лавальер. Там он переоделся в ливрею и в широкополой шляпе слуги благополучно вышел из дворца…

В своем кабинете король оставил обращение к народу. Он обвинял в нем депутатов, незаконно похитивших власть монарха, и перечислял все унижения и притеснения, которые пережили он и семья…

Чуть раньше короля на площадь Каррузель вышла «служанка-королева». Ее едва не сбила карета Лафайета, отъезжавшая из дворца.

Воспитательница детей мадам де Турзель и сестра короля Елизавета успешно вывели дофина и его сестру.

Не без труда разыскали огромную карету.

Граф Ферзен, сидевший на козлах, ударил хлыстом. Бегство началось.

В ночи они без приключений выехали за город. Здесь граф Ферзен, единственный, кто мог реально помочь, должен был покинуть карету. Любовники щадили чувства короля.

За кучера на козлы сел переодетый гвардеец.

Его Величество воспринимал побег как прогулку, поэтому ехал с картой. Он захотел увидеть наконец, страну, которой управлял. Точнее, управлял прежде. В карету погрузили огромное количество еды и вина — у Его Величества был отменный аппетит.

Ну а дальше все развивалось так, как и должно развиваться королевскому мероприятию. План бегства был нарушен почти с самого начала. Драгуны маркиза Буайе, которым надлежало встречать карету в городах и сопровождать до границы, их не встретили. То опаздывала огромная карета, то встречавшие… Непонятно, как они вообще доехали без опасных приключений до городка Сент-Менеу, расположенного недалеко от границы.

Друэ и король. Гравюра. XIX в.

Здесь любознательный король захотел познакомиться с городком, отмеченным на его карте, он сделал то, что было строжайше запрещено Ферзеном, — приподнял занавеску. Знаменитый нос Бурбонов выглянул на улицу. Это был большой нос. Во времена любвеобильных предков короля характерный нос Бурбонов украшал детей многих фрейлин. В Версале даже ходила милая поговорка: «Бог простит, свет забудет, но нос останется».

Королевский нос тотчас узнал молодой человек, помощник почтмейстера по имени Друэ. Он радостно воскликнул: «Ба! Та же физиономия смотрит с ассигнации в пятьдесят ливров».

Карета двинулась в Варенн — город на границе, а удалой Друэ вскочил на коня и поскакал следом…

История в очередной раз улыбнулась. В Варенне семья планировала добраться до гостиницы «Великий монарх». Там их должны были ждать гусары Буайе… Гостиница находилась на том берегу.

Но до «Великого монарха» Людовик Шестнадцатый никогда не доедет. Обогнавший их Друэ сделал свое дело. Мост через реку, по которому должна была проследовать карета, перегородили перевернутыми телегами и бревнами.

Вскоре в городе загудит набат, и Национальная гвардия выйдет на улицу.

И наступил последний акт знаменитого побега. Король, покончив с постыдным маскарадом, обратился к окружившей их толпе: «Да, я ваш король. Я устал от оскорблений, которым подвергался в моей столице, я решил удалиться в провинцию. Надеюсь здесь снова обрести любовь народа к своему Государю… Надеюсь, мой народ вспомнит свой веселый, счастливый характер».

После чего грозным голосом приказал освободить мост и отвезти их к «Великому монарху».

Ему в лицо расхохотались…

А потом они услышали взрыв — мост был взорван.

Маркиз Буайе, наконец-то прискакавший со своими драгунами, бесполезно стоял на том берегу реки, не смея перейти ее вброд. Весь Варенн уже был заполнен национальными гвардейцами.

В это время прибыли депутаты из Парижа. Они привезли декрет, в котором королю Франции приказали вернуться в Париж.

И король, отбросив бумагу, справедливо сказал: «Во Франции больше нет короля..».

Они очень устали, после безумного дня захотели провести ночь в Варенне. Но им не дали. Приехавшие депутаты потребовали немедленного возвращения в Париж. Их окружала толпа — орали: «В карету их, в карету! Мы засунем в карету этих!.».

Король, королева и их дети вынуждены были слушать ругательства и проклятия.

Они ехали в Париж. В карету вместе с ними сели посланцы Национального собрания — два депутата, конституционный монархист Барнав и якобинец Петион.

Барнав поместился между Людовиком и Марией-Антуанеттой, Петион — между сестрой короля Елизаветой и мадам де Турзель. Никогда королевская семья не была так близка к депутатам Национального собрания, как в той поездке.

Дети весело бегали по карете, играли. Уже вскоре и Барнав, и даже Петион подпали под «скромное обаяние монархии». Оба депутата не увидели никакой надменности, о которой были столько наслышаны. Родители общались с детьми, как и должна общаться обычная семья…

Барнав потом напишет: «Это очень простая семья!»

Но были и неожиданные впечатления. Например, якобинец Петион решил, будто принцесса Елизавета в него влюбилась. Он даже написал: «Если б мы остались одни, я уверен, природа взяла бы свое..».

Карикатура на королевскую семью. Бегство в Варенн. XVIII в.

Вот так они ехали…

Но идиллия была только в карете. Народ встречал их проклятиями.

Около Парижа толпы проклинавших сменились толпами молчавших. Ибо в это время был расклеен декрет Национального собрания: «Те, кто будет приветствовать короля и королеву, достойны презрения. Те, кто будет их поносить, достойны розог». В грозном безмолвии они въехали в Париж.

В Национальном собрании сидели законники. Большинство из них — профессиональные адвокаты. Они понимали, что Конституцию, которая покончит с самодержавием королей, должна утвердить легитимная власть. Пока этой властью являлся король, и ему надлежало быть безупречным. Вот когда он утвердит новую Конституцию, «когда мавр сделает свое дело», тогда…

И Национальное собрание объявило, что никакого побега не было. Королевскую семью попросту похитили, король невиновен. А чтобы пресечь возможные дебаты, собрание признало короля невиновным уже в силу неприкосновенности его особы…

Итак, они снова вернулись в Тюильри.

Именно в это время в Тюильри, плотно окруженном Национальной гвардией, появился необычный посетитель.

Король принял его, но стоя к нему спиной…

Вскоре после революции в Национальном собрании выступил депутат — доктор Гильотен. Он заявил, что происходит недопустимое. В стране, где провозглашено равенство, равенства нет в очень значимом месте — на эшафоте. По существующему закону рубят голову только дворянам. Простых людей вешают. Но этого быть не должно. Долгожданное равенство должно прийти и на эшафот. Депутаты согласились, что это действительно важное упущение…

Их дискуссию с ужасом слушал Шарль Сансон, палач города Парижа. Он понял: депутаты настроены серьезно, и весьма вероятно, что они распространят аристократический способ казни на всех. Уже тогда палач почувствовал, что Революция дама очень решительная. Клиентов на эшафоте явно прибавится. У него рука отвалится рубить головы всем!

Сансон обратился к самому поборнику равенства — депутату Гильотену. Он честно поведал ему о своих страхах. Доктор Гильотен понял, что палач прав. Но проблему можно было решить только с помощью техники. Меч — устаревший способ казни.

Возвращение из Варенна в Париж. Гравюра. 1791 г.

«Мы теперь передовая нация, и казнить нам следует передовым способом. Вместо средневекового меча должен быть изобретен механизм».

Сансон с энтузиазмом поддержал передовые мечты доктора Гильотена и попросил помощи у одного из немногих своих друзей (до революции в Париже мало кто не брезговал дружить с палачом). Другом Сансона был изобретатель музыкальных инструментов немец Шмидт.

Немец славно поработал. Ему выпала кровавая честь — он первым нарисовал лезвие топора для будущих казней и разработал всю механику. Подобный механизм он видел прежде на одной из старинных гравюр.

Правда, дать свое имя изобретению Шмидт отказался наотрез.

Зато доктор Гильотен с радостью дал свое имя этому передовому механизму.

Безвластный король официально продолжал быть главой Нации, и ему следовало утвердить новое изобретение.

Шарль Сансон, палач города Парижа, явился к Людовику в Тюильри.

Согласно Этикету, король принял палача, стоя к нему спиной.

Сансон изобразил на доске лезвие и объяснил устройство механизма. Надо заметить, что Людовик обожал столярничать! В Версале у него даже была мастерская. В столярном деле он был куда искусней, чем в деле управления страной…

Людовик сразу оценил изобретение, ему понравился этот прогрессивный способ.

Однако после некоторого раздумья король сделал существенное замечание. Он спросил:

— Для чего на лезвии выемка?

Действительно, на треугольном лезвии нижняя грань лезвия имела выемку. Сансон объяснил, что эта выемка — для шеи приговоренного. Король заметил, что шеи бывают разные, поэтому выемка может быть хороша для одной шеи, но для другой будет мала.

Сансон посмотрел на шею стоящего спиной короля — она как раз была слишком толстой для выемки — и понял: король прав…

В это время король Франции взял мелок и, убрав выемку, провел сплошную линию — лезвие стало треугольником. Вот так король Франции стал соавтором гильотины.

Доктор Гильотен сделал доклад в Национальном собрании. Он объявил, что изобретен самый передовой, самый гуманный способ казни, достойный Великой Революции. Теперь казнь — «как дуновение приятного ветерка. Он над вами прошелестит, вы потеряете голову и даже не почувствуете».

Жозеф Игнас Гильотен. Жан-Мишель Моро. XVIII в. Музей Карнавале

Национальное собрание задохнулось в хохоте. Долго смеялись и долго аплодировали.

(Три четверти этих весельчаков очень скоро ощутят на себе дуновение приятного ветерка.)

Было решено провести опыты — сначала на мертвецах, потом на овцах.

Опыты прошли успешно. Теперь на эшафот можно было запускать людей.

Так начался последний этап революции, который мы назовем «Гильотина».

Четырнадцатого сентября 1791 года король подписал новую Конституцию. Мавр сделал свое дело, и мавр должен был уйти.

Часть III

«Век просвещения! Я не узнаю тебя — в крови и пламени не узнаю тебя — среди убийств и разрушений не узнаю тебя!.».

Н.М. Карамзин

Конституция принята, король подписал ее, и мечта конституционных монархистов стала явью. Конституция покончила с самодержавием, во Франции теперь, как и в Англии, — монархия, ограниченная законом. Рупор конституционных монархистов Барнав (тот самый, который вез короля и семью из Варенна), заявил в Национальном собрании:

«Общий интерес заключается в том, чтобы революция остановилась… Нам причиняют огромное зло, когда продолжают до бесконечности революционное движение — оно уже разрушило все, что можно разрушить. Те, которые совершили революцию, должны понять, что она достигла предела, и слава Родины требует, чтобы она не продолжалась дальше».

Бедняга тоже верил, что Революцию можно остановить. Он был одним из влиятельнейших членов Якобинского клуба, считался великим оратором (о нем говорили: «Когда он выступил, дебаты прекращались»).

Праздник 14 июля 1790 года. Шарль Тевенин. 1795 г. Музей Карнавале

Но Революция не послушалась великого оратора. Она стремительно катилась дальше. И в Якобинском клубе уже не было места для монархистов. Барнав и его сподвижники вынуждены были покинуть клуб.

После принятия Конституции состоялись выборы в Законодательное собрание. В Собрании в большинстве оказались депутаты от департамента Жиронда — самого большого департамента материковой Франции. К жирондистам примкнули великие интеллектуалы Собрания, начиная с маркиза Кондорсе.

Марикз Кондорсе.

Гравюра XVIII в.

Маргерит-Эли Гаде.

Гравюра XVIII в.

Жан Мари Ролан де Ла Платьер.

Неизвестный художник XVIII в.

Пьер Верньо.

Рисунок XVIII в.

Арман Жансонне.

Гравюра XVIII в.

Клод Фоше.

Гравюра XVIII в.

Медаль члена

Законодательного собрания.

Гравюра XVIII в.

Оплот жирондистов — салон самой умной женщины Европы — мадам Ролан. Эти просвещенные богатые буржуа считают, в отличие от монархистов, что революцию останавливать рано. Ее следует продвинуть, но немного. Надо убрать декорацию — этого безвластного короля, который по новой Конституции все еще является номинальным главой Франции.

Короля следует низложить, но мирно, без крови. Во Франции должна быть Республика, которой будут править они — просвещенные буржуа.

И они придумывают.

В это время прусский король и австрийский император встретились в старинном саксонском замке. Они объявили, что будут поддерживать Людовика Шестнадцатого всеми имеющимися у них средствами.

Жирондисты тотчас предложили нанести превентивный удар по этим врагам Франции. Они предлагают (как впоследствии большевики) принести на штыках революцию в Европу. Они верят, что великое знамя Французской революции — знамя свободы — разбудит всеевропейскую Революцию.

Коварство плана заключалось в том, что официальным врагом Нации становился теперь австрийский император — то есть родной брат королевы! Он будет сражаться с французскими войсками. К нему, конечно же, примкнут сбежавшие из страны принцы — братья короля. И тогда «австриячка» и король поневоле окажутся под подозрением в измене.

(Как у нас во время мировой войны «немка» Александра Федоровна). Про «королевский заговор» заговорит вся Нация, и королю придется добровольно уйти. «Мавр удалится».

Вот тогда можно будет закончить революцию.

Но повторим снова и снова:

люди не управляют Революцией,

Революция управляет людьми.

И пока третье сословие готовилось стать официальной Ввластью, на арену Истории вышла новая сила. Историки часто называют ее четвертым сословием. Это парижская беднота — голь, люмпены, низы общества.

Вольнолюбивые аристократы, просвещенные философы, богатые буржуа, устроившие революцию, не поняли ее обязательного закона: угнетенные, которых они вчера освободили, сегодня сами хотят стать хозяевами и ненавидят вчерашних освободителей.

Приближался апофеоз — Революция гнева и мести темных низов.

И жирондисты, вчерашние любимцы Революции, теперь — ее незаконные дети.

Центр революции переместился в Якобинский клуб.

Нынче здесь заправляли радикалы. И во главе — их новые боги, вожди Революции гнева и мести.

Кто они? Робеспьер. Он очень изменился. Исчезла патетика. Теперь это оратор с негромкой (знает — будут слушать!) логической речью и пронзительным гипнотическим взглядом. Рядом с ним человек-громада — Дантон. У него волосы, похожие на шерсть вепря, лицо страшное, как сама Революция, и громоподобный голос.

Третий — блестящий журналист, вчерашний адвокат Камиль Демулен. В его облике было нечто романтическое, нежное, женственное.

И, наконец, самый влиятельный — Марат, друг народа. Этот маленький человек с безумными глазами был талантливым врачом. И парадокс: главным чувством этого представителя самой гуманной профессии была ненависть. Ненависть к тем, кто находился на вершине.

Kогда Марат начинал свою революционную карьеру, он ненавидел Вольтера и смело обличал этого властителя дум Европы. Потом ненавидел и обличал Лафайета — в дни великой славы героя. Затем ненавидел и обличал Мирабо, когда голос графа стал голосом революции. Но в те годы Марат был неизвестен и его ненависть мало кого интересовала.

Газета «Друг народа»

Теперь же его знала вся Франция. Он начал издавать яростную газету «Друг народа», давшую прозвище самому Марату. Газету, исполненную ненависти к богатым буржуа.

«Друга народа», с его кровавыми призывами, жадно читала беднота. Робеспьер заметил: «Марат макает перо в кровь». «Друг народа» насмешливо ответил: «Бедняга, ты еще не дорос до меня».

И правда, в это время Марат возвышался над всеми радикалами. Каждый день его газета, обращаясь к Нации, твердила: «Народ слеп, но обязан раскрыть глаза». «Ныне вместо аристократии родилась новая аристократия — аристократия богачей. Истинному революционеру должно ненавидеть тех, кто носит кюлоты. Смертельно ненавидеть!» (Кюлоты — брюки длиной чуть ниже колен, которые носили аристократы и богатые буржуа.)

«Нападайте на тех, у кого есть кареты, лакеи, шелковые камзолы. Вы можете быть уверены: это враги! Убивайте их!»

«Грабьте лавки новых аристократов — богатых лавочников. Ты вправе это делать, великий народ!»

«Грабь награбленное» — вечный лозунг революций!

Марат не успевал предупреждать Нацию: «заговоры — повсюду, заговоры против свободы». «Надо убить как минимум сорок тысяч роялистов во имя безопасности Революции». Потом число возрастет до шестидесяти тысяч. Затем призовет к убийству двухсот тысяч…

Марат писал: «Свобода — это революционный тиран, и ныне должна быть великая тирания свободы». «Друг народа» призывал патриотов вспомнить великие времена Революции — штурм Бастилии… Вспомнить о гневе и ненависти — главных чувствах истинного революционера.

Пока жирондисты упивались блестящими речами в Законодательном собрании, Марат и Якобинский клуб готовили время гнева и ненависти. Время истинной Революции!

Как изменилась в это время парижская улица! Исчезли камзолы дворян — они боятся ходить в них по улице. Улица стала черной. Напуганные люди предпочитали носить куртки бедноты… После беспощадных статей Марата пропали и дворянские кюлоты. Теперь по улицам ходили санкюлоты (фр. sans-culotte — букв. «без кюлотов») — люди в черных куртках, длинных брюках и фригийских колпаках (фригийский колпак носили в Древнем Риме вчерашние рабы получившие свободу). Таков нынче был костюм истинного революционера.

В это время революционные войска постоянно терпели поражения.

И все, что предполагали жирондисты, свершилось. Народ поверил, что поражения — это результат измены во дворце, что королевская семья — в сношениях с наступавшими на Париж войсками интервентов. Недаром в них служили бежавшие принцы.

В Законодательном собрании жирондисты предложили жестокие законы против бежавших эмигрантов.

Людовик же, воодушевленный успехами австро-прусской армии, впервые был решительным. Он отказался подписать декрет против эмигрантов и посмел отправить в отставку министерство жирондистов. Как когда-то удаление Неккера, отставка правительства подожгла фитиль.

20 июня 1792 года тысячи жителей предместий вместе с толпами парижан пошли на Тюильри. Черная толпа затопила парк и ворвалась во дворец.

Состоялась постыдная сцена. Король Франции в течение двух часов покорно сносил издевательства и брань черни. Его открыто оскорбляли — обвиняли в измене. Потребовали, чтобы он напялил фригийский колпак.

И король Франции послушно надел шапку римских рабов.

Ему велели выпить за здоровье Нации. Король послушно выпил.

Сцену штурма дворца с пандуса парка Тюильри наблюдал безвестный артиллерийский офицер. Но революция — кудесница. Пройдет всего несколько лет, и он будет жить в этом дворце — дворце королей.

Тогда, глядя на бесчинства толпы, офицер сказал: «Какой олух! У него были пушки. Достаточно было одного залпа, чтобы рассеять пятьсот этих каналий, остальные разбежались бы сами».

Но для этого залпа нужно было быть Наполеоном…

Так прошел первый поход на королевский дворец.

Однако восстановить в должности жирондистских министров король «с недеятельным мужеством» отказался.

Теперь по всей стране разворачивалось движение против королевской власти. И жирондисты верили — осталось последнее усилие, чтобы покончить с королем. И тогда можно будет покончить с Революцией и Анархией.

Лидер жирондистов Верньо выступил в Собрании:

«…От имени короля французские принцы пытались поднять все дворы Европы против Нации… Спешат прийти на помощь королю эмигранты, добиваются назначений и получают их в австрийской армии и готовятся нанести удар своей Родине прямо в сердце… это во имя короля свобода подвергается нападению… Но я читаю в Конституции…: Если король встанет во главе армии и направит ее силы против народа, или если он не воспротивится против такого акта, совершаемого во имя его, он будет признан отрекшимся от королевской власти».

В это время революционные войска продолжали позорно отступать. Объединенная армия австрийцев и пруссаков под водительством принца Брауншвейгского стремительно шла к Парижу.

Антуанетта пишет истерические письма — призывы к брату императору Леопольду, Ферзену, принцу Брауншвейгскому. Умоляет и требует действовать, спешить. Сообщает, что после похода черни на Тюильри вопрос идет об их жизни и смерти…

И тогда принц Брауншвейгский обратился с манифестом к населению Парижа. В составлении этого знаменитого документа, полного ярости и угроз, участвовал и тот, кто «любил ее больше жизни», — граф Ферзен…

Несколько слов о Ферзене. После неудачного бегства семьи он был обвинен в похищении короля и объявлен вне закона. За его голову назначили огромную сумму. Появиться в Париже для него — самоубийство. Но он написал ей, что приедет. Она умоляла не приезжать, но знала — приедет!

Граф Ферзен появился в Париже. И самое чудесное — проник в Тюильри, охраняемый день и ночь Национальной гвардией…

Как следует из дневника графа, в Тюильри он провел с ней ночь. Последнюю их ночь.

На следующий день он увиделся с королем и предложил организовать новое бегство. Но король отказался, «как честный человек». Он дал слово Национальному собранию — не пытаться более бежать. Слово короля — нерушимое слово…

Вернувшись благополучно за границу, Ферзен участвовал в составлении беспощадного манифеста. Манифест объявлял, что депутатов Национального собрания будут судить по законам военного времени. И если хоть один волос падет с головы короля, ответит весь Париж. Месть будет беспощадной. Парижа не станет, и все население погибнет вместе с городом.

Граф Ферзен. Карл Фредерик фон Бреда.

XVIII в. Замок Лофштадт

Авторы манифеста не понимали Революцию. Трудно было придумать более мобилизационный текст. Унизительные угрозы объединили Францию. Хуже этого манифеста ничего не могло быть для несчастной семьи…

Приближался последний акт драмы Революции.

10 августа наступила развязка.

Уже в первые дни августа во дворце стало известно, что готовится новый поход революционной толпы.

Король подсчитал защитников Тюильри. Их было немного. Это прежде всего тысяча умелых и храбрых швейцарских гвардейцев. Пришли на подмогу аристократы — около тысячи человек, в основном старики, сохранившие понятие о долге и чести.

Наконец, революционная Национальная гвардия, обязанная не только караулить семью, но и охранять дворец и семью формального главы Нации. Командовал гвардией маркиз Манда… И хотя он приказал гвардейцам выполнять свой долг и охранять порядок, было неясно, исполнят ли они приказ.

Но в Тюильри не знали самого главного. Ночью произошло событие, изменившее ход истории и судьбы множества людей, бывших тогда революционной властью.

В Париже победил переворот, который подготовили якобинцы…

Как у нас накануне Октябрьской революции Петроградский Совет был захвачен большевиками, так и во Франции Парижскую коммуну (мэрию) захватили с оружием в руках.

Ночью в Коммуну явились вооруженные представители секций (районов, на которые был разделен город). Они объявили себя новой парижской властью и изгнали прежнее руководство. Глава Коммуны Петион (тот самый, который сопровождал семью в Париж после неудачного бегства) был арестован.

Победители тотчас вызвали в Коммуну командующего Национальной гвардией, охранявшей Тюильри.

Маркиз Манда пришел в мэрию и был поражен. Он не увидел никого из тех, с кем привык общаться. С ним говорили совершенно новые, неизвестные ему люди. Правда, они были широко известны в своих секциях.

Офицер Национальной гвардии в саду Тюильри. 1814 г. Орас Верне. Лувр

Дворец Коммуны (Отель-де-Виль) теперь заполнили каменотесы, лавочники, пивовары, граверы, мелкие ювелиры, неудачливые журналисты и прочие.

Это было то самое четвертое сословие, захватившее власть в Париже. Они нынче — законные дети Революции.

Вожди этих вчерашних люмпенов — якобинцы Марат, Робеспьер, Дантон. С ними сотрудничали самые крайние радикалы, прозванные «бешеными».

Пришедший в Коммуну командующий Национальной гвардией маркиз Манда в Тюильри не вернулся. В новой повстанческой Коммуне маркизам. С ним поступили по-якобински — маркиз Манда был убит.

А командовать Национальной гвардией назначили верного человека — человека из повстанческой Коммуны. С этого момента гвардия находилась в руках повстанцев.

И встало солнце десятого августа.

В Париже стояла невероятная жара. В этот день и солнце было кровавым…

Накануне Антуанетта попросила короля вдохновить защитников.

(Похоже поведет себя наша императрица… Когда Царское Село потонуло в восстании, последняя царица ночью обошла считаных защитников Александровского дворца — ободрила их перед возможным штурмом.)

И король обошел защитников дворца. Но лучше бы он этого не делал. Король был жалок, он вызывал только презрение…

На рассвете начался несмолкаемый набат. Ударили колокола церквей. Неисчислимая толпа надвигалась на дворец.

События понеслись стремительно.

Законодательное собрание непрерывно заседало в здании Манежа — совсем рядом с дворцом, в конце парка Тюильри.

Оттуда во дворец явились посланцы жирондистов. Королю и семье предложили покинуть дворец — укрыться в Законодательном собрании. Перейти под защиту законодательной власти.

Но это означало конец власти короля. Она — в ужасе… Но он…

Людовик колебался недолго. Он сказал только одно слово: «Пойдемте».

И они пошли через парк Тюильри.

В последний раз они шли по своему парку — парку королей. Швейцарцы в красных куртках с ружьями образовали коридор через весь сад.

Людовик обходит верные войска. Гравюра XIX в.

Сквозь этот живой (пока живой) коридор двигалась процессия. Впереди — толстый человек — король! Держась за его руку, шаловливо подпрыгивал мальчик — дофин. Очень рано опала листва в том году… Опавшие листья были собраны в кучки, и мальчик, смеясь, вырывался из отцовской руки, шалил — ударом ножки разорял собранные садовниками кучи.

За мужем и сыном в белом платье, перехваченном высоким поясом, в шляпе с перьями, грациозно, будто танцуя, шла Антуанетта под руку с молодой красавицей. Это — герцогиня Ламбаль…

А где же остальные «наши»? Госпожа Полиньяк с лазоревыми глазами, граф д’Артуа и прочие успешно бежали за границу. Герцогиня Ламбаль тоже благополучно уехала в Лондон. Но не смогла оставить в одиночестве любимую королеву. И вернулась!

За ними — молодая женщина, державшая за руку дочь короля. Это сестра короля Елизавета…

— Очень много листвы разбросано на дорожках. Когда мы вернемся во дворец, надо непременно сделать замечание садовникам, — сказал король.

А сестра Елизавета ответила:

— Мы никогда сюда не вернемся, сир…

Они вошли в Собрание, и председатель объявил:

— Король и семья перешли под защиту Законодательного собрания. Власть короля приостановлена.

В Собрании не знали, где их посадить. По Конституции король не имел права присутствовать на заседаниях Собрания. Пришлось отправить их в комнату протоколиста. Это была крошечная душная комната. И в жаре, в страшной духоте королевская семья слушала, как решалась ее судьба.

В это время бой шел уже в самом дворце. Король запретил стрелять в толпу из орудий. Толпа теснила швейцарцев, а они, тысяча человек, очень метко и очень успешно отстреливалсь из ружей. Наступил момент, когда казалось, что они отобьют атаку. Швейцарцы уже оттеснили толпу из дворца на площадь Каррузель и захватили пушки, брошенные нападавшими…

Мадам Елизавета. Аделаида Лабиль-Жиар. 1788 г. Лувр

Но в этот момент подошли марсельцы. Это был полк, который пришел из революционного Марселя. И с песней, которая станет гимном Франции — «Марсельезой», — они двинулись в решающую атаку.

В Законодательном собрании напомнили королю, что во дворце идет бой… Забывчивый монарх написал на клочке бумаги: «Король приказывает своим верным швейцарцам сложить оружие и вернуться в казармы».

Но было поздно. У швейцарцев заканчивались патроны… Они попытались отступить через дворец в парк. Однако там их ждали и рубили конные жандармы. Некоторые хотели сдаться, но толпа не знала пощады, убивала сдававшихся. Озверевшие победители насаживали головы на пики, рвали на сувениры мундиры мертвецов, украшали ими штыки…

Марсельцы наступают. Гравюра XIX в.

Семьсот шестьдесят швейцарцев погибнут на поле боя и потом — в парижских тюрьмах…

В Люцерне в скале стоит памятник — умирающий лев со страдающими человеческими глазами. На нем посвящение: «Верности и отваге». И цифра 760.

На разграбленном, разгромленном дворце Тюильри повесили веселую надпись Революции:

«Сдается внаем».

Законодательное собрание должно было решить судьбу короля.

Новая Парижская коммуна тотчас потребовала арестовать королевскую семью.

Как тотчас после отречения Николая потребовал арестовать царскую семью недавно созданный Петроградский Совет.

Царь и царица были арестованы Временным правительством, судьбу России и царя должно было решить Учредительное собрание, избранное всеобщим голосованием.

Судьбу короля должен был решить Национальный конвент, избранный всеобщим голосованием.

Королевскую семью отвезли в Тампль — очаровательный дворец принца Конти. Здесь устраивались концерты, балы, здесь играл мальчик Моцарт…

Но Законодательное собрание, опасавшееся вооруженной Коммуны, поселило их не во дворце, а в башне Тампля, которая стала их первой тюрьмой…

Тампль, как и многое, связанное с кровью Великой французской революции, больше не существует. От древнего замка остался только силуэт, начертанный на асфальте мостовой, и сквер, разбитый на месте дворца.

Марат сказал очень важные слова о народе: «Народ должен быть все время возбужден, чтобы им легче было управлять».

И «Друг народа» продолжал ежедневную компанию ненависти. Он писал о том, что отечество в опасности. Но когда патриоты-санкюлоты уйдут на фронт драться с врагом, сидящие в тюрьмах Парижа заговорщики-роялисты вырвутся на свободу и освободят проклятую семью.

«Они будут убивать ваших детей. Они будут насиловать ваших жен!»

Королевскую семью ведут в Тампль. Гравюра XIX в.

Марат призывал патриотов не уходить на фронт, «не свершив народного суда над врагами Отечества, затаившимися в тюрьмах».

Народ откликнулся на кровавый призыв Марата.

Второго сентября семья в башне Тампля услышала набат.

В этот день в Париже началась новая Варфоломеевская ночь. Во всех тюрьмах столицы сто двадцать часов убивали роялистов и священников.

Были образованы самозваные народные суды, быстро решавшие судьбы заключенных. После коротких вопросов раздавалась команда народного судьи: «Отвезти в аббатство».

Сентябрьская резня. Неизвестный художник. 1793 г.

Несчастный шел к выходу. Его выводили за ворота тюрьмы, а там его ждала обезумевшая от крови, ревущая толпа черни с пиками, топорами и камнями… Они забивали жертву, раздевали догола, делили одежду, снимали перстни, обыскивали карманы…

У тюрем выросли горы трупов, текли ручьи человеческой крови.

Герцогиню Ламбаль разбудили ночью. Суд был обычный, краткий. Последовала команда: «В аббатство».

Как только она вышла за ворота… озверевшая толпа поработала на славу. Ее били камнями, насиловали умирающую. Потом резали тело — вырвали сердце, отрезали голову и отрубили кусок плоти.

Голову с завитыми волосами, испачканную навозом, вырезанное сердце и кусок плоти с половыми органами понесли на пиках к Тамплю — «радовать австрийскую шлюху».

Антуанетта увидела в окно ее голову и упала без чувств.

Пока шли выборы в Конвент, в Законодательном собрании разгоралась борьба. Это была обязательная борьба революционеров друг с другом. Жирондисты сражались с якобинцами. Они обвиняли Марата и Дантона в подстрекательстве к убийствам беззащитных людей. Из двух тысяч восьмисот сидевших тогда в тюрьмах половина была убита…

Дантон отвечал: «Мы будем убивать священников и аристократов не потому, что они виновны, а потому, что им нет места в будущем».

Робеспьер сказал: «Кто посмеет упрекать в беззаконии народ? Кто посмеет указать точную границу, о которую должны разбиться волны народного насилия? Насилие равновелико самой революции. Оно столь же незаконно, как и сама революция, как свержение трона и взятие Бастилии! Оно столь же незаконно, как и свобода!»

Что ж, Робеспьер был прав — великая Революция порождает великое насилие.

Двадцатого сентября в Тампле вновь услышали набат, крики толпы и бой барабанов.

Разутая, нищая республиканская армия под началом генерала Дюмурье разбила победоносную армию герцога Брауншвейгского.

Гете, присутствовавший при сражении, сказал: «Мы видим рождение нового мира».

Двадцать первого сентября собрался избранный Национальный конвент, который провозгласил: «Король низложен». Франция была объявлена республикой.

И опять непрерывно били колокола и кричала толпа…

Нация хоронила монархию.

В избранном Конвенте большинство было снова у жирондистов, но они становились безвластны. «У кого ружье, у того и сила». Национальная гвардия подчинялась парижской мэрии — то есть якобинцам.

Конвентом теперь открыто управляло вооруженное меньшинство — Якобинский клуб…

Скамьи депутатов-якобинцев в Конвенте располагались наверху, поэтому их фракция получила название «Гора». Сверху, с этой Горы, теперь будут лететь смертельные молнии, которых страшились депутаты, не примкнувшие ни к тем, ни к другим. Их называли презрительно — «болото». Жалкие болотные лягушки.

События шли предсказуемо. Революция спешила повторяться. Как английские революционеры осудили Карла Первого, так республиканский Конвент решил осудить короля.

Суд над бывшим королем Людовиком Шестнадцатым (именовавшимся теперь гражданином Капетом) символически проходил во дворце королей — Тюильри. Как и Тампль, откуда привозили короля на суд, этот дворец ныне не существует.

Это был процесс, который, по выражению одного из адвокатов короля, стал «процессом целой Нации против одного человека».

Законники-жирондисты снова заявили о «неправомочности судить короля». «Особа короля, согласно действующей Конституции, была неприкосновенна и неподсудна». «Если сегодня осудить незаконно короля, завтра можно осудить незаконно простого гражданина»

Робеспьер возражал: «О ирония судьбы! Казнь тирана, которая должна нас объединить, является яблоком раздора… Здесь много говорят о законах… Но тиран Цезарь был зарезан двадцатью ударами кинжала без всякого закона. Точнее, на основании высшего закона — закона свободы. Я хочу обратиться к депутатам Жиронды. Как радуются наши враги, увидев, как дрожит в наших руках секира Революции. Называя его неприкосновенной особой, вы чтите воспоминание о своих цепях. Король — призрак прошлого. Призрак должен исчезнуть!»

Жирондисты попытались включить в обсуждение народ: «Но вопрос идет о казни главы государства. Должно быть всенародное голосование… Это голосование поставит наш приговор под охрану Нации… Вспомните урок английской Революции. Там не было народного плебисцита. И что же? Прошло не так много лет после казни Карла Первого, когда английский народ вернул монархию… И обвинил казнивших».

Тогда к трибуне бросился Камиль Демулен: «Нас смеют пугать непостоянством. И кого? Нашего великого народа? Это оскорбление Нации. Я не допускаю мысли, чтобы честная Нация, пославшая нас на штурм тирании, нас же потом преследовала! Никогда французы не будут так несправедливы! Никакого обращения к Нации. Решим здесь и сейчас!»

И состоялось голосование. Вожди якобинцев — Марат, Робеспьер, Дантон, Демулен — естественно, голосовали за казнь.

Ближайший родственник короля герцог Орлеанский — глава младшей ветви Бурбонов… Все были уверены, что он воздержится, он имел на это право. Но герцог сказал: «Я убежден: всякий, кто посягает на самодержавие народа, заслуживает смерти. Я голосую за смерть».

Гражданин Капет был приговорен большинством голосов.

Король попросил три дня, чтобы проститься с семьей. Ему дали двадцать четыре часа.

Ночью он написал завещание. Я видел его в парижском архиве. Завещание написано поразительно ровным, совершенно бесстрастным почерком.

В завещании король просил прощения у жены за то, что стал причиной ее бед. Он обращался к своему сыну и просил никогда не мстить за его смерть…

То же завещает и наш последний царь. Как писала великая княжна Ольга: «Государь просил не мстить за него. Он всем простил».

Составив завещание, остаток ночи король спал. Как расскажет камердинер, он спал спокойным и крепким сном.

На рассвете в карете вместе с духовником король Франции отправился на гильотину.

Карета была окружена двойным строем кавалеристов…

Гильотину установили возле все того же дворца королей Тюильри, на месте, где прежде стояла статуя Людовика, возлюбленного народом, и рядом с новой, революционной статуей Свободы.

Площадь затопили тысячи парижан.

Эшафот был плотно окружен Национальной гвардией.

На эшафоте король вел себя достойно. Он подошел к краю и обратился к народу: «Французы, я умираю невинным. И прошу Господа…»

Но тут, по знаку командующего Национальной гвардией, раздался грохот барабанов. Король пытался еще что-то сказать, но палач с помощниками потащили его на доску.

Палач дернул за веревку, и лезвие гильотины полетело на голову короля Франции. Голова упала в корзину…

Вначале хотели, чтобы при падении королевской головы раздался пушечный залп. Но Робеспьер сказал: «Голова короля не должна производить больше шума, чем голова простого смертного».

Казнь Людовика XVI. Гравюра XIX в.

И выстрел отменили.

Вместо выстрела палач Сансон обносил эшафот головой короля. Толпа восторженно орала, люди мочили платки в королевской крови. Обезглавленное тело отвезли на телеге в общую могилу на кладбище у церкви Маделен.

С этого момента гильотину больше не убирали с площади. Две красные кровавые балки с висящим топором грозили городу.

События продолжали нестись. Победитель интервентов генерал Дюмурье не согласился с казнью короля. Он изменил Республике, бежал из армии. До него бежал из революционных войск другой несогласный — человек-символ, герой борьбы за независимость Америки, генерал Лафайет…

В Конвенте продолжалась неминуемая битва детей Революции. Если до того была борьба идей, то теперь началась борьба лжи.

Ценой поражения в этой схватке была жизнь.

Робеспьер и якобинцы обвинили жирондистов в заговоре вместе с изменником Дюмурье… Робеспьер лгал и знал, что он лжет. Так же, как лгали жирондисты, пытаясь обвинить в измене его и Марата.

Письмо Людовика XVI, написанное накануне казни. Национальный архив Франции.

Но в этой битве революционеров друг с другом впервые поучаствовали пушки! По приказу подвластной якобинцам Парижской коммуны Национальная гвардия привезла орудия к Конвенту. Под дулами пушек депутатам было предложено исключить «изменников-жирондистов» из Конвента.

Изменниками теперь назывались те, кого прежде величали вождями революции…

Пушки сделали свое дело. Испуганное «болото» поддержало Гору. Немного поупрямились, но проголосовали как надо.

Так начался путь революционеров-жирондистов на революционную гильотину. Они были арестованы, и двадцать два знаменитых революционера отправились в тюрьму Консьержери, куда совсем недавно сами посылали врагов Революции…

В Консьержери прошла их последняя ночь. Они пили, пародировали речи Робеспьера, шутили, писали письма к возлюбленным. Как сказал палач Сансон, казней стало так много, что люди вместо того, чтобы плакать, начали смеяться.

Их везли на гильотину, и они пели в телегах революционные песни и славили Революцию. Толпы народа, заполнившие улицы, проклинали их… и пели те же революционные песни и славили Революцию.

На эшафоте жирондист Верньо, вчерашний глава Национального собрания, произнес бессмертную фразу: «Революция, как бог Сатурн, пожирает своих детей». И, обращаясь к оставшимся великим революционерам, которые послали их на эшафот, добавил: «Берегитесь, Боги жаждут!»

«Доска гильотины до того была залита кровью, что одно прикосновение к ней должно было казаться ужаснее самой смерти», — вспоминал палач Сансон.

Казнь продолжалась сорок три минуты. Этого оказалось достаточно, чтобы Республика лишилась своих основателей…

Теперь правили якобинцы. Конвент был безвластен. Жалкие «болотные» лягушки дрожали, ожидая очередную молнию с Горы.

Все это время верный «Друг народа» Марат продолжал свои призывы к крови. Но он забыл, что кровь порождает кровь.

Смерть Марата. Жак Луи Давид. 1793 г. Королевский музей изящных искусств Бельгии

В полутемный двор его дома вошла высокая девушка с каштановыми волосами — Шарлотта Корде…

Знаменитая картина художника-революционера Давида. Марат лежит в ванной… Он уже при жизни испытывал адские муки. Его пожирала нервная кожная болезнь. Только ванна давала ему какое-то облегчение.

Шарлотта Корде на допросе. Неизвестный художник. XIX в.

Шарлотта написала Марату, что приехала из провинции — раскрыть заговор врагов Республики. Как он ждал ее! Она вошла и убила его одним ударом ножа. Такая была сила ненависти!

Предком Шарлотты Корде был великий Корнель, автор трагедий о героях, готовых жертвовать жизнью во имя справедливости и долга.

Шарлотта держалась на допросах с достоинством героев Корнеля.

Когда ее спросили о соратниках, она с усмешкой сказала: «Неужели вы думаете, что моей ненависти к этому чудовищу было недостаточно? Дожив до почтенных лет, вы должны знать: плохо исполняется дело, которое не рождено вашим сердцем. Особенно если надо жертвовать жизнью. Я убила чудовище. Я убила одного, чтобы спасти сотни тысяч… Я республиканка. Я преклоняюсь перед великими принципами Революции и ненавижу ее крайности. Марат сеял ненависть в народе… Теперь его нет! И я с радостью отправляюсь на небо… Жизнь не дорога мне. Современники малодушны, и мало патриотов, умеющих умирать за отечество».

На гильотину ее везли в телеге палача. Толпа проклинала ее. Она была презрительно безучастна к ругани и крикам.

Она попросила палача не спешить: «Я ведь впервые в Париже».

На эшафоте она сама радостно бросилась на доску, «как в постель к любимому».

Она верила, что исполнила свой долг.

После гибели Марата началось революционное безумие.

В это время Республика была окружена пылающим кольцом. Наступали войска интервентов. Восстала крестьянская Вандея. Заполыхала огромная территория. Крестьяне, вооруженные порой одними вилами, героически сражались с революционными войсками… Восстал Лион. Сдался англичанам главный порт Франции — Тулон. И тогда произошло невероятное…

По предложению якобинцев само государство решением Конвента декретировало террор. «Террор — это лучший друг свободы, делающий свободу непобедимой», — сказал Робеспьер. Помешанный на добродетели, он объявил, что нынче «сама добродетель без террора ничто, так же как террор без добродетели… Террор страшен для врагов, но дисциплинирует друзей и создает единство».

Правил страной теперь уже не Конвент. Управляло Францией главное учреждение террора — Комитет общественного спасения во главе с Робеспьером. У Комитета были приводные ремни — Революционный трибунал, руководил которым общественный обвинитель Фукье-Тенвиль, и Комитет государственной безопасности, где одну из главных ролей играл художник-революционер Давид.

И началось… Они забыли про все, ради чего делали революцию. От великого лозунга «Свобода, Равенство, Братство или Смерть» осталась только «Смерть».

Свобода мнений, свобода собраний — все отменено. Закрыта Академия, та самая Академия, которая была символом Просвещения. Закрыты оппозиционные газеты…

Графиня Дюбарри. Гравюра XVIII в.

Террор обрушился на «недобитков» — роялистов, как учил покойный Марат. Остатки аристократических семейств, не успевших бежать из Франции, поехали в телеге палача на гильотину.

Туда же отправили символ прошлого режима, несчастную графиню Дюбарри. Палач Сансон вспоминал, что ему пришлось слышать много рыданий в своей телеге. Но никогда он не слышал, чтобы так невыносимо горько плакала женщина.

На эшафоте она молила: «Минуточку, ну еще одну, хотя бы одну минуточку, господин палач!»

Мольба, которая потрясла Достоевского.

И, конечно, Мария-Антуанетта. Бывшую королеву перевели из Тампля в Консьержери. Незадолго до этого у нее отобрали сына.

Впервые забыв о гордости, как тигрица, сражалась она с охранниками, молила оставить ей мальчика. Отняли…

Дофина теперь воспитывал сапожник. Учил ругаться, петь революционные песни и называть шлюхами мать и тетку…

В Тампле Антуанетта часами ждала у окна, чтобы увидеть, как выводили сына на прогулку.

В Консьержери окна ее камеры тоже выходили во двор. Здесь, во дворе, шла жизнь. Заключенные во время прогулок стирали в маленьком фонтанчике, пили из него воду. Порой здесь назначались любовные встречи.

Но она не выходила из камеры и в окно не смотрела. Она часами неподвижно сидела на стуле…

Cуд над Антуанеттой — «вдовой Капет», как теперь ее называли, — был недолгим.

Обвинения порой звучали самые гнусные: «Погрязшая в разврате, она склоняла к прелюбодеянию собственного сына…»

Камера Марии-Антуанетты в тюрьме Консьержери

Но она выдержала даже это, сказала коротко:

«Отвечать этому господину — ниже человеческого достоинства».

Ее приговорили к смерти. Она ни о чем не просила. Молча ушла с гордо поднятой головой.

Всю последнюю ночь она не спала. Сначала написала письмо сестре короля Елизавете — свое завещание.

Я видел это письмо… Буквы часто расплывались — она писала и плакала.

«Четыре пятнадцать утра… Сестра, меня приговорили к смерти. Но смерть позорна только для преступников. А меня они приговорили к свиданию с Вашим братом… Я надеюсь умереть с таким же присутствием духа, как и он… Я прошу моего сына никогда не забывать последних слов своего отца. Вот эти слова: «Мой сын, ты никогда не будешь стараться отомстить за мою смерть». Напоминайте их ему чаще, дорогая».

Не забыла простить и она: «Я прощаю всех, причинивших мне зло. И сама прошу у Господа прощения за все грехи, которые совершила со дня рождения. Надеюсь, Он услышит мою молитву… Я думаю о том, что моя смерть принесет очень много горя моим друзьям. Но я прошу моих друзей помнить, что моя последняя земная мысль была о них».

Суд над Марией-Антуанеттой. Гравюра XIX в.

Так она простилась «с самым любящим и самым любимым человеком».

И в конце письма, уже обращаясь к Елизавете: «Боже мой, как тяжело расставаться с Вами! Прощайте, прощайте, прощайте!»

Робеспьер велел оставить главной моднице столетия всего два платья. Черное платье вдовы она носила каждый день. Белое приберегла на свой последний выход в свет.

Королеву Франции везли на гильотину в телеге палача. Ее посадили спиной к лошадям, со связанными руками.

Последнее письмо Марии-Антуанетты к мадам Елизавете. Национальный архив Франции

Везли по улице Сент-Оноре, где в кофейной процессию поджидал художник-революционер Давид. Он не мог пропустить великий миг революции.

Тогда Давид и сделал бессмертный рисунок: Антуанетта в телеге со связанными руками. На голове — чепчик с черной лентой вдовы. Плечи прикрыты белой косынкой. А лицо… Какое лицо! Революция поработала на славу — королева рококо превратилась в старуху.

Сегодня мы можем увидеть ее тогдашнюю. Мадемуазель Тюссо, пока обедали гробовщики, успела — отлила в гипсе отрубленную голову Антуанетты.

Принцесса Елизавета не получила письма покойной королевы — ей его не передали.

Мария-Антуанетта перед казнью.

Жак Луи Давид. 16 октября 1793 г.

Революция не забыла и о ней. Сестру короля гильотинировали как участницу заговора против Республики, о котором смиренная принцесса не имела даже понятия.

Наконец настало и их время.

Давид рисует Марию-Антуанетту перед казнью.

Неизвестный художник. XIX в.

На революционную гильотину потекли потоки революционеров. Все конституционные монархисты, участвовавшие в Революции при ее праздничном «бархатном» начале, заняли места в телеге палача Сансона. И, конечно же, среди них был знаменитый оратор Барнав…

Началась охота на остатки жирондистов. Слово «жирондист» стало таким же бранным, страшным, как при большевиках слово «троцкист». Жирондистов искали, ловили по всей стране и отправляли на гильотину.

Великий Кондорсе спасался вдалеке от Парижа. Он долго прятался, наконец не выдержал заточения, решил прогуляться и зашел перекусить в таверну с томиком Горация в руках. Но истинный патриот сразу понял, что добрые граждане с Горацием не ходят… И отправился великий Кондорсе в тюрьму, где принял заботливо припасенный им яд.

Другой свободолюбец, жирондист, философ Шамфор зарезался.

Госпожа Ролан, красавица, муза жирондистов, конечно же, была арестована. Пол теперь не спасал…

В тюрьме она написала знаменитые мемуары. Когда ее привезли на гильотину, она сказала, что хочет записать удивительные мысли человека, поднимающегося на эшафот, и попросила принести перо. Вокруг засмеялись, осыпали грязными ругательствами (во власти тогда было много простых людей из парижских секций)… Прежде чем лечь на кровавую доску, она сказала, глядя на монумент Свободы, стоявший впритык к гильотине: «Свобода, они и тебя забрызгали кровью..».

Не обошлось и без августейшего революционера герцога Эгалите. Его арестовали и отправили в Консьержери.

Камеры здесь распределялись по новым правилам. Богачи и вчерашние вожди революции сидели перед смертью привилегированно — в отдельных камерах.

В день казни герцог обедал, когда в камеру вошел палач Сансон. Истинный галл не может умереть голодным, так что ел герцог с большим аппетитом. На вежливые слова палача: «Я к вашим услугам, гражданин», он ответил насмешливо: «Ошибаешься, мой друг, сегодня я — к твоим».

Мадам Ролан. Неизвестный художник. XIX в.

Аристократы, осужденные в тот день на казнь, отказались ехать вместе с ним на смерть. Герцог поехал в телеге — один.

Толпа, еще вчера носившая его бюсты, проклинала его. Он только усмехался.

По приказу Робеспьера телега остановилась у Пале-Рояля — места, где рождалась Революция. Та самая революция, которая теперь отправила его на гильотину.

На его дворце красовалось объявление: «Народная собственность». Герцог, самый богатый человек во Франции, только рассмеялся…

На эшафоте он вел себя презрительно и бесстрашно. Впоследствии аристократы говорили о революционном герцоге: «Он жил как собака, но умер как потомок королей».

Тюрьмы Революции были переполнены.

Но находчивый общественный обвинитель и фактический глава Революционного трибунала Фукье-Тенвиль придумал, как разгрузить помещения.

В тюрьмах начали работать засланные провокаторы. Эти лжезаключенные составляли провокационные заговоры, вовлекали в них заключенных или попросту их оговаривали.

Теперь гильотина трудилась неустанно, жертв было множество. Порой безжалостное лезвие сжирало больше сотни человек в день, и палач не успевал подвозить осужденных к эшафоту.

Фукье-Тенвиль насмешливо заметил: «Было бы лучше поставить гильотину прямо в Революционном трибунале». И добавил: «Я так наловчился, что за шестьдесят минут могу оформить шестьдесят приговоров».

Частью революционного безумия стал Закон о подозрительных. Теперь граждане массово доносили друг на друга, доказывая свою революционную лояльность. Число арестованных на основании этого закона достигло четырехсот тысяч…

В провинции арестовали владельца попугая. Попугай был когда-то обучен кричать: «Да здравствует король!». Естественно, после Революции бедняга хозяин пытался его отучить, но птица упорно орала свое. Донесли. Несчастного владельца гильотинировали, а птицу гуманный трибунал отправил на перевоспитание.

Робеспьер казнит врагов революции. Гравюра XVIII в.

Не повезло проституткам. Они всегда были преданны революции, являлись одним из мощнейших ее резервов (вспомним поход «Юдифей» на Версаль). Но Робеспьер — верный почитатель и страж добродетели — выступил в Комитете общественной безопасности: «Мало того что они оскорбляют добродетель, они подрывают боеспособность армии, награждая наших героических солдат венерическими болезнями».

И поехали телеги с проститутками на гильотину.

Метла террора мела неустанно. Все, кто голосовал против смерти короля в Конвенте, отправились на гильотину как «враги Республики».

Не оставили без внимания и адвокатов короля. Либеральнейший министр короля Мальзерб, не побоявшийся стать его адвокатом, взошел на эшафот. Вместе с ним казнили его дочь и зятя — родного брата знаменитого писателя Шатобриана…

Продолжалась охота на жирондистов. Один из них, Горза, знаменитый публицист, поднимаясь на эшафот, сказал палачу Сансону: «Мы хотели уничтожить монархию, но основали новое царство — твое, палач!»

Действительно, презираемый прежде палач становился самым уважаемым лицом Республики.

Художник-революционер Давид нарисовал новую одежду для палача Сансона — в стиле Античного Рима. Он даже предложил отменить слово «палач». Теперь представители этой профессии должны были называться величественно — «народные мстители».

Во время террора люди научились соревноваться в жестокости. Террор родил лозунг: «Гражданин, спроси себя, все ли ты сделал, чтобы быть повешенным, если победит контрреволюция». Докажи своими зверствами, что ты патриот». И доказывали.

После того как был подавлен мятеж в Лионе, комиссар Конвента Фуше был отправлен наказать Лион. Началась расправа под лозунгом: «Лион восстал, нет больше Лиона». Разрушены были самые прекрасные городские здания. Заработала гильотина. Но как отметил Фуше: «Виновных много, а гильотина работает медленно». И рационализатор Фуше придумал революционную «Молнию»: шестьдесят юношей обвязали веревками, поставили против них пушки и палили по трепещущей плоти…

Наполеон при осаде Лиона. Гравюра XIX в.

Расправу продолжали — довели до двухсот жертв. Трупы бросали в реку.

Фуше сказал: «Пусть эти трупы доплывут до города Тулона, внушая ужас врагам Республики».

Восставший Тулон взят офицером Бонапартом. Что творилось после того, как республиканские войска заняли несчастный город!

Кроваво расправились и с мятежниками-вандейцами.

Кровопролитие санкционировал Робеспьер. Этот человек никогда не стоял на площади во время казней. Он не был в тюрьме, где дожидались гильотины отправленные им туда знаменитые революционеры. Никогда не бывал в революционной армии. Он был кабинетным работником, творившим революционный террор в залах заседаний. И для него все эти убийства людей были… условны.

Осада Тулона. Гавюра XIX в.

Но чем сильнее свирепствовал террор, чем больше страшились Робеспьера враги и вчерашние друзья, тем больше он ощущал себя Голосом Нации, он вознесся над всеми человеческими слабостями. И знал одну, но пламенную страсть — Революцию.

В это время Камиль Демулен и Дантон почувствовали: хватит! Революция захлебывалась в крови. Гильотина в Париже собирала все меньше восторженных зрителей.

«Вместо наших кровавых комитетов давно пора образовать один-единственный комитет — Комитет Милосердия», — написал Демулен.

И они посмели упрекнуть Робеспьера — истинный Голос Нации — в жестокости!

Одновременно заговорили те, кого называли «бешеными», — крайние радикалы. Как заявлял их вождь Эбер, «только когда гильотина работает без устали, Республика вне опасности». Бешеные потребовали от Робеспьера еще больше крови! Они посмели упрекать его в мягкотелости!

Голос Нации, глядевший за горизонты — в светлое будущее, не смог терпеть нападки жалких слепых людишек.

Прозвучала грозная речь революционного диктатора: «Свобода, тебе угрожают две армии. Одна… толкает нас к слабости, другая — ко всяким крайностям. Одна хочет превратить свободу в вакханку, другая — в проститутку..».

Сначала послушный Революционный трибунал отправил на гильотину «бешеных». Один из них, Клоотц, знаменитый анархист, услышав приговор, захохотал: «Меня, которого повесили бы в Вене, в Берлине, в Лондоне, гильотинируют в республиканском Париже!»

Но далее произошло то, что казалось невероятным! Дантон — голос Революции, лицо Революции и Демулен, призвавший народ идти на Бастилию, — два символа Революции тоже были арестованы!

Перед судом Революционного трибунала и его фактическим руководителем Фукье-Тенвилем встали основатель трибунала Дантон и так много сделавший для назначения Фукье в трибунал Демулен.

История улыбалась.

Сперва прозвучали обязательные вопросы трибунала и знаменитые ответы подсудимых.

Революционеры в тюрьме. Гравюра XIX в.

Дантона спросили о месте жительства, он сказал: «Местом моего жительства сегодня будет ничто — нирвана, а мое имя вы найдете в Пантеоне Истории».

Демулен же на вопрос о возрасте ответил: «Я в возрасте санкюлота Христа, роковом для революционеров».

Начался суд. Соревнование великого оратора Дантона и блестящего полемиста Демулена с косноязычным обвинителем Фукье-Тенвилем выглядело смехотворным.

Когда загремел знаменитый голос — рык Дантона, галерея, где сидел народ, тут же оказалась в его власти. Фукье испугался, но Робеспьер спокоен. Заработала хорошо отлаженная машина. Пока Дантон и Демулен ораторствовали в трибунале, Голос Нации выступил в Конвенте, в трибунале и в Якобинском клубе.

«Нам предложили дилемму — одержат ли несколько человек верх над Нацией. Несколько человек, возомнивших себя непогрешимыми. Кумирами, смеющими диктовать Революции!.. Сегодня мы увидим, сумеет ли Конвент разбить мнимый, давно сгнивший кумир, или же кумир, падая, раздавит Конвент и французский народ… Люди преступные всегда боятся падения себе подобных. Именно такие пришли ко мне и смели нашептывать: «Не посягай на авторитеты. Иначе сегодня Дантон, а завтра ты»… Глупцы! Что мне за дело до моей жизни, если она принадлежит народу!»

Опять улыбалась История, слушая эти вещие слова.

Но тогда Конвент и Комитет общественного спасения приняли нужную резолюцию, и великие дети Революции отправились на гильотину…

Как их везли! Несчастный Демулен, обращаясь к народу, тщетно кричал: «Народ! Это я, Демулен, провозвестник свободы! Перед моим голосом пала Бастилия! Ко мне, мой народ! Рядом со мной великий Дантон, твой защитник!»

Толпа хохотала и проклинала их. Дантон сказал: «Неужели ты думаешь разбудить трусливую, покорную сволочь?»

В письме Люсиль накануне смерти Демулен написал: «Если бы так жестоко поступали со мной враги… но мои товарищи… но Робеспьер… но сама Республика! И это после всего, что я для нее сделал!.. Вот почему я ослаб и залился слезами. Но и в бесконечной скорби руки мои обнимают тебя, и голова моя, отделенная от туловища, покоится на твоей груди… Умираю и люблю».

Путь на гильотину пролегал по улице Сент-Оноре, мимо дома Робеспьера. Проезжая, Дантон выкрикнул громовым голосом: «Запомни! Ты пойдешь за мной, Робеспьер, и тень Дантона встретит тебя на эшафоте!»…

Камиль и Люсиль Демулен с сыном. Неизвестный художник. XVIII в.

Перед казнью Дантон вел себя великолепно. Он сказал палачу: «Покажи мою голову народу. Она того стоит».

И палач прошел по эшафоту с головой Дантона, и толпа славила эту казнь.

Люсиль не получила письма Камиля. Ее арестовали по обвинению в заговоре против Республики и вскоре тоже отправили на гильотину. По пути на казнь она сказала Сансону: «Сегодня один из самых счастливых дней моей жизни. Меня везут на встречу с ним».

Теперь Робеспьер остался один. Он должен был чувствовать себя победителем, но… Опасность, заговоры мерещились ему повсюду. Он обосновал это теоретически: «Чем больше триумфов у революции, тем злее ее враги».

Робеспьер теперь не верил никому.

Двадцать пять судей Революционного трибунала — те, которые раньше покорно отправляли на гильотину по его приказу, — сами отправились на гильотину!

Робеспьер понял, что произошло. Не хотел понимать, но понял. Самых достойных, самых принципиальных убила гильотина. Не стало ни Жиронды, ни Горы. Осталось одно трусливое «болото». И, возлюбленный народ уже не верил никому. Слишком много кумиров было объявлено врагами, слишком много великих имен предано проклятию.

Теперь диктатора окружали люди страха. Но сильнее страха может быть только страх. Эти люди смертельно его боялись. В каждой речи Робеспьера пытались прочесть, кто следующий. Кого посадит в свою телегу «народный мститель» Сансон…

Робеспьер решил уничтожить презренное «болото».

Среди «болотных лягушек» уже гуляли слухи о подготовленных новых списках. Пересказывали грозную речь Робеспьера, произнесенную в Клубе якобинцев. Голос Нации говорил о новой опасности, которая грозит свободе, — обещал раскрыть новых врагов революции.

И состоялся заговор «болота». Это был заговор негодяев против последних кровавых фанатиков. Но они страшились начать — слишком неуязвимым казался революционный кумир.

Но мы с вами в галантном веке, и потому — «ищите женщину» в финале Великой Драмы Революции!

В это время один из главных заговорщиков, депутат Тальен, получил письмо. Это было послание от его любовницы, красавицы Терезы Кабаррюс. Она сидела в тюрьме вместе со своей подругой (Жозефиной Богарне — вдовой гильотинированного генерала). Обе они понимали, что скоро взойдут на эшафот…

Тереза Кабаррюс.

Неизвестный художник XIX в.

Тальен сумел сообщить Терезе о заговоре в Конвенте, который должен был ее спасти. Но она знала, как умеет трусить ее мужчина, и решила придать ему смелости.

Она написала: «От меня только что ушел полицейский комиссар, сообщивший, что меня отправляют в трибунал, значит — на эшафот… Это совсем не похоже на прекраснейший сон, который я видела сегодня ночью. Будто Робеспьера больше нет и темницы открыты. Но нет среди вас мужчины, который смог бы сделать мой сон явью.

Я умираю оттого, что принадлежу трусу».

Тальен не мог устоять. Он решился действовать. Диктатор должен был утонуть в «болоте»…

Казнь Дантона. Гравюра. XIX в.

Вскоре Тереза получила ответ:

«Успокойтесь и будьте так же осторожны, как буду смел я».

Разыгралась последняя великая сцена революционного спектакля. Конвент взбунтовался во время речи всемогущего диктатора. Заговорщики прерывали его. Робеспьер пытался продолжать. Не давали! Он тщетно кричал: «Разбойники, все разбойники!»

Он был прав — других в Конвенте уже не было, других он отправил на гильотину.

Якобинцы перед казнью. Неизвестный художник. XIX в.

Диктатор сорвал голос, хрипел.

И тогда раздался громовой голос, который и венчает Великую Революцию: «Кровь Дантона душит тебя, несчастный!»

В тюрьме Консьержери, где по его воле ждали смерти столько идолов Революции, будет ждать смерти Робеспьер. Свою последнюю ночь он проведет в той же камере, в которой провела первую ночь своего тюремного заключения Мария-Антуанетта, королева Франции.

Казнь якобинцев. Гравюра XIX в.

История и здесь не преминула улыбнуться.

Якобинская Революция закончилась 9 термидора.

И Терезу Кабаррюс справедливо назовут Святой Девой Термидора.

Максимиллиана Робеспьера, его брата Огюста, его сподвижников-якобинцев отвезла на эшафот все та же телега палача.

Уже через час Сансон укладывал в наспех сколоченный ящик обезглавленное туловище последнего вождя Революции. Между ног, как положено, Сансон поместил голову — с рыжеватыми волосами, на которых осталась пудра; в глазу застрял кусочек стекла от разбитых очков…

Круг замкнулся. Вся история революции уместилась в грязной телеге палача Сансона, подлинного короля революции.

Шло время. На смену захватившим власть вождям термидора пришел Наполеон.

Подруга Терезы по камере, Жозефина Богарне, стала императрицей. Народ преисполнился любви к империи.

Потом Наполеон пал, вернулась монархия. И народ преисполнился любви к монархии. Такой любви, что даже палач Сансон, гильотинировавший всю королевскую семью, оказался скрытым монархистом.

Все с упоением рассказывали об ужасах кровавой Революции, но…

Но шло время, и эти постоянные разговоры про кровь постепенно… надоели. Выросло новое поколение. Рассказы стариков о терроре, об ужасах Революции казались молодым людям ложью, трафаретными мифами…

Уже в середине девятнадцатого века знаменитый писатель Шатобриан, много переживший в Революцию, потерявший на гильотине близких, услышал разговоры новых радикалов, так похожие на речи, звучавшие перед революцией! Что делать, молодые люди исполняли основной урок Истории — не извлекать из Истории никаких уроков!

Часть IV

«Вселенский катаклизм», который предсказывал писатель Шатобриан, свершился в России.

Ночь Октябрьского переворота… В парадном колонном зале Смольного — Второй съезд Советов. На трибуне охрипший меньшевик Абрамович пытался усовестить зал:

— «Аврора» бомбардирует Зимний дворец, где заседает законное правительство. Нам нужно вмешаться… Сказать свое властное слово. Нам надо прекратить кровопролитие!

Пошел третий час октябрьской ночи… На трибуне Каменев. Объявляет:

— Зимний взят! Временное правительство низложено!

Зал взрывается аплодисментами.

Свершился великий переворот, наложивший неизгладимую печать на весь двадцатый век.

Потом был сон усталых победителей. Троцкий вспоминал:

«Мы с Ильичом легли на полу. Кто-то постелил одеяла, подушки. И мы лежали рядом. Под утро Ильич сказал: «Слишком резкий поворот от подполья к власти». И добавил почему-то по-немецки: «Кружится голова».

Вообще-то, у Ильича голова не должна была кружиться. Потому что все происходило по законам его любимой Великой французской революции. Как и в Париже, в России в феврале семнадцатого года к власти пришла крупная буржуазия — русские жирондисты. Как и в Париже, они захотели на этом Революцию закончить. Но Революция — неуемная дама. Революция продолжалась, как и в Париже.

И вскоре они, как и жирондисты, оказались один на один с революцией гнева и мести темных низов. И как в Париже якобинцы-большевики, сумели стать вождями этой революции. Они захватили Петроградский Совет, как якобинцы захватили Парижскую коммуну. И, опираясь на подчинявшийся Совету Петроградский гарнизон, вскоре захватили власть, как это сделали якобинцы, опираясь на подчинявшуюся Коммуне Национальную гвардию.

В Смольном в плохо освещенной комнатке вокруг стола собрался большевистский ЦК. Каменев сказал:

— Если мы имели глупость взять власть, придется формировать правительство.

— Как назвать наше правительство? Только не министрами, это гнусное название…

И тогда Троцкий предложил именовать большевистских министров народными комиссарами. Совет народных комиссаров…

— Да-да, это превосходно, это пахнет Революцией! — воскликнул Ильич. Но главное для Ильича — это пахло Великой французской Революцией. Ибо Ленин был русский якобинец. Не понимая этого, нам не понять многие события первых лет большевистской власти.

В истории русского революционного движения до Ильича было несколько истинных якобинцев.

Комнаты Зимнего дворца после октябрьского штурма

Ближайший соратник Ленина — Бонч-Бруевич — вспоминал, с каким одобрением относился Владимир Ильич к Ткачеву. Русский якобинец Ткачев верил в успех заговора небольшой организации героев. Верил, что они, захватив власть в России — стране тысячелетнего самодержавия и покорности, смогут повести народ в социалистический рай. Правда, будет сопротивляться темная масса — наследство старого мира, так что придется уничтожать. На вопрос о том, сколько надо будет уничтожить людей во имя строительства светлого будущего, Ткачев ответил как истинный якобинец:

«Нужно думать, сколько их можно будет оставить..».

Еще один знаменитый якобинец — Нечаев, убийца студента Иванова, прототип Верховенского из «Бесов» Достоевского. Нечаева заклеймило тогда все русское революционное движение.

А как относился к нему Ильич?

Историческое решение о вооруженном восстании на заседании ЦК РСДРП(б) 23(10) октября 1917 года. Владимир Пчелин. Первая треть XX в. ГИМ

Читайте воспоминания того же Бонч-Бруевича. «Титан революции, пламенный революционер» — так называл Ленин Нечаева.

«Титан революции» Нечаев написал воистину якобинский Катехизис революционера.

«Революционер — человек обреченный. У него нет ни своих интересов, ни дел, ни чувств, ни привязанностей, ни собственности, ни даже имени. Все в нем поглощено единым исключительным интересом, единою мыслью, единою страстью — революцией… Он в глубине своего существа, не на словах только, а на деле, разорвал всякую связь с гражданским порядком, и со всем образованным миром, и со всеми законами, приличиями, общепринятыми условиями, нравственностью этого мира… Нравственно для него все, что способствует торжеству революции. Безнравственно и преступно все, что мешает ему…»

Под этими словами мог подписаться и Марат!

И, наконец, Зайчневский. Он очень интересовал Ильича. Молодой Ленин много беседовал о нем с его соратниками. Зайчневский написал самую кровавую прокламацию в русском революционном движении.

«…Мы не испугаемся, если увидим, что для ниспровержения современного порядка приходится пролить втрое больше крови, чем пролито французскими якобинцами в девяностых годах восемнадцатого столетия…»

Зайчневский

«Выход из этого гнетущего, страшного положения, губящего современного человека… один — революция, революция кровавая и неумолимая, революция, которая должна изменить радикально все, без исключения, основы современного общества и погубить сторонников нынешнего порядка. Мы не страшимся этой революции, хотя знаем, что прольется река крови, что погибнут невинные жертвы, мы предвидим все это и все-таки приветствуем ее наступление. Мы готовы жертвовать лично своими головами, только пришла бы поскорее она, желанная… Скоро придет тот день, когда мы распустим великое знамя будущего, красное знамя, и с громким криком: «Да здравствует всемирная социальная и демократическая республика России!» двинемся на Зимний, чтобы истребить живущих там…»

Со смертью Зайчневского, как говорили его сподвижники, «русское якобинство умерло». Но Мицкевич, его главный последователь, добавлял: «…чтобы воскреснуть в новом виде в русском марксизме… — в большевизме».

Ленин тоже гордился своими якобинскими корнями.

«Без якобинской чистки нельзя произвести хорошую буржуазную революцию, а тем более социалистическую… Без якобинского насилия диктатура пролетариата — выхолощенное от всякого содержания слово», — писал Ильич. «Шаг вперед и два назад».

Вон он яростно, страстно разговаривает с социал-демократом Валентиновым: «Они (меньшинство ЭР) обвиняют нас в якобинстве, бланкизме и прочих страшных вещах. Идиоты, жирондисты, они не могут даже понять, что таким обвинением делают нам комплименты».

От ража у Ленина краснели скулы, глаза превращались в острые точки.

«…Отношение именно к якобинству разделяет мировое социалистическое движение на два лагеря — революционный и реформистский».

«Возьмите историю Французской революции, увидите, что такое якобинизм. Это борьба за цель, не боящаяся никаких решительных плебейских мер, борьба не в белых перчатках, борьба без нежностей, не боящаяся прибегать к гильотине».

Истинный якобинец пришел к власти в России в ту октябрьскую ночь.

В Смольном, в комнатушке одной из классных дам, находился кабинет нового правителя России. За перегородкой они ночевали — Ильич и Надежда Константиновна Крупская. Впрочем, ночевала Крупская. В это время Ильич почти не спит. Здесь, в кабинете, идут бои. Порой в дискуссию врывался мужицкий храп Крупской. Тогда Ильич сконфуженно объясняет: «Надюша немножко простудилась».

Ну как же — произошло страшное для многих его сподвижников. Правительство, которое создал Ильич, — однородное, в нем одни большевики. С ними теперь не хотят сотрудничать другие партии, их обвиняют в узурпации власти. Но им одним власть не удержать — так считают ближайшие соратники Ленина. И уговаривают Ильича создать правительство коалиционное — широкое демократическое. Пригласить эсеров, меньшевиков. Нужны союзники, одни погибнем!

В эти дни Луначарский принимал в Зимнем дворце делегацию интеллигенции. От безнадежности он насмешничал:

«Ну да, мы продержимся… пару недель! А потом нас всех развесят по столбам».

Такое настроение у многих большевиков. Ильичу предъявляют ультиматумы. Каменев, номинальный глава советской власти — председатель ВЦИК, покинул свой пост, требуя союза с меньшевиками и эсерами. Григорий Зиновьев, другой близкий сподвижник, наркомы Рыков, Ногин, Милютин грозят выйти из ЦК и из правительства. Все они требуют создать коалиционное правительство… Того же хотел могущественный Всероссийский исполнительный комитет железнодорожников — он пугал транспортным параличом.

Большевистская власть явно доживала последние дни. Но Ильич был несгибаем: «Будет правительство якобинцев-большевиков — и точка! Никаких гнилых союзов с меньшевистскими реформаторами!»

Керенский с Красновым идут к Петрограду.

В это время сподвижники Ильича ведут тайные переговоры с меньшевиками и эсерами об их вхождении в правительство.

Агитаторы разбрасывают листовки у Дома Советов. Вязьма. 1917 г.

© МИА «Россия сегодня»

Ленин узнает — приходит в ярость. Обрушивает на них беспощадную брань (умел браниться Ильич!). Ему не нужны в правительстве другие партии. Он задумал невероятное — впервые в истории в гигантской крестьянской стране построить коммунистическое общество! Разве все эти врожденные соглашатели сумеют помочь в фантастическом проекте?

Краснов и Керенский терпят поражение. Большевистская власть уцелела. Надолго ли?

На что же думал опереться Ильич, не имея поддержки других демократических партий? На великий опыт любимых якобинцев, которые в самое страшное время в Париже установили диктатуру и революционный террор. И победили интервенцию, и отправили на эшафот главных соперников — жирондистов и всю их партию.

Генералы (слева направо) Богаевский, Деникин, Краснов и Романовский. 1917 г.

© МИА «Россия сегодня»

Бонч-Бруевич в своих воспоминаниях об Ильиче указал на важнейшее: «Мы все давным-давно были подготовлены к наступлению такой эпохи, когда завоевания диктатуры пролетариата нам нужно будет отстаивать не только с оружием в руках, но и применяя одно из самых радикальных и сильно действующих средств нашей революционной борьбы — красный террор».

Так что с самого начала Владимир Ильич знал о будущем и шел к нему.

С первого дня большевистской власти наш русский Робеспьер копировал опыт любимых якобинцев.

Как и в дни якобинской диктатуры, закрыты все оппозиционные газеты. Отряды рабочих громят их типографии. Когда левые эсеры (за ненависть к правым эсерам Ильич на время допустит их в правительство) возмущаются, на что ссылается Ильич? На якобинцев, которые сделали то же! Запрещены все оппозиционные партии и, конечно, кадеты — главная партия крупной русской буржуазии.

Кадеты, делавшие Февральскую революцию, эти русские жирондисты, объявлены врагами народа. И опять ропщут левые эсеры, и опять ссылается на якобинцев Ильич. И он прав: гильотина якобинцев пожрала жирондистов — главную партию крупной буржуазии.

Ленин все время глядел туда — в якобинский террор. Сподвижник его — такой же верный почитатель якобинцев — Троцкий. Еще вчера он боролся с Лениным, а нынче — первейший большевик. Точнее — первейший якобинец.

Троцкий объяснит:

«Вся эта мещанская сволочь, что сейчас не в состоянии встать ни на ту, ни на другую сторону, когда узнает, что наша власть сильна, будет с нами… Благодаря тому, что мы раздавили под Питером казаков Краснова, на другой же день появилась масса сочувствующих. Мелкобуржуазная масса ищет силу, которой должна подчиниться. Кто не понимает этого — тот не понимает ничего».

Но впереди — новое испытание.

Выборы в Учредительное собрание прошли в ноябре, и победили эсеры, причем с большим преимуществом. Большевики — вторые. Но зато у них главная победа — в воинских частях Москвы и Петрограда. Здесь — большевики первые. Еще бы, солдатикам нравилась большевистская власть. Сладкая власть — на фронт идти не надо и вместо рытья окопов можно весело грабить буржуев.

Впереди открытие Учредительного собрания. Как поступить? Ленин не колебался. Как поступили учителя-якобинцы? Что они сделали с Конвентом? Пушками и гильотиной заставили стать покорным. Но Ильич хорошо помнит печальный конец этого исторического сюжета. Покорным Конвент стал, но в конце концов депутаты устроили заговор и уничтожили якобинцев. Дрянь, мразь, болото погубили великих революционеров, ибо по Конституции Конвент был высшим органом Республики — Парламентом Нации.

Учредительное собрание — русский Парламент. И учителя-якобинцы, заплатившие за ошибку головами, предостерегли Ленина. Что ж, русский Робеспьер исправит ошибку учителя — никакого Учредительного собрания не допустит!

Вот так Ленин дерзнул уничтожить вековую мечту русской демократии — первый русский Парламент, избранный всеобщим голосованием. Он решил разогнать его.

Страшно? Но не для якобинца.

Мобилизованы матросы, рабочие, Красная гвардия. Полуграмотная масса бушлатов и шинелей мало ценит демократические ценности, но лозунг «бей буржуев» исполняет отлично.

И когда интеллигенция организует демонстрации в защиту Учредительного собрания, матросики преспокойно стреляют. Беспощадно разгоняют колонны демонстрантов, как в недавнее царское время. Убиты два десятка человек, ранены сотни.

Строго поступают русские якобинцы с «врагами народа».

Но собраться Учредительному собранию Ленин разрешил.

Чтобы на первом же заседании устроить его похороны…

Официальный глава советской власти председатель Всероссийского Центрального исполнительного комитета Свердлов, открывая заседание, зачитал «Декларацию прав трудящегося и эксплуатируемого народа». В ней Россия объявлялась Республикой Советов. Учредительному собранию рекомендовалось передать власть Советам и таким образом практически закончить работу. Первое заседание было предложено сделать последним.

В. И. Ленин произносит речь с трибуны на Красной площади в день празднования I-й годовщины Великой Октябрьской социалистической революции. 1918 г.

© МИА «Россия сегодня»

Естественно, Собрание отказалось даже обсуждать это предложение.

Начались прения. Первым в повестке дня стоял Закон о земле…

Двенадцать часов продолжалась работа Собрания. В третьем часу ночи фракция большевиков покинула зал. Ушел и Ильич.

Но Собрание продолжило заседать.

Под утро, в пятом часу, состоялся издевательский фарс — конец русского парламентаризма. Глава караула матрос Железняков обратился к председательствующему Чернову:

— Всем присутствующим разойтись! Потому как караул устал. Я получил инструкцию.

— Какая инструкция? Чья инструкция? — спросил изумленный Чернов.

— Комиссара Дыбенки, — ответил матрос.

Самое постыдное было в том, что они разошлись.

Да, матросики иногда, как бы в шутку, наводили оружие на депутатов, да, могли начать стрелять. Но ведь не стреляли. А если бы стреляли? В профессию политика входит смерть.

История помнит зал для игры в мяч и голос Мирабо: «Мы собрались здесь по воле народа, и разойтись нас заставит только сила штыков».

А эти… Они не стали ждать «силы штыков». Тесня друг друга, депутаты почти бежали прочь из зала. Так что Ильич и другой якобинец Троцкий смогли еще раз увидеть, как отлично в стране тысячелетнего самодержавия работал Страх.

Вечером часть депутатов вернулись на заседание в Таврический дворец. Их встретили запертые двери, охрана с пулеметами и двумя орудиями. Заседания были окончены навсегда!

Совнарком принял декрет: устранить из действующих законов все ссылки на Учредительное собрание, будто такового и не существовало.

А чтобы якобинский урок лучше усвоился, ночью матросы зверски убили в больнице депутата Учредительного собрания кадета Шингарева и другого кадетского лидера — Кошкина.

В декабре 1917 года была образована Чрезвычайная комиссия.

Солдаты обстреливают полицейские засады во время Февральской буржуазно-демократической революции 1917 года. © МИА «Россия сегодня»

Ильич опять обратился к любимым якобинцам. Он сказал Бонч-Бруевичу: «Вот начался саботаж чиновников. Неужели у нас не найдется своего Фукье-Тенвиля, который привел бы в порядок контрреволюцию?»

И свой Фукье-Тенвиль нашелся. Это был Дзержинский.

Всероссийскую Чрезвычайную комиссию (ВЧК), которую возглавил «железный Феликс», назвали «карающим мечом Революции» — в риторическом стиле якобинцев…

«Карающий меч» заработал сразу.

Уже вскоре пошли слухи о страшном кабинете Дзержинского, из которого исчезали люди.

На самом деле в бывшем кабинете градоначальника, который теперь занимал Дзержинский, бархатная портьера скрывала выход на черную лестницу. И когда наш Фукье-Тенвиль решал арестовать, человека уводили через этот второй выход.

«Рассказывают ужасы о подвалах ЧК и гаражах. Там расстреливают, предварительно заведя грузовики, чтобы шум моторов заглушал выстрелы», — писала Зинаида Гиппиус.

Но Ленина эти рассказы не смущали — радовали. Он понимал: необъявленный террор, который начался с первых дней новой власти, действует! Обыватель напуган. Недаром чиновники закончили саботаж и вернулись в новые наркоматы.

Каменев и мятежные наркомы признали правоту вождя. Каменев сказал: «Чем дальше, тем больше убеждаюсь: Ильич никогда не ошибается».

Но крепнущая большевистская власть делила свою власть с Петроградской улицей.

Когда разгоняли Учредительное собрание, могущественный большевистский комиссар Урицкий ехал на извозчике в Таврический дворец — организовывать действо. Но по дороге двое грабителей остановили извозчика и сняли с комиссара шубу. Был большой мороз, и грозный комиссар прибежал в Таврический дворец жалкий, замерзший. Ленин весело смеялся…

Но когда Ильич, покидая Учредительное собрание, надел пальто, он обнаружил, что у него из кармана украли револьвер.

Повторюсь, это большевиков не трогало.

По улицам расхаживали матросы — «краса и гордость русской Революции», как называл их Троцкий.

Открытие Учредительного собрания. 1917 г.

Матросы с корабля «Республика» под водительством Анатолия Железнякова расстреливали демонстрации и разогнали парламент. А вот другие матросы с того же корабля «Республика», которых возглавлял другой Железняков — Николай, старший брат Анатолия, проводили время веселее. Почитайте воспоминания Бонч-Бруевича — о том, как они ловили офицериков на петроградских улицах, потом везли их по квартирам, требовали выкуп. Везли, естественно, к знакомым офицеров. Но те давали плохо, боялись, как бы матросики не подумали, что в квартире есть большие деньги. Тогда квартиру ограбят, да еще и убьют… Когда же кой-какие денежки все-таки были собраны, то всласть поиздевавшись над безоружными офицерами, их отправили в «расход».

Но почему же большевиков не беспокоило, точнее, мало беспокоило безобразие на улицах? Потому что они знали: уставший от беспредела улицы обыватель уже захотел порядка. Затосковал по власти, которая силой наведет порядок. И он не только подчинится — радоватся будет этой власти. Грозной власти, которая расстреливает!

Но наш «карающий меч» ЧК официально не имел права расстреливать. Смертную казнь отменили на Втором съезде Советов в день большевистского переворота. В тот день захватившие власть большевики были щедры…

Но якобинство не может существовать без расстрелов. И хотя юридически смертную казнь отменили, фактически якобинцы-большевики применяли ее с первых дней.

И 22 февраля 1918 года ЧК получила право на расстрел законодательно.

В эти дни началось германское наступление. Ленин и Троцкий тотчас воскресили декрет якобинцев — «Отечество в опасности», предоставлявший власти чрезвычайные полномочия.

Революционные солдаты. 1917 г.

Большевики объявили: «Социалистическое отечество в опасности!» Троцкий написал декрет, подписанный Лениным.

Пункт 8 декрета: «Неприятельские агенты, спекулянты, громилы, хулиганы, контрреволюционные агитаторы, германские шпионы расстреливаются на месте». Так законодательно были разрешены расстрелы без суда и следствия — как в якобинском Париже.

И опять начались протесты левых эсеров.

«Зачем тогда нам вообще Комиссариат юстиции? Давайте назовем его честно — Комиссариат социального истребления — и дело с концом!» — возмутился нарком юстиции эсер Штейнберг.

Как вспоминал сам Штейнберг, Ленин ответил мягкотелому эсеру:

«Хорошо сказано… Именно так и надо бы его назвать… но мы не можем сказать это прямо».

Честно ответил, по-якобински!

Наступление немцев продолжалось — они угрожали Петрограду. В марте Ленин решился на очередной революционный шаг — перенести столицу в Москву.

Защитники революционного Петрограда. 1917 г.

Планы переезда в Москву в связи с военной угрозой Петрограду были еще у Временного правительства. Но тогда большевики в Совете назвали это «дезертирством и желанием сдать Петербург немцам».

Слухи о том, что большевики бегут из Петрограда, бродили по городу. Населению тотчас объявили, что все это — происки врагов и «беспочвенные слухи», большевистское правительство никогда не покинет «колыбель Революции».

В это время все было подготовлено к переезду. В обстановке секретности переехали в Москву.

Ленин и правительство поселились в Кремле царей!

Переделали часы на Спасской башне — вместо царского «Коль славен..». они заиграли якобинский «Интернационал». Автомобили якобинских владык проезжали в Кремль через Спасскую башню, под иконой с разбитым стеклом и потухшей лампадой.

ВЧК расположилась вольготно — в обширном здании на Лубянской площади. Здание принадлежало прежде самому большому в империи страховому обществу «Россия». В кабинетах на Лубянке осталась старая мебель красного дерева. Из окон открывался вид на площадь с фонтаном, на месте которого встанет впоследствии памятник Дзержинскому.

В. И. Ленин и В. Д. Бонч-Бруевич во время прогулки во дворе Кремля. 1918 г.

© МИА «Россия сегодня»

Переехав, большевики продолжают исполнять программу Французской революции. Они с упоением повторяют (буквально цитируют) все ее действия.

В Париже революция усердно свергала памятники королям. Стоял памятник Людовику Четырнадцатому, славе Франции — свергли памятник. На Новом мосту стояла конная статуя Генриха Четвертого, весельчака и соблазнителя, героя песен и мифов, любимого короля французского народа, — сбросили и ее. Памятник Людовику Тринадцатому стоял напротив его дворца семнадцатого века, на площади Вогезов — свергли.

Ф. Э. Дзержинский среди ответственных работников ВЧК. 1919 г.

© МИА «Россия сегодня»

Когда Людовика Шестнадцатого с семьей везли в Тампль, ему с торжеством показали сброшенную статую Короля-солнце — Людовика Четырнадцатого.

— Хорошо, что беды касаются камней, — сказал свергнутый король.

Несмотря на все заботы и беды начинавшейся Гражданской войны и интервенции, ученик якобинцев Ленин принимает декрет «О снятии памятников в честь царей и их слуг». И лично следит за его исполнением. С удивительным энтузиазмом борется Ленин с каменными изваяниями Романовых.

«А вот это безобразие не убрали. Ленин указал на памятный Крест, воздвигнутый на месте убийства Великого князя Сергея Александровича», — вспоминал комендант Кремля Мальков. И закипела работа! Принесли веревки. Ильич сам ловко сделал петлю и накинул на Крест. Вскоре Крест был опутан веревками со всех сторон. Ленин, Свердлов, Ованесов и другие члены ВЦИК и Совнаркома впряглись в веревки, налегли, дернули! Крест рухнул на булыжник.

На нем была надпись, которую сделала вдова Великого князя: «Отче, отпусти им, не ведают бо, что творят».

Внимательно следил Ильич за исполнением декрета.

По всей стране свергали статуи русских царей. Разрушены памятники Александру Второму, Александру Третьему, императрицам — Екатерине и Елизавете…

Но пьедесталы оказались слишком крепкими, их было трудно разбить. Оказалось, не надо. После смерти Ленина на уцелевших пьедесталах встал… сам Ильич.

Впрочем, и он на них не задерживался. В девяностых годах прошлого века начали восстанавливать разрушенные памятники царям. На сохранившихся пьедесталах пришлось Ильичу уступить место прежним владельцам.

В девятнадцатом веке тем же занимались и французы. Сейчас мы снова можем видеть памятник Людовику Тринадцатому, а на Новом мосту — Генриху Четвертому… Шутки народов.

От камней (памятников Романовым) Ленин должен был перейти к самим Романовым. И он поступил, как завещали любимые якобинцы…

Бонч-Бруевич вспоминал, как восторгался Ленин удачным ответом «титана революции и пламенного революционера» Нечаева… На вопрос «Кого надо уничтожить из царствующего дома?» Нечаев ответил: «Всю Большую Ектению» (молитва за царствующий дом — с перечислением всех его членов. — Э.Р.). «Да, весь дом Романовых, ведь это же просто до гениальности!» — восклицал Ленин.

Драматург Иван Попов, старый большевик, хорошо знал Ленина и был большим другом Инессы Арманд. Он записал рассказ Инессы: «С каким яростным упоением, испугавшим чадолюбивую Инессу, Владимир Ильич (не часто читавший стихи) читал пушкинские строки: «Тебя, твой трон я ненавижу. Твою погибель, смерть детей с жестокой радостию вижу…»

Ленин ненавидел Романовых двойной ненавистью — и за повешенного горячо любимого брата, и как истинный якобинец.

Но кроме Ленина был еще один верный ученик якобинцев — Троцкий.

Он мечтал о суде над царем по якобинскому образцу. К радости угнетенных трудящихся всего мира он, великий оратор Революции, русский Дантон, разоблачит русского царя — символ мировой деспотии.

Но Ленин решил поспешить — большевистская власть в это время была окружена огненным кольцом фронтов… К тому же он не собирался ограничиваться одним царем. Он помнил: учителя-якобинцы гильотинировали всех Бурбонов, находившихся тогда во Франции. Как говорил якобинец Сен-Жюст: «Короли заслуживают смерти уже в минуту своего рождения». Якобинцы не забыли ни про герцога Орлеанского, ни про родную сестру короля, набожную и далекую от власти Елизавету, — всех отправили на гильотину.

Ильич решил повторить в России якобинское дело, исполнить завет якобинца Нечаева — истребить всю Большую Ектению.

Николай II с дочерьми Ольгой, Анастасией и Татьяной.

Тобольск. Зима 1917 г.

И пока Троцкий пропадал на фронтах Гражданской войны, Ленин с преданным исполнителем своих решений — Свердловым — приступили к осуществлению плана…

Сначала Романовых собрали в один уральский регион — Екатеринбург, Пермь, Алапаевск… Урал — пугачевские бунтарские места, здесь Романовых ненавидели.

Оставшихся в Петербурге великих князей соединили в камерах Петропавловской крепости, где сидел перед казнью брат Ленина…

Акция началась на Урале. Всю ответственность за злодеяние должны были взять на себя местные власти. «Ильич и Москва ничего не знали» — этот миф живет уже столетие. Миф очень «наш» — в России царь-батюшка никогда не виновен, виновен «плохой второй», то есть помощник — Уралсовет или в крайнем случае Свердлов, но не батюшка-царь.

В журнале «Огонек» (а позднее — в своей книге о Николае Втором) я впервые опубликовал телеграмму, которая доказывала, что Ленин отлично знал о готовящемся расстреле.

В этой телеграмме Уралсовет просил Ленина подтвердить решение о расстреле царя…

Узнал я и об ответе Ленина.

Я нашел и опубликовал в журнале «Огонек» показания Алексея Федоровича Акимова — доцента Московского архитектурного института. У Акимова было заслуженное революционное прошлое, с апреля 1918 года по июль 1919 года Алексей Акимов служил в охране Кремля — вначале охранял Я.М. Свердлова, а затем — В.И. Ленина.

В своих показаниях Акимов рассказывает, как 16 июля 1918 года он носил на телеграф телеграмму Ленина и Свердлова Уралсовету с решением о расстреле царской семьи.

Более того! В бывшем Центральном партийном архиве я нашел пустой конверт с надписью «Секретно Тов. Ленину из Екатеринбурга 12 часов дня». Хотя телеграммы внутри конверта не было, нетрудно догадаться, о чем сообщал Уралсовет Ленину утром после расстрела царской семьи.

На конверте осталась надпись: «Получил. Ленин».

Другой якобинец, Троцкий, в своих дневниках объясняет якобинское решение Ленина. Он цитирует свой разговор со Свердловым (Троцкий тогда только что вернулся с фронта):

«— …Где царь?

— Конечно, расстрелян.

— А семья где?

— И семья с ним.

— Все?

— Все. А что?»

Теперь мечты Троцкого о процессе, за которым будет следить весь мир, пошли прахом!

Подвал дома Ипатьева в Екатеринбурге, где была расстреляна царская семья. ГА РФ

— А кто решал? (Думаю, спросил яростно, ведь с ним даже не посоветовались!)

— Мы здесь решали. Ильич считал, что нельзя оставлять им живого знамени, особенно в нынешних трудных условиях…»

Великий князь Михаил Александрович

Но когда гнев прошел, Троцкий оценил это решение Ленина — его якобинскую суть.

Великий князь Дмитрий Константинович

Великая княгиня Елизавета Федоровна

Великий князь Павел Александрович

«Казнь царской семьи была нужна не просто для того, чтобы напугать, ужаснуть, лишить надежды врага, но и для того, чтобы встряхнуть собственные ряды, показать, что впереди полная победа или полная гибель. Никакого другого решения массы рабочих и солдат не поняли бы и не приняли. Это Ленин хорошо чувствовал…»

Якобинец Ленин знал и о расстреле несостоявшегося царя — Великого князя Михаила Александровича. «В нынешних трудных условиях» Михаил мог стать еще одним «живым знаменем».

Как опишет в своих показаниях один из убийц Великого князя Андрей Марков, сразу после убийства он приехал в Москву. Ленин принял его, и он «рассказал Ильичу о событии»…

Якобинцы в Париже убили сестру короля, набожную Елизавету. И большевики убили сестру царицы, Елизавету Федоровну, набожную основательницу Марфо-Мариинской обители. Вместе с нею погибли сыновья Великого князя Константина Константиновича и сын Великого князя Павла Александровича. Погиб и Великий князь Сергей Михайлович…

Истребление Романовых завершилось в прежней столице империи. Якобинцы символически казнили Людовика Шестнадцатого напротив дворца Тюильри — дворца королевской династии.

Последние четверо Великих князей будут убиты так же символически — в Петропавловской крепости, возле могил династии Романовых.

Параллельно с расстрелами наши якобинцы брали у французских уроки искусства.

Художник-революционер якобинец Давид написал знаменитую картину «Клятва в зале для игры в мяч» — со множеством портретов депутатов Национального собрания, героев начинавшейся Революции.

Подобный революционный заказ у нас осуществил художник Бродский. Как и якобинец Давид, он создал огромное полотно — «Заседание Второго конгресса Коминтерна». На картине также множество лиц — весь цвет партии и международного коммунистического движения…

Давиду не удалось выставить свое полотно. Пока он трудился, большинство его героев потеряли свои революционные головы на революционной гильотине.

Бродский оказался счастливее — он сумел выставить свою картину, правда, всего однажды.

Ибо вскоре с ее героями произошло то же самое, что с героями картины Давида. Только отправились они не на гильотину, а к лубянской стенке!..

Якобинец Давид отличился и в революционной монументальной пропаганде. На месте статуй прежнего режима он воздвиг статую Матери-Природы. Гигантская женщина — Природа — сидела на постаменте, и из пышных ее грудей лилась вода… Давид задумал и другую гигантскую статую — Народа-Суверена, но сделать не успел. Зато его статуя Свободы, заменившая низвергнутую статую Людовика Пятнадцатого, встала в Париже. Ее поставили очень близко к гильотине, чтобы статуя вместе с эшафотом символизировала нерушимый якобинский союз Террора и Свободы.

Наши якобинцы и здесь шли в ногу с французскими.

Был принят ленинский план монументальной пропаганды. Должны были быть созданы памятники великим революционерам (самая многочисленная группа — тридцать один памятник), великим прогрессивным писателям, деятелям культуры и прочим… Памятников удостоились Спартак, Брут, Маркс, Радищев и троица кровавых якобинцев — Марат, Дантон и, конечно, Робеспьер, которому, кстати, нет памятника в Париже. Не забыл Ильич про учителя…

В списке монументов писателей было имя Достоевского. Ильич ненавидел «Бесов», клеймил все творчество Достоевского («морализующая блевотина», «покаянное кликушество», «пахучие книги»), но отказать в памятнике не решился. Великий писатель, как и Ильич, посещал революционные кружки, но, в отличие от Ильича, посетил и эшафот — был приговорен к расстрелу, отправлен на каторгу в кандалах. Так что пришлось…

Памятник создал знаменитый Сергей Меркуров. И появился анекдот:

«Луначарский открывает памятник. Падает полотно, и под фигурой Достоевского оказалась надпись: «Федору Достоевскому от благодарных бесов».

Между тем Гражданская война разгоралась.

С октября 1917 года отдельные вооруженные восстания против большевиков перешли в масштабные боевые действия. И все это — на фоне небывалого военного безумия, Первой мировой войны, все участники которой обрушились на Россию.

Только две столицы — Петроград и Москва — оставались под властью большевиков.

Но Ильич не терял присутствия духа. Он помнил, как обрушилась на его учителей-якобинцев вся вооруженная Европа. Как полыхала крестьянская Вандея, как восстали главные города Франции. Но выстояли якобинцы. Что помогло? Якобинское «ноу-хау» — террор.

«Террор — этот лучший друг свободы, делающий свободу непобедимой», — учил Ильича из прошлого Робеспьер. Благодаря террору были возвращены Лион и Тулон, была усмирена Вандея…

И верный ученик якобинцев скажет: «Только жесточайший террор сможет нас спасти».

Однако уроки Французской революции помнила и другая революционная партия — эсеры. Отстраненная большевиками от власти, прославившаяся своими боевиками и террором…

Образ республиканки с кинжалом — Шарлотты Корде — манил.

Началось с Моисея Володарского — двадцатишестилетнего большевистского агитатора номер один убили.

Уже в этот миг появилась возможность по-якобински ответить террором.

Толпа пассажиров пытается сесть в поезд на вокзале в годы Гражданской войны в России. 1919 г.

© МИА «Россия сегодня»

Но сподвижники Ильича, как это часто бывало, не понимали замыслов вождя. Они еще не доросли до настоящего якобинства.

Во время собрания Петроградской парторганизации рабочие предложили ответить на убийство Володарского уличными расправами над интеллигенцией — «устрашить контрреволюционных гадов!».

Но глава Петрограда Зиновьев отказал.

И тотчас получил возмущенную телеграмму Ленина: «Протестую решительно! Мы компрометируем себя: грозим даже в резолюциях Совдепа массовым террором, а когда до дела, тормозим революционную инициативу масс, вполне правильную. Это невозможно! Террористы будут считать нас тряпками. Время архивоенное. Надо поощрять энергию и массовидность террора против контрреволюционеров…»

Но дело Шарлотты Корде продолжили…

Молодой поэт Каннегисер, один из главных людей петроградской богемы, друг Есенина, в помещении бывшего Генерального штаба застрелил Моисея Урицкого, председателя петроградской ЧК.

И началось! Зиновьев не забыл требований Ленина. Глава Петрограда предложил разрешить рабочим расправляться с контрреволюционерами прямо на улицах Петрограда.

Его удерживали, уговаривали, но к вечеру удерживать стало невозможно: в Москве, на заводе Михельсона, стреляли в Ленина.

Теперь большевики официально последовали примеру якобинцев.

В сентябре якобинцы объявили беспощадный якобинский террор.

Пятого сентября был объявлен Красный террор.

Второй раз в европейской истории власть государственно утвердила террор…

Нарком внутренних дел Г. Петровский подписал «Приказ о заложниках»:

«Все известные местным Советам правые эсеры должны быть немедленно арестованы. Из буржуазии и офицерства должно быть взято значительное количество заложников. При малейших попытках сопротивления должен применяться массовый расстрел».

Покушение на Ленина. Владимир Пчелин. 1920-е гг.

Пятьсот «представителей свергнутых классов» были немедленно расстреляны — и это только по официальным данным.

В Кронштадте четыреста бывших офицеров поставили перед тремя глубокими ямами и расстреляли…

Компания официальных убийств покатилась по всей стране.

В «Еженедельнике ЧК» рапортовали о расстрелах губернские ЧК: «Новгородская — 38 человек, Псковская — 31, Ярославская — 38, Пошехонская — 31..».

Террор превратился в соревнование в крови. В губерниях вывешивали длинные списки людей, ждущих смерти. Типовое объявление: «При малейшем контрреволюционном выступлении эти лица будут немедленно расстреляны», и далее — список заложников в десятки фамилий.

Стало практикой брать в заложники мужа и ждать, когда несчастная жена придет в ЧК расплатиться телом за его жизнь.

«Еженедельник ЧК» писал: «Во многих городах уже прошли массовые расстрелы заложников. И это хорошо. В таком деле половинчатость хуже всего. Она озлобляет врага, не ослабив его».

Так постигали ленинскую «массовидность террора»… Авторы статьи заявили: «Довольно миндальничать!» — и призвали идти дальше: «Отделаться от мещанской идеологии и официально разрешить пытки…»

Но тогда не решились.

Решится Сталин — законный сын нашей якобинской революции.

Якобинское соревнование в революционной ярости — разгоралось.

«В эту эпоху мы — террористы!» — провозгласил Зиновьев.

Остались его афоризмы: «Если мы не увеличим нашу армию, нас вырежет наша буржуазия. Ведь у них второго пути нет. Нам с ними не жить на одной планете. Нам нужен собственный социалистический милитаризм для преодоления своих врагов. Мы должны увлечь за собой 90 милл.[ионов] из ста, населяющих Советскую Россию. С остальными нельзя говорить — их надо уничтожать».

Демонстрация

В газетах непрерывный «гимн ненависти и мести, ставший теперь гимном рабочего класса» или веселые призывы: «Переплавим жир буржуев на мыло и будем умывать им наши трудовые руки».

Один из руководителей ЧК, Лацис, объяснил главное:

«Мы не ведем войны против отдельных лиц. Мы истребляем буржуазию как класс. Не ищите на следствии материалов и доказательств того, что обвиняемый действовал делом или словом против советской власти. Первый вопрос, который мы должны ему предложить, — к какому классу он принадлежит, какого он происхождения, воспитания, образования или профессии. Эти вопросы и должны определить судьбу обвиняемого. В этом — смысл и сущность красного террора». И вот слова якобинца Дантона: «Мы будем убивать священников и аристократов не потому, что они виновны, а потому, что им нет места в будущем».

Множество якобинских цитат было в тогдашних газетах. Каменев, Зиновьев, Троцкий публично славили террор. И даже гуманист Бухарин высказался: «Пролетарское принуждение во всех своих формах, начиная от расстрелов… является методом выработки коммунистического человека из человеческого материала капиталистической эпохи..».

Но главный смысл большевистского террора — в дневнике Троцкого. Вспомним, что он писал, размышляя об убийстве царской семьи:

«Казнь… нужна была… чтобы встряхнуть собственные ряды, показать, что отступления нет, что впереди или полная победа, или полная гибель».

Это смысл партийный.

© МИА «Россия сегодня»

А вот смысл общественный, как он пишет в том же дневнике: «Нужно было ужаснуть, запугать врага». Но здесь Троцкий лукавит, пишет не до конца. Не только врага, но запугать нужно было все население.

Красный террор — это постоянный кафкианский ужас обывателя, ощущение полного бесправия перед властью. В этом была кровавая эффективность якобинского и большевистского террора.

Когда Красный террор официально закончился, Ленина продолжал преследовать мираж Термидора, мираж падения якобинской партии.

Удержимся ли без «массовидности террора»?..

И потому в двадцать втором году, когда Гражданская война победоносно завершилась, Ленин писал наркому юстиции: «Нужно узаконить террор без фальши и прикрас».

Узаконить в Уголовном кодексе!

Колоссальный всплеск зверств, убийств на фоне постоянного голода и террора преобразил людей. С человека сдирали пленку цивилизации. Умиравший от отвращения к жизни за окном Блок сказал: «Я задыхаюсь… мы задохнемся все. Мировая революция превращается в мировую грудную жабу».

Во время официального террора и после него большевики решали вопрос о двух своих врагах.

Первый — религия.

И здесь опять — прямая цитата из Французской революции…

Французы верили: святая Женевьева, покровительница Парижа, восемь столетий не позволяла неприятелю захватить город. Но пришли якобинцы, и мощи святой были отвезены на эшафот, на Гревскую площадь — туда, где при королях казнили преступников.

Мощи святой разрубили и швырнули в Сену…

Порубили головы святых и на Нотр-Дам…

Над религией глумились повсеместно. Фуше в Лионе нарядил свинью в епископскую мантию и привязал к хвосту Библию…

Взялись и за людей. Сотни священников были убиты в Париже во время якобинского террора…

Большевики постарались не отстать от учителей. Они тоже выбрасывали на помойку мощи самых почитаемых святых. Снимали на пленку эти кощунства. Взрывали храмы. Как и якобинцы, массово расстреливали священников.

Якобинец Ленин подытожил — написал окончательную программу:

«Строго секретно

Указание

…Необходимо как можно быстрее покончить с попами и религией. Попов надлежит арестовывать как контрреволюционеров и саботажников, расстреливать беспощадно и повсеместно. И как можно больше. Церкви подлежат закрытию. Помещения храмов опечатать и превращать в склады…»

Другой острый вопрос, который должны были решать большевики, — интеллигенция.

С самого начала, запретив оппозиционные газеты, они поссорились с интеллигенцией.

Лавуазье с женой. Жак Луи Давид. 1788 г. Музей Метрополитен

И здесь Ильич опирался на опыт якобинцев. Они были беспощадны. Погиб великий Кондорсе, посмевший разделять взгляды жирондистов, химик Лавуазье, доказавший смехотворность научных экспериментов Марата, отправился на гильотину. Сам Бомарше, создатель революционного Фигаро, побывал в якобинской тюрьме и чудом избежал казни. На гильотине закончил жизнь поэт Андре Шенье, воспевший Шарлотту Корде и осуждавший революционные зверства.

Была закрыта Академия — символ французского Просвещения.

И наш Ильич относился к интеллигенции по-якобински:

«Интеллектуальные силы рабочих и крестьян растут и крепнут в борьбе за свержение буржуазии и ее пособников интеллигентиков, лакеев капитала, мнящих себя мозгом нации. На деле это не мозг, а говно».

В двадцать втором году к пристани Штеттина причалил пароход из России.

Приехавших никто не встречал. Они нашли несколько фур с лошадьми, погрузили багаж. И за фурами по мостовой, взявши под руки жен, побрели в город. Шли изгнанники — цвет и гордость русской философской и общественной мысли, те, кто определял в начале XX века общественное сознание России: Лосский, Бердяев, Франк, Кизеветтер, князь Трубецкой, Ильин… Сто шестьдесят человек — знаменитые профессора, философы, писатели, великий духовный потенциал России — одним махом были вышвырнуты из страны.

© МИА «Россия сегодня»

Троцкий сказал: «Да, у нас не было поводов их арестовать. Но существовать с ними вместе было для нас невозможно».

Еще бы — они мыслили!

В том же двадцать втором году один из руководителей ЧК, Агранов, пояснил: «В 1921 году 70 процентов петроградской интеллигенции были одной ногой в стане врага. Мы должны были эту ногу ожечь!»

Чтобы ожечь, потребовался символ.

Это был знаменитый поэт, который, как и Шенье, посмел не скрывать своих убеждений… Еще до революции он писал:

Умер водитель народов, Атрид, —

Я же, ничтожный, живу.

Манит прозрачность глубоких озер,

Смотрит с укором заря.

Тягостен, тягостен этот позор —

Жить, потерявши царя!

Как звучали эти строки Гумилева после гибели царской семьи…

Поэта арестовали по обвинению в заговоре Таганцева. Участники заговора будто бы хотели вслед за Кронштадтским восстанием устроить восстание в Петрограде.

«Будто бы» — потому что уже тогда появилась версия, что никакого заговора Таганцева не существовало…

Тогда что же было?

Обратимся к первоисточникам, то есть к учителям-якобинцам. Вспомним, что придумал фактический глава Революционного трибунала Фукье-Тенвиль, воскресить которого так мечтал Владимир Ильич.

Фукье предложил создавать провокационные заговоры — заговоры, которых не было. В них вовлекали несчастных, чтобы потом иметь основания отправить их на гильотину. Так чистили тюрьмы и так избавлялись от неугодных.

Большевики тотчас заимствовали эту практику провокации.

Что такое знаменитая операция «Трест»? Это провокация, лжезаговор. Никакой реальной организации «Трест» не существовало. Ее придумали большевики для того, чтобы выманивать из-за границы врагов. И удавалось! Знаменитый английский шпион Рейли и наш Савинков попались на удочку, поверили, будто «Трест» существует. При помощи «Треста» они переправились в Россию, были здесь арестованы и погибли.

А наш последний царь… Он получал записки от неких заговорщиков, которые будто хотели его освободить. Но это тоже был очередной лжезаговор. Он был организован ЧК, чтобы иметь основания поторопиться с расстрелом царя.

Лже-заговоры стали обычной практикой ЧК. И скорее всего, таким лжезаговором, организованным ЧК, был и заговор несчастного Таганцева…

Гумилев поверил, участвовал и был арестован.

Теперь судьба знаменитого поэта должна была крепко «ожечь», устрашить интеллигенцию.

Трагическим, ключевым стал допрос Гумилева.

Следователь спросил: «Если бы началось восстание в Петрограде, вы были бы с заговорщиками?» Но поэт мыслит образами. Для него этот вопрос повторял знаменитую сцену — государь Николай Первый и Пушкин.

«Вы были бы на Сенатской площади, будь вы в Петербурге?» — спросил царь.

Пушкин ответил: «Был!»

© МИА «Россия сегодня»

Поэт Гумилев вслед за любимым Пушкиным благородно ответил: «Был!»

Но с Пушкиным говорил император, а с Гумилевым — якобинец, для которого поэт — классовый враг, признавшийся в умысле ниспровергнуть рабоче-крестьянскую власть.

Последовал желанный приговор — расстрел.

Теперь о расстрелах… Впоследствии историки с изумлением будут читать бесконечные ленинские «расстрелять». Но это тоже цитата, повторение бесконечных якобинских, робеспьеровских «на гильотину».

Во времена французского террора якобинцы соревновались в жестокости. И так же большевики.

Якобинцы сформулировали смысл кровавого соревнования в лозунге: «Гражданин! Все ли ты сделал для того, чтобы быть повешенным, если победит контрреволюция?» И когда Ильич пишет эти приказы о расправах над тамбовскими крестьянами, он вспоминает зверские расправы якобинцев в Вандее. Он видит Лион и связанных юношей, в которых стреляет пушка.

Потому что у нас то же: «Отступления нет. Впереди — победа или гибель».

Среди Великих князей, расстрелянных в Петропавловской крепости, был замечательный историк Великий князь Николай Михайлович. За свободомыслие в царской семье его насмешливо прозвали «господином Эгалите» — как революционного герцога Орлеанского.

Как якобинцы отправили своего Эгалите на гильотину, большевики приговорили нашего Эгалите к расстрелу.

Узнав о приговоре, Горький и Академия наук просили Ленина помиловать его. Напомнили Ильичу, какой замечательный, либеральный историк Великий князь Николай Михайлович. Ильич ответил насмешливо: «Революции не нужны историки».

Эту фразу порой объявляют легендой. Уверен, она была. Ибо это не просто фраза, а очередная цитата из столь любимых Ильичом якобинцев. Когда приговорили к гильотине великого Лавуазье, он попросил главу Революционного трибунала немного отсрочить казнь: «Я нахожусь сейчас на пороге открытия, важного для науки. Отсрочка требуется небольшая — всего неделя… Обещаю успеть, гражданин».

Председатель трибунала ответил по-якобински: «Революция не нуждается в твоей науке».

Ильич лишь заменил слово в своем насмешливом ответе. Но он ошибся. Трагически ошибся.

Революции очень нужны историки!

Они могли бы напомнить забывчивым Ильичу и его соратникам непреложный закон всякой великой революции.

Его сформулировал на эшафоте несчастный жирондист Верньо:

«Революция, как бог Сатурн, пожирает своих детей. Берегитесь, боги жаждут!»

Не береглись. И через двадцать лет — революция не забывчива — начнется поголовное истребление всех действующих лиц Революции, о которых я рассказывал.

Рыков, Каменев, Зиновьев, Лацис, Петерс и т. д. — вся большевистская ленинская гвардия пойдет к расстрельной стенке.

И Бухарин — «Бухарчик», как нежно звал его Ильич, «любимец партии», — будет тщетно напоминать полуграмотному Клименту Ворошилову об уроках Французской революции, о судьбе якобинцев!

Ромен Роллан считал, что Бухарин похож на Камиля Демулена. Прав — очень похож. И как якобинец Демулен, Бухарин будет писать в тюрьме, как страшно, оскорбительно для него, революционера, заточение в революционном застенке!

И как Демулен, готовясь к смерти, будет мучиться — вспоминать о любимой жене и младенце, которых более не увидит!

Наш невеселый Театр Революции мы постараемся завершить доброй сценой.

В день двухсотлетия Французской революции они танцевали вдвоем.

Они были потомками родственников Марата и Шарлоты Корде.

Своим танцем они хотели сказать нам, что Революция и ее законные дети — Ненависть и Кровь — остались там, в прошлом.

А нам остается только Прощать и Любить.

Избранная библиография:

1) Бонч-Бруевич В.Д. Воспоминания. — М., Наука, 1968 г.

2) Бонч-Бруевич В.Д. Воспоминания о Ленине // «30 дней» № 1, 1934 г.

3) Документы истории Великой французской революции в 3 т. — М. Издательство МГУ, 1990 г.

4) Еженедельник ЧК по борьбе с контрреволюцией и спекуляцией. — М., 2004 г.

5) Исторические этюды о Французской революции в 3 т. — М., Издательство Российской Академии наук, 1998 г.

6) Карлейль Т. Французская революция в 3 т. — М., Мысль, 1991 г.

7) Конквест Р. Большой Террор в 2 т. — Рига, Ракстниекс, 1991 г.

8) Кропоткин П.А. Великая французская революция. — М., Наука, 1979 г.

9) Лагарп Ж.-Ф. Пророчество Казота//Уолпол. Казот. Бекфорд. Фантастические повести. — М., Наука, 1967 г.

10) Лацис М.И. Чрезвычайные комиссии по борьбе с контрреволюцией. — М., Госиздат, 1921 г.

11) Ленин В.И. Полное собрание сочинений, 5-е изд., — М., Политиздат, 1967–81 гг., 1–7 тт., 31–45 тт., 50–53 тт.

12) Литвин Л.А. Красный и белый террор в России в 1918–22 гг. — Казань, 1995 г.

13) Луначарский А.В. Воспоминания и впечатления. — М., Советская Россия, 1968 г.

14) Манфред А.З. Великая французская революция. — М., Политиздат, 1956 г.

15) Манфред А.З. Три портрета эпохи Великой французской революции. — М., Мысль, 1978 г.

16) Марат Ж. П. Избранные произведения в 3 т. — М., Академия наук СССР, 1956 г.

17) Марат Ж. П. Памфлеты. — М., Соцэкгиз, 1937 г.

18) Мельгунов С.П. Красный террор в России. — М., СП «PUICO», «P.S»., 1990 г.

19) де Местр Ж. Рассуждение о Франции — М., РОССПЭН, 1997 г.

20) де Местр Ж. Сочинения. — М., Владимир Даль, 2007 г.

21) Радзинский Э.С. Железная маска. Триллер в век мушкетеров. — М., АСТ, 2012 г.

22) Радзинский Э.С. Игры писателей — М., Вагриус, 2001 г.

23) Радзинский Э.С. Царство палача. — М., Издательство АСТ, 2015 г.

24) Робеспьер М. Избранные произведения в 3 т. — М., Наука, 1969 г.

25) Талейран Ш.-М. Мемуары. — М., Издательство института международных отношений, 1959 г.

26) Толстой В. П. Ленинский план монументальной пропаганды в действии. — М., Издательство Академии художеств СССР, 1961 г.

27) Цвейг. С. Мария-Антуанетта. Жозеф Фуше. — М., Мастацкая литература, 1991 г.

Последняя ночь последнего царя

Пьеса-расследование

Документы и письма, цитируемые в пьесе, — подлинные.

ДЕЙСТВУЮТ:

НИКОЛАЙ АЛЕКСАНДРОВИЧ РОМАНОВ (Ники, звали его в семье) — последний русский царь.

После Февральской революции отрекся от престола и был сослан с семьей в Тобольск. После прихода к власти большевиков перевезен на Урал в Екатеринбург, где вместе с семьей продолжал содержаться под арестом.

АЛЕКСАНДРА ФЕДОРОВНА РОМАНОВА (Аликс, как называли ее в семье) — последняя русская царица. Ее старшая сестра Элла — была женой Великого князя Сергея Александровича, убитого бомбой террориста в 1905 году.

БОТКИН ЕВГЕНИЙ СЕРГЕЕВИЧ — доктор. Добровольно разделил ссылку и заточение с царской семьей.

ЛУКОЯНОВ ФЕДОР НИКОЛАЕВИЧ — недоучившийся студент Московского университета, профессиональный революционер, большевик (партийная кличка «товарищ Маратов»). В 1918 году — в 24 года — стал председателем всей Уральской ЧК.

ЮРОВСКИЙ ЯКОВ МИХАЙЛОВИЧ — профессиональный революционер, большевик, чекист. В 1918 году — комендант Ипатьевского дома. (Так, по имени прежнего владельца — инженера Ипатьева, называли дом, где содержалась под арестом царская семья.) В 1920 году Юровский написал секретную «Записку о расстреле в Ипатьевском доме царской семьи».

Часть первая

Расстрел

1 августа 1938 года выдалось в Москве очень жарким. И только ночь принесла в расплавленный город хоть какую-то прохладу. В ту ночь в Кремлевской больнице в большой, но странно пустой палате на кровати спал единственный больной, Яков Михайлович Юровский, когда приоткрылась дверь, и в темноте возник силуэт мужчины.

Он проскользнул в глубь палаты и некоторое время неподвижно сидел в темноте.

Будто почувствовав его присутствие, просыпается Юровский, приподнимается на постели — испуганно всматривается в темноту. Но никого не увидев, успокаивается, укладывается на постели. Потом вслух, будто в ночном бреду, лихорадочно начинает говорить, почти кричать:

ЮРОВСКИЙ. «Дорогие мои дети! Мне минуло шестьдесят! Так сложилось, что я вам почти ничего не рассказывал о себе, о моем детстве, о молодости». (Кричит.) Мне больно! Сестра! Сестра! «Дорогие мои! Наша семья страдала меньше от постоянного голода, чем от религиозного фанатизма отца. И мой первый протест был против религиозных, сионистских традиций. (Кричит.) Я возненавидел Бога и отцовские молитвы, как свою нищету и своих хозяев. Ваша сестра Римма сможет вспомнить отдельные эпизоды революции, царскую тюрьму». (Кричит.) Мне больно! Сестра!

Смешок мужчины из темноты.

МУЖЧИНА. Не следует так кричать. Уже поздно — и сестра спит.

ЮРОВСКИЙ. Как спит? Как она может спать? Мне нужен укол!

МУЖЧИНА. Тебе непременно сделают укол. Под утро.

Молчание.

ЮРОВСКИЙ. Кто ты?

МУЖЧИНА. Готовишься к смерти? Последнее письмо — детям…

ЮРОВСКИЙ. Мне больно. Кто ты?

МУЖЧИНА. Но вообще-то у тебя обычная язва… Ты здоров как бык.

ЮРОВСКИЙ. Я умираю.

МУЖЧИНА. Это правда, на рассвете ты обязательно умрешь, хотя здоров как бык.

ЮРОВСКИЙ. Откройте свет!

МУЖЧИНА. Мы не любили свет при допросах. Темнота помогает страху, а страх, как ты помнишь, — нужной беседе.

Зажигает тусклый ночник.

ЮРОВСКИЙ. Какие допросы? Почему допросы?

Молчание.

ЮРОВСКИЙ. Я буду кричать.

МУЖЧИНА. Не будешь. Лихорадочно думаешь: «Почему нет сестры? Значит, удалили? Значит, действительно за мной пришли? Пинок под зад?»

ЮРОВСКИЙ. Что, что?

МУЖЧИНА. Надеюсь, не забыл свое образное выражение. Когда в тесном подвале ставили человека к стенке и спускали курок — надо было одновременно дать ему легонечко коленкой под зад, чтоб не забрызгал кровью гимнастерку. Много твоих знакомцев, вчерашних вождей, уже получили свой пинок под зад. Всю ночь по Москве — машины, машины. Расстреляли Сашку Белобородова. Белобородов — твой друг, вождь Красного Урала, хозяин царской семьи. Отсюда из постели в кальсонах увезли! (Смеется.) Да, в нашей Кремлевке после каждой ночи все просторнее и просторнее. В пустых палатах возлежим. Идет большая охота на всех, кто сделал нашу горькую революцию. И ты, конечно, ждешь! Особенно после того, как дочку взяли.

ЮРОВСКИЙ. Кто ты?

МУЖЧИНА. «Ваша сестра Римма может вспомнить революцию. Царскую тюрьму».

Смех в темноте.

МУЖЧИНА.Только упомянуть испугался — где будет вспоминать дочь Римма царскую тюрьму? В нашей тюрьме. Перед которой та, царская, — санаторий. Римма — вождь комсомола, раскрасавица. Помнишь, как она звонила тебе в тот день?

ЮРОВСКИЙ. В какой день?

МУЖЧИНА. Как волновалась, а вдруг отменят убийство девушек — ее ровесниц? Или больного мальчика.

ЮРОВСКИЙ. Кто ты?

МУЖЧИНА. А в лагере с ней «поозорничают». Кстати, тоже твое словечко. Ты как-то рассказал в тюрьме, куда свезли дочерей городской буржуазии. Ох как озорничали с ними уголовники…

ЮРОВСКИЙ. Больно. Укол! Укол, товарищ!

МУЖЧИНА. Наконец-то! Сообразил, я — товарищ. Кстати, тоже больной товарищ. В июле всегда в больницу попадаю. Нервы шалят в июле. Ты, конечно, понял — отчего в июле?

ЮРОВСКИЙ. Был там…

МУЖЧИНА. Тоже был там. Видишь, как узнать помогаю.

ЮРОВСКИЙ. Много там было.

МУЖЧИНА. Да мало осталось. На дворе 38-й, и вряд ли кто из нас увидит 39-й. Обо всех позаботится «великий и мудрый Усатый»

ЮРОВСКИЙ. Ты провокатор!

МУЖЧИНА. Нет, сумасшедший. Твои товарищи «пинок под зад» от него получили, а ты его Учителем звать будешь. Твою дочь в лагере, может, насиловать будут, а ты его Отцом назовешь… Нет-нет, я без иронии — так и есть! Он — наш Отец. В крови рожали мы Новый мир. Кровавый нам дан Отец. Мы просто не поняли этого тогда — в том июле, в том доме.

ЮРОВСКИЙ. Больно!

МУЖЧИНА. Ты помнишь, приземистый дом каменным боком спускается вниз по косогору. Окна подвальные с трудом выглядывают из-под земли. И одно окно — с решеткой. Это — окно той комнаты. Через два года после расстрела, в июле 20-го я опять туда приехал. В дом! В июле мука у меня начинается. Был душный вечер. Подошел к дому. Там тогда музей Революции вы устроили. В доме, где одиннадцать человек убили. Ох, какая это мудрость — устроить в доме царской крови музей горькой нашей Революции. Был вечер. Музей, конечно, закрыт… Я через забор перемахнул и пошел по саду… Блестела стеклами терраса… Террасу-то помнишь?

ЮРОВСКИЙ. Там пулемет стоял.

МУЖЧИНА. Браво! Сады благоухали, как в ту ночь. «Аромат садов» — так он записал в дневнике. Я окошечко в доме разбил — и через маленькую прихожую прошел в ту комнату. Ты помнишь ту комнату?

ЮРОВСКИЙ (усмехнулся). Я все помню, товарищ Маратов.

МУЖЧИНА. Ну вот — узнал.

ЮРОВСКИЙ. Я тебя сразу узнал. Да ты это понял.

МАРАТОВ. Она была совсем пустая, как тогда — двадцать лет назад, когда ты меня туда привел — впервые. Только теперь в пустой комнате стояли два стула — посредине.

ЮРОВСКИЙ. Да, после твоего отъезда, твоего бегства для паренька и для нее два стула поставил.

МАРАТОВ. И на всех стенах россыпи пулевых отверстий

ЮРОВСКИЙ. Метались они по комнате.

МАРАТОВ. И в коричневом полу выбоины…

ЮРОВСКИЙ. Докалывали!

МАРАТОВ. И у самого пола на обоях пятна, пятна…

ЮРОВСКИЙ. От замытой царской крови. Лужи были крови.

МАРАТОВ. А все остальное было как тогда… Когда ты меня туда привел перед… Как тогда, там были тишина и странный покой. Правда, тогда эту тишину подчеркивал стук его шагов на втором этаже. Он все ходил там, наверху, в их комнатах.

ЮРОВСКИЙ. Точно, была у него привычка мерить комнату гвардейским шагом. Часами ходит, ходит и о чем-то думает.

МАРАТОВ. Вот в той подвальной комнате в июле 20-го года я и увидел их в первый раз.

ЮРОВСКИЙ. Кого?

МАРАТОВ. Старую парочку. Пришли и сели на эти стулья. Нет-нет, я, конечно, понимал, что это все кажется, но сидят, сидят… В комнате, где вы их расстреляли. (Шепчет.) И сейчас сидят, у самой стены.

ЮРОВСКИЙ. Укол! Укол! Больно! Сестра!

МАРАТОВ. Совет: не зови сестру! Я ведь не сказал главное: когда сестра придет — укол будет последним.

ЮРОВСКИЙ. Ты что?

МАРАТОВ. Ты не удивляйся. Французский революционер, казненный собственной революцией, прокричал ее закон «Революция, как бог Сатурн, непременно пожирает собственных детей!» Ты — темный, полуграмотный, ты этого не знал. Но мы, образованные, знали. И почему-то верили, что нам закон не писан. И только сейчас поняли — те, кого расстреляли тогда, в июле, в той подвальной комнате, обозначили начало. Начало Эры Крови… И вся наша история далее — Россия, кровью умытая. (Смешок.)

И сегодня в этой эре твою дату проставят…

ЮРОВСКИЙ. Когда?

МАРАТОВ. Молодец, не сомневаешься. Умрешь на рассвете. С великой милостью к тебе. Ты ведь персонаж исторический: цареубийца. Слишком мало вас осталось, исторических персонажей нашей горькой Революции. Потому не станешь врагом народа. В некрологе напишут: друг народа, цареубийца умер от сердечного приступа.

Молчание.

Как обычно, в шесть утра придет сестра, и получишь последний укол. Вместо пинка под зад — укол в зад. Конец героя.

ЮРОВСКИЙ. Откуда знаешь?

МАРАТОВ. Сестра с чекистом балуется. Я к ней за снотворным пришел, а они — на кушетке… Ну, дело молодое. И в перерывах эту новость про тебя обсуждают. Они при мне не церемонятся. Я ж ненормальный. Пока баловались — таблетки у нее и спер.

ЮРОВСКИЙ. Какие таблетки?

МАРАТОВ. То есть как это какие?! Для тебя — от боли.

Молчание.

МАРАТОВ. Как услышал, что тебя в Кремлевку положили, сразу понял — живым не выпустят. И поспешил сюда же улечься. Редко пользуюсь прежними привилегиями — чтоб внимания не привлекать. А тут думаю, нет, надо спешить к нему — успеть с последним разговором.

ЮРОВСКИЙ. Хорошую весть ты мне принес, товарищ. Я так устал от этой боли.

МАРАТОВ. И еще больше от ожидания, когда тебя заберут. От своего страха. И от беспомощного страха за нее — за дочь.

ЮРОВСКИЙ (хрипло). С каким разговором ты пришел, товарищ?

МАРАТОВ. Я давно хотел прийти, но боялся, что разговора не получится — попросту выдашь… А теперь — получится… Перед смертью хороший разговор получается, к тому же таблеточки. Практику нашу не забыл? Разговор состоит из вопросов и ответов. Нет ответа.

ЮРОВСКИЙ (усмехнулся). И таблеточки — нет. О чем же отвечать, товарищ?

МАРАТОВ. Сбил ты меня… Трудно держать мысль. Они говорят, говорят, говорят. И звонки — все время твои звонки, звонки. И та комната. Ты один можешь помочь мне уйти из той комнаты. Мне нужно оттуда уйти. Но придется начинать сначала. Итак, 16 июля 1918 года в десять вечера мы пришли в ту комнату. Ты меня туда привел. И я увидел ее впервые. Там темнота была, но — щелчок — ты включил свет, загорелась голая лампочка под потолком, осветила ту комнату. Подвал. Единственное оконце закрыто деревянной решеткой. В оконце видны ноги часового. 20 лет назад! Как время-то пролетело! Ты еще черноволосый, а я молоденький худенький «товарищ Маратов». Оба мы в черных кожанках, чекисты так модничали. Карманы, конечно, оттопырены револьверами И далекая канонада. Белые у Екатеринбурга. Я навсегда запомнил наш разговор в той комнате.

ЮРОВСКИЙ. Как слышна канонада, сынок. Через пару дней сдадим город.

Шаги по потолку.

Вот так все время ходит, ходит. Из монастыря принесли яйца, молоко для паренька. Все хорошо уложено — в корзинах. (Усмехнулся.) Ну, утром еда мальцу… не понадобится. И можно будет эти корзины прихватить с собой, когда повезем хоронить. Мороки с трупами много будет — ребята проголодаются.

МАРАТОВ. Охрана?

ЮРОВСКИЙ. Предупредил. Особо не распространялся. Сказал: «Услышите выстрелы в подвале, не волнуйтесь — так надо». Но они, конечно, поняли: видишь, видишь?!

МАРАТОВ. И я посмотрел в окно, а там — сапоги, взад-вперед, взад-вперед… Это часовой Дерябин примерялся, как бы ему половчее встать, чтоб все увидеть. Зритель!

ЮРОВСКИЙ. Утром я их доктору сказал: «Город обстреливают, то да се. В целях безопасности придется иногда отсиживаться в подвале». Так что они не удивятся, когда мы их сюда пригласим. Сверим часы.

МАРАТОВ. У меня десять ровно.

ЮРОВСКИЙ. Белобородов обещал, что грузовик за трупами придет к полуночи. И сразу начнем. Ликвидация, думаю, займет полчаса. Плюс уборка трупов. Возьмем оглобли во дворе, они стоят у сарая, и привяжем к ним простыни с их постелей. Выносить будем в этих простынях, чтобы кровью коридор не заляпать. Все продумано.

МАРАТОВ. Комната уж очень маленькая, товарищ Яков. Двенадцать исполнителей и их тоже — двенадцать. Когда начнется, они ведь забегают по комнате. Можем перестрелять друг друга.

ЮРОВСКИЙ. Ну, во-первых, их будет уже одиннадцать. Мальчика-поваренка я у них после ужина забрал. Сказал, дескать, дядя его из деревни приехал — свидание попросил с племянником.

МАРАТОВ. Это хорошо. И так команда ворчит — девушек расстреливаем!

Шаги.

ЮРОВСКИЙ. Все ходит. Небось, радуется: дескать, скоро мы уйдем из города. Уйти-то уйдем… Да так на прощание хлопнем дверью, что мир содрогнется. Ну а насчет самой ликвидации я тоже все продумал.

Позавчера они попросили отслужить обедницу. Ну, думаю, пусть отслужат в последний раз. Я, сын нищего еврея разрешил последнему царю последнюю церковную службу — вот она, Великая Революция! Привел к ним священника — а они уже приготовились к службе. Выстроились: царь посредине стоит, Алексей сидит на стуле, и Александра Федоровна рядом в кресле-каталке. И я подумал: как удобно вы встали! Будто для расстрела! Вот так же через два часа я их выстрою.

МАРАТОВ. Как это выстроишь?

ЮРОВСКИЙ. Революционная хитрость, сынок, все сам увидишь. В центре так же поставлю царя, справа от него — Алексея, царица будет рядом сидеть. И дочери в ряд у арки. Короче, Романовы окажутся выстроенными лицом перед двустворчатыми дверями.

И тогда откроются двери, и в дверях прямо перед ними встанет команда. И начнем.

МАРАТОВ. Действительно ты все продумал.

ЮРОВСКИЙ. Но одна вещь смущает: Священник рассказал по ходу службы, как только произнесли «со святыми упокой», все Романовы вдруг на колени встали. И в глазах Николая, священник сказал, были слезы.

МАРАТОВ. Думаешь — чувствуют?

ЮРОВСКИЙ. Думаю. И сегодня, когда забрали поваренка, она три раза доктора Боткина посылала узнать, когда мы поваренка вернем. Нервничает. Явно. А после ужина зачем-то в кладовую ходила и большой портфель из чемодана забрала. Я, конечно, поднялся к ним — послушал под дверью. Но они…

МАРАТОВ (усмехнулся). По-английски.

ЮРОВСКИЙ. Да, по-английски…

МАРАТОВ. Хорошо, схожу, послушаю…

ЮРОВСКИЙ. Сходи, сынок. По-иностранному ты у нас один понимаешь. Ты ведь из образованных.

И я поднялся на 2-й этаж. У дверей пристроился и начал слушать…

В комнате НИКИ и АЛИКС.

АЛИКС. Жутко глядеть на эту решетку.

НИКИ (расхаживая). Да… да…

АЛИКС. Хорошо, что стемнело — она не так видна.

НИКИ. Да… да…

АЛИКС. Что-то в этом было ужасное, когда пришел хмурый мужик и молча прибил решетку. Единственное окно, которое негодяи разрешали открывать. Их вечный страх, что мы убежим…

Далекая канонада.

АЛИКС. Стреляют.

НИКИ. Артиллерия…

АЛИКС. Прошлой ночью до самого утра — этот звук.

НИКИ. Да… да… (Расхаживает.)

АЛИКС. Доктор сказал, что вчера в подвале они прибили на окно такую же решетку. Почему?!

Нервная, сумасшедшая… Не могу заснуть — вслушиваюсь в ночь и все думаю… думаю…

Девичий смех за стеной.

Никак сегодня не угомонятся — они разбудят Маленького.

Она идет в глубь комнаты, поправляет постель спящего Алексея.

АЛИКС. Как он вырос, но такой бледный. Какая прекрасная была служба! Он плакал, ты не заметил?

НИКИ. Да… да…

АЛИКС.И ты тоже плакал.

НИКИ. От счастья. Мы все вместе. (Расхаживает.)

Смех за стеной.

АЛИКС. Спать, девочки, спать — все разговоры на завтра. И девочки — совсем взрослые. Все быстро. Как сон…

НИКИ. Да, дорогая, комендант предупредил доктора. Возможно, иногда нам придется проводить время в подвале.

АЛИКС. В подвале?!

НИКИ. Для нашей же безопасности — город обстреливают. И к тому же они боятся нападения анархистов. Возможно, поэтому и прибили решетки. Все просто.

АЛИКС. Как мне не нравятся их заботы! Ты помнишь, не так давно они вдруг захотели перевести нас в Москву. И тогда тоже они говорили об анархистах. Но никуда мы не поехали. Когда же это было? Почему-то сегодня целый день все вспоминаю, вспоминаю.

НИКИ. Это было 31 мая… Я записал.

АЛИКС. Записал?!

НИКИ. В дневнике.

АЛИКС. Зачем?! Я просила, Ваше Величество, ничего серьезного в дневник не записывать.

Он молча пожимает плечами.

АЛИКС. Когда уходим на прогулку, эти ужасные люди способны читать Ваш дневник!

НИКИ. Не стоит менять полезную привычку записывать в дневник — для памяти. Следует жить — похожим на самого себя. К тому же эти записи понадобятся нашим внукам. Да и всем, кто придет после нас.

АЛИКС. Я давно не записываю в дневник ничего серьезного. Потом, когда весь этот ужас минет, мы все подробно запишем. Все вспомним.

НИКИ. Вспомним? Я даже не помню, пили ли мы сегодня чай?

АЛИКС. Боже мой, ну конечно! Как раз во время чая они увели бедного поваренка.

НИКИ. Да, да, конечно, я пил чай.

АЛИКС. Как мне это все не нравится.

НИКИ. Почему? Они объяснили: его дядя…

АЛИКС. Я не верю ни единому их слову, Ваше Величество, вы пытаетесь жить в прежнем мире, где людям следовало доверять. И можно было записывать в дневник Но этот мир исчез.

Канонада.

АЛИКС. Кажется, будто в городе. Итак, что вы записали «для памяти», Ваше Величество, по старому календарю? Прочти, Ники, я беспокоюсь.

НИКИ. Ничего крамольного, дорогая (листает дневник). Это было 31 мая… «31 мая… 31 мая сего года по старому календарю. (Читает.) «Пришел комендант. По его словам, опасаются выступления анархистов, и поэтому, может быть, нам предстоит скорый отъезд, вероятно, в Москву. Он просил подготовиться к отбытию. Немедленно начали укладываться. Но после ужина комендант объявил, что анархисты схвачены, и опасность миновала, и наш отъезд отменен».

АЛИКС. Согласись, это было странно! Вдруг эти жестокие люди встревожились о нашей безопасности! Даже решили выпустить в Москву.

НИКИ. Среди них есть разные люди. Возможно, испугались за детей. Они должны заботиться. Мы им поручены.

АЛИКС. Мой добрый мальчик, они не знают слова «заботиться», это — другие люди… Раскалывается голова, и нельзя открыть окно. Мерзавцы! Скорее бы ночь — какая духота!

НИКИ. Комендант объяснил, дорогая, что специальная комиссия изучает необходимость открытия окна. Не нарушит ли это тюремный режим.

АЛИКС. Но на днях уже была какая-то комиссия.

НИКИ. Это новая. И тоже будет изучать. Этой странной власти надобно тысячу комиссий, чтобы просто открыть окно. Зато раньше, милая, мы не знали, что открыть окно — это счастье. Как много счастья в жизни… И ночью аромат цветущих садов долетает в форточку…

АЛИКС. В разрешенную к открытию форточку! Мне очень не понравилась решетка на окне, и то, что забрали поваренка, и то, что комендант утром переписал наши драгоценности. Хорошо, что я успела. (Замолчала.)

НИКИ. Что успела?

АЛИКС. Вот этого, Ники, я не скажу. Потому что Ваше Величество все аккуратно запишет в дневник «для памяти». Прости, я нервна. Душно — они нарочно пытают нас этой жарой.

НИКИ. Скоро ночь, и прохлада, и ветерок.

АЛИКС. В форточку (берет его брюки). О прозе. Брюки Вашего Величества более штопать… невозможно.

НИКИ. К сожалению, других брюк…

АЛИКС. Да, других брюк у Вашего Величества нет. Впрочем, и у их Высочеств все рубашки в дырах и тоже невозможны для починки. Но! Спасибо бабушке королеве Виктории. Она научила меня и шить, и вязать. Она говорила: «Неизвестно — всегда ли ты будешь императрицей, но вязать ты сможешь всегда». И, как видишь, милый, все своим людям сама делаю. Заканчиваю Маленькому носки на зиму…

НИКИ. Зимой вы будете свободны.

АЛИКС. Как странно ты это сказал. «Мы» будем свободны.

НИКИ. Конечно… Конечно — Мы.

АЛИКС. Я думаю, что носки и на свободе пригодятся. Кстати, вам, Ваше Величество, я тоже вяжу носки.

НИКИ. На зиму? (Усмехнулся.)

АЛИКС. Ники?! Что означает эта улыбка?

НИКИ. Я просто люблю, когда ты шьешь. В этом — что-то мирное, истинно семейное.

АЛИКС. Поклянись мне, Ники, что ты не запишешь в дневник. (Шепчет.) Еще в Тобольске я придумала зашить девочкам в корсеты бриллианты. И Маленькому — в одежду. Причем все сделано очень умело — спасибо бабушке! Да, Ваше Величество, у вашей жены много достоинств. Например, я великолепно стелю постель. Это тоже искусство: надо по-особому взбивать подушки. Русские женщины не умеют этого делать. Этому тоже научила бабушка. Ты должен ценить, Ники: сегодня тебя ждет потрясающая кровать в стиле королевы Виктории. Помню, в первую ночь после ареста в Царском Анастасия пришла ко мне спать. Они боялись оставлять меня одну. И я учила ее взбивать подушки, когда раздались шаги под дверью. Это были шаги часового. Впервые в жизни меня не охраняли, меня — сторожили. Такая была луна в окне.

НИКИ. Милая, не надо об этом.

АЛИКС. Какой он бледный… Добрый доктор повезет его на прогулку в моем кресле. Но я хочу, чтобы завтра он попытался ходить сам. Где-то был карандаш, я запишу это.

НИКИ (расхаживая). Карандаш в моем дневнике.

АЛИКС (берет его дневник). Здесь что-то

вложено… Боже мой, Ники! Но это… (Замолчала в ужасе.)

НИКИ (спокойно). Да, это — письма.

АЛИКС. Это те письма!

НИКИ (так же ровно). Это те письма. Я решил сохранить их на память.

АЛИКС. Ники!

НИКИ. Они пишут на таком смешном французском. Это забавно. И текст мне понравился, он совершенно в стиле романов месье Дюма. Мне было жаль это уничтожить. (Читает.) «Мы назначили ваше похищение на завтра». Похищение! «В случае если Маленький не сможет идти, дело сильно осложнится. Нельзя ли будет на час или два усыпить его каким-нибудь наркотиком? Пусть решит это доктор».

АЛИКС. Боже мой! Но здесь не только письма!

НИКИ. Да, и мой ответ этим людям! И он тоже заслуживает быть сохраненным для истории. Я описал здесь подробно наше заточение. (Читает.) «Комната рядом занята комендантом и его помощниками, которые составляют в данный момент внутреннюю охрану. Их тринадцать, вооруженных ружьями, револьверами и бомбами. Комендант и его помощник входят к нам, когда захотят. Дежурный делает обход дома ночью дважды в час. На балконе — пулемет, под балконом — другой. От каждого сторожевого поста на случай тревоги проведен звонок к коменданту».

АЛИКС. И думаешь, после этого отважные люди могли уцелеть?

НИКИ. У них все в порядке.

АЛИКС. Тогда почему они замолчали?

НИКИ. Я повторю, Аликс, уверен — никому из них мы не причинили вреда.

АЛИКС. Не понимаю, Ники. Неизвестные люди, рискуя жизнью, налаживают с нами переписку — тайную. А вы все это, оказывается, вот так — открыто храните! Надеюсь, Ваше Величество, хотя бы в свой дневник ничего не писали.

НИКИ. Почему же, все записал. Я уже сказал: не стоит менять привычек.

АЛИКС. О,Ники! Что ты записал?

НИКИ (читает). «Мы получили два письма одно за другим, в которых нам сообщали, чтобы мы приготовились быть похищенными какими-то преданными людьми».

АЛИКС. Боже мой!

НИКИ. «Но дни проходили — ничего не случилось, а ожидание и неуверенность были мучительны..».

АЛИКС. Теперь понимаю, почему решетки на окнах. И почему вдруг замолчали эти несчастные люди. Я не сплю. Вслушиваюсь в ночь. Жду их! А их схватили! Мы погубили преданных людей, Ники.

НИКИ. Я могу только повторить: читали мой дневник или не читали — я никого не погубил.

АЛИКС. Как понимать это, Ваше Величество?

НИКИ. Они все живы. И надеюсь, в будущем сумеют получше изучить французский.

АЛИКС. Значит, ты не верил их письмам?

Он молча расхаживает по комнате.

АЛИКС. Да, Ники, там дурной французский, потому что писали простые люди. Но где знатные? Можно по пальцам перечесть тех, кто не предал своего государя.

Молчание.

АЛИКС. Хорошо, но если ты им не верил — почему ты им отвечал?

НИКИ. Дорогая! Когда-нибудь после… Я обещаю, ты поймешь и это.

Прошло два часа полночь. В подвальной комнате расхаживает ЮРОВСКИЙ, входит МАРАТОВ.

ЮРОВСКИЙ. Уже первый час. Грузовика все нет.

МАРАТОВ. Придет.

ЮРОВСКИЙ. Я звонил в совет Белобородову.

МАРАТОВ. И что?

ЮРОВСКИЙ. Говорят — жди. Я спрашиваю: почему грузовик опаздывает? А он в ответ: придет!

МАРАТОВ. Команда?

ЮРОВСКИЙ. Команда собралась, но есть сюрпризы. Двое латышей не приехали — отказались стрелять в девиц. Что за народ пошел — вчера все распределили. Каждый взял себе по Романову… все вроде были довольны! А сегодня, видишь ли… Ты «перед» скажи речь команде — чувствую, надо укрепить революционный дух. Что наверху?

МАРАТОВ. Все тихо.

ЮРОВСКИЙ. Девицы?

МАРАТОВ. Улеглись. Но голоса слышны, не спят.

ЮРОВСКИЙ. Сама?

МАРАТОВ. Думаю лицо кремом мажет — ко сну готовится.

ЮРОВСКИЙ. Ну мажь, мажь. Паренек?

МАРАТОВ. Уже спит. В их комнате. Ванну ему на ночь делали.

ЮРОВСКИЙ. И о чем же они говорят?

МАРАТОВ. (усмехнулся). Она ему выговаривает: в дневник все записывает… Думает, мы читаем.

ЮРОВСКИЙ. Догадались все-таки. Напоследок.

МАРАТОВ. Потом вспоминали день, когда им объявили, что в Москву повезем…

ЮРОВСКИЙ. Надо же! Очень кстати, мил человек! И я тоже давно хочу поговорить с тобой об этом дне. Здорово все было придумано, да? В Москву будто — а по дороге прикончить всю семейку! И не надо было держать здесь столько штыков, когда враг — у ворот! Белобородов лично подготовил операцию. Вождь Красного Урала предложил в ту же ночь покончить в Перми с братцем Михаилом. В одну ночь завершить всю историю Романовых. Но не вышло. Кто-то напугал Белобородова. И он в последний момент отменил истребление семейки. Ограничились, как помнишь, Михаилом. И у меня вопрос.

МАРАТОВ. Да?

ЮРОВСКИЙ. Чекист, который ликвидировал Михаила, все описал мне: как пришли в гостиницу к Михаилу. И объявили: «Есть сведения — на вас нападут анархисты, так что вывозим вас в Москву». Но Михаил похитрее братца — не поверил. Тогда они взяли его за шиворот. Великого князя — за шиворот — Революция! И увели с секретарем-англичанином. Михаил, когда расстреливали, бросился с растопыренными руками. Просил проститься с секретарем перед смертью — а они ему пулю в царственную морду… Интересно, да? Но самое интересное в конце. Чекист рассказал мне, кто напугал Белобородова. Когда сказал, я ушам своим не поверил. И дочь попросил проверить.

МАРАТОВ. Раскрасавица у тебя дочь.

ЮРОВСКИЙ. Вождь комсомола! Так что проверить ей было нетрудно. Оказалось, председатель ЧК товарищ Маратов уговорил Белобородова отменить расстрел семьи. Что молчишь?

МАРАТОВ. Что ж, правду дочь тебе рассказала.

ЮРОВСКИЙ. И почему же? Уж прости, что спрашиваю. Ты руководитель ЧК, но я руководитель расстрела. Хочу все знать о людях, которые в сегодняшнем деле участвуют.

МАРАТОВ. А сам как думаешь?

ЮРОВСКИЙ. Сплетни про тебя. Младшенькая… Анастасия … Видели не раз, как в коридоре невзначай столкнуться с ней пытаешься… Под дверью иногда поджидаешь. Не перебивай, сынок. Нет, я тебя понимаю. После нашей грязи, расстрелов — красивые, невинные девушки, образованные… Ты ведь сам образованный. Но ты не просто образованный, молодой. Ты — председатель ЧК, взявший себе имя беспощадного Марата. И когда я узнал, что это ты отменил расстрел… Мне очень захотелось дать тебе «пинок под зад»!

Движение МАРАТОВА — рука на револьвере.

ЮРОВСКИЙ. Ишь ты! Схватился!! Молодой, горячий. Нет, нельзя нам перестрелять друг дружку в такой великий день. Сколько жизней революционеров отдано было, чтобы уничтожить Романовых! Это ведь ты мне читал стихи, когда их привезли. «Тебя, твой трон я ненавижу,/ Твою погибель/ смерть детей/ с жестокой радостию вижу». И вот сегодня нам с тобой выпала эта честь, а мы… Ты лучше объясни мне по-хорошему, сынок.

МАРАТОВ (помолчав). Уже тогда было ясно: город мы не удержим. И куда нам бежать? По всей стране рушится наша власть. Значит, только — в Москву! И разве можно в этих наших обстоятельствах прикончить царскую семью без согласия Москвы? И главное, не имея веского повода, который оправдал бы расстрел! Вот почему я предложил повременить и сначала найти такой повод. И Белобородову хватило ума согласиться. Как видишь, я прав: сейчас мы все побежим в Москву.

ЮРОВСКИЙ. Далеко мыслишь, я так не умею.

МАРАТОВ. И мы создали этот повод! И кто придумал? Кто предложил писать царю письма от «заговорщиков»? Кто каждый день читал его дневник — и понял его привычку все записывать?

ЮРОВСКИЙ. Да. Ты — хитер.

МАРАТОВ. И теперь, имея доказательство заговора в его дневнике, мы смогли уверенно предложить Москве расстрел. И Москва согласилась. Какие еще вопросы?

ЮРОВСКИЙ. Слишком хитер — может, поэтому я тебе не верю до конца. И, конечно, девка… Девка.

МАРАТОВ. Что еще хочешь от меня товарищ Яков?

ЮРОВСКИЙ. Вчера утром, когда в ЧК распределяли Романовых, мы все боролись за право убить царя. Пустить свою пулю в тирана. Кроме тебя. Руководитель ЧК скромно выбрал царского слугу. Это плохо, товарищ МАРАТОВ. И вот сегодня судьба предоставляет тебе счастливый случай исправить: я уже сказал — команда без двух человек приехала.

МАРАТОВ. Я понял.

ЮРОВСКИЙ. И теперь надо дополнительно кому-то взять двоих, Татьяну и Анастасию. Кому, как не нам — руководителям? Татьяну беру я… А вот ты…

МАРАТОВ. Младшенькую…

ЮРОВСКИЙ. Да, Анастасию. Придется, Маратов, покажи товарищам революционную стойкость.

МАРАТОВ. Забываешь, я председатель ЧК. То, что ты узнал сейчас, я знаю с утра. И позаботился. Вместе с грузовиком для трупов приедут трое новых исполнителей.

ЮРОВСКИЙ. Не понял. Почему трое?

МАРАТОВ. Двое вместо отказавшихся латышей. А третий… (Усмехнулся.) Не успел сказать тебе. Вчера Белобородов принял решение: немедля эвакуировать архив ЧК. Город падет, может быть, завтра, а там списки наших сотрудников. Сотни жизней.

ЮРОВСКИЙ. И архив будешь вывозить ты?

МАРАТОВ. И архив буду вывозить я. Так что я с вами только, пока не придет грузовик. Вместо меня в расстреле примет участие венгр из Интернациональной бригады — товарищ Надь. Он и возьмет младшенькую.

ЮРОВСКИЙ. Сбежал!

МАРАТОВ (рука на револьвере). Я сдержался второй раз, товарищ. Третий не сумею. (Прислушивается.) Ходит, ходит, ходит…

В комнате наверху: Она сидит у трюмо — заполняет дневник. Он по-прежнему расхаживает. И по-прежнему из соседней комнаты — голоса и смех девочек.

АЛИКС. Ветерок в форточке. Боже мой! Ты прав. Счастье!

НИКИ. Приходит! Ночная прохлада.

АЛИКС. Жаль, что эти неизвестные люди исчезли: так нравилась мысль о побеге. Ночь… Спускаться из окна… Люди с лошадьми… Впрочем, будто все это уже было со мной… Это моя кровь Темная кровь Марии Стюарт. Я о ней часто думаю. Перед казнью она вышила удивительные слова: «В моем конце мое начало».

НИКИ. «В моем конце мое начало». (Усмехнулся. Расхаживает.)

АЛИКС. И все-таки: когда ты откроешь мне свои загадки? Я просто умираю от любопытства. Не могу чего-нибудь не знать о тебе

НИКИ. Скоро… Все узнаешь… Поймешь. (Расхаживая.) Аромат садов.

АЛИКС. Ну вот, закончила описывать наше сегодняшнее число… Кстати, Ваше Величество, чтобы мне не волноваться, впредь будем читать дневники вслух друг другу. Что вы записали сегодня?

НИКИ. Прости, но сегодня я ничего не записал.

АЛИКС. А вчера?

НИКИ. Вчера — тоже… Нечего записывать. Последнее, что произошло, — решетка на окне.

АЛИКС. Бэби каждый день пишет одну фразу: «Все то же». Пиши, как Бэби. И мне спокойнее. Как он тихо спит. Очень бледненький… Непременно — завтра гулять! И все-таки прочти мне свою последнюю запись.

НИКИ. Чувствую, будешь строгим цензором. (Читает.) «Утром, около десяти тридцати, к открытому окну подошли. Подняли тяжелую решетку и прикрепили ее снаружи рамы, без предупреждения со стороны Юровского. Этот тип нам нравится все менее!»

АЛИКС. А я сегодня записала в дневник целое сочинение! Самое подробное описание дня за весь этот ужасный год. Почему? (Читает). «16 июля, вторник. Серое утро, позднее — вышло милое солнышко».

НИКИ. Да, да… солнышко. Был превосходный день.

(Расхаживает.)

Аликс (продолжает читать). «Бэби слегка простужен. Все ушли на прогулку на полчаса утром. Когда они ушли, Татьяна осталась со мной, и мы читали книги пророков Авдия и Амоса».

Я выписала из Амоса удивительные слова… Обязательно прочтем их сегодня на ночь. «Как всегда, утром комиссар Юровский пришел в наши комнаты. И наконец, после недели перерыва, опять принесли из монастыря яйца для Бэби. В восемь часов ужин. Внезапно поваренок Лешка Седнев был вызван повидать своего дядю, и он исчез. Удивлюсь, если это правда и мы снова увидим мальчика». Думаю он не вернется, как и все, кого они от нас уводили… Это грех, но я им не верю… Но сегодня вы ушли на прогулку, мы сидели с Татьяной, и я задремала… Мне приснился сон. И я увидела. (Остановилась)

НИКИ. Григория.

АЛИКС. Да! Да! Он улыбался. Он прошептал мне: «Скоро, мама».

НИКИ. Я не всегда доверял Григорию. Но на этот раз он прав. Скоро… Очень скоро вы будете свободны. И покинете этот дом

АЛИКС. Что значит — «вы»?

НИКИ. Да, конечно, мы.

АЛИКС. Признаюсь моя нервность еще и оттого… Знаешь, как называют в городе этот дом? Баба, которая мыла вчера полы, сказала: «Ипатьевский». По имени владельца господина Ипатьева. И я тотчас вспомнила, как мы ездили в Ипатьевский монастырь, где жил первый из Романовых, избранный на царство. И я так испугалась, мне показалось, это знак: круг завершен, и дом этот страшен для нас. Но после улыбки Друга наоборот, все кажется добрым предзнаменованием. И вообще надо встряхнуться! В Тобольске вы играли спектакли. Девочки, доктор и Ваше Величество недурно разыграли водевиль господина Чехова. Я в первый раз смеялась! Есть смысл вернуться к этим маленьким забавам. И бедного доктора надо отвлечь от черных мыслей. Я зашла вчера в его комнату — там лежало незаконченное письмо. Да, каюсь, совершила недопустимое: позволила себе прочесть. Ведь доктор наивен, как и ты, он может написать лишнее. К счастью, ничего опасного. Но это — ужасное письмо. Он пишет: «Я умер, но еще не похоронен».

НИКИ. Пожалуй, ты права: надо вернуться к нашим славным представлениям.

АЛИКС. Знаешь, Ники, у господина Чехова была пьеса. Я о ней часто теперь вспоминаю. Там несколько милых аристократов должны потерять родовое имение за долги. И все рассуждают, как его защитить. И болтают, болтают. Пока они разглагольствуют, приходит мужик — разбогатевший сын их крепостных — и объявляет: «Я купил ваш вишневый сад».

НИКИ (меряя шагами комнату). Хорошо бы к этой пьесе приписать — что с ними нынче… Ну, покупатель, конечно, убежал за границу со всеми деньгами… Несчастные аристократы — кто в ЧК, кто уже в земле.

АЛИКС. Там есть еще недоучившийся студент, чем-то похожий на молодого человека, который иногда приходит в студенческой тужурке. В последнее время, Ники, я подозрительно часто вижу его у наших дверей.

НИКИ. Все недоучившиеся студенты, милая, нынче славно расстреливают доучившихся. Кстати, и у меня там возможна роль: персонаж, с которым все время беды. Все так и называют его — «Двадцать два несчастья».

АЛИКС. Мой милый страдалец, любовь моя. Нет, нет, эта пьеса слишком грустна. Я предлагаю нам прочесть сегодня совсем иную пьесу. Со старым как мир сюжетом. Очень-очень давно привезли в холодный Петербург маленькую принцессу… Ее сестра Элла выходила замуж. И на детском балу принцесса увидела голубоглазого принца. Его глаза покорили ее тотчас и совершенно.

НИКИ. И он тоже был покорен сероглазой красавицей.

АЛИКС. С тех пор всю жизнь они почти не расставались. Пока не наступила эта ужасная война.

НИКИ. Да. Он уехал на войну.

АЛИКС. А она писала ему бесконечные письма.

НИКИ. А он отвечал глупыми, короткими. А чаще — телеграммами, потому что даже в письмах был застенчив.

АЛИКС. Знаешь, дорогой, я дала себе слово не вспоминать. Я заперла в кладовой альбомы с фотографиями — воспоминания свежи и мучают. Но сегодня я нарушила обет и спустилась вниз.

НИКИ. Ты принесла наши письма!

Она достает портфель с письмами.

АЛИКС. Вот — мое богатство! Когда узнала про отречение, я начала уничтожать бумаги. Прямо в кабинете разожгла костер в камине, где сгорели воспоминания. Но наши письма не смогла… Понимала, ими воспользуются против нас. Но сжечь было выше моих сил. В них моя неутолимая страсть к моему Солнцу. И когда они повесили эту страшную решетку… О глупцы, мы все равно от вас убежим. Убежим в наши письма.

В подвальной комнате. ЮРОВСКИЙ и МАРАТОВ.

ЮРОВСКИЙ. Грузовика по-прежнему нет.

МАРАТОВ. Приедет.

ЮРОВСКИЙ. Я звонил в Совет. Белобородов к телефону не подходит. Что это значит?

МАРАТОВ. Сказать? Это значит, что Белобородов к телефону не подходит.

ЮРОВСКИЙ. Команда нервничает, Маратов. Мы ждем полчаса. И начнем без грузовика.

МАРАТОВ. Ты стал плохо понимать, товарищ Яков. Белобородов приказал: начинать, только когда придет грузовик.

ЮРОВСКИЙ. Значит, правда, значит — опять ты?

Молчание.

ЮРОВСКИЙ. Мне позвонила Римма.

МАРАТОВ (насмешливо). Опять — раскрасавица Римма?

ЮРОВСКИЙ. На рассвете она выступала перед комсомольцами. Они отправлялись на фронт. И должен был прийти Белобородов, но вождь Красного Урала не пришел проводить на фронт молодых бойцов. Ей сказали, что все утро он совещался с тобой. Что ты еще затеял?

МАРАТОВ. Надо ждать грузовик.

ЮРОВСКИЙ. Послушай, сынок! Мы должны их расстрелять. Революция гибнет. От Тихого океана через всю Сибирь уже порушили нашу власть. Ярость и кровь. Римма на днях рассказала: французская Революция знала такие же страшные дни. Великая Революция погибала в огне интервенции и восстаний. И народ ответил: в городе Лионе взяли шестьдесят знатнейших юношей, в десяти метрах поставили пушки. И по связанным — палили, палили! В склеенную кровью, вопившую человеческую массу! И революционеры объявили: мы будем непрестанно убивать, мы прольем потоки нечистой крови. И они казнили короля и королеву! Они сумели ужаснуть врагов непреклонностью. И потому победили. И мы сейчас так же должны. Сынок! Кончились каникулы Революции. Казнь царской семьи должна встряхнуть ряды. Чтоб мы все знали: победа или смерть. Неужели ты, взявший имя Марата, не понимаешь?

МАРАТОВ. Еще как понимаю. Ведь это я рассказывал «про город Лион», выступая перед комсомольцами. От меня все это услышала раскрасавица Римма месяц назад.

ЮРОВСКИЙ. Неужели ты так изменился? Всего за месяц?

МАРАТОВ (хрипло). Надо ждать грузовик, товарищ Яков.

Молчание.

И давай о другом. Мне сказали, ты не успел эвакуировать мать? Я могу забрать ее в свой поезд? Что с ней сделают, когда сдадим город?

ЮРОВСКИЙ. А сколько других матерей наших товарищей остается в городе? Чем она лучше? Пойми: у меня нет моей матери и моего отца. Мой отец, моя мать и мой народ — это мировой пролетариат.

Шаги наверху.

Ходит… Ппять беспрерывно ходит.

МАРАТОВ. Да, не спят. Пойду наверх, послушаю, чего они там…

ЮРОВСКИЙ (насмешливо). Ага. И заодно покараулишь. Может, выйдет она…

МАРАТОВ. И заодно покараулю. Чтоб не взбрело кому в удалую голову пострелять семью раньше, чем придет грузовик за их трупами.

В комнате наверху: НИКИ и АЛИКС читают письма. У нее на коленях кипа писем. У него — жалкая кучка. Она упоенно читает куски писем.

НИКИ (читает письмо). «Как ты прекрасно придумала: каждый раз, уезжая на фронт, я нахожу в поезде на столике твое письмо… За окном темнота, но я слышу твой голос — и одиночество не так тревожно».

Аликс (читает). «Вот уже двадцать лет, как я — твоя, и каким блаженством были все эти годы… И вот — война! Мысль о чужих страданиях, пролитой крови терзает душу… Весь мир несет потери. Но должно же быть что-то хорошее из всего этого. И не напрасно все должны проливать кровь. Трудно постигнуть смысл жизни. Так надо, потерпи. Вот и все, что можно сказать. Как хочется вернуться к былым, спокойным дням. Но нам придется долго ждать..».

НИКИ (читает). «Я так счастлив был, проведя эти три дня дома, — может быть, ты это видела. Но я глуп и никогда не говорю то, что чувствую. Как это досадно — всегда быть так занятым и не иметь возможности посидеть вместе и побеседовать…. Старой парочке так редко удается побыть вместе».

АЛИКС. Ты опять едешь на фронт. «Одиночество грядущих ночей! С тобой уходит часть моей жизни — ведь мы с тобой одно. Плакать ходила в твою пустую спальню. Шлю тебе мои самые горячие пожелания к завтрашнему дню. Двадцать один год назад я стала твоею. И в первый раз за двадцать один год мы проводим этот день не вместе. Мой дорогой мальчик, какое счастье и какую любовь ты давал мне все эти годы. Ямечтаю, чтобы наши дети когда-нибудь были бы вот так же счастливы».

Боже мой, я совершенно не даю тебе читать! Твоя очередь, милый.

НИКИ (читает). «Спасибо за всю твою любовь… Право, не знаю, как бы я выдержал, если бы Богу не было угодно дать мне в жены и друзья — тебя».

Аликс (читает). «Я перечитываю твои письма обычно на ночь и стараюсь представить, что это со мной беседует мой любимый. Тоже не знаю, как бы я жила без тебя. Я не понимаю людей, и без тебя я ощущаю себя как в пустыне — в этом суетном мире. Люди слишком торопятся жить, ничтожные впечатления владеют ими, машины и деньги теперь управляют миром. Интересно, что будет по окончании этой великой войны? Наступит ли во всем возрождение — будут ли снова существовать идеалы… Так многое хочется узнать». «Сколько ты выстрадал за эти годы — ведь ты родился в день Иова Многострадального, детка моя».

Да, крест, возложенный на твои плечи, так нелегок. Я должна. Я хотела помочь нести его. Ты помнишь, я ездила в Новгород. И ходила к пророчице — к старице Марии Михайловне. (Читает.) «Я навестила ее в монастыре. Ей сто семь лет. И при этом она беспрестанно работает, шьет для каторжан и для солдат, притом без очков. У нее милое, тонкое лицо с прелестными молодыми глазами. Она благословила и поцеловала и сказала: «А ты, красавица, тяжелый крест примешь — не страшись». Она повторила это несколько раз».

Шум въехавшей во двор машины за окном.

АЛИКС. Слышишь?

НИКИ. Да, какая-то машина приехала.

АЛИКС. Как мы смешны старая влюбленная парочка! Продолжай же читать, мой Солнечный свет!

В подвальной комнате: ЮРОВСКИЙ и МАРАТОВ.

ЮРОВСКИЙ. Приехал!

МАРАТОВ. Приехал… Команда?

ЮРОВСКИЙ. В соседней комнате! Готовятся! Я раздал наганы, у меня будут кольт и маузер.

МАРАТОВ. Товарищ Надь?

ЮРОВСКИЙ. Прибыл. В грузовике. С комиссаром Ермаковым и Медведевым-Кудриным из ЧК. (Торопливо ищет по карманам.) Черт! Тебе не попадалась бумажка?

МАРАТОВ. Какая бумажка?

ЮРОВСКИЙ. Да приговор! Такая смятая бумажка. Вроде была в кармане… (Шарит по карманам.) Неужели в Совете оставил? Ладно, прочту им что-нибудь. Ну что — время будить?

МАРАТОВ. А нам — прощаться.

ЮРОВСКИЙ. Жаль — уезжаешь… Точнее, бежишь. Теперь ты не имеешь права напутствовать команду. Придется мне.

Открывает дверь, выходит. МАРАТОВ один — нервно ходит по комнате.

ГОЛОС ЮРОВСКОГО. Товарищи! Настал великий миг Революции! Сколько веков нам твердили: «Бог по образу Своего Небесного Единоначалия учредил на земле Царя земного. По образу Своего Царства Непреходящего поставил на земле Царя наследственного..». И мой отец, жалкий раб-еврей, молился царям Израиля… Все детство я с ненавистью слушал: Давид, Иосафат, Иезекия… И вот через несколько минут мы, люди разных народов, ликвидируем священных царей со всем их наследием. Нашими пулями освободившееся человечество отменяет Царей Небесных и Земных. Готовьтесь, товарищи!

(Возвращается.)

С Великим праздником тебя, сынок!

(Обнимает, целует Маратова.)

МАРАТОВ. И тебя, товарищ Яков.

ЮРОВСКИЙ. Я послал к шоферу грузовика. Сейчас включит мотор, чтобы чуток заглушить… выстрелы.

Шум включенного мотора грузовика.

ЮРОВСКИЙ. Вот так! (Торжественно.) Ну что! Иду будить Романовых!

В комнате наверху: НИКИ и АЛИКС.

АЛИКС. Твой дядя Сергей Александрович как-то сказал мне: «Россию основали цари. И самые жестокие, самые безжалостные были самыми любимыми. Без Ивана Грозного, без Петра Великого, без Николая Первого не было бы России! Наш народ — самый покорный из всех, когда им повелевают сурово. Но как только ослабляют узду, он впадает в анархию. Он идет вперед, только когда чувствует над собой железный кулак». Я знаю, тебе это не нравится, милый!

НИКИ. Почему? Может быть, это правда. Но это не стало моей правдой. Умом принимаю, а вот сердцем… Прости, я не был «лучшим царем» и не отдам Маленькому то, что передал мне отец.

АЛИКС. Прости и ты меня… Я не хотела об этом.

НИКИ. Все так неясно в прошлом… И я все думаю, думаю… Пожалуй, понятен стал мне один эпизод с бедным мужем Эллы. Когда несчастного дядю Сергея убили, ко мне пришла Элла. Она просила простить убийцу. Оказалось, она ходила к нему в камеру — читать Евангелие.

АЛИКС. Не знаю, не знаю… Она ведь была в Кремле, когда бросили бомбу. И она выбежала, ползала среди кусков разорванного тела мужа. После этого читать Евангелие чудовищу?

НИКИ. Я тоже не смог понять тогда. А ведь смысл был прост. Слова Господа, которые Элла написала потом на памятнике бедному Сергею: «Прости их, Отче, ибо не ведают, что творят». Прощением пыталась остановить общее насилие. Но мы ее не услышали.

АЛИКС. Милая Элла! Что с ней? Где она? Лучше не думать. Но продолжим наше чтение, милый. Боже мой, мы подошли к самому концу. Уже наступил этот ужасный год. Я всегда хотела все знать о тебе. Но там было событие, которое стало мне понятно тоже только теперь. Случилось это, когда ты в последний раз уехал в Ставку. Было столько донесений, что готовится заговор и, может быть, революция. Я умоляла не уезжать на фронт. Но ты уехал, оставил столицу. И буквально накануне проклятых событий я получила от тебя очень. странное письмо. Прочти его, Ники. Ты ведь знаешь, о чем я говорю?

НИКИ. Да, знаю. (Читает письмо.) «Ставка, 26 февраля 1917 года. Я был вчера у образа Пречистой Девы и усердно молился за тебя, моя любовь, за детей, за нашу страну. Во время службы почувствовал мучительную боль в середине груди, продолжавшуюся четверть часа. Я едва выстоял, лоб мой покрылся каплями пота, я не понимаю, что это было»…

АЛИКС. А я поняла… Да, только теперь! Они все ненавидели меня! Подлые слухи, что выдаю тайны немецким родственникам. В Думе господин, считавшийся вождем монархистов, под овации назвал меня «злой гений царя и России, чуждая стране и народу». Я думаю, тогда ты до конца понял — тебе оставили выбор: я или трон. И ты выбрал — меня, мой рыцарь! Выбрал частную жизнь с семьей, чтобы не сводили с ума жену, чтобы не прятать более болезнь нашего сына. Ты уехал, на фронт чтобы дать возможность мерзавцам из Думы осуществить в столице то, о чем они мечтали. Ты решил отдать престол. И «мучительная боль в середине груди» — результат решения. Я ведь права?

Ники (пожал плечами). Я уехал.

АЛИКС. Ты думал, что переворот, о котором столько твердили, они подготовили? На самом деле как в той пьесе — только болтали, болтали, а чернь вышла на улицу. И забрала Вишневый сад.

Боже мой, я написала тебе шестьсот тридцать пять писем, хотя можно было написать лишь строчку. (Читает.) «Всегда… всегда чувствуй мои руки, обвивающие тебя, мои губы, сильно и нежно прижатые к твоим… Вечно, вместе и навсегда неразлучны».

Шум включенного мотора.

АЛИКС. Что это?

НИКИ. Мотор завели. Видно, уезжают.

АЛИКС. Я почему-то испугалась. Так громко.

НИКИ. Должно быть, большой автомобиль, грузовой.

АЛИКС. Но почему ночью?

НИКИ. Что-то увозят. Идет эвакуация города.

АЛИКС. Какая беспокойная ночь… Пора спать. Уже очень поздно… половина второго.

НИКИ. Ты хотела прочесть на ночь…

АЛИКС. Устала. Завтра… Нет, пожалуй, прочту. Из Книги пророка Амоса: «Вот наступают дни, говорит Господь Бог, когда я пошлю на вашу землю голод — не голод хлеба, не жажду воды, но жажду услышать Слова Господни. И будут ходить от моря до моря и скитаться от севера к востоку, ища Слов Господних, и не найдут».

НИКИ. Ну вот, дорогая, он дал нам увидеть будущее…

Смех из соседней комнаты.

АЛИКС. Никак сегодня не угомонятся.

НИКИ. Они добрые… На днях я рассказал Анастасии об Элле, ходившей к убийце. И уже вскоре она прочитала мне письмо к подруге: «Отец просил передать всем, чтобы не мстили за него. Он всех простил и за всех молится…»

АЛИКС. Ты будто прощаешься с нами? Почему?

НИКИ. Нет, нет — «Вечно вместе и неразлучны»….

Она гасит свет. В темноте только горит лампада.

АЛИКС. Помолимся.

(Они становятся на колени и читают молитву.)

«Господи Боже наш, еже согрешивших во дни сем словом, делом и помышлением, яко Благ и Человеколюбец, прости нас. Мирен сон и безмятежен даруй нам, Ангела твоего хранителя пошли, покрывающа и соблюдающа нас от всякого зла..».

Раздаются электрические звонки, звонки, звонки…

АЛИКС. Что происходит?

Стук в дверь.

ГОЛОС. Ваше Величество, город обстреливают. Комендант просит немедленно всех сойти в подвал.

НИКИ. Это доктор. Надо будить Маленького.

АЛИКС. Боже мой, пять минут третьего… Ему так надо было выспаться перед прогулкой!

Звонки, звонки, звонки, бесконечные звонки.

Часть вторая

Расследование

Та же палата в Кремлевской больнице. Те же двое/

МАРАТОВ. Когда стали раздевать трупы, тут и обнаружилось, что на трех дочерях были надеты какие-то особые корсеты. В корсете, местами разорванном пулями, в отверстиях были видны бриллианты… На шее у каждой из девиц оказалась ладанка с изображением Распутина.

ЮРОВСКИЙ. Значит, читал.

МАРАТОВ. Тотчас как ты написал. Я тогда имел доступ к секретным документам. И хорошо изучил «Записку Якова Юровского о расстреле Романовых», cчитай, наизусть помню.

ЮРОВСКИЙ. Что ты хочешь от меня?

МАРАТОВ. Опять сбил меня. Трудно держать мысль. Они говорят… говорят… Я все время их вижу — Старую парочку.

ЮРОВСКИЙ. Сумасшедший.

МАРАТОВ. Убивал, а не видишь. А я вижу. От вынужденной неподвижности он даже чуть располнел… Обычного средненького роста… В его усах, бороде — седые волосы. И голова — с проседью… Желтая бородка. И под глазами — мешки. Глаза… Только потом я понял загадку его взгляда.

ЮРОВСКИЙ. Что ты хочешь от меня?

МАРАТОВ. Я хочу, чтоб перед смертью ты все узнал от меня. И я тоже — все узнал от тебя перед твоей смертью.

ЮРОВСКИЙ. Мне больно, Маратов.

МАРАТОВ. Я начну сначала. С первой попытки убить их. Ты помнишь?

ЮРОВСКИЙ (усмехнулся.) Когда мы должны были везти их в Москву.

МАРАТОВ. И по дороге ликвидировать. А я отменил убийство. И предложил посылать им письма будто бы от «заговорщиков». (Шепчет.) На самом деле, товарищ Яков, я затеял все это ради одного: потянуть время, я решил отменить расстрел. Они ведь никому были не нужны и никакой опасности не представляли. Я даже в Москву послал доказательства — «у нас в Екатеринбурге находилась царская Академия Генерального штаба — 300 офицеров! Но ни одного заговора спасти семью! Покинутая царская семья».

ЮРОВСКИЙ. Я чувствовал! Я знал! Предатель!

Маратов дает ему таблетку. Юровский швыряет ее на пол.

МАРАТОВ. И потому каждый раз, читая его дневник, я оставлял его на другом месте — чтобы он заметил… И письма от «освободителей» писал чудовищным французским. Делал все, чтобы он понял нашу провокацию.

ЮРОВСКИЙ. Но коронованный дурачок не понял твоего предательства — записал в дневник то, что мы хотели.

МАРАТОВ. Да-да. И тем самым дал нам повод его расстрелять… Но я до конца пытался. Уже в день казни уговорил Белобородова — и мы послали телеграмму Ленину. Просили подтвердить решение о расстреле. В те дни наша власть казалась конченной. И я надеялся, что Ильич…

ЮРОВСКИЙ. Потому так долго не приходил грузовик! Предатель!

МАРАТОВ. Да, вожди Урала ждали ответ из Москвы. И, как ты помнишь, Юровский, его долго не было.

ЮРОВСКИЙ. И как я помню, Маратов, он все-таки пришел! Пришел!

МАРАТОВ. Да, Ильич сказал: «Нельзя оставлять живого знамени — нашим врагам в наших трудных обстоятельствах».

ЮРОВСКИЙ. Мы были непреклонны, предатель, и оттого победили.

МАРАТОВ. А где сейчас победители! С красавицей Риммой за колючей проволокой? Или уже получили свой «пинок под зад»?!

ЮРОВСКИЙ. Предателю не понять Революции! Уходя в тюрьму, моя дочь Римма сказала мне: «Великие революционеры Нечаев и Ткачев в XIX веке думали: сколько людей придется уничтожить после победы революции? И Ткачев сказал: «Надо думать о том, сколько можно оставить». Сталин велик потому, что понял: оставлять нельзя никого — весь старый мир должен погибнуть. И мы, старые революционеры, — тоже. Потому что мы — его часть. Мы более не нужны партии. Мы выполнили свою задачу — создали Первое Государство Нового мира. И теперь с нашими привычками к дискуссиям, спорам, к свободе мы непригодны для новых задач. Мы должны уйти… И бывшие партийные вожди это поняли. И потому согласились объявить себя шпионами, врагами народа. Ибо начинается новый этап: завоевание остального мира. Великая мечта мирового пролетариата: Всемирная Революция! Ты помнишь, бывший товарищ Маратов, как мы о ней мечтали тогда — в 18-м Но мир струсил, мир нас не поддержал. И вот теперь мы опять попробуем. Но для этой задачи нужны новые люди — нерассуждающие, дисциплинированные, муравьи, если хочешь, послушные одной воле — воле Вождя. Железной рукой мы загоним человечество в счастье!

МАРАТОВ. Забавно! Ведь это я рассказывал про Ткачева раскрасавице Римме. Правда, я не рассказал ей о самом страшном романе века. Назывался «Бесы». Роман о грядущей революции Достоевский предвидел нас, мучительно думал о нас.

И, ожидая нас, послал нам в будущее вопросик: «Если для возведения здания счастливого человечества необходимо замучить всего лишь ребеночка, согласишься ли ты на слезе его построить это здание?» И 17 июля мы на него ответили — мы согласились.

ЮРОВСКИЙ. Я не читал Достоевского.

МАРАТОВ. Но, не читая, ты строил Новый мир, как памятник — ему! «Федору Достоевскому от благодарных бесов».

ЮРОВСКИЙ. Маленький человек! Мы жили для счастья человечества, Но тебе было достаточно полюбить девчушку, которой толком не сказал ни слова…

МАРАТОВ. Да, это была всего лишь мечта в поруганном, залитом нами кровью мире. Когда я видел ее прелестное, такое живое личико. Как она смеялась. Сколько раз, стоя за дверью, я слушал ее смех. И когда, краснея, потупясь, она встречала меня в коридоре… Я шептал ночью стихи в подушку. Прав. С нее все и началось! Но уже потом случилось иное. Это нужно тебе узнать перед смертью. Однажды я пришел читать его дневник…

ЮРОВСКИЙ (усмехнулся). Проверять дневник.

МАРАТОВ. Сверху лежало стихотворение… С надписью его рукой: «Для Анастасии». Я прочел. Потом списал и много раз перечитывал удивительные строчки. Я прочту их тебе. Их надо услышать перед смертью:

«Дай крепость нам, о Боже правый, Злодейство ближнего прощать И крест тяжелый и кровавый — С твоею кротостью встречать. И в час народного гоненья, Когда захватят нас враги, Терпеть позор и оскорбленья, Христос Спаситель, помоги. И у преддверия могилы Вдохни в уста твоих рабов Нечеловеческие силы Молиться кротко за врагов.

Молчание.

На следующий день я опять пришел читать его дневник, и опять нашел поверх него листочек. И на нем написанные его рукой слова Евангелия: «И тогда соблазнятся многие, и друг друга будут предавать и возненавидят друг друга»…«И лжепророки восстанут и прельстят многих. И по причине умножения беззакония во многих ослабеет любовь. Но претерпевший же до конца спасется». И я понял: он оставлял все это для меня. Так он… беседовал со мною.

ЮРОВСКИЙ. Ты что?!

МАРАТОВ. Да! Он все знал.

ЮРОВСКИЙ. Нет! Не мог! Тогда почему же он написал?

МАРАТОВ. Он понял: мы — его смерть, а смерть его — благо… Человек XIX века, он был уверен: убив его, мы, конечно же, отпустим семью на волю… Они перестанут страдать. И еще. Страна ненавидела Романовых. Обычная история: народ, кричавший вчера: «Осанна!», так же дружно кричит: «Распни!» И оттого не было ни одного заговора освободить его, кроме нашего, придуманного в ЧК. В тот страшный год он понял — живым он никому не нужен. Но мертвый? Жертва! Во искупление за многое, что случилось в его правление! Мудрый Ленин боялся: царь сможет стать «живым знаменем». Глупый царь понял: знаменем он сможет стать только мертвый. И он предложил нам свою смерть. Смертью смерть поправ. Тогда за дверью я и услышал: «В моем конце мое начало». И в этом была истинная загадка его взгляда — взгляда тельца на заклание. (Шепчет.) Убиенным, он задумал вернуться в Россию…

Молчание.

И знаешь, о чем просил он перед своим убийством?

ЮРОВСКИЙ. Я не хочу знать о тиране.

МАРАТОВ. Это важно — что просят перед смертью… Даже тираны!? Тебе ведь умирать…

Молчание.

За два дня до расстрела я нашел на его столе письмо. Он оставил мне письмо… Младшенькой… Девичье письмо подруге. Помню, были вложены засушенные цветы, те, что привезли они с собой из Царского, где были счастливы. И первая строчка в письме была: «Отец просил передать, чтобы не мстили за него. Он всех простил… И молится за всех». Такие слова накануне невиданной муки написала маленькая девочка. И потом, когда пришел грузовик, и ты держал безумную речь перед безумными. Мне бы выйти к вам, рассказать, сумасшедшим, то, что поняла маленькая девочка… Но, конечно, не вышел… Не сказал.

ЮРОВСКИЙ. Ты сбежал.

МАРАТОВ. Да. Умыл руки… С тех пор ощущаю себя мертвым и зачем-то живым. Галлюцинации мучают. И все жду увидеть ее, чтобы она повторила те слова. Но она не приходит. Приходят только они — старая парочка… И я все мучаюсь — почему не приходит она? И только ты мне можешь помочь понять. Я рассказал тебе все. Твоя очередь…

ЮРОВСКИЙ. Я понимаю — ты сумасшедший. Но говори яснее. Что ты хочешь услышать?

МАРАТОВ. Я начал понимать это уже в начале двадцатых, когда во всем мире заговорили об этой женщине. Ты помнишь?

ЮРОВСКИЙ. О какой женщине?

МАРАТОВ. Не лукавь, ты понимаешь… Именно тогда появилась в Берлине женщина, которая объявила себя…

Молчание.

МАРАТОВ. Анастасией. И потом я увидел ее лицо на газетных фотографиях. Это было лицо! Младшенькой! Только радостная прелесть ушла. Будто мертвое.

А потом я прочел про след сведенной родинки. На ее теле — там, где когда-то свели родинку у юной Анастасии, и одинаковое строение ушной раковины, и сходство их почерков, и, наконец, подробности жизни семьи, о которых та свободно рассказывала.

ЮРОВСКИЙ. Убили! Их всех… Всех — убили!

МАРАТОВ. Да-да, но… Но лицо не давало покоя! В минуты тоски и ужаса… Какая это тоска и какой ужас! Я думал — а вдруг?

ЮРОВСКИЙ. Всех, всех, всех!

МАРАТОВ. И вот тогда я узнал, что ты составил секретную Записку — отчет о расстреле.

ЮРОВСКИЙ. Да, да, написал Записку в правительство. И потом много писал и рассказывал о расстреле. Мы всех убили!

МАРАТОВ. Но меня поразила дата, Юровский, ты написал эту Записку тотчас после того, как в Берлине появилась она.

ЮРОВСКИЙ. Мне надоело повторять: всех убили.

МАРАТОВ. Да, именно. В этом и был смысл твоей Записки: всех убили! Да и как уцелеть: одиннадцать жертв, двенадцать убийц и маленькая комнатушка. Я ее часто вижу. Своды.

ЮРОВСКИЙ. Никто не мог, всех убили, Маратов!..

МАРАТОВ. Но оказалось, не ты один писал. Еще четверо расстрельщиков в подробностях описали казнь. И один из них — пулеметчик Стрекотин, ты его помнишь — рябой, высокий.

Он пишет…

ЮРОВСКИЙ. Послушай! Они мертвы. Что ты хочешь от меня?

МАРАТОВ. Только вспомнить. Ответь на вопросы, и все!

ЮРОВСКИЙ. Как ты жалок, бывший товарищ. Ну хорошо. И найди таблетку — мне больно!

МАРАТОВ надевает очки, нелепо ползает по полу — находит, отдает ЮРОВСКОМУ. Тот торопливо наливает воду в стакан, глотает таблетку, жадно пьет.

МАРАТОВ. Итак, по порядку. Я услышал электрические звонки. Звонки! Звонки! Я не мог их слышать! Я выбежал на улицу. Там стоял приехавший грузовик со включенным мотором. Но твои проклятые звонки. Звонки звенели. В этот момент, к счастью, приехал мой автомобиль, и я отправился на вокзал. А ты?

ЮРОВСКИЙ. Пошел будить доктора. Он не спал — писал письмо… Так оно недописанным и осталось.

МАРАТОВ. Дальше.

ЮРОВСКИЙ (начинает нехотя, но с каждым словом все более воодушевляется. Он рассказывал это много раз, и этот рассказ и сейчас вдохновлял его). Я сказал доктору: «Ночь будет опасная, город обстреливает артиллерия — всем вам надо спуститься в подвал». Он пошел их будить. Я по-прежнему не выключал электрические звонки.

МАРАТОВ. Да-да. И сейчас их слышу — звонки! Звонки!

ЮРОВСКИЙ. Звонками я как бы подгонял их. Доктор, видно, легко поднял Романовых. Прошло не более получаса — они появились одетые. Думаю, радостно одевались: белые освободители совсем рядом. Мы с заместителем моим Никулиным их повели вниз по лестнице.

МАРАТОВ. В ту комнату!

ЮРОВСКИЙ. В ту подвальную комнату. Как сейчас вижу. Длинная получилась процессия: семья, слуги, доктор. Николай нес паренька Помню, оба были в гимнастерках и в военных фуражках. Комната… Ну ты помнишь — совершенно пустая была. Но я поставил стул для царицы — у нее ноги больные. Царица села и для парня стул потребовала. Что ж, говорю Никулину: «Принеси!» Видно, умереть он хочет на стуле. Красивый был паренек. Сел рядом с мамашей. Остальных я выстроил

МАРАТОВ. Как выстроил?

ЮРОВСКИЙ (усмехнулся). В ряд. Спокойным голосом говорю: «Пожалуйста, вы станьте сюда, а вы сюда… вот так». Помню, служанка — высокого роста женщина… С ней рядом встала Анастасия. (Усмехнулся.) У служанки была в руках подушка. Маленькие подушечки были у дочерей в руках, одну положили на сиденье стула Алексею, другую — на стул для «самой». Николай сначала встал во второй ряд за сыном, но я перевел его в первый ряд рядом с пареньком. Потом подровнял строй — все так же спокойным голосом.

МАРАТОВ. И… Они согласились строиться?

ЮРОВСКИЙ (задыхается от беззвучного смеха.) Моя выдумка! Помнишь последнюю обедницу, когда они выстроились. Я сразу подумал — как удобно расстреливать. И когда они вошли гурьбой в подвал, сказал: «Николай Александрович, после бегства вашего брата Михаила Александровича из Перми»… Как у него глазки-то загорелись, не знал, что их императорское высочество засыпанный землей, с месяц как в яме. «Слухи, говорю, в Москве нехорошие, будто сбежала и ваша семья. Потому хочу всех сфотографировать. И отослать снимки в Москву, чтоб успокоились». А накануне, как бы невзначай, упомянул, что фотографом работал до революции. Так что они поверили.

МАРАТОВ. Ты действительно работал фотографом до революции. Наверное, фотоаппарат вынес для убедительности?

ЮРОВСКИЙ. Да откуда ж ему взяться?

МАРАТОВ. Ну зачем — неправду, товарищ… Помнишь, тетрадь, в которую караул записывал все происшествия во время дежурств? Тебе каждый вечер ее приносили. Ты надевал очки и с важностью читал. Тетрадка-то сохранилась.

ЮРОВСКИЙ. И ты ее читал?

МАРАТОВ. И я ее читал. Там забавные записи… Запись веселая. «20 июня. Просьба Николая Романова, бывшего царя, дать ему работы — вычистить мусор из сада, пилить или колоть дрова..».

ЮРОВСКИЙ (засмеялся). Удовлетворили. Но при чем фотоаппарат?

МАРАТОВ. Ты и тогда смеялся. Действительно, забавная запись. Рад, что ее помнишь, потому что прямо под ней я прочел другую: «11 июля… (всего за пять дней — до) «Татьяна и Мария просили вернуть фотографический аппарат, в чем, конечно же, им было отказано комендантом».

ЮРОВСКИЙ. Да, забыл.

МАРАТОВ. Уж ты не забывай — очень прошу. В доме был отличный, дорогой фотоаппарат «Кодак». Тот самый, конфискованный у царицы, когда впервые семья вошла в Ипатьевский дом. При мне его конфисковали. А потом я увидел его у тебя в комендантской — в столе лежал у бывшего фотографа Якова Юровского.

ЮРОВСКИЙ. Ну и что?

МАРАТОВ. И вот я думаю: мог ли бывший фотограф в «величайший миг Революции» — так ты называл этот день — им не воспользоваться?

ЮРОВСКИЙ. Грешным делом была мысль «щелкнуть» их перед… Но ситуация была нервная.

МАРАТОВ. Что ж, понимаю, почему ты не снял их — перед. Но после?

ЮРОВСКИЙ. Я не снял и после.

МАРАТОВ. Но почему? Ведь было важно снять расстрелянную семью… На случай самозванства хотя бы. Вот сейчас, когда появилась эта Анастасия.

ЮРОВСКИЙ (кричит.) Послушай, идиот, погибли все!

МАРАТОВ. А ты бы фотографию и предъявил вместо громкого крика.

ЮРОВСКИЙ. Там света было мало, когда постреляли. И обстановка была близкой к сумасшествию.

МАРАТОВ. Понятно. Там было света мало и вы нервничали. Ты продолжай. К фотоаппарату мы обязательно вернемся. Он у нас впереди.

ЮРОВСКИЙ. Когда они приготовились фотографироваться, открылись двустворчатые двери и перед ними стояла команда. Двенадцать вооруженных людей. Мы молча стояли в широких дверях. Стало вдруг так тихо… Только во дворе шумел грузовик. И лампочка под потолком еле светила. Они в полумраке. Только подушка у служанки белела.

МАРАТОВ. Продолжай.

ЮРОВСКИЙ. Я потерял «Постановление о расстреле». И потому вынул какую-то мятую бумажку и будто бы прочел.

«Николай Александрович! Ввиду того, что ваши родственники продолжают наступление на Советскую Россию, мы постановили вас всех расстрелять». И вновь — тишина — но какая! Николай переспросил: «Что? Что?»

МАРАТОВ. Дальше! Дальше!

ЮРОВСКИЙ. Я прочел вторично… Хотел посмотреть, как последний царь встретит смерть.

МАРАТОВ. Как же он встретил смерть?

ЮРОВСКИЙ. Он больше ничего не произнес, молча повернулся к семье, другие произнесли несколько бессвязных восклицаний, все длилось несколько секунд… и я…

МАРАТОВ. Опять — неправда. А ведь таблеточку сожрал. Ермаков рассказал мне…

ЮРОВСКИЙ. И с ним говорил!

МАРАТОВ. Со всеми говорил. Запомни, наконец! Романов сказал: «Прости их, Господи, не ведают, что творят». Не придумать эти слова Ермакову — убийца он, безбожник. Дальше, пожалуйста, дальше, товарищ Яков.

ЮРОВСКИЙ. И сразу — рывком свой кольт. Началось! Стрельба! Стрельба! Стрельба! Все пространство комнаты я отдал Романовым. Команда толпилась в раскрытых дверях. Было три ряда стрелявших. Второй и третий стреляли через плечи впереди стоящих. Руки, руки с палящими револьверами — вот и все, что видели Романовы.

МАРАТОВ. И метались в этой клетке.

ЮРОВСКИЙ. Да-да! Стрелять договорились в сердце, чтобы не мучились. И команда палила, палила из двустворчатых дверей. Выстрелы обжигали стоящих впереди. Царя пристрелили сразу.

МАРАТОВ. Еще бы! Стреляли в него все!

ЮРОВСКИЙ. Но я выстрелил первым. Он с силой грохнулся навзничь — фуражка в угол покатилась. Царица и Ольга попытались осенить себя крестным знамением — не успели! Царицу, лакея, повара, доктора снесли — первым залпом. Но с дочерьми пришлось повозиться. Да ты ведь знаешь!

МАРАТОВ (кричит). Прошу тебя! Дальше!

ЮРОВСКИЙ. Пули отскакивали от сводов. Известка летела, но самое страшное, пули отскакивали от дочерей. И как град прыгали по комнате. Мы тогда не знали почему. Помню, две младшие, прижались к стенке, сидят на корточках, закрыв головы руками. И отлетают пули от них! А тут еще горничная мечется с визгом. И закрывается подушкой, и пулю за пулей мы всаживали в эту чертову подушку… Паренек получил, наверное, одиннадцать пуль и все жил. И Никулин палил в него, палил. Он израсходовал обойму. А тот все жил!

МАРАТОВ. Но почему так?

ЮРОВСКИЙ. Ты ведь знаешь! На девушках были лифы… Такие корсеты с бриллиантами. Она вшила туда драгоценности, видать, на случай побега. Бриллианты защищали как броня. Бронированные девицы.

МАРАТОВ. Я не про девушек — про мальчика.

ЮРОВСКИЙ. Да-да, странная живучесть.

МАРАТОВ. И как объяснишь?

ЮРОВСКИЙ. Слабое владение оружием моим помощником Никулиным. И общая нервность. Эта возня с дочерьми. Всюду кровь.

МАРАТОВ. Не сбился. Такое твое объяснение я прочел в твоем письме в Музей Революции… куда ты отдал свое историческое оружие.

ЮРОВСКИЙ. И это читал!

МАРАТОВ. Но мне так объяснять нельзя. Ведь Никулин у меня работал — в ЧК. У нас там отлично владели оружием — все. Впрочем, застрелить с двух метров сидящего прямо перед тобой мальчика — умения не надо. И никакая нервность тут не помешает (кричит). Так почему же?!

ЮРОВСКИЙ (кричит). Не знаю! Помню только, я шагнул в дым и двумя выстрелами в упор покончил с живучестью Алексея. Он сполз со стула. Наконец все одиннадцать лежали на полу — еле видные в пороховом дыму. Я велел прекратить стрельбу. Дым заслонял электрический свет. Раскрыли все двери в доме, сквозняк устроили, чтобы дым рассеялся. Начали забирать трупы. Переворачивали сначала, проверяли пульсы. Но надо было быстрее выносить, пока над городом ночь.

Несли в грузовик на носилках, сделанных из простыней, натянутых на оглобли. Оглобли сняли у стоящих во дворе саней. Ну как мы с тобой придумали. И все!

МАРАТОВ. И все?

Молчание.

МАРАТОВ. Тогда я тебе расскажу то, что написал в своих показаниях пулеметчик Стрекотин — участник, как ты помнишь, расстрела.

«Начали выносить трупы. Первым понесли царя». Да в широкой супружеской простыне отца семейства выносили. Потом вы понесли царицу, за ней дочерей. И вот тут…

«Когда положили на носилки одну из них, — пишет Стрекотин, — она вдруг села, закрыла лицо руками и зарыдала. Она оказалась жива». И когда зашевелились остальные сестры, ужас охватил команду. Вам показалось: небо их защитило!

ЮРОВСКИЙ. Что ж, прав — было такое дело. Мы тогда не знали, что девицы бронированные. Но Ермаков не сплоховал.

МАРАТОВ. Этот точно неба не боялся. Как пишет Стрекотин, он взял у него винтовку со штыком…

ЮРОВСКИЙ. Да-да! И штыком доколол девиц. Правда, когда начал колоть, штык долго не мог пробить бронированный корсаж. Тут даже он испугался. Но победил страх. (Кричит.) Доколол!

МАРАТОВ. Царское Село… Девичьи мечты — все кончалось в нестерпимой боли под пьяное пыхтенье бывшего каторжника Петьки Ермакова.

ЮРОВСКИЙ. Всех, всех доколол. Понятно? Потом наверх пошел в их комнату и кровь с рук их наволочкой вытер.

МАРАТОВ. Но мы запомним: «живы оказались, и Ермакову пришлось докалывать..». А ведь сказал: проверили пульсы!

ЮРОВСКИЙ. Да, маненько ошиблись.

МАРАТОВ. Конечно! Какая могла быть проверка, в дыму, ужасе — среди луж крови! Вы только одного хотели — закончить!

ЮРОВСКИЙ. К чему клонишь?

МАРАТОВ. Так что Ермаков мог и не доколоть в этом безумии. А если к тому же кто-то из защищенных бриллиантами попросту потерял сознание от боли или от ужаса, увидев, как убивают отца и мать? И вы их уложили в грузовик живыми вместе с мертвецами?

Юровский молчит.

Я все думаю: в грузовике-то наверняка были недостреленные.

ЮРОВСКИЙ. Ты сумасшедший.

МАРАТОВ. Справедливо. Жаль только, что единственный нормальный — это сумасшедший я. Как по дороге перекладывали трупы с грузовика на телеги — пропускаю. Итак, в конце концов вы привезли трупы к безымянной шахте. Дальше!

ЮРОВСКИЙ. Выбрали ее заранее. Когда-то там искали золото… Это была наполненная водой шахта посреди глухого непроходимого леса. Сбросили трупы в шахту и гранатами закидали. Наконец-то! Закончили! А утром, мил человек, узнаю от чекистов, что в деревне близлежащей — Коптяки — только и разговаривают о трупах в шахте! Тайного захоронения не получилось. Пришлось опять! Перезахоранивать! Прокляли все, но вернулись к шахте.

МАРАТОВ. Дальше.

ЮРОВСКИЙ. Оцепили местность, и матрос Ваганов начал вытаскивать их. И тут я понял большую нашу оплошность. Там, в холодной воде, они сохранялись как в леднике. Вода смыла кровь, и они лежали у шахты как живые. У девушек румянец появился. Если бы нашли их белые! (Кричит) Вот они — готовые святые мощи! Сложили мы их опять в грузовик и опять поехали. Устали до смерти, плана никакого. Думаю, может, еще на какую шахту заброшенную набредем. И тут грузовик застрял в болотистой земле. Встал на лесной дороге — хоть плачь! Решили сжечь их! Послали в город за бензином. Сожгли двоих, и поняли — бензина не хватит да и времени. Белые у города! Но пока они горели, пока буксовал грузовик, смотрю — под грузовиком образовалась приличная яма. Тут меня осенило! Углубили мы яму лопатами до черной торфяной болотной жижи. Получилась могила!

Облили лица серной кислотой, изуродовали до неузнаваемости. И сложили их всех в эту яму в болотистую грязь. И забросали землей. А потом… Там недалеко железная дорога. Взяли оттуда старые шпалы и настелили их сверху. Проехали по ним раза два-три на грузовике. И могила стала частью проезжей лесной дороги, а шпалы стали вроде мостика над болотцем на дороге. Так что ни белые, ни серые, никто не нашел и найдет. Ермаков потом сфотографировался на ней — для памяти. Отличная могила! На проезжей дороге в болотной трясине, без креста и надгробного камня. Так хоронили преступников. Лучшая могила для Романовых — могила революции.

МАРАТОВ. Ловко рассказал, и опять не все. И потому придется тебе вернуться к первому захоронению — к шахте. Итак, привезли расстрелянных. Солнышко вышло — Романовы у шахты лежат. Раздели. И ты увидел — через пробитые штыком корсажи сверкнуло — бриллианты. Мешок драгоценностей набрал с трупов. Совсем успокоился, даже позавтракал яйцами с молоком, которые накануне для мальчика привезли. Не забыл, взял с собой. И я все думаю, мог ли бывший фотограф Юровский не взять вместе со жратвой ту фотокамеру «Кодак»? Мог ли он не снять царской камерой расстрелянную царскую семью?

Молчание.

МАРАТОВ. Конечно, не мог. И потому, не скрою, искал фотографию. Она мне по ночам снилась!

ЮРОВСКИЙ. Но не нашел. Ее нет.

МАРАТОВ. Совершеннейшая правда. И мне оставалось только понять, почему ее нет. И тут помог ты сам. Записка твоя и выступления о расстреле!

Молчание.

Ты пишешь: «Когда раздели трупы, увидели — все дочери имели на шее ладанки с изображением Распутина и его молитвой». А Алексей — мог ли он не иметь такую ладанку? Ведь Распутин приходил во дворец ради него. Он его лечил! Где его ладанка?

ЮРОВСКИЙ. И что?! Я просто забыл написать.

МАРАТОВ. Ты пишешь: «Когда раздели девиц, на трех дочерях оказались особые корсеты с вшитыми бриллиантами». На трех? А четвертая дочь — что ж, не имела бриллиантов? Ведь вшили им драгоценности — на случай побега. Значит вшили каждой. Где четвертый корсет с бриллиантами? И, наконец, Алексей. В письме в Музей Революции ты справедливо описал «странную живучесть наследника». Целую обойму израсходовали, а он все жил. Неумение чекиста Никулина владеть оружием мы с тобой исключили. Значит? Да, паренек тоже был защищен бриллиантами! Где они? Бриллианты с двух тел? Где?! Тут забыть тебе никак нельзя. Драгоценности не ладанки! Они нужны мировой Революции!

ЮРОВСКИЙ. Ах ты, подлец, думаешь, я мог?!

МАРАТОВ. Никогда! Скорее бы умер, чем взял. Нет, нет… Корысть исключается. Ты предан нашей горькой Революции. Но куда исчезли бриллианты с двух тел? Не можешь ответить? А ведь ответ прост — и только один. Ты попросту их не видел.

ЮРОВСКИЙ. Кого?

МАРАТОВ. Двух тел: мальчика и одной из дочерей. Когда у шахты выгрузили убитых, двух тел не оказалось. Вот почему ты не смог сфотографировать трупы Романовых, да? Хотя, конечно же, взял с собой камеру. Вот почему драгоценностей с двух тел не хватает. И оттого ты придумал написать «два тела сожгли». Дескать, вместе с бриллиантами.

Молчание.

ЮРОВСКИЙ. Ты сумасшедший!

МАРАТОВ. Два тела исчезли! Но как? Отвечу: исчезнуть они могли только по дороге. Когда грузовик с расстрелянными ехал из Ипатьевского дома к шахте. Сначала я решил что это — ты!

ЮРОВСКИЙ. Я?!!

МАРАТОВ. Ну да! Римма, дочь-раскрасавица, рассказывала мне, как в молодости ты написал письмо Толстому. Спрашивал совета, можно ли тебе жениться. Дескать, безумно любите друг друга, но муж у нее в тюрьме и совесть мучает тебя. Совесть не позволяет. И когда я всю историю представить пытался, я про письмо твое вспомнил… Итак! Уложили вы расстрелянных в грузовик, чтоб царской кровью кузов не залить, постелили солдатское сукно. И солдатским сукном трупы накрыли, да? Ермаков сел с шофером в кабину грузовика. Он ведь теперь становился главным — ответственным за захоронение. Его люди должны встретить вас в дороге, чтоб хоронить несчастную семью. А тебе пришлось ехать в кузове вместе с трупами. Стеречь. И когда ехали, ты и услышал стоны из-под солдатского сукна… Недостреленные двое, мальчик и девочка. И после всех зверств, луж крови и ужаса не смог дострелить, не смог остаться муравьем. Тот, мучившийся когда-то совестью, победил. Когда ехали через глухой, непроходимый лес, сбросил их с грузовика. И до сих пор этого простить себе не можешь!

ЮРОВСКИЙ. Ты сумасшедший!

МАРАТОВ. Но удалой чекист, матрос Медведев-Кудрин эту красивую историю разрушил.

ЮРОВСКИЙ. И с ним говорил?!

МАРАТОВ. А как же без него! Он ведь рядом с тобой стрелял в той комнатке. И до сих твердит — его выстрел убил царя. Оказалось, всю жизнь ты с ним сражался за право считаться цареубийцей. Вы, говорят, даже соревнования устраивали — два безумца. Кто раньше выстрелит! Он из браунинга или ты из кольта. И Медведев-Кудрин рассказал. В кабину действительно сел комиссар Ермаков. А ты ехать в кузове с трупами отказался. Поехал, важный, в автомобиле. А в кузов к трупам приставил красногвардейца — стеречь. И вот этот красногвардеец, видать, услышал в пути стоны мальчика и девушки. Это было для него избавление — придут белые и он спаситель. И вскоре в кузове уже не было ни красногвардейца, ни их… А ты, удалой автомобилист, когда положили Романовых у шахты, все понял.

ЮРОВСКИЙ. Я сжег двоих! Двоих сжег!

МАРАТОВ. Ну если настаиваешь, тогда у нас с тобой только два решения. Когда ты понял, что исчезли двое, помчался прочесывать лес. И нашел их… Уже мертвых и без бриллиантов — постарался красногвардеец. И пришлось тебе и вправду сжигать два трупа.

Но есть и второе решение! Не стал искать их! Пожалел! И тогда? Она жива?! И потому не приходит в моем бреду?! Отвечай! Отвечай!

МАРАТОВ вдруг замолкает, прислушивается. Потом бросается в темноту палаты, и прячется за шторой огромного окна.

Входит МОЛОДОЙ ЧЕЛОВЕК с чемоданчиком.

МОЛОДОЙ ЧЕЛОВЕК. Утро доброе… Очень доброе утро.

Напевая, вынимает шприц из чемоданчика.

ЮРОВСКИЙ. Не надо! Зови начальство! В палате — предатель!

МОЛОДОЙ ЧЕЛОВЕК молча всаживает шприц. Юровский тотчас затихает. Входит молоденькая СЕСТРА.

СЕСТРА. Готово, котик? (прижалась к молодому человеку).

МОЛОДОЙ ЧЕЛОВЕК. Уймись! У меня еще три укола!

Гасит свет — светит только ночник. Уходят. Тишина.

ЮРОВСКИЙ недвижно лежит в постели. Из-за оконной шторы появляется МАРАТОВ. Постоял у кровати.

МАРАТОВ (Юровскому). Прощай, товарищ.

Тихо смеется, глядя в темноту.

МАРАТОВ. Все по-прежнему, Ваши Величества. Все как раньше — она живет, но в воздухе, траве и листьях… (Останавливается.) Да-да, слышу звонки (лихорадочно) Звонки, звонки! Всю жизнь звонки!

«И тогда соблазнятся многие. И друг друга будут предавать и возненавидят друг друга. И многие лжепророки восстанут и прельстят многих. И по причине умножения беззакония во многих охладеет любовь. Но претерпевший до конца спасется».

Господи! Претерпевший до конца… спасется?!

Биографическая справка

Яков Михайлович Юровский умер в Кремлевской больнице в 1938 году, в 20-ю годовщину расстрела царской семьи.

Федор Николаевич Лукоянов (товарищ Маратов) из-за тяжелого нервного заболевания был вынужден оставить работу в ЧК.

Умер накануне 30-й годовщины расстрела царской семьи.

Все руководители Красного Урала, подписавшие решение о расстреле царской семьи, были расстреляны сами или погибли в сталинских лагерях.

Все исполнители расстрела умерли в своих постелях, как и просил о том Господа Последний царь.

Лунин, или Смерть Жака

…И раз навсегда объявляю: что если я пишу, как бы обращаясь к читателям, то так мне легче писать…

Тут форма, одна пустая форма, читателей же у меня никогда не будет…

Ф.М. Достоевский

Смешок.

Потом зажгли свечу — и тускло вспыхнули золотое шитье и эполеты… Вся глубина камеры оказалась заполнена толпой: лица терялись во тьме, лиц не было — только блестели мундиры…

Потом свечу передвинули — и из тьмы возникли очертания женской фигуры. И тогда старик, державший свечу, протянул к ней руки…

И вновь раздался его сухой, щелкающий смешок.

Старик этот и был Михаил Сергеевич Лунин.

А потом он зашептал, обращаясь туда — в темноту — к Ней:

— Сегодня я забылся сном только на рассвете. В груди болело. Сон был дурен… Знобило. И тогда в дурноте я завидел ясно готическое окно и Вислу сквозь него… Был ветер за окном… И воды реки были покрыты пенистыми пятнами. Беспокойное движение в природе так отличалось от тишины вокруг нас… Ударил колокол… Звонили к заутрене. Я знал, мне нужно обернуться, чтобы увидеть твое лицо. Но я не мог. Я не мог! Я не мог!.. Я так и не увидел твоего лица… Потому что я забыл его!

Смешок.

Он опускается на колени и все тянет руки к женской темной фигуре.

И она, беспомощная, темное видение с белыми голыми руками, протянутыми к нему.

В это время в другом помещеньице два человека обговаривали дело. Один — Поручик Григорьев молоденький, нервный, хорошенький офицерик, а другой — Писарь — тоже молоденький, но степенный и огромный.

Григорьев. Чтоб к утру показания у меня на столе лежали… Чтоб я перед начальством все за тобою проверить успел…

Писарь. Насчет проверить — это вы справедливо, ваше благородие… С нами без проверки разве можно?! Только зачем же к утру? Я куда пораньше для вас все сделаю… Сами‑то когда управитесь?

Григорьев. К трем. (Выкрикнул нервно.) К трем!

Писарь (обстоятельно). Значит, к трем после полуночи, ваше благородие, и я управлюсь. На столе у вас к трем все лежать будет. (Обстоятельно.) Перво‑наперво у нас пойдут чьи показания? Какую фамилию мне проставить?

Григорьев. Родионов Николай, ссыльнокаторжный, сорок лет, вероисповедания православного.

Писарь (вписывает). А остальное я уже записал.

Григорьев. Как… записал?

Писарь. Понятливый, ваше благородие. Как намекнули вы мне в обед, в чем будет дело, я показания и изготовил. Фамилии только и осталось проставить. Перышко‑то у меня ох и быстрое!

Григорьев (нервно). Читай! (Кричит.) Читай же!

Писарь(степенно, строго читает). «Я, Николай Родионов, ссыльнокаторжный, вероисповедания православного, находясь в тюремном замке истопщиком печей, второго числа сего месяца…» (С удовольствием.) Ан и ошибка… Второе‑то число у нас сегодня, а после полуночи… уже третье число будет! (Исправляя, бормочет.) Не тот писарь, кто хорошо пишет, а тот, кто хорошо подчищает…

Григорьев (не выдерживая). Читай! Читай!

Писарь. Значит, «третьего числа сего месяца пришел топить печь в камеру, где содержался государственный преступник Михаил Лунин. По приходе в оную спросил я у государственного преступника Лунина о затоплении печи. Но он мне на спрос мой ничего не ответил… Тогда я вновь его окликнул, но он продолжал лежать без движения. Тогда обратился к ссыльнокаторжному…» Какую здесь фамилию проставить?

Григорьев. Баранов Иван, шестидесяти двух лет, вероисповедания православного.

Писарь (бормочет, вписывая). «… православного… Каковой вместе со мной, придя в комнату, осмотрел тело, и, не приметив в нем никакого дыхания, положили мы оба, что государственный преступник Михаил Лунин помер…» Далее пойдут показания Баранова Ивана… Я за час их составлю… а потом все перебелю… К трем, ваше благородие, все у вас будет… Только ночи‑то у нас холодные… Холодно‑то как… Холодно!

Григорьев. Пришлю графинчик.

Писарь. И курева не позабудьте, ваше благородие. И пущай Марфа графинчик‑то сама принесет. Не забудьте про Марфу… про Марфу не забудьте, ваше благородие!

Поручик вышел из помещения и некоторое время, поеживаясь, ходил в коридоре перед камерой, где в тусклом свете все так же на коленях, протягивая руки во тьму, стоял Лунин. Наконец Григорьев отворил камеру и вошел.

Григорьев. Добрый вечер, Михаил Сергеевич.

Лунин (обернулся и некоторое время рассматривал его, будто силясь понять. И только потом поднялся с колен). А‑а‑а, поручик. (Он оживился, даже улыбнулся.) Рад вас приветствовать в моем гробу.

Григорьев (вздрогнул). Зачем же так, Михаил Сергеевич?

Лунин (глядя острым, волчьим взглядом). А я теперь этак всех встречаю, поручик. Эти слова у меня вроде присказки. Да и как иначе назвать мою обитель? На днях ревизия у нас была: сенатор приехал…

Григорьев (торопливо). Я не знаю… Я в отъезде…

Лунин. Да ничего такого не произошло… не бойтесь… Просто знакомец мой прежний, сенатор, эту ревизию проводил… я его мальчишкой знал по корпусу… Стариком он стал, совсем стариком… Ко мне в камеру заглянул, а на физиономии — участие, мы ведь с ним с глазу на глаз. Рад, говорит, вас видеть, Лунин. А я ему и брякни: «И я вас приветствую в своем гробу». Он так и задрожал. Старики — они про гроб не любят… А вы ведь совсем молоденький… (С маниакальной подозрительностью.) Отчего же вы так испугались — «про гроб»?

Григорьев (торопливо). Я и не испугался, Михаил Сергеевич. Отчего же мне пугаться… не пойму вас, право. (Стараясь строго.) А вот чей портретец вы на стенку повесили — принужден я спросить.

Лунин. И это — знакомец… Жизнь была долгая, Григорьев, и знакомцев в ней: сенаторы, воры, министры, убийцы, фальшивомонетчики, государи…

Григорьев. А это, если не ошибаюсь, государственный преступник Муравьев‑Апостол у вас висит?

Лунин (смешок). У нас висит… Ну вот, сами знаете, а чего спрашиваете?

Григорьев. Эх, сударь, все вы гусей дразните.

Лунин. Кого дразню?

Григорьев. Гусей… Ну зачем же вы государственного преступника и повесили?

Лунин. Это вы его повесили, любезнейший! А я его не вешал. (Смешок.) Фраза?

Последние слова он произносит смеясь, туда — в темноту, в толпу мундиров.

Я ведь шутник, господа…

И Лунин захохотал еще пуще.

Григорьев (совсем серьезно). Не время шутить, Михаил Сергеевич, поверьте.

Лунин (повернулся и долго глядел на поручика своим волчьим взглядом, наконец произнес тихо‑тихо). Шабаш?

Молчание.

Когда?

Григорьев. Исполнить надлежит сегодня после полуночи.

Лунин. Пуля?

Григорьев. Совсем иначе, Михаил Сергеевич. Решено, чтобы никакого вам посрамления не было, дескать, так и так: от апоплексического удара скончались…

Молчание. Смешок.

Лунин. Значит, удавите… Тебе предписано?

Григорьев (только вздохнул). Так что должен я обыск произвести в камере… чтобы никакого противозаконного оружия… (Помолчав.) Михаил Сергеевич, вы ж понимаете, дело совсем тайное… а я такое на себя беру — вас предупреждаю. Но ведь милосердие должно быть.

Лунин. Что должно быть?

Григорьев (твердо). Милосердие.

Смешок Лунина, как кашель.

Нет, не одно лишь милосердие, конечно, а обоюдная польза тоже. (Медленно.) Если дадите честное слово подпустить к себе… исполнителей… я ничего обыскивать не стану… Можете сделать в полнейшем одиночестве необходимые приготовления… и помолиться… или написать чего… естественно, без упоминания о… (Замолчал.)

Лунин. А как обману?

Григорьев. Что вы, Михаил Сергеевич. Уж если вы свое слово скажете… Да и для вас выгоднее — боли никакой. Я двух человек возьму, они опытные, сноровистые, Родионов и Баранов. У них, почитай, человек по десять на совести… Только пальцы на горло возложат, и не почувствуете. (Тихо.) Если сопротивляться, конечно, не станете…

Лунин. Боишься?

Григорьев. А как же вас не бояться… Вас все боятся, Михаил Сергеевич. Одной рукой девять пуд выжимаете, а если еще пистолетик куда припрячете. Удушить‑то вас все равно удушим… но крови‑то, крови… А зачем? Я все вам как на исповеди выкладываю, чтобы вы помыслы мои знали: вы — нам, а уж мы вам послужим… Все ваши пожелания да распоряжения передам сестрице вашей и еще кому.

Лунин. Когда удавить думаешь?

Григорьев. В три после полуночи… уж позже никак нельзя. К трем всех заключенных из тюремного замка выведем… вроде на поверку…

Лунин. На случай, если слова не сдержу?

Григорьев. Я того не говорил, только к трем выведем всех! Всех! Из замка!

Долгое молчание.

Лунин. Но условие будет. (Смешок.) Насчет шеи моей мы, можно считать, договорились — условие будет насчет глаз моих… Ты знаешь, я католичество принял, чтобы в одной вере с вами не состоять. Оттого, согласись, увидеть последним смертным взглядом ваши рожи…

Григорьев. Не понимаю вас, Михаил Сергеевич.

Лунин. Священник католический, который к полякам каждый день в тюрьму приезжает, — он и сегодня приехал?

Григорьев. Точно так.

Лунин. Так вот. В час смертный я хочу увидеть его лицо, чтобы он мне глаза закрыл.

Григорьев. Шутить изволите?

Лунин. Послушайте, мальчик, я редко шучу. (Он холодно и страшно посмотрел.) Священник закроет мне глаза. Только тогда вы шею мою получите. Если не так, Григорьев, добирайтесь до нее сами. И уж двух как минимум я с собой заберу при лучшем для вас исходе.

Григорьев. Но как же это можно? Дело ведь тайное… Я присягу дал…

Лунин. А я уже все продумал… Священника… ты в ту камеру поместишь… со мной рядом… ну, где ты Марфу держишь… (Смешок.) А как душить меня начнете… криком его и разбудим.

Григорьев. Да крикнуть‑то вы не успеете…

Лунин. А я кричать и не собираюсь.

Григорьев. А кто же кричать будет?

Лунин. А ты… как они душить меня начнут… убийцы‑то… так ты сам закричишь. А они тебя поддержат. Сами душить будете и сами кричать! А когда священник прибежит на крик — вы ему: «Так и эдак, все по высочайшему повелению сделано, а твое собачье дело — глаза усопшему закрыть и тайну соблюсти». Учти: клятву с тебя возьму, и самую страшную, что все так выполнишь… Ты верующий…

Григорьев (мрачно). Истинно верующий.

Лунин. А иначе времени не теряй, уходи! (Грубо.) Ну, согласен, что ль?

Григорьев. Согласен, как же не согласен, коли вы за горло взяли.

Лунин. Ничего. Сейчас я тебя за горло… а ночью ты меня. И квиты.

Григорьев. Ох, и шутник вы… Ну, я пошел.

Лунин. А клятву… Клятву‑то… вслух!

Григорьев. Христом‑Богом клянусь…

Лунин. А тех, кто удавит меня… пришлешь ко мне.

Григорьев. Не понял, Михаил Сергеевич… зачем?

Лунин. На руки их поглядеть хочу… Это ведь не каждому дано увидеть руки, которые жизнь твою примут. И велишь дать им водки… и поболее… за мой счет… чтоб весело исполняли и громко кричали.

Григорьев. Значит, до трех, Михаил Сергеевич?..

Дребезжащий смешок Лунина. Дверь за Григорьевым закрылась. Стук засова.

Лунин (женщине). Как же я не понял?.. Я ведь всегда встречался с тобой накануне. (Подмигнув в темноту.) Господа, попались! (Визгливо.) Попались!

И, страшно чему‑то веселясь, он начинает торопливо одеваться. Он надевает черный шейный платок, потом серебряное распятие на шею, потом шерстяные чулки, кожаные порты, а поверх набрасывает на плечи беличью шубу.

Сам себя обряжаю.

Потом он вдруг впадает в глубокую задумчивость, будто силится что‑то вспомнить. Потом тревожно глядит на свечу и торопливо ее задувает…

Чуть не спалил… тогда… зажечь надо… чтобы от двери все виднее было.

И он гасит свечу и зажигает жалкий огарок. А в это время Писарь в помещеньице строчил будущие показания, диктуя вслух сам себе с удовольствием.

Писарь. «А в десять часов пристав дистанции Машуков и начальник охраны капитан Алексеев вошли в комнату, где за караулом хранилось тело умершего государственного преступника… Михаила Лунина…»

В комнату совсем рядом с камерой Лунина быстро входит Григорьев и расталкивает спящую на нарах молодую бабу. Баба долго просыпается и, увидев Григорьева, счастливо‑лениво тянется поцеловать его.

Григорьев (отталкивая). Не до тебя, Марфа! Отстань! И вещи свои собери. Здесь сегодня совсем другой человек ночевать будет…

Марфа. А мы где же?

Григорьев. Быстрее! Быстрее собирайся!

Баба было снова потянулась к нему.

(Истерически.) Не до тебя! И в комендантскую графинчик отнесешь!

Марфа (усмехнувшись). Кому отнесть?

Григорьев. И курева… писарю. (Визгливо.) Что смотришь? Русским языком сказал. Писарю отнесешь и в комендантской пол потом вымоешь. Вторую неделю полы не моешь! Если баба полы не моет, она и мух давить перестанет! (И он выбежал.)

Марфа (задумавшись, сонно напевает, покачивая голой ногой).

Ой, тошно, ой,

Кто‑то был со мной.

Сарафан не так,

И в руке пятак.

В камере Лунина. Лунин, освещенный огарком; в полутьме сверкают мундиры, в стороне силуэт женщины.

Лунин. Их разбудят посреди ночи. Они только размякли во сне, но их повлекут на мороз… и плоть их, охваченная холодом, превратится в деревянную колоду. Но даже это бесчувственное дерево пробьет дрожь, ибо они поймут, что без них… там… свершается ужасное… Попались, господа, попались!..

Часы бьют полночь.

Три часа… Три часа — триста лет — три тысячи — все пустые слова. А есть только то, что сейчас. Сейчас я есть. Три часа. «Сейчас»… вечность. (Задумался.) Я решился… Есть удивительная загадка, господа: «Улетают слова, но остается написанное…» О, сколько изустных проклятий и воплей тщетно носятся, носятся по ветру! Они бросаются к нам в лицо… вместе со снегом… но мы слышим!.. Да‑с… (Лихорадочно.) Но стоит записать… пригвоздить вопли к жалкому клочку бумаги, и… (Смех.) Ох, какая это загадка. Например: коли я сейчас составлю бумагу, полную противогосударственной хулы… и если сия бумага будет… будет уничтожена! Немедля! Сожжена!.. Все равно как‑то непостижимо: «улетают слова, но остается написанное»… Как только я закрою глаза… лакеи… обнаружат эту бумагу! Захватят! Торжествуя, сожгут!.. Но сначала… сначала прочтут! Прочтут тайну! Прочтут, упиваясь, счастливо! И запомнят все хулы! Хулы на господина их! Ибо лакеи! А для лакеев нет ничего приятнее, чем когда хулят господина их!.. После чего в придорожных трактирах… потом в гостиных… в дворянских собраниях… а потом уже при дворе самом!., из уст в уста поползет сия исчезнувшая бумага! Ибо (кричит) «улетают слова, но остается написанное»!.. Итак, тайну… я решился… я посвящаю свою вечность странному соединению пера с бумагой…

Он подходит к мундирам, но те отступают назад. Он вновь подходит, но те молча ускользают. Он бросается гоняться за ними, пока наконец Она — из темноты — не кладет ему руку на лоб… И тогда он тотчас успокаивается.

(Ей.) Разговаривать мне с ними — спасение. (Шепчет.) Господа, как спастись в тюрьме, ужаснее которой нет в России… Сердцу полезны страдания… Но разум угасает… в грязи, в вони, в мучениях, в обществе убийц и фальшивомонетчиков, где единственное зрелище — публичная порка, которую заставляют меня смотреть! Но я открыл: страдание — пища сердца… а пища разума? Беседа! Воображение! И вообще, господа, что такое воображение? Коли каждую ночь вы будете видеть сон, который есть продолжение сна предыдущей ночи… как вы отличите дневную реальность от сновидений! Воображение, господа, поверьте, это та же реальность! Ибо после публичной порки… после поручика Григорьева и убийц… возвращаясь в свою камеру, я в воображении учился видеть Магомета и Будду… Я научился беседовать с ними!.. И неужели вы думаете, я признаю после того реальностью физиономию поручика? Поверьте, воображение реальнее реальности!.. Вон там, на белом потолке… в воображении… сколько раз я чертил приплюснутый нос и лысину афинского философа. Я научился различать их одежду… И однажды, господа, когда в очередной раз захлопнулась дверь моей камеры… сразу… вон от того угла… легкой походкой… в белом плаще… почти без усилий моего воображения… шагнул великий Дант!.. Я явственно различал красную полосу на его лбу… от снятого лаврового венка! (Смешок.) И тогда я понял: спасен! спасен!..

Он замолкает, потом проводит рукой по лбу.

Однако за дело…

И с каким‑то странным усилием он диктует себе и медленно пишет. Читает:

«Я, Михаил Сергеевич Лунин, двадцать лет нахожусь в тюрьмах, на поселениях и сейчас умираю в тюрьме, ужаснее которой нет в России. Все мои товарищи обращались за этот срок с жалобами письменными и требованиями. Я — никогда. Я не унизил себя ни единой просьбой, ибо настолько презирал вас, что не замечал. И сия бумага — не есть мое обращение к вам. Я назвал бы ее моей исповедью. Однако я не буду никоим образом возражать, если Верховная власть ознакомится с моим сочинением. Ибо — оно для всех! (Кричит.) «Улетают слова, но остается написанное!» Я решаюсь записать сие в виде диалога… следуя изящным традициям французской литературы и взяв за пример сочинение господина Дидро «Разговор Жака Фаталиста со своим Хозяином».

Смешок мундирам.

«По рождению своему в стране рабов… я заслужил прозвище слуги Жака. Ну а Хозяин у нас… в России… Итак, предстоит разговор Жака с его Хозяином… в присутствии очевидцев… Согласитесь, господа, что сие якобинство…»

Он замолкает, сидит с поднятым пером и более ничего не пишет. Он погружается в свою больную задумчивость.

В комендантскую входит Марфа с подносом, молча ставит поднос с графином перед Писарем. А потом, подоткнув подол, начинает мыть пол.

Писарь. Может, за компанию?

Марфа молча продолжает мыть пол.

(Пьет.) Сколько названий для нее, проклятой, придумали. Если, допустим, я выпью, то скажут: «употребил». А если портной — «наутюжился». А если кто знатный — генерал, аль кто — «налимонился»… С молодых годков ее пью. Батюшка, родитель мой, дознался — зовет меня… Ну, вошел я и от страха твержу ему: «Не буду пить… точно не буду». А батюшка, родитель мой, и говорит: «Если ты пить не будешь — кто с тобой водиться будет? Водочка, она общество создает… Компанию полезную…» И плеточкой меня, и плеточкой да приговаривает: «Не за то бью, что пьешь, а за то, что дурак. Умный — он пьет, да тихо. Умный, он пьет, да других не пить учит… Так что помни, сынок, все дозволено человекам, все… да по‑умному… таясь». Поняла, что ль?

Писарь схватил Марфу, но та будто ждала — она вывернулась, метнулась в угол и замахнулась тряпкой.

Марфа. Так тебя огрею, малый!

А в это время в камеру рядом с Луниным Григорьев ввел священника.

Григорьев. Озоруют у нас, ваше преподобие… по ночам… Годика три назад тоже один священник приехал… как вы, к полякам. Разместили мы его в корпусе, а утром — с ножом в горле… Да‑с. Конченый народец. Уж дальше нашего Акатуя — некуда посылать. Тут убийцы — всем убийцам убийцы… Вот я и подумал: вам, чай, с жизнью‑то расставаться неохота, и у меня если что — неприятности будут. А тут в камере сухо… и охрана стоит у двери… Тут в камере ночь и проведете…

Священник вдруг бросился к двери камеры, толкнул ее, дверь легко открылась.

(Рассмеялся.) А вы, значит, подумали… Да разве можно такое, без суда да следствия невинного человека? Никак нельзя. А дверь я б на вашем месте не запирал… на ночь — приоткрытой оставил. Все‑таки и часовому послышнее… а то ведь окошко хоть зарешеченное, а все ж окошко… Спокойной ночи…

Священник молча кивнул. Григорьев вышел, не запирая двери. Священник опустился на колени и забормотал молитву.

В камере Лунина.

Лунин. Тсс… Стукнула дверь… (Смешок.) Какова выдумка, господа… Я позаботился о свидетеле. (Одержимо.) Впоследствии священник расскажет… что видел, как придушили Лунина… потому что не может он не рассказать… как не могут другие не рассказать. Хоть какую клятву дадут. Ибо еще есть одна загадка, господа: «Кровь вопиет! Кровь человеческая всегда вопиет. Вопиет кровь!» — и это тоже достойно упоминания!

Голос во тьме. Карета Волконского… Карета Чаадаева… Карета Трубецкого… Карета Фамусова…

Лунин. Неужели я вернулся к началу?

Голоса мундиров. Маска, кто я?

Лунин. Я не вижу… Я ничего не вижу. (Смеясь, он тычется в мундиры, выставив руки, будто он с завязанными глазами.)

Общий хохот.

Первый мундир (выступая из темноты). Маска, кто я?

Лунин. Это детство!.. Мне перевязали глаза… И я осторожно шагаю босыми сильными ножками по нагретому солнцем дощатому полу детской… Смех няни… Игра в жмурки… Я ткнулся рукой в ее мягкий живот.

Первый мундир (все приближаясь). Маска, кто я?

Лунин. Нет, нет, это еще прежде детства… Это меня моют в большом корыте… и прикрывали глаза рукой, чтобы не попало мыло. И через ее пальцы я вижу… свое тельце… И та деревянная кукла… с кучей пуль, полученных за веру, царя и отечество, которая ляжет завтра здесь… И то сияющее тельце…

Первый мундир (совсем приблизившись). Маска, кто я?

Лунин. Нет, это уже маскарад!.. Ну, понятно! Как же я не признал! Жизнь начинается с бала, господа. Ах, жизнь начинается с нашего телячьего восторга. С орехового пирога начинается жизнь! Маскарад! Я взбегаю по лестнице во дворце! И вдруг в зеркале на верхней ступеньке вижу бегущего мне навстречу высокого молодого красавца кавалергарда… И понимаю, что он — это я! И задыхаюсь от удовольствия… И через три десятка лет… (Смешок.) Ах, как это все одинаково: жизнь начинается с веры, данной всему молодому, живому: что оно, молодое и живое, — навечно… и что далее — все будет еще счастливее… Бал! Бал! Бал наших молодых обманов!

Первый мундир садится рядом с Луниным, и они слушают.

Голоса мундиров (из темноты.) Головки сахара зажжены и синим светом горят на саблях! Гусарский пунш, господа!

— А истории гусарские — французские актрисы!..

— А благороднейшие разговоры! Мы бросались друг к другу на грудь и сладко клялись во всем благороднейшем! Какая была жажда дружбы! Мальчики! Мужи!

— А наши девки, а цыганки!.. А квартальный надзиратель, привязанный к медведю…

Первый мундир. Мы еще вместе… Все вместе!

Лунин. Бал! Бал!

Первый мундир. Принесли шампанское… и игра возобновилась… Я поставил на первую карту пятьдесят тысяч и выиграл сонника… Мы еще вместе! Все вместе!

Голоса мундиров (из темноты). Загнул паролипэ… и отыгрался.

— Играю мирандолем, никогда… не горячусь… И все‑таки проигрываю! Бал! Бал!

Первый мундир. Маска, кто я?

Лунин. Ты мой старый знакомец… и нынешний министр Киселев… Ты отречешься от меня тотчас, когда…

Первый мундир (перекрикивает). Признал!.. Маска, кто я?

Лунин. Ба! Ты мой другой усердный старый друг и другой нынешний министр Уваров!.. И ты тоже… (Смешок.) Прежде чем петух пропоет трижды…

Первый мундир (хохоча). Опять признал… Маска, кто я?

Лунин. Еще знакомец… Граф Чернышев. Ты будешь допрашивать меня в крепости…

Первый мундир (вопит). Признал!.. Маска, кто я?

Лунин. Орлов Алешка! Общие девки… Общие цыганки… Тебя станет просить обо мне моя сестра… Но ты… (Смешок.) Орлов Алешка, шеф жандармов и главноуправляющий Третьим отделением.

Первый мундир. Мы вместе. Мы еще все вместе…

Лунин. И все‑таки это случилось! Все это случилось… на нашем балу. Я хотел бы отметить. На веселом молодом тщеславном маскараде… случилось это! Война двенадцатого года? Каждый раз, прощаясь с жизнью… Радость оставленной жизни?.. Завоеванное пулями право тебе решать судьбу отечества?.. И вот уже замолкли пули, и мнение твое не интересует… Ты — слуга Жак! Взвивается бич… а победившее отечество оказывается пугалом для всей Европы.

Из темноты спиной начинает выдвигаться Сермяга — жуткая уродливая арестантская спина.

Сермяга. Маска, кто я?

Первый мундир (кричит). Бал! Еще бал! Общие цыганки… общие девки… Как это сказано у древних римлян? «Общие партнеры по постельной борьбе»…

Лунин. Наш век начался опасно: с наступления молодых. Мы все тогда поняли — это наш век! Байрон, Занд… Наполеон… А век оказался стариковским веком! А ты сам по колено в море крови и слез… Здесь, господа, было два пути: не заметить… только этак — по‑нашему не заметить: «Не моего ума дело»… «Есть отцы‑командиры…» И так поступили многие военные герои!

Первый мундир. Загнул пароли и отыгрался!

Лунин. Или уж совсем по‑нашему. Что такое заговор в Европе? Это когда быдло, бесправное мужичье, собирается с вилами и хватает за горло повелителей и отнимает права! Выгрызает! А по‑русски: тихие, страдающие глаза быка в ярме… покорность рабов. И вот уже их молодые повелители, заболев совестью, сами составляют заговор, чтобы с восторгом да счастьем отдать все: богатство, землю… только грех с души снимите! Ах, какой русский составили мы заговор! Заговор на балу!

Сермяга. Маска, кто я?

Лунин. Если бы я… одевавший тогда в пестрое тряпье свое молодое тело… уверенный, что имею право распоряжаться чужой жизнью и смертью… жалевший старость молодой беспощадной жалостью… ненавидевший всяческое бессилие и уродство, — о, если бы я мог тогда на балу… увидеть ту азиатскую степь… Ах, господа, господа…

Сермяга (спиной). Маска! Кто я?

Голоса мундиров (из темноты). Карету Орлова… Карету Волконского… Карету Трубецкого… Карету Пущина…

Лунин (в спину арестантской сермяги). Через какой‑то десяток лет… (Хохочет.) В вонючих опорках… пешком… По той азиатской степи… Нас гнали из одной тюрьмы в другую. (Хохоча.) Я вспомнил: «карету Волконского!.».

Голос Сермяги. Маска, кто я?

Лунин. Это ты, Пущин.

— (Смех.) Признал!.. Маска, кто я?

— Это ты, Завалишин.

— (Смех.) Признал… Маска, кто я?

— Это ты, Волконский… Мы шли. И я вдруг поднял глаза и, разговаривая с тобой, мельком увидел арестантскую сермягу и торчащую бороду и захохотал. О Боже! Это был князь Сергей Волконский. Как он был похож на Стеньку Разина… Той ночью мы остановились на отдых. Я вышел подышать воздухом, и на заднем дворе в одной грязной рубахе я вновь увидел сидящего спиной князя Сергея… (Обращаясь.) Князь… а князь…

Сермяга (спиной, не оборачиваясь). Ошиблись, барин.

Лунин (хохочет). Я перепутал тебя, князь Волконский, с последним кандальником.

Сермяга (спиной). Батюшка, подай милостыню, Христа ради.

Лунин. А это был убийца, приговоренный к бессрочной каторге. Он знал, что я не подам… Но он уже опух от голода и одурел… Я принес ему еду и накормил его. И мы сидели друг против друга на корточках… на земле.

Сермяга (спиной). Батюшка, спаси тебя Бог.

Лунин. И он заплакал. И тогда я заплакал тоже и вспомнил того кавалергарда, который бежал по лестнице… на том балу!

И тут Сермяга оборачивается — и обнаруживается, что арестантская сермяга только сзади, а спереди, с лица, — это такой же великолепный мундир — с блестящим шитьем и эполетами.

И этот Второй мундир со столь странной арестантской спиной усаживается рядом с Первым мундиром.

А Первый мундир за столом все мечет карты.

А Лунин и Второй мундир говорят, говорят.

Второй мундир. Надо подать широкий адрес Государю с просьбой об освобождении крестьян.

Первый мундир. Хожу… мирандолем и проигрываю.

Второй мундир. Именно широкий, чтобы стало ясно, что все общество требует…

Первый мундир. Поставил на первую карту и выиграл сонника.

Второй мундир. Нет, нужно молить Государя о конституции.

Лунин. Ах, как это по‑нашему… даже за свободу… за конституцию… в ноги бухнуться и лбом прошибить.

Далее Второй мундир и Лунин кричат взахлеб.

— Но Государь не пойдет. Теперь уж всем ясно, не пойдет Государь на конституцию.

— Ну что же делать?

— Ни за что не пойдет!

— Ну не убить же Государя!

Лунин. И это тоже по‑нашему: еще вчера лбом землю прошибить думали, а сегодня можно и табакеркой в темя, как с Павлом или с Третьим Петром.

— Вопрос задан важнейший, что ты молчишь, Лунин?

Лунин (холодно). Для меня важности этого вопроса, господа, не существовало. Для меня всегда было дико, что может найтись человек, который меня — меня — меня!., с сердцем, с чувствами, со страстями… меня, которого любили и любят… с моими тайнами… меня… единственного в целом мироздании… считает своим Жаком… своим подданным… Ну так ясно: вольность и свобода есть естественное состояние человека, и всякий, кто нарушает это, — тиран, величайший преступник! И я удивляюсь, как другие давно не понимали этого, коли это так ясно. Но в империи из века в век вырабатывали у людей странное зрение… Например, шапку, пожалованную некоему Рюриковичу каким‑то татарским Мурзой… из века в век именовали русской короной и древней шапкой Мономаха. И все верили… и, главное, видели в обычной богатой татарской шапке византийскую корону! Слепцы! Слепцы! И потому в империи так важен зрячий!

Мундир. Лунин, что ж ты молчишь?

Лунин. «Я сделаю это, господа! Я готов взять на себя убийство Государя»… Как они задрожали от восторга опасности, и опять пошли разговоры… и объятия… и пунш… и пунш!

Голоса (из темноты). Карету Трубецкого… Карету Волконского… Карету Муравьева… Карету Репетилова…

Первый мундир. Лунин, Лунин… Бал в разгаре. А ты все объясниться со мной не хочешь. А я жду. (Элегически.) Принесли еще шампанского… И разговор за картами оживился. Бал! Маска, кто я?

Лунин. Орлов Алешка!

Первый мундир. Мы были так дружны…

Лунин. На том балу…

Первый мундир (бормочет стихи). «К плотскому страсть имея…», «Шестнадцать лет, бровь черная дугой, и в ремесло пошла лишь нынешней зимой…» Ах, это прелестное ее ремесло… Да‑с, да‑с. Мы все были вместе на том балу!

Лунин (смешок). А после бала уж раздельно: те, кто сел… и те, кто нас сажал. Одни останутся при крестах, других пристроят на крестах… Шутка, господа. Как жизнь, Алешка? Жизнь наша прошла. Моя — тут, твоя — там, но прошла! Как закончился бал, Алешка?

Первый мундир. Я состою шефом жандармов, главноуправляющим Третьим отделением и командующим главной квартирой. Государь во мне не чает души. И то, что брат мой был декабристом, это только оттеняет мою преданность. У меня есть привилегия говорить с императором свободно и откровенно… и даже влиять на Государя… Но я редко пользовался этой привилегией… лишь в случаях крайней необходимости… Твоя сестра не однажды обращалась ко мне устно на балах, на раутах и письменно через графа Дубельта — с просьбой, чтобы милосердие нашего Государя простерлось и на тебя. Но я не счел возможным беспокоить Государя.

Лунин. Бедная сестра поверила, что ты стал нашим замечательным, отечественным бюрократом. Смысл бюрократизма нашего, господа, состоит в незабвенном правиле: никогда ничего не делать ради дела — а только ради резона. Сегодня один попросит Государя ради тени, а потом другой — ради сострадания… А глядишь, уж третий просит ради истины! Эдак все рухнет в продажной стране… Так решила о тебе моя бедная сестра. Но на самом‑то деле меж нами была банальная тайна. Через столько лет в орденах, в мундире и в славе — ты не мог забыть… Стрелялись мы.

Первый мундир. Мы стрелялись за политику. Уже тогда между нами были противуречия.

Лунин. «Противуречия» — это ты потом придумал. А тогда мы стрелялись, потому что я был молод и мне нравилось испытывать судьбу. Тогда был бал! И вера в то, что Создатель занимается моей персоной, что не даст мне умереть, пока не совершу нечто, предназначенное только мне. Все мы были фаталистами, и весело было глядеть в наведенное дуло пистолета. Жизнь или смерть? Карта! Игра! И я дрался! Я дрался потому, что светит солнце или испортилась погода.

Я дрался оттого, что влюблен, и оттого, что разлюбил… (Хохочет.) И вообще, господа, извольте разменять со мной пару пуль на шести шагах расстояния. Сон души, игра в бисер. Итак, однажды я огляделся окрест и понял, что стрелялся положительно со всеми, кроме тебя, Алешка, важного как индюк и оттого считавшегося храбрецом. «Послушай… не хочешь разменять со мной пару пуль?»

Первый мундир. «Условие».

Лунин. Но раньше чем ответить, ты посмотрел мне в глаза, надеясь, что я шучу. И мне весело было наблюдать, как там, на дне твоих глаз, уже показался… (Смешок.) «Условия мои обычные: шесть шагов расстояние». И я взглянул на тебя своим «дуэльным взглядом»: взгляд в упор, незрячий взгляд сквозь…

Первый мундир. Ты… ты… мерзавец.

Лунин. Дело наше случилось в полдень. Весенний жар нагревал плечи. Я сбросил шинель и увидел, как из земли торчала травинка.

Первый мундир. И правда. Я тогда тоже увидел травинку, поднял глаза и взглянул на тебя.

Лунин. Ты все был уверен, что я скажу: «Хватит, господа, все шутка», — и мы бросимся в объятия друг другу. Был такой разряд отечественных дуэлянтов: напьются, наоскорбляют, а потом в объятия и уж пьют без просыпа по этому поводу. Но ты встретил мой взгляд и задрожал. И, не глядя, тотчас я выстрелил первым и в воздух.

Первый мундир. Да! А я бросился к тебе на шею.

Лунин. А я рассмеялся и закричал: «Что с вами, сударь! Извольте к барьеру».

Первый мундир. Мерзавец!.. Я остановился и вновь увидел твой жуткий взгляд убийцы.

Лунин. «Мне захотелось выстрелить в воздух, сударь, но вам я этого не советую. Хорошенько цельтесь, иначе следующим выстрелом я вас убью».

Первый мундир. Я понял, что все это была жуткая сладострастная насмешка. В ярости я поднял пистолет, и вновь… этот твой взгляд, и вновь рука заходила.

Лунин. Да. И я разглядел то, что хотел: безумный страх вместо ярости, в тебе был один страх. И уже не на дне глаз, а во все лицо! Страх! Ты целил с шести шагов и заранее боялся промахнуться!

Первый мундир. Мерзавец, я промахнулся!

Лунин. Тогда еще раз, не глядя, я выстрелил в воздух.

Первый мундир. Я опять было сделал шаг…

Лунин. «К барьеру, сударь, я не шутить приехал, и старайтесь в этот раз попасть. В третий раз в воздух мне стрелять утомительно…» А дальше все то же: бешенство… мой взгляд. И страх до дрожи в руках, и промах.

Первый мундир. Я пробил твою шляпу.

Лунин. Ты пробил всего лишь шляпу, и на глазах твоих выступили слезы ужаса… И вот только тогда я улыбнулся и выражением лица позволил тебе броситься вновь ко мне на шею. И ты бросился ко мне со всех ног после всех издевательств… Потому что ты был трус. Бедная сестра. Разве ты мог забыть то, что один я знал о тебе правду: ты, которого всю жизнь именовали храбрецом, на которого и Государь полагался как на храбреца, был на деле жалкий трус, а храбрым бывал только из трусости. И вот ты — трус, ленивый до анекдотов, ты, картежник, бабник, и потому, естественно, ты исправляешь должность, где прежде всего нужна деятельность, а потом энергия, и подразумевается храбрость и чистота нравов!.. Ибо империя — это абсурд… это миф… Это — бред.

Первый мундир. Мерзавец… мерзавец.

Лунин. Ошибаешься, Алеша. Не ярость, а благодарность в тебе должна быть. Ведь назначением своим ты и мне обязан… Должно записать, господа. Был в России двадцать пятый год, когда почти все… хоть сколько талантливое, хоть сколько мыслящее… было истреблено. И тогда‑то всплыло то, что осталось… Так что ты тоже — сын двадцать пятого года… Но я‑то не держу на тебя зла, Алеша. Я сам в пояс кланяюсь и говорю: «Прости»…

Первый мундир. Замолчи!

Лунин. Как странно. Ты не можешь понять «прости». За то, что двадцать лет назад я был молод и жесток… и гадок… за то, что после… тюрьмы моей понял это — я в пояс кланяюсь судьбе, а тебе говорю: прости. Но не услышать «прости» сытому животному. (Тихо.) А без «прости»… как умирать, Алеша?..

Голоса мундиров. Карету Волконского… Карету Фонвизина… Карету Бестужева…

— Государь!.. Государь прибыл!

Лунин. Как… Государь… здесь?

Смех мундиров.

В тюрьме?! Но почему?

Первый мундир. Мы все здесь.

Смех мундиров.

Лунин. А может быть?..

Первый мундир. Именно, именно, Лунин!

Лунин. Значит — переворот?!

Первый мундир. Противоправительственный переворот!

Лунин. А кто ж… устроил?

Первый мундир. Как кто? Вы и устроили, Лунин!

Молчание.

Лунин. Тогда почему… я… здесь?

Хохот мундиров.

Первый мундир. Это смешной вопрос… Ты забыл… историю… «про Пестеля»?

Лунин. Да, да… Эту историю я узнал тогда… в разгаре бала.

Второй мундир. Но ты сам ценил Пестеля.

Лунин. Да, я считал его человеком, безусловно, гениальнейшим!

Второй мундир. И Пестель ратовал за твой план цареубийства… Он ему по нраву был. Ты должен был убить царя, но…

Лунин. Но… (Смешок.)

Второй мундир. Но Пестель… должен был стать в будущем главой конституционной республики. Теперь посуди сам… как он мог быть главой конституционной республики — не соблюдая конституции? Согласись, Лунин, тут наступило бы противоречие.

Лунин хохочет.

А убийство царя ведь все равно убийство в глазах общества. Поэтому во имя будущего соблюдения конституции… одним из первых предполагаемых декретов республики… понимаешь, надо… Лунин, надо было, казнить тебя и всех, кто убил бы Государя… Так надо было поступить во имя будущего непреложного соблюдения законности последующими поколениями свободных граждан! Пестель — человек дела, проницательнейший человек, и он это понял сразу. И нас убедил.

Лунин. Потрясающе! (Смешок.) Я предназначал себя на роль Брута… а мне уготовили во имя законности роль жертвенного барана?.. Но что же выходило?!

Молчание.

Во имя торжества будущей справедливости… на другой день было решено совершить чудовищную ложь?.. Перед моими глазами, Господи… тотчас встало гигантское египетское колесо, которое переворачивают рабы… Но не во имя всеобщего блага… Но лишь чтобы самим ступить наверх, а новыми рабами сделать… прежних, тех.

Хохот мундиров.

Но нет, такой сюжетец не подходил! Я понимал: он возник лишь от моей обиды… Они отдавали все — титулы, поместья! Да, у нас было все, а мы отдавали… Но сам Пестель? Я задумался. (Сухо.) О, если бы я мог предположить в нем будущего тирана! Я бы зарезал его!.. Убил на дуэли… на другой день за свою обиду! Как я хотел в это поверить… Но дело ведь было не так! Я знал его отлично! Он был человек честнейший и, бесспорно, гениальный! По размышлениям, я признал это! Тогда что же? И я вдруг вспомнил плаху, господа. И вопль казнимого Верньо: «Революция как Сатурн… пожирает своих детей… Берегитесь, боги жаждут!» А может быть, великие дела укрепляются вот этак — неправедной и праведной кровью. (Лихорадочно.) Кровь!.. Кровь!.. Кровь!.. Может быть, свобода и искупительные жертвы… А?! Или, может быть… все обычные понятия в условиях чрезвычайных… (Кричит.) Черт! Черт! Черт! (Замолкает, с усилием.) Я много думал над этим… Но тогда я не нашел ответа! А может быть, ложь? Может быть, все было тогда проще: тогда я понимал Пестеля… Ибо тогда, молодой, яростный, сытый и здоровый, я был способен на те же решения! Может быть, если бы сие решение было принято мною… для другого… или даже для самого себя, я принял, я согласился бы с ними! Может быть, вся ярость была лишь оттого, что мною распорядились?! Короче, господа, я покинул тайное общество…

Мундиры. Государь… Господа, Государь… Государь на балу!

Из темноты выступает третий сверкающий мундир — Мундир Государя.

Государь!.. Государь!..

Мундир Государя. Маска, я тебя знаю.

Лунин. Вот она. Встреча Жака с Хозяином на балу! (Представляясь Государю.) Я, Михаил Сергеевич Лунин, кавалергард, участник всех сражений Отечественной войны, награжден Золотым оружием за храбрость… В кампании тысяча восемьсот пятого года я был вашим адъютантом… Бал начинался, и вы любили меня тогда, Ваше величество, Государь Александр Павлович.

Мундир Государя. Насчет моей любви к тебе… Ты был дельный офицер, но какой‑то… Тебе неприятно было смотреть в глаза.

Смешок Лунина.

И еще: тебя всегда тянуло за язык. При Фридлянде нас разбил Наполеон. А ты был в моей свите. Армия бежала в беспорядке. Было холодно, и промерзлые солдатики, забыв про дисциплину, тащили все, чтоб согреться. С трудом вы отстояли для своего Государя избу. И только я забылся в ней сном, как вдруг раздался страшный треск. Я выбежал из избы и увидел жалкого солдатика, растаскивавшего крышу над головой своего Государя. И ты не преминул сострить! Знал, что не надобно, что мне передадут, и знал, кто передаст, но… потянуло за язык.

Лунин. Любимейшая фраза в империи. «Потянуло за язык» — как бы подчеркивает то противоестественное положение языка, когда он начинает говорить свободно!

Мундир Государя. Тебя должен был полюбить мой брат Константин. Он солдафон, и твои способности к фрунту… Впрочем, я не люблю Константина… как и брата Николая… (Бормочет.) Я не люблю Константина, я не люблю Николая.

Лунин. Мне было за тридцать. После скитаний и странствований… я переехал в Польшу и служил гусарским подполковником у Великого князя Константина… На балу… все еще на балу!.. И Константин любил меня!

Мундир Государя (хохочет, Лунину). Маска, я тебя знаю… А насчет моей любви к тебе… Ты был… дельный офицер, но какой‑то… Кстати, тебя должен был полюбить мой брат Александр. У него, как и у тебя, на языке вечно были Монтень и Руссо… Я не люблю Александра, как и брата Николая тоже. Кроме того, у тебя, Лунин, был взгляд… Тебе неприятно было смотреть в глаза. Однажды я погорячился и чуть было не ударил тебя. Но даже если бы ударил — что с того: ударил, а через час — орденок в петлицу. Всех бьют! В империи, когда муж или начальник бьет, — это ласка… обещание милости… знак доверия, воспоминание о корнях… о наших мудрых народных обычаях.

Лунин (глухо). Но не ударили!

Мундир Государя. Я встретил твой взгляд и понял: этот зарежет. И еще: тебя всегда тянуло за язык. И все‑таки… когда все случилось… я не хотел выдать тебя брату Николаю, не потому, что я тебя любил, а потому, что… (Бормочет.) Я не люблю Николая… Я не люблю Александра…

Лунин. Три брата… Они похожи!.. Эти мешки под глазами… этот фамильный медальный греческий профиль. (Хохочет, кричит.) Это — одно… Они — одно!

Мундир Государя. Я не люблю Александра, я не люблю Николая, я не люблю Константина.

Лунин. Они превращаются друг в друга… как Мефистофель превращался в пса!.. Только бы разум… У меня иногда нет последовательных мыслей… (Лихорадочно.) Я забываю слова и названия, и галлюцинации раздирают меня. Бывают дни, когда я чувствую себя мертвым, но зачем‑то живым! (Кричит.) И дух мой бродит по долинам, приводящим невесть куда!

Она. Не надо… Не надо… (Тянет руки из темноты.)

Мундиры молча мечут карты. Он успокаивается.

И снова его сухой, жесткий смешок.

Лунин. Неужели это все был я… Тот сытый, щеголявший грудой пестрого тряпья — это я? Это я в тщеславном юном порыве выбежал из избы Государя… с одной надеждой… Наконец‑то!.. Спасу его! И слава!.. Слава!.. То есть любовь всех!.. А потом хохотал на морозе, глядя на несчастного солдатика на крыше, и придумывал остроту. Ах эта жажда… тогдашняя неукротимая жажда славы… Эта гордая вера в предназначение, позволявшая мне… А эта отвратительная радость… оттого, что я умел заставить других людей испытывать страх перед собою… точнее, перед тем, что я именовал… тогда в себе всяческим отсутствием страха. Хотя сие была ложь: во мне тогда жил страх — животный ужас смерти! Но не от пули — пули я не боялся, пули можно было избежать… А я верил в свое предназначение. А страх… чудовищный ужас… той… конечной смерти, которую избежать нельзя и от которой не спасает никакое предназначение… Этот ужас посетил меня в детстве… потом в отрочестве, чуть было не отравился… от сознания неизбежности уничтожения меня, живого, которого все любят, радостного моего тельца… И оно исчезнет! Тогда во мне поселился животный страх старости… Как я содрогался, когда думал, что мне непременно станет пятьдесят! Шестьдесят!.. И это ощущение: я всего лишь птица, пролетающая сквозь комнату! И все!.. И это был я?! Уже давно для меня все эти мысли — набор отвлеченных фраз. Я думаю обо всем этом холодно, господа… Что делать, я не могу вспомнить… свое «я» тогда: ибо человек определяется не событиями, которые изменяют лишь внешнее его существование, но новыми мыслями… которые приходят к нему. Появились в нем новые мысли — и изменился человек… Мысли юноши… мысли ребенка… мысли старца… Что делать, я помню лишь разумом мысли своего тогдашнего «я». Да, я не помню себя… точнее, «его». Какое отношение имеет он ко мне?! У нас с ним одно имя? Или я знаю события его жизни? Но события в жизни Юлия Цезаря я тоже знаю! (Смешок.) Значит, сей Цезарь в той же мере — «я»? (Смешок.) Ложь! Ибо одну мысль свою я помню… с отрочества! Одна мысль, господа, во мне оставалась всегда неизменной! Одна мысль стягивает все мои «я» и не дает распасться моему единому существованию. С рождения во мне был убит раб. С рождения я яростно ненавидел Хозяина. (Смешок.) Хозяин всегда знал, что у него есть слуга Жак… А Жак всегда знал, что у него нету Хозяина… И достаточно было Хозяину, господа, встретиться невзначай глазами с Жаком, о! — он сразу чувствовал: вот он стоит, страшный слуга, чудовищный слуга — слуга без Хозяина!.. Вот отчего Хозяин никогда не любил слугу Жака! (Кричит.) Жажда вольности… Ненасытная жажда свободы…

Стук засова.

Рано!

Он вскакивает и бросается к сцене. Входит Григорьеви глядит на Лунин а. За ним на пороге стоят два мужика в арестантской сермяге. Оба бородатые, оба огромные.

(Шепотом.) Ты что ж, поручик?

Григорьев. Да вы никак подумали… (Тихо.) Нехорошо, Михаил Сергеевич, я слово перед Христом Богом дал.

Лунин (кричит). А зачем же?! (Жест на двоих убийц.)

Григорьев. Да вы же сами просили «насчет поглядеть». Я и привел.

Лунин. Кого… привел?

Григорьев. Ну их… этих!

Лунин (засмеялся). А‑а, да… «Эти».

Григорьев (указывая). Родионов Николай, лет ему сорок.

Мужик кивает.

Осужден за смертоубийство.

Мужик снова кивает.

А этот — Баранов… Тоже… Смертоубийство и у него… Ну, сами изволите видеть, какая рожа.

Лунин (усмехнулся). За труды. (Передает мужикам деньги.) Первый мужик. Спасибо, барин… А мы уж постараемся для тебя. Все половчее сделаем.

Григорьев. Сделают. Только пусть попробуют не сделать.

Первый мужик. Что глядишь, барин?

Лунин. А ты совсем как мой Васильич. (Тихо позвал.) Васильич…

Первый мужик. Баранов я. Баранов фамилия моя. А звать меня Иваном. Иван я, а не Васильич.

Лунин (упрямо). Васильич… Я когда каторгу отсидел и на поселение вышел, домочадцами обзавелся. Домочадцами моими стали старичок Васильич с семьей… Он служил мне. Очень сноровистый мужичок. Что с ним жизнь до того ни делала — в карты его проигрывали, жену продавали… пока он тоже убийства не сотворил! (Позвал мужика.) Васильич!.. (Очнулся.) Ты похож.

Первый мужик. А как же не похож, барин? Все мы одним миром мазаны: сермяга, да нос красный пьяный, да борода. И все ж не Васильич я, барин, хотя знакомы мы с вами прежде… Это так… Эх, не признали. Неужто совсем не признали?

Мужик молча глядит на него.

Первый мужик (засмеялся). «Подай милостыню Христа ради».

Лунин (глухо). Признал.

Первый мужик. То‑то. Я на заднем дворе содержался тогда… Оголодал совсем, в чем жизнь держалась — одни косточки. А ты хлебушка мне поднес, не побрезговал… Век не забуду, барин.

Лунин. А убивать меня тебе не жалко будет?

Первый мужик. А как не жалко? Последнего человека убивать жалко. На букашку наступишь — и ее жалко, а ты хлебушка мне поднес. Но жалеть‑то с умом надо. Я откажусь — другой возьмет. А все ж таки лучше, когда добрая рука… своя рука…

Лунин (бормочет). За горло ухватит… (Мужику.) Руку покажи.

Мужик протягивает.

Да не ту.

Первый мужик. Я левша, барин.

Лунин разглядывает руку.

Лунин (второму). А ты что ж молчишь?

Второй мужик. А чего говорить?

Лунин. Знаешь, за что я здесь?

Второй мужик. А мне что! Нас не касается. Не нашего разума дело.

Лунин. И не жалко тебе… меня?

Второй мужик. А что тебя жалеть, барин? Тебя вон на телеге сюда привезли, а я пехом через всю Россию… Тебя убить — видал, сколько хлопот… а меня убьют так: пулю в затылок всадят, когда нужник чистить буду, чтобы я своей харей туда ткнулся. Тебе вон полста — но ты жил, хоть сколько, а жил! А мне сорок, а я всю жизнь спрашиваю: за что? За что родился? За что Господь даровал мне жизнь? (Кричит.) Добрый мой, за что?

Первый мужик. Ты на него не обижайся, барин. Силушка его давит. Не старый он еще, вот сила‑то по жилам живчиком и ходит. Грузно ему от силушки, как от могучего бремени… А работу свою со старанием исполнит. Не сомневайся.

Смех Мундира из темноты.

Лунин. А в какие времена человеческие по‑другому было? Но слова убиенных всегда одни: «Прости их! И дай силы мне простить, ибо не ведают они, что творят!»

Григорьев (испуганно глядит на него). Так мы пойдем, Михаил Сергеевич. Пусть выспятся мужички. А деньги ваши я у них заберу пока, чтоб трезвые были, скоты… (Мужику.) Если что, я вам такую силушку покажу. (Истерически.) Понял?

Уходят.

Лунин со своей постоянной усмешкой молча глядит в темноту, где три мундира, усевшись рядком, мечут карты.

Лунин. Сидят на одной лавочке? Каин… Авель… Кесарь… Вся история бала!

Она. Аве Мария… Аве Мария.

Лунин. Ты! Ты!.. И тогда на балу я встретил тебя…

Она. Аве Мария… Аве Мария…

Лунин. Мне было тридцать семь. Бал кончился. Мне было тридцать семь. Тридцать семь — это Рубикон в империи… Пройди благополучно тридцать семь, и все!.. Кто не помрет, кого не удавят, кто согласится окончательно жить подлецом — дальше покатится потихонечку, ладненько к смерти. (Смеется.) В тридцать семь завершается человек: вырастил до предела свою здоровую, мощную плоть и верит, что — навечно. А жир все равно на бойню пойдет, на корм червям и листьям. Ох как гонит он мысль эту. И вот в тридцать семь я жил в твоей Польше, готовясь вступить на последнюю прямую дорогу к смерти… Я жил, как должен жить тридцатисемилетний холостой богатый гусар… Я много любил, и меня много любили… Любовью называлось… лечь в кровать с совершенно чужой женщиной… Особенно желанной становилась эта женщина, если она была красива. Но еще более полагалось гордиться, если женщину называли красивой другие. И уж совсем пристало быть наверху блаженства… если при том она еще и принадлежала другому. Красть желанное чужое — это тогда особенно меня радовало… Я не помню их лиц. Все смешалось в одно — стыдное тело… И вот тогда, в тридцать семь, я переживал очередную собачью любовь. Мы договорились встретиться с ней на балу у твоей матери. Я помню, как тесно опиралась она о мою руку; это означало: «Я забыла для вас все на свете»… Я помню пудру на ее прошлогодних щеках. Я задыхался от ее запаха, когда увидел тебя.

Она (из темноты). Милый… милый…

Лунин. Я не вижу твоего лица. (Кричит.) После стольких лет грязи красота здесь — звук! Иероглиф необъяснимый!.. (Успокаивается.) Я помню твою шею, и как поворачивалась твоя голова, и как я увидел твой взгляд, и облачко детского дыхания вокруг губ… и кожу щеки. Но я не вижу лица, я забыл его!.. Знаешь, что такое старость? Если в толпе появятся твои отец и мать — ты их не узнаешь. Ты не узнаешь их лиц!

Она гладит его волосы.

Я глядел на тебя и думал…

Она в темноте начинает танцевать.

Боже мой… Бал, на котором я тебя увидел.

Она. Милый… милый…

Лунин. В двадцать семь лет я был старик. В тридцать — я чувствовал себя Вечным Жидом, засидевшимся зачем‑то на свете. И вот мне было тридцать семь, и я снова был счастливый мальчик. Упоение сердца! Боже, сколько же надо прожить, чтобы стать молодым!

Она (из темноты). «Как вам понравилась моя дочь?.. Я рада, что…»

Лунин. Я удивился. У твоей матери был твой голос… совершенно тот же звук голоса!

Она. «Она в том счастливом возрасте, когда природа, закончив свое творение, отходит, чтобы им полюбоваться… И я горда ею, как мать… Но я боюсь. В ней страшное смешение кровей: князья Любомирские, кровь польских королей, графы Потоцкие… Они все ненавидели друг друга, но интересы семейства… И сейчас все эти крови кричат в одном маленьком теле бедной дочери! Я помню себя в ее возрасте! О, я была способна на дикие поступки, но… рядом, к счастью, была моя мать. Да, в ее годы я тоже ждала рыцаря Гонзаго, античного Британика, но они не пришли, и я вышла замуж: за графа Потоцкого. Впрочем, даже если бы они пришли… Так что при всех ее безумствах все закончится очередным Любомирским. (Смех.) Боже, сколько раз я влюблялась и теряла голову, и меня спасала только мать. И теперь я благодарна ей. Я победила тогда безумную свою страсть. Она стала платонической и родила прекрасную дружбу. И я смогла написать ему: «Я для вас навсегда менее чем любовница и более чем друг». Согласитесь, это прекрасно. Да, все прошло. Сколько померкших честолюбий, сколько событий, казавшихся важными, забыто…

Сколько имен, казавшихся незабвенными, и сколько страстей, казавшихся непреодолимыми… И прошло! Прошло! А я вот живу, не переставая страдать и надеяться… Я хочу вас попросить… Вы много старше ее — пожалейте… (Раздельно.) По‑жа‑лей‑те ее».

Лунин. Я увидел тебя потом в часовне… В полумраке собора — маленькая фигурка. Это было как видение… Темная фигурка с белыми протянутыми руками в соборе!

Она становится на колени и молится.

«Я хочу вам сказать…»

Она. «Не надо, вы не должны говорить ничего! Главное то, что скрыто в нашем теле… что глядит сквозь него в наших глазах… глядит сквозь плоть… У вас глаза без оболочки… Такие глаза бывают у больных, у безумцев… Хотя в них еще злой гордыни много… Знаете, за кого я молилась сейчас… когда вы стояли за моей спиной?.».

Лунин (глухо). Я знал… И я испугался.

Она (после молчания). «Да, я молилась за вас».

В комендантской.

Марфа заканчивает мыть пол. Писарь диктует себе вслух, важно, и пишет.

Писарь. «Я, Баранов, шестидесяти двух лет… вероисповедания православного, из мещан Казанской губернии, по приходе в комнату… увидал государственного преступника Михаила Лунина лежащим на кровати на спине… Дыхание у него незаметно было… и положил я немедля, что он мертвый, о чем тотчас сказали мы часовому…» (Отложил перо. Марфе.) А коли денег тебе дам на юбку пунцовую, а?

Марфа молчит.

Писарь вынимает деньги и кладет на стол. Марфа распрямилась, посмотрела на деньги, бросила мокрую тряпку на пол и молча задула свечу.

Лунин. Тридцать семь! Полет птицы сквозь комнату… Я уже близко различал… ту, противоположную стену… Гусарский подполковник при великом князе. (Смех.) А засыпанная снегом страна… моя несчастная… моя родная… где‑то!.. Не думать! Не думать… тесно от силушки, как от бремени. И вот я жил в Польше, гусарский подполковник, бывший претендент в Бруты… В душе выгорело и… и уязвленная болью бездна… и ад — от понимания и невозможности… И страх… проходит жизнь — и ничего! (Кричит.) Не было жизни! И утром не хотелось просыпаться.

Она. «Я молилась за вас».

Лунин. Еще вчера начало жизни, и вот тридцать семь лет — «с ярмарки, с ярмарки». Пришли дни печали… и даже маленькая девочка… почувствовала!

Она. «У вас глаза без оболочки… Такие глаза бывают у больных и безумцев… Я молилась за вас… И еще. Я прошу вас об одном: не приходите в наш дом больше. Я вас прошу!» (Ее смех.) Я знала, что ты придешь.

Лунин. Я приходил на бал, как на пытку. Я видел тебя среди жалкой толпы! Раньше я их презирал, теперь я был в их власти. Твоя полуулыбка кому‑то, чуть оживленный разговор — и я уже несчастнейший… бессильное бешенство. Но вот взгляд на меня… один… мимолетный… и!..

Она. «Опомнитесь… Я вас прошу».

Лунин. «Я не могу слушать музыку. Я плачу теперь все время. Я счастлив… Я вас люблю».

Она. «Боже мой… Боже мой…»

Лунин. «Я не получу вас никогда, рок стоит рядом с нами и стережет свои создания. (Хрипло и страшно.) Пощадите».

Она. «Уезжайте, Лунин. Уезжайте хоть на время. Я вас прошу… уезжайте… Я хочу подарить вам это распятие… пусть оно хранит вас. Но уезжайте, прошу вас. Я не могу так жить более. Я должна решать сама, без вас… Уезжайте».

Совсем рядом смех и воркование Марфы и Писаря.

Лунин. Как мало помнится… из целой человеческой жизни… Совсем ничего. (Замолкает.) Но это я помню: я сижу на поваленном бревне в Силезии. Идет снег, новогодний счастливый снег… как в детстве… Я растираю снегом свои щеки… И погибаю от счастья. Все суета… Как, оказывается… просто: любить ее — предназначенную тебе женщину, и иметь от нее детей… и жить среди мира и солнца ради этой любви. (Смешок.) А в это время уже… свершилось, и судьба моя была решена… тогда же, когда я мечтал о будущем… среди этого снега… и солнца…

В темноте камеры дыхание толпы мундиров.

Второй мундир. 14 декабря 1825 года я уже поднялся, когда ко мне зашел Каховский, чтобы идти на площадь. Наскоро позавтракав, я обнял жену — она залилась слезами. Ее пришлось оттащить, а она все кричала: «Не уводите его, не уводите его!»

…Стройся! По коням!

Первый мундир. Братцы! Братцы!

Второй мундир. Братцы! Братцы!

Выстрел. Крики.

Опомнитесь! Да что же вы делаете, братцы!

Выстрел, крики. Дыхание толпы.

Первый мундир. Картечью!.. Картечью! Братцы!

Крики мундиров, дыхание толпы мундиров. Мирно игравшие дотоле в карты мундиры перестают играть. Мундиры Первый и Второй выбегают из‑за стола. А в это время в темноте вся масса мундиров смешивается, они гоняются друг за другом, стараются заглянуть за спину… И вскоре все те мундиры, которые прятали на спине сермягу, отделены, согнаны в кучу, выстроены.

Их стерегут истинные, чистые мундиры…

Мундир Государя. Господа офицеры, я созвал вас всех, чтобы сообщить вам чрезвычайную весть. 14 декабря 1825 года, без сомнения, войдет в историю России. В оный день жители столицы узнали с чувством глубокой радости… (Бормочет.) Я не люблю Николая… Я не люблю Александра… Жители столицы узнали с чувством глубокой радости, что Николай, брат мой, воспринял корону своих предков. В сей вожделенный день было, однако, печальное происшествие, о котором я должен сообщить вам, господа.

Лунин. В этой империи все называлось происшествием: булавку с камнем потерял, губернию запороли…

Мундир Государя… Происшествие, которое внезапно лишь на несколько часов возмутило спокойствие столицы. Несмотря на то что Государь император Николай Павлович всюду был встречен изъявлениями искренней любви, горстка подлецов, всего несколько человек… гнусного вида, во фраках…

Лунин. Я слушал… и понял: свершилось!

Во тьме многолюдство мундиров исчезает — и за столом теперь сидят только Первый мундир и Мундир Государя, а рядом в кандалах стоит спиной Сермяга.

Первый мундир (указывая на Сермягу). А вот стоит Ивашка — серая сермяжка. «Из бархатников да в сермяжники» — народная пословица.

Мундир Государя. Я люблю свой народ. Свой замечательный простой народ. Православный, могучий и великий… Господа, я пригласил вас на следствие о бунте.

Первый мундир. Прямо с бала меня привезли к Государю разбирать дело…

Лунин. И тогда… у Константина я вдруг явственно понял: бал кончился. Наступил суд.

Мундир Государя. После бала всегда суд… Это даже философски как‑то, а, Жак? Хотя с бала на суд непростая дорога… Но как же ты… давным‑давно покинувший тайное общество… забывший думать о них, должно быть, — почему ты оказался причислен к делу о заговоре? Вопрос этот непростой и любопытнейший вопрос, ибо тут, Жак, сокрыта некая тайна… или даже откровение.

Лунин. Черт! Черт!

Мундир Государя. Была! Была тайна… Как только привели первых арестованных во дворец… когда посыпались первые фамилии, я пришел в ужас! Волконские… Одоевские, Трубецкие… Бестужевы… потомки Рюрика и Гедимина… Цвет общества — в заговоре! А через них к родственникам… в заговоре все общество?! Я помнил несчастного отца — императора Павла, он против них пошел — его по темени! И я допрашивал арестованных, дрожа от страха… в холодном недостроенном дворце. Я, вчерашний гусарский полковник. Кстати, ты, кажется, тоже полковник, Жак?.. А полковник… полковника. Итак, представь себе это… А рядом — моя несчастная жена… с трудом говорящая по‑русски… А за окном тьма… снег, ночь… и весь Петербург… И тут ко мне привели арестованных штатских Рылеева и Каховского. Я возликовал! Я понял, как надо объявлять обществу. Не было заговора, не было происшествия! Несколько штатских, гнусного вида, во фраках — всего лишь! Я решил замять дело. В этом тайна, Жак! Я отстранил генерала Толя, с пристрастием допрашивавшего, потому что не хотел выяснений. Я назначил в комиссию ветхих старцев да в придачу к ним наших сорокалетних либералов!.. Известных либералов Александрова царствования — твоего знакомца графа Чернышева, мечтавшего о представительной власти для России, Бенкендорфа… слывшего чуть ли не вольнолюбцем… Голицына, просвещеннейшего либерала! Я понимал: старички покричат и пожалеют… Старички у нас в России о Боге… нет-нет да и вспомнят. В самом страшном старом висельнике у нас что‑то просыпается под старость… Бог близок, гавань близка. И в старичках я не ошибся, а вот с сорокалетними либералами… тут конфуз вышел!

Первый мундир (мечет карты, повторяя). Прямо с бала меня привезли к Государю разбирать дело.

Мундир Государя. Оказалось, «под сорок» — это в империи опаснейший возраст. «Под сорок» у нас говорят себе: «Все так» (то есть лгут, воруют да подличают)… И слова эти значат: «Пора!» Сорок лет — это последние годы, когда карьеру можно сделать, да еще и плодами насладиться, то есть когда еще резон есть.

Первый мундир. Наверху сидели старые хрычи, бездельники, тупицы. И чтобы усидеть в своих креслах, они величали нас либералами на всех углах! И вдруг нам выдался случай. Мы могли доказать власти их старческую ложь! Мы могли сразу развеять этот миф! И оттого мы повели дело с допросами мятежников с таким усердием, что фамилии ну просто посыпались!

Мундир Государя. И вот тут‑то произошло мое озарение. Вначале я пришел в ужас. Но было поздно. Я ждал в страхе от общества ответного удара. Но общество молчало. Оно пребывало в оцепенении. Но постепенно оно проснулось… И что же?! Вместо хулы, проклятий я услышал… ропот одобрения! Почти восторга! Слезы счастья и клики: «Победа! Победа!» И уже казалось, что расправились не с горсткой офицеров‑соотечественников, а целая неприятельская армия повержена. Молебны заказывали о спасении отечества! Общество прозревало! Просто на глазах! И вчерашние друзья, дети, любовники именовались теперь уже «преступники». Я был накануне удивительнейшего открытия! И вот тогда‑то я вызвал ко двору Сперанского! Того самого Сперанского, которого бунтовщики мечтали увидеть будущим президентом своей республики! Сперанский явился… Я взглянул ему в глаза и успокоился: там был страх! Ужас! И ничего более!.. Я предложил ему возглавить комиссию — определить меру наказания тем, кто мечтал сделать его главой правительства. О, с какой радостью он услышал эти слова! С каким восторгом! Но я продолжил эксперименты. Я позвал к себе сенатора… Бог с ней, с фамилией… Ходили слухи, будто бунтовщики хотели видеть его… чуть ли не предводителем… Ему стало плохо от страха, Жак. И я не смог с ним находиться в одной комнате. И вот тогда‑то я понял, точнее, открыл: оказалось, я чуть было не впал в непоправимую ошибку, решив, что арестовывать не надо! В моей империи — надо! Всегда надо! Как можно больше! Всех! Кто причастен! И даже тех, кто не причастен!

Первый мундир. Мы арестовали всех: Трубецкого, Волконского, Чацкого. Мы даже Репетилова взяли.

Мундир Государя. И это было правильно. Ибо это была империя рабов, это было общество, развращенное рабством! И держать такое общество в узде может только страх. Я думал, я в Европе, а это оказалась лишь принарядившаяся Азия. Азии нужен деспот — всего лишь… И каждый день приносил мне сведения о правильности открытия. В состав суда над бунтовщиками я ввел либералов, я ввел даже родственников подсудимых… Чем кончилось? Меня просили «четвертовать» главных бунтовщиков… И тогда‑то я возликовал! Я понял, что в результате принятых мер общество выздоровело настолько, что я уже могу себе позволить быть милосердным… ибо уже не было отбоя от добровольцев на роли палачей! И я сам смягчал наказания суда. Сам. Наступило похвальное единение и молчание в империи. Не потому, что боялись говорить, а потому, что не имели права говорить: нас всех объединяла расправа над мятежниками. Вокруг себя я видел одно рвение. И отцы приводили своих детей к наказанию… (Играет в карты с Первым мундиром.) И тогда я решился казнить тех пятерых! Более того, я понял: если бы не было этой казни — для окончательного выздоровления общества ее следовало бы выдумать. В империи аресты, казни и кнут — всего лишь лекарство! Вот почему, когда появилась в допросах и твоя фамилия, я немедля записал — «взять под арест подполковника Лунина»! Так что твоя участь, Жак, всего лишь плод некоего моего открытия. (Засмеялся.) Твой путь с бала на суд!

Лунин. Черт! Черт! Хозяин не смог понять Жака! Потому что Хозяин может понять лишь слугу! В ту ночь… когда я узнал… я вскричал: «Проклятие! Кровь рождает безумие! Тем плевать на здравый смысл! Тем надо рвать! Рвать! И на губах чтоб не проходил привкус крови! Пес, лижущий пилу, пьет свою кровь и за сладостью не замечает этого!.. Боже! А вокруг «этих» — тьма, молчание, и все слиплось в харкотине лжи… И ночь, и в казематах несчастные, потерявшие голову…» И все это я точно представил себе… И все это увидел воочию перед собою! Потому что хорошо знал… и этих… и тех. (Кричит.) «Пришли дни распятия… И место твое на Голгофе… Спуститься в ад! Укрепить их дух. Вот цель!» Моя тайна: свободный человек, я сам избрал свою судьбу! Мог избежать! Но избрал! Сам! В ту ночь!

Она. Не надо… Не надо! Я здесь!..

Лунин. Ты? Там!..

Она. Когда я узнала… Боже мой!.. Не надо — молчи! Я иду к тебе… в ту ночь… Я иду к тебе в ту ночь!.. Ты помнишь? Помнишь?

Лунин. Их уводят! Уже! Уже! Как… как быстро…

Она. Ты помнишь… ты помнишь…

Стук шагов и звон цепей.

Лунин. Твои глаза расширились… и горячечные губы… Ты выдернула длинные девичьи ноги из упавших юбок… и шагнула… И я поразился, как блестела твоя кожа… и этот детский загар на плечах… И как металось в подушках детское лицо…

Она начинает раздеваться.

Визг Марфы и Писаря в темноте.

Молится священник.

Когда меня вызвали во дворец великого князя, я подумал: свершилось! Сорок лет скоро… Жизнь прожита — так неужели замаячило… предназначение?

Она. Прошел тот день, и наступал вечер «той ночи». Ты был в Варшаве и не пришел ко мне. Я погибала. Ведь не мог ты не думать обо мне, если я умирала.

Лунин. По пути на Голгофу Жак не обернулся на хорошенькую девочку… Я лгу. Я любил… И благодарил судьбу. Теперь в жизни было все — и цель, и любовь. Прожив жизнь, я ощутил полноту жизни.

Мундир Государя. Я вызвал вас, Лунин, чтобы сообщить…

Лунин. Я сразу понял!

Мундир Государя. Хоть я не имею права рассказывать вам об этом… но моя убежденность в вашей непричастности… Короче, Лунин, ваше имя было упомянуто мятежниками… точнее, одним из самых отъявленных, и обвинение выдвинуто — из самых серьезнейших… Вас обвиняют в замысле цареубийства брата моего, Государя Александра. (Бормочет.) Я не люблю Александра, я не люблю Николая… (Лунину.) Я уверен, что обвинение ложно. Зная ваш характер… известную склонность к острословию… я могу предположить, что у вас сорвалось нечто с языка… Мало ли что мы говорим… Вот, например, когда брат мой Александр был императором… чего мы только с братом Николаем про него не говорили. Мне кажется… ни для кого не секрет, что между мною и братом… (Бормочет.) Я не люблю Александра, я не люблю Николая… Поэтому некоторые лица, зная, что вы близки ко мне, желают притянуть вас к делу… (Помолчав.) Вы, кажется, хотели поехать поохотиться.

Лунин. Смею доложить, что я уже отохотился. И охоты охотиться более не имею.

Мундир Государя. Тогда я скажу вам все до конца: приехал фельдъегерь из Петербурга с приказом о вашем аресте… Я не люблю вот эту вашу улыбку, Лунин.

Лунин. У меня лишь одна просьба. Не арестовывать меня тотчас… А отпустить под честное слово до завтрашнего утра. Оружие я сдам немедля.

Мундир Государя. Хорошо, Лунин. Но насчет оружия не спешите.

Лунин. Он все еще надеялся, что я убегу. Ведь слуге должно убегать от гнева Хозяина.

Мундир Государя. Эх, Лунин, Лунин… Если вас не повесят — это будет чудо.

Она. Боже мой! Как я ждала! Как я ждала! Ну не могли же вы не умирать от любви, если я умирала.

Лунин. Я получил твою записку в десять, вернувшись из дворца.

Она. Я не писала записку.

Лунин. Значит, Господь ее написал. Там было одно слово: «Приходи».

Она (после паузы). Это написала я… ее мать… В тот вечер я узнала из дворца обо всем, что с вами случится… Завтра вы должны были исчезнуть из нашей жизни навсегда… Не дать ей повидаться с вами — она бы умерла. И я решилась, чтобы она познала первое счастье с вами… самое мучительное — и одновременно самое легкое счастье… когда за ночью — расставание. И нет будущего… В ту ночь я не ложилась спать. Я услышала: кто‑то влез в окно замка… крался по зале… Бедная моя… милая моя… Это уже не ты — ждешь его! Это уже я, твоя мать. Жду! Это не я… это моя мать… Это не моя мать… это уже моя бабка… это ее бабка. Наша проклятая кровь! Какой‑то рыцарь‑трубадур любил прапрабабушку и славил ее десять лет в песнях… Потом его привезли к ней, умирающего от ран!.. Он был почти старик, он провонял, плоть его разлагалась… Но она, красавица, разделила с ним ложе — потому что в нашем роду платили любовью и за человеческое тоже! Пожалей ее, Боже!..

Лунин. Милая… милая…

Она. «Вы пришли… вы пришли… Я только одно прошу сказать: когда они вас увезут?»

Лунин. Я знал, зачем ты спрашиваешь… Я не имел права отвечать, но я не мог… Я желал этого!

Она. «Я не смогу жить иначе! Ответьте: когда вас увезут?»

Лунин. И я ответил — я, старая сволочь.

В тишине молитва священника.

Она. Лицо в подушках… и как сжала грудь своими детскими руками… И сведенный судорогой рот…

Лунин. Утро… Мы прощались в галерее замка. Сквозь окно Висла, и сомкнуты уста твои.

Она. Я протянула руку…

Ее рука из темноты.

Лунин. Нет, нет, еще рано!.. Когда войдут они, дотронься до моего лба, как тогда… И, как тогда, в последний раз я почувствую губы твои своими губами…

Удары часов, половина третьего.

Тридцать минут… жизнь прошла…

Первый мундир. «Вы изобличены показаниями государственного преступника Пестеля, а также ваших родственников Никиты и Матвея Муравьевых… Речь пойдет о замысле цареубийства». Я допрашивал тебя сразу по прибытии в Петропавловскую крепость…

О, как я боялся вначале этой своей должности. Судить благороднейших людей, вчерашних героев… Но постепенно от ежедневного решения человеческих судеб во мне вырабатывались и поступь иная, и взгляд… и осанка. И главное, я с изумлением увидел вокруг — уважение! Да! Да! Был либералом — не уважали. Чего только обо мне вокруг не говорили на балу! А тут зауважали и даже начали подмечать «этакие черты». На суде зауважали! И вот я, граф Чернышев, бывший либерал, а ныне министр и князь… И за это время, Лунин, никто и никогда не завопил мне в физиономию: «Убийца! Он послал на каторгу наших детей! Убийца!» О нет, был только ропот почтения. Я никогда не забуду, как привели тебя на допрос, Лунин. Я ведь всегда завидовал твоему дуэльному взгляду, успехам у женщин, богатству… И вот ты, бывший светский лев, стоял передо мной навытяжку в кандалах. И я все мог с тобой сделать! И это было на моем челе. (Взглянул на часы.) Но звон брегета нам доносит, что до стены тебе лететь… почти ничего. Мне пора спросить тебя о том… что уже упоминалось у нас, но между делом… Но коли следствие и суд, Лунин… Поэтому еще одну деталь… мучительную… я хотел бы обсудить с тобою поподробнее. Отчего же они… все эти наши Бруты да Гракхи… выдавали друг дружку на следствии? Отчего? Лунин?!

Лунин (кричит). Ложь! Я свидетельствую! А Пущин? А Фонвизин? А Якушкин?! Пройдя через все допросы, они были герои! Я назову с десяток фамилий! Я…

Первый мундир (хохочет). Я согласен! Я согласен! Я готов быть щедрее: пусть их будет пятнадцать! (Хохочет.) Итак, кроме пятнадцати. (Хохочет.) Если бы ты знал, как это оказалось просто… Какой все‑таки несложный инструмент человек. Нет, Гамлет не прав: на простой флейте куда труднее научиться играть… а на человеке — просто… Простого проще! Когда ко мне на допрос приводили этих пылких мальчишек… каждый из которых считал меня фанфароном… горел от пылкости, глядел волком… Как же мы их легко охлаждали… Мы сажали их в одиночку, в душную, смердящую…

Лунин. Да! Да! После обожавших семей, маменек… после развращающего «все могу» они впервые постигали, что такое не мочь, что такое унижение!

Первый мундир. Как странно мы говорим с тобой.

Лунин. Это вечный наш разговор с чертом… Голова — а из головы лезет черт! Лезет! Черт! Черт!

Первый мундир (спокойно). На третий допрос они приходили изменившимися. Оказывалось: геройство — это долго… это грязь… холод… и главное — неизвестность. И еще: они видели перед собой не врагов… тут им было бы все понятно… а вчерашних отцов‑командиров. И вот тогда мы начали на них кричать. Нет, как просто устроен человек. Вскоре они уже меня не презирали… Нет, смотрю — ловят… ловят взгляд… точнее, мягкость в глазах… и радуются, коли находят… то есть признают, да‑с, признают во мне отца‑командира! Тогда мы их через разочек и погладим: весточку от семей или еще что передадим, а потом опять… крик! Крик, вопль! И тут‑то и начиналась в них подмена. Они приходили к нам с естественной верой, что трусость — это выдать друзей… Мы же заставляли их уверовать, что трусость — это не подчиниться своим командирам (а они ведь уже признали нас командирами!). То есть трусость — это испугаться выдать друзей. И самое смешное: мы им даже избавление не обещали за это! Они сами хотели прочесть в наших глазах: выдашь — и весь этот ужас минет, канет, как дурной сон… И разум их начинал мутиться — усталое тело кричало: уступи… И тут достаточно было сказать: «Другой выдал», — и они выдавали!

Мундир Государя. Но это мои лакеи добивались падения… а мне хотелось светлого падения… падения, которое падавшему казалось бы очищением… И вот поэтому после криков, допросов… появлялся я… тот, на которого они подняли руку, помазанник Божий… Я глядел на них со всепрощением… И они, измученные… с радостью готовы были видеть во мне добро… И они рассказывали мне все… испытывая подъем, как при молитве… Ибо им, героям, не хотелось падать… а хотелось сохранить то духовное, что вело их на площадь… И я им в этом помогал. И тогда они в благодарность, светло, могли мне рассказать всю правду — то есть выдать!

Первый мундир. И тут их до конца ломали!.. Сразу после просветления их вели на очную ставку… К ним вводили товарищей… И они видели лица тех, кого только что предали… и так светло! И они понимали, что пали, и им уже было все равно. Так уличили Муравьева, а тот — Шаховского, а Шаховской — Рылеева, а Рылеев — Каховского… Хотя, не скрою, были загадки. Одна тебе особенно интересна. Например, полковник Пестель — злодей во всей силе слова этого, без малейшего раскаяния на челе, — отчего он выдал многих и, в частности, тебя? Он выдал куда больше, чем мы его спрашивали!

Лунин. Это его ошибка! Его ошибка была в том, что он считал… что имеет дело с людьми здравомыслящими! Хотя бы немного думавшими о стране!.. Он решил, что, если раскрыть вам заговор во всей его силе, вы должны ужаснуться и первым делом подумать: отчего так, в чем существо требований?.. Он ошибся: вы всего лишь свора псов, обезумевших при виде крови! (Вопит.) Проклятие! Проклятие!

Первый мундир. Как странно, Лунин… Но у этого гениальнейшего человека были высокие мотивы, приводившие, однако…

Лунин. Замолчи! Замолчи!

Мундир. Я часто думаю… о том же… о чем думаешь часто и ты… А если бы сей муж одержал верх?

Лунин. Черт! Черт! Черт!.. Вы повесили его! Вы! Вы! И по камере нельзя ходить… его ноги свисают с потолка… и бьют по голове! Проклятие!..

Он останавливается.

Первый мундир. Ну полно… полно, Лунин. Итак, я много раз допрашивал тебя по прибытии в Петропавловскую крепость. (Продолжается допрос.) «Вот список четырнадцати мятежников, заключенных в крепость. Возьмите, Лунин, перо, бумагу и добавьте к этому списку новые имена, вам известные…»

Лунин. «С удовольствием». (Пишет.) Прошу, граф.

Первый мундир. «Послушайте, Лунин, но вы переписали мои же четырнадцать фамилий».

Лунин. «Именно так».

Первый мундир. «Но это я вам их назвал».

Лунин. «А я вам их повторил… и больше добавить ничего не могу… ибо добавить больше — это значит изменить родству и, что еще важнее… совести, граф. А если вы впредь пожелаете разговаривать со мной в эдаком тоне, то кандалами… невзначай…»

Первый мундир. Да, ты был из немногих, не выдавших никого… Ну, это только на допросах ты храбр был… Мне донесли, что на прогулке и в камере часто твои глаза наполнялись слезами… и выражение черной меланхолии…

Лунин. Я любил! И отдал сразу после бала… Суд после бала!

Первый мундир. Не то, Лунин. Или не только то.

Второй мундир. Я встретил вас на лестнице, когда меня вели на прогулку… Вы сами подошли ко мне и затеяли беседу.

Лунин. Да, тотчас, как я очутился среди них… Я начал поддерживать их дух… И когда я увидел этого мальчика с опухшими от слез глазами…

Второй мундир. Вы рассказали мне, как могли бежать и не бежали… и как никого не выдали на допросах…

Лунин (Ей). Он слушал меня с недоверием… А потом вдруг я увидел злобу! Да, злобу!

Второй мундир. «Не разговаривайте со мной. Я вас ненавижу! Зачем вы меня мучаете! Да, я выдал Шаховского! Я никому не принес пользы! За то я просил Господа дать мне смерть! Я пытался сам! Но не смог! О, вы не знаете этого! У вас нет семьи… А у меня старуха мать! И сестра… и я не выдержал! А некоторых сажали в кандалы и пытали, если понимали, что слаб, несчастный».

Лунин. Ты назвал «несчастными» выдавших тебя. Ты им простил?

Второй мундир. Я простил? Да смею ли я… после того, что сделал сам… Да и без того, клянусь, я лишь смел бы молиться за них, чтобы их дух не пал так низко… как пал мой. Я люблю их.

Лунин. Тогда ты меня прости. (Ей.) Черт! Черт! Черт! Я бросил все в гордыне помочь им… А они любили друг друга и оттого понимали. Они все вместе… а я, появившийся… чужой, гордец… Я вернулся тогда в свою клетку… и, глядя на коптящее пламя, ощущал смрад от духоты и боль в сердце… Дверь была открыта… и вдруг сквозь решетку из соседней камеры я услышал голос Муравьева‑Апостола. Он читал стихи по‑французски.

Второй мундир (читает).

Задумчив, одинок, я по земле пройду,

не знаемый никем…

Лишь пред концом моим, внезапно озаренный,

узнает мир, кого лишился он.

Лунин. И я упал на колени, чувствуя счастье оттого, что вдруг понял… Это нельзя сказать словами. Но смысл был таков: я приехал сюда тем, прежним… сытым гордецом. И только сейчас, среди слез и мук, я познавал дорогу… Да, пройти весь путь, их страдания… Не как Дант, спустившийся в ад… но поселившись в этом аду — и заслужить судьбой своею рассказать о них истину… Я чувствовал ликование… и дух мой заполнял небо… Я пришел в счастливейшее расположение духа. И когда Жаку объявили приговор Хозяина, он захохотал… Меня, познавшего предназначение… чувствовавшего само небо… Плуты! Временные человеки!.. И я заорал: «Прекрасный приговор, господа, его следует немедля окропить». Я приспустил штаны и на приговор…

Хохот мундиров.

Боже мой… Тишина‑то какая. (Ей.) Ах да! Их увели уже… двадцать минут.

В комендантскую входит со светильником Григорьев, освещает спящих Писаря и Марфу. Расталкивает, те поднимаются. Потом Григорьев вводит Баранова и Родионова. Они глядят на одевающихся Марфу и Писаря.

Баранов. Бесстыжие.

Родионов. Вольные.

Григорьев. Молчать. (Марфе.) Быстрее, быстрее. (Яростно, Писарю.) А дело! Где дело?

Писарь. Как обещался. (Берет со стола готовое дело.) Перышко‑то мое быстрое, ваше благородие. (Читает торжественно.) «Дело о скоропостижной смерти государственного преступника…»

Григорьев. Молчать! (Забирает дело.)

А Марфа все так же неторопливо одевается, напевая:

Ой, тошно, ой,

Кто‑то был со мной.

Сарафан не так,

И в руке пятак.

Григорьев выталкивает ее из камеры. За ней степенно выходит Писарь. Григорьев, Баранов и Родионов садятся рядком и ждут… Григорьев поглядывает на часы, он нервничает, и порой озноб пробегает по его телу.

В камере Лунина.

Лунин. Двадцать минут всего…

Она. Ты знал, что я умерла?

Лунин. Я знал, что ты умерла… Ведь ты не оставила бы меня одного в этом мире… Я даже знал час, когда ты умерла. Той ночью… мне снился замок… и поцелуй… последний… в замке… твои губы коснулись лица, и твой голос сказал: «Верни мне его…» А потом почтой я получил от сестры стихи друга. Я раскрыл томик и задрожал. Я прочел:

«Твоя краса, твои страданья исчезли в урне гробовой –

А с ними поцелуй свиданья, но жду его: он за тобой».

И я — седой и старый… плакал. Я знал, что там, за гробом, ты вспомнила обо мне.

Она. Ты любил без меня?

Лунин. Я любил тебя без тебя.

Она. Как звали меня без меня?

Лунин. Без тебя тебя звали Мария. Это случилось уже после… после двадцати лет каторги, когда я вышел на поселение. Она приехала в заточение к мужу… Она встретилась с Волконским в тюремном замке и на коленях целовала его кандалы… Когда я впервые ее увидел: эти глаза без оболочки… и этот голос… твой голос… я понял, что после смерти ты вновь пришла ко мне.

Она садится и играет в темноте.

(Долго слушает, а потом кричит.) Не надо играть! Я вас прошу, Мария!

Она. «Что с вами, Лунин?»

Лунин. «Просто тысячу лет прошло. Грязь, тюрьмы… кандалы — все стерли. Я всегда боялся музыки, Мария. Слово определенно, оно настаивает, и я всегда хочу ему сопротивляться… А музыка повергает каждого в его собственные мечтания… и ты беззащитный».

Она. «Как удивительно. Я могу с вами говорить обрывками фраз, и вы поймете. Как я могла не знать вас прежде. Я хочу вам показать свою девочку, Лунин».

Лунин. Ты склонилась над ней и откинула покрывало. Твое плечо коснулось моего локтя.

Она. «Вы дрожите, Лунин? Ну, поцелуйте мою девочку… и не бойтесь ее разбудить. Я знаю это ее движение, предшествующее пробуждению».

Лунин. И ты улыбнулась покорно и тихо.

Она. И тогда ты сказал: «Пощадите»?

Лунин. Да. И засмеялся.

Она. «Почему вы смеетесь, Лунин?»

Лунин. «Потому что каждый раз перед Голгофой появляешься ты, и я должен отдавать тебя… Всем вокруг даны чувства отца, супруга, любовника. Я свободен и оттого легко могу вступать… (смешок) на крестную тропу. Я считаю ее последней улыбкой жизни…» И я простился с тобою во второй раз в жизни… и опять навсегда.

Она. «Лунин… седой Лунин… последний воин Лунин, я перекрещу вас на подвиг…» Она сказала, что будет молиться за тебя?

Лунин. Да. Ты снова сказала в ней это. (Мундирам.) Но, господа! В кружок! Время мое… почти… (Шепчет.) Но тайны… А тайны остались! (Пронзительно.) Есть времена, когда единственное положение, достойное человека, — на кресте! И вот с креста моего… после двадцати лет каторги, уже выйдя на поселение, я опять начал (смешок). С 1836 года я регулярно отправлял письма моей сестре.

Первый мундир. Эти письма перехватывались, и с них составлялись копии… (Читает письмо Лунина.) «Дорогая сестра. Мое единственное оружие — это мысль… то согласная… то в разладе с правительством. Я уверен, что это напугает некоторых господ, хотя пугаться тут нечего: оппозиция — вещь, свойственная всякому политическому устройству». (Продолжает читать письма.) «Дорогая сестра… так как я особенно был близок когда‑то с нынешним министром государственных имуществ Киселевым, прошу тебя прислать мне подробный перечень его деяний, дабы я мог в тишине, не торопясь, их обсудить…» «Дорогая сестра, я разобрал распоряжения министра… и должен с печалью сообщить свое мнение…» В то время как товарищи его пребывали в глубоком раскаянии, он в этих письмах опять обнаружил закоренелость в превратных мыслях и чувствах.

Лунин. Мой Каин, Алешка… Впрочем, какой ты Алешка? Подожди… Сначала был Орлов (засмеялся), потом был Чернышев… потом стал Бенкендорф… Сначала Александр… потом Константин… потом Николай… Сначала Наталия, потом Мария… И вот теперь, когда все подошло к концу, я понимаю… Как детьми мы сокращаем дроби, так и жизнь уничтожает кажущееся многообразие. И вот уже вокруг нет толпы. Жизнь‑то свелась к ним, к четырем: Каин… Авель… Кесарь… и Мария — на одной лавочке умещается вся жизнь!

Первый мундир (читает письмо). «Дорогая сестра, полноте бытия моего недостает ощущения опасности. Я так часто встречал смерть на охоте, в поединке, в борениях политических… что опасность стала необходима для развития моих способностей… Здесь, на поселении, нет ее… В утлом челноке переплываю Ангару, но воды ее спокойны… В лесах встречаю разбойников, но они просят подаяния… (Раздельно.) Мое земное послание исполнилось. Проходя сквозь толпу, я сказал все, что нужно знать моим соотечественникам. Оставляю письмена законным наследникам моей мысли, как пророк оставил свой плащ ученику, заменившему его на брегах Иордана».

Лунин. Сия фраза означала: я свершил! Среди безумного молчания… после двадцати лет каторги… на поселении, на брегах забытой Богом реки… я исполнил цель. Жак написал первую правду о суде и расправе над героями! Среди непроходимых лесов несчастный старый Жак дерзнул рассуждать о династии! О том, как бесчестили, и брюхатили, и насиловали страну, как подзаборную девку! Россия! Поля, леса и вечный деспот!

Первый мундир. О том, что он написал на поселении, мне стало известно тотчас. Я обратился к Государю с посланием: «Нам стало известно, что вышедший на поселение государственный преступник Лунин дал почитать возмутительную рукопись «Взгляд на Тайное общество» некоему учителю Журавлеву… Учредив секретный надзор за сестрой государственного преступника Лунина, мы обнаружили, что она получила следующее письмо. (Читает письмо Лунина.) «Дражайшая сестра, ты получишь две тетради: одна содержит письма, вторая — мои сочинения… Ты постараешься размножить все это и пустить в оборот. Их цель — поразить всеобщую апатию…»

Мундир Государя. Ну и как, поразили? Вопрос важнейший… ибо… Время! Время!.. Суд закончился. И сейчас Жака поведут на плаху! Но по дороге следует обернуться назад — таков обычай приговоренных.

Лунин. Черт! Черт! Черт!

Мундир Государя. Ну и Жак обернулся. Ах, как хорошо светит солнце, Жак… Не так ли? Вот она, обширная империя. Вышлите герольдов на перекрестки! Кто слышал о сочинениях государственного преступника Лунина?! Никто… Я знаю, ты опасался, что сестра беспокоится о своих детях больше, чем о распространении бредовых сочинений брата… Я могу успокоить тебя: она распространяла твои сочинения, и мы ей не мешали. Более того, мы с интересом наблюдали за ее действиями. Для нас это был в некотором роде опыт, ибо мы верили в наше общество. Наше общество… как уже справедливо отмечено тобою и мною… в некотором роде продукт истории двадцать пятого года, и оттого подобные попытки успеха не имели и иметь не могли. В империи наблюдалось общее благоденствие и единение… Я выразился бы так: «В империи все молчит, ибо благоденствует…» И особенно радостно было видеть, как встречались попытки твоей сестры нашими либералами.

Первый мундир. Я прочту тебе список с дневника господина Тургенева, брата декабриста, либерала классического! (Читает.) «Эта глупая женщина… и тараторка… — это о твоей сестре, — своей болтовней только вредит своему брату. И вообще, мой друг Н. сказал: «Этот Лунин и его сестра похожи на зачумленных, которые, заболев болезнью, стремятся заразить ею как можно больше народа». Но еще больше заинтересовало нас, как откликнулись на «подвиг» твои друзья по заточению… И это мы тоже узнали тотчас. (Читает.) «Милый Лунин, тебе шестой десяток, а ты все тот же азартный кавалергард. Прости, но в результате твоих идей расправятся не только с тобою, а пострадают третьи лица… нас всех снова будут таскать за бесполезные твои бредни… Страна молчит, Лунин. Единственно, что мы можем, — это охранять свой мир от суеты… и думать не о себе, не о тщеславии, а о своих близких».

Лунин. Черт! Черт! Черт! (Кричит.) Они неподсудны! Прошедшие через кандалы… и через эту страшную пытку надеждой!.. В них все время теплилось: через пять лет освободят… ну не могут же… через десять лет!.. И не освободили! И загнали на край света!.. И тут дрогнуло: они поняли, что с человеком можно сделать все, что общества нет в стране… а есть власть беспощадная, всемогущая… И они уже хотели только покоя. Они женились, плодили детей… старели, спивались… и умирали от болезней, а точнее, от безнадежной силы этой власти. «Кто бросит в них камень?» Кто посмеет! (Смешок.) Но здесь‑то и скрыты тайны! Господа, вы слышите дробь барабанов! Жак поднялся на эшафот, и как положено… Он объявляет на плахе последние свои тайны!.. Наиважнейшие свои тайны! (Шепчет.) Я чувствовал… Я читал между строками писем бедной сестры… да я и сам догадывался… Коли герои устали — чего требовать от общества рабов?! Скажи, Каин, неужто Авель, загнанный тобою на каторгу, выйдя на поселение, прочел бы сочинения первому встречному, если бы… (Орет.) если бы сам не хотел, чтобы донесли! Если бы не знал точно, что донесут! Ибо в империи без доносов нельзя! У нас без доносов, как без снега, земля вымерзает! Да, Жак хотел, чтоб Хозяин захватил его сочинения. Я ждал! Я звал! Помнишь, что писал: «Проходя сквозь толпу, я сказал все, что нужно знать моим соотечественникам. Оставляю письмена законным наследникам моей мысли, как пророк оставил свой плащ ученику, заменившему его на брегах Иордана!.». Как просто, Каин!..

Да‑с, с некоторых пор, господа, я писал все свои сочинения с одним безумным расчетом: в подвалах… в тайных наших подвалах, охраняемые от уничтожения, они дойдут до тех, кто придет впоследствии на берега кровавой реки… Не найдя отзвука вокруг, я обратился к потомкам, открыв величайший способ общения с ними — через жандармов! Какова тайна?!

Мундир Государя. Этот способ устраивал и нас тоже… Но, Жак, бедный старый Жак… Тебе почти шестьдесят… Точнее, шестьдесят тебе никогда не будет. И неужели ты надеешься…

Лунин. Черт! Черт! Да, человечество жестоко… и только кровь считается! И лишь с креста достучится до сердца проповедник! В империи удачная смерть — важнее удачной жизни. Смерть у нас живая водица бессмертия!.. Но оттого‑то Авель и звал брата Каина: «Убей!» Кровью моею вы должны скрепить идеи мои! Это последняя тайна. Да прольется моя кровь! Кровь, которая вопиет! Я звал ее!.. Как я боролся за эту смерть! (Лихорадочно.) Когда я выяснил, что рыба сожрала крючок, я перестал спать. Я знал, Хозяин нагрянет среди ночи… И вот однажды залаяли собаки…

В соседней камере Григорьев поглядел на часы, встал, вышел в коридор и начал отпирать камеру Лунина. Дверь камеры отперта. В темноте на пороге Григорьев.

Лунин. «А, здравствуйте, господа! Нагрянули! Входите! Простите, что принимаю вас в кальсонах, соснул после охоты, но ведь и вы ко мне без предупреждения».

Григорьев. Полно, полно, Михаил Сергеевич!

Лунин. «А почему же полно? И что вы глазеете на стену, господин жандармский майор… Да! Там висит мое ружье — я ведь охотник! Васильич! Сними ружье! Господа боятся ружей — они привыкли только к палкам! А теперь позвольте, господа, я надену штаны и готов проследовать за вами на предмет получения пули в лоб». (Хохочет.)

Григорьев (почти кричит). Михаил Сергеевич, да опомнитесь! Да что вы опять такое говорите! Свечу‑то зажгите.

Лунин (опомнился, устало глядит на него). А‑а… (Улыбнулся, растерянно.) Я обознался… Впрочем, нет! Как же я забыл про тебя! При сокращении дробей я забыл еще об одном: Каин, Авель, Кесарь, Мария… но в моей жизни был еще жандарм. Как хорошо, ты успел напомнить. Да, в моей жизни был всегда жандарм! Дурак при губернаторе, министр при царе, а Лунин — всегда при жандарме! Какова шутка!

Григорьев. Шутить время вышло, Михаил Сергеевич, ребятки уже за стеной — готовятся.

Лунин. Так, поди, четверть часа осталось.

Григорьев. Десять минут, сударь. Но вам и приготовиться нужно, и свечу зажечь, и улечься…

Лунин (с усмешкой). Действительно, приготовиться надо. Дорога ведь дальняя!

Григорьев. Значит, часы отзвонят три — ребятки и войдут.

Григорьев возвращается в камеру к Баранову и Родионову. Нервность его возрастает, и он уже не может сидеть. Он все быстрее и быстрее ходит взад и вперед по камере. А рядом — молится священник.

Лунин задувает огарок и медленно зажигает новую свечу. Ставит ее у постели.

Лунин. Значит, и вправду… я на плахе… Быстро… (Смешок.) И вот на плахе Хозяин и Жак обменялись последними шутками. Шутка Хозяина: он не убил Жака сразу, но подвергнул заключению в ужаснейшей из тюрем.

Первый мундир. В строжайшей из тюрем.

Лунин (Ей). А в империи… тюрьму ценить умеют… Акатуй, туман, слякоть. Они ждали, что разум мой здесь угаснет! Что я сгнию здесь… и главное — тихо сойду в безвестность. (Смешок.) Но Жак тоже пошутил в ответ. Я надеюсь, господа, вы оцените мою потребность шутить в разнообразнейших обстоятельствах? Ну, читайте же, сударь! (Смешок.)

Первый мундир. Государь, нами снова были перехвачены возмутительные письма государственного преступника Михаила Лунина, хотя писать ему в тюрьме строжайше воспрещено было… Прочитавши их, я вынужден предложить Вашему величеству предпринять крайние меры к государственному преступнику Михаилу Лунину.

Лунин. А это была всего лишь шутка. Не тайна, но именно шутка: я переписал речи добродушнейшего старца Сократа и рассылал их от своего имени… И за тысячелетние слова афинского философа… исполнят то, что… (Он погружается в свою больную задумчивость. Потом вздрагивает и произносит тихо.) За дело… Пора… (Он подходит к кровати и ложится.) И все?.. Как просто… Обнимемся, Волконский… Обнимемся, Фонвизин… Обнимемся, Пущин… и друг Завалишин. (Помолчав.) И ты, Пестель… Во все дни человеческие… во времена надругательства — и креста — всегда находится тот, кто говорил: нет… В этом был смысл… (Засмеялся.) И тайна… Ах, как бьет барабан! Как оглушительно… Не надо мне завязывать глаза. Это — жмурки… Это няня прикрыла мне глаза руками… чтобы не попало мыло, и мое детское тельце…

Бьют часы.

Я чувствую единение с Сущим! И дух мой блуждает по пространствам и доходит до звезд!.. Я свободен.

Дверь распахивается. На пороге двое убийц, за ними Григорьев. Они медленно идут к кровати.

(Ей.) Твой черед. Я иду к тебе!

Она приближается к нему из темноты одновременно с убийцами.

На тебе тафтяное черное платье… и твой взгляд блуждал по изгибам шитья моего доломана… В окно я завидел Вислу. Ее воды бурлили под набежавшим ветром… Но вокруг нас была тишина, так отличная от беспокойства в природе. Неожиданно звук колокола потряс эту тишину. Звонили к вечерне, надо было прощаться… И тогда ты склонилась ко мне…

Она наклоняется над ним.

Я вижу! Боже мой! После стольких лет снова твое лицо! (Кричит.) Я вижу!

С воплем один из убийц бросается к кровати и хватает Лунина за горло. Безумный крик второго убийцы и Григорьева. В дверях за Григорьевым появляется бледное лицо Священника. И все обрывается. Темнота.

А потом свеча вспыхивает и освещает на мгновение женское лицо. И снова темнота и тишина. В тишине — хриплый смешок. И молчание… Потом зажигают свечи. Это в соседнюю камеру вошел Писарь. Писарь вынимает дело, раскладывает его на столе, бормоча, диктует себе и пишет.

Писарь. «После досмотра на теле скоропостижно умершего государственного преступника Лунина обнаружены были: чулки шерстяные — одна пара, порты кожаные — одни, кальсоны теплые — одни, рубашка кожаная — одна, шуба беличья — одна, платок черный шейный — один, распятие нательное серебряное — одно; кроме того, в камере найдены были часы настенные — одни, альбом сафьяновый с бронзовыми застежками — один, портрет мужской настенный — один и тридцать листов писчей бумаги, исчерканных отрывистыми словами и непонятными знаками».

Серый кардинал

Взгляд на историю из Политбюро

Часть первая

Она часто называла его «Товарищ К»..

Она — его любимая жена-финка Айно. Она была в тюрьмах и лагерях пятнадцать лет. Сидел в лагере его сын. Его шурин был расстрелян. Расстреляны или погибли в лагерях множество членов финской компартии, которой он руководил.

Но уцелел он — Отто Вильгельмович Куусинен, обладавший самым великим даром участника Революции — выживать.

В шестидесятых он стал одним из руководителей СССР.

Я не знаю, как ты относишься к перестройке, дорогой читатель, но одним из главных отцов крушения большевизма был он — товарищ К.

17 мая 1964 года, раннее утро. Кремлевская больница. Перед тем как зайти в палату «товарища К»., Хрущев беседует с Андроповым.

АНДРОПОВ. Доктора сказали: сегодня к вечеру.

ХРУЩЕВ. Все подготовьте… для увековечивания. Улицу в Москве — его именем, в Петрозаводске — улицу и памятник. Похороны — в Стене.

АНДРОПОВ. Все будет сделано, Никита Сергеевич, но есть проблема. Он просит выпустить на родину ее.

ХРУЩЕВ. Я знаю. Выпустим.

АНДРОПОВ. Она сидела.

ХРУЩЕВ. А кто не сидел?

АНДРОПОВ. Она сидела пятнадцать лет. Но если бы только это. Она работала в разведке с покойным Рихардом Зорге. Некоторые товарищи, с которыми она выполняла самые серьезные задания, и сейчас работают. Между тем настроения у нее самые антисоветские.

ХРУЩЕВ. Отто тебя любит, Андропов.

АНДРОПОВ. И я его.

ХРУЩЕВ. Это его последняя воля. (Андропов молчит.) Иди. Молодой ты еще, злой.

Хрущев входит в палату товарища К. Он очень старается быть веселым.

ХРУЩЕВ. Сегодня, Отто, скажу со всей большевистской прямотой — ты бодрячок! Идешь на поправку. Главное — покой. Все болезни от нервов, один триппер от удовольствия. (Хохочет.) Ты, говорят, в нашем деле передовик. Выздоровеешь и опять за секретарш. Ленька говорит: «Раздевай и властвуй». (Хохочет.) Знаю, не любишь Брежнева, а он веселый — такие фразочки коллекционирует. «Женщина — не собака. Это собака все понимает да сказать не может, а женщина — наоборот». (Хохочет.) «Баба всегда хочет многого от одного мужика, мужик хочет одного, но от многих баб». (Хохочет.) «Потому что в одной дырке даже гвоздь ржавеет». (Хохочет.) Ну как, повеселил? А у вас, у финнов, есть анекдоты?

К. У нас есть.

ХРУЩЕВ. Давай, но короткие, длинные не запоминаю.

К. Спрашивают: «Кто такие финны?» Ответ: «Это те, которые рассказывают анекдоты про шведов..».

ХРУЩЕВ. И все?

К. «Если кто-то разговаривает слишком громко, это или пьяный финн, или трезвый швед».

ХРУЩЕВ. А подлиньше?

К. «Тойво и Матти пошли на рыбалку. Начался дождь. «Дождь», — сказал Матти. Вечером Тойво пожаловался жене: «Больше не пойду с Матти на рыбалку, устаю от его болтовни»».

ХРУЩЕВ (скучно). Смешно. Ты, главное, захоти жить. Если человек хочет жить — даже наша медицина не сможет его уморить. (Хохочет.) Ну что, пора мне уходить?

К. Пора тебе прощаться со мной, Никита Сергеевич. Ты наш договор про Айно помнишь?

ХРУЩЕВ. Как же. Мы пенсию ей дадим хорошую, квартиру дадим. Но вот как выпустить ее, твою Айно? Работала в разведке. Работала с самим Зорге.

К. Зорге на том свете.

ХРУЩЕВ. Но некоторые еще на этом. Мы с тобой люди партийные и должны думать. Я с твоим любимцем, с Андроповым, сейчас советовался. Говорит: выпускать ее опасно, у нее резкие антисоветские настроения.

К. Он обо мне заботится, боится — наговорит она про меня врагам. Ты, Никита Сергеевич, мне обещал, не забывай.

ХРУЩЕВ. Сталин часто повторял: «Обещают глупцы, а исполняют обещания идиоты». Если наверх отправишься, подтверди Господу: «Сволочь был усатый, чистый убийца». (Вздыхает.) Ладно, выпустим, раз обещал! Выздоравливай. (Уходит.)

К. Конечно, убийца. Но великий убийца. А ты лилипут. (Прислушивается. Кричит.) Сестра! Сестра!

Входит медсестра.

К. Она пришла?

МЕДСЕСТРА. Кто, Отто Вильгельмович?

К. Я слышу — она пришла! Не пускайте ее! Я не хочу ее видеть…

МЕДСЕСТРА. Да что вы, Отто Вильгельмович! Кто ж сюда придет! Здесь охраны — сто человек, наверное. Все для вашего спокойствия.

Медсестра уходит.

Входит Она. Молча садится у кровати.

К. Ты!

ОНА. Неужто забыл: если я чего захочу.

К. Боже мой! Ты совсем не изменилась.

ОНА. Зато изменился ты. Жалко тебя. Умирать на родине надо. В сауне посидеть на дорожку. Кожа распарена, капли на носу висят. Хорошо! И молочко наше на дорожку попить, чтобы было что вспомнить в гробу. А какие у нас сосны. Выдолби любую — и лежи себе в отличном сосновом гробу. Пахнет смолой. Такой покой тебе здесь не приготовят. Только у нас так пахнут сосны — высокие, стройные, как мое тело. Ты ведь помнишь тело Айно? Белое тело белокурой финки.

К. Женщины и сосны. Точнее, женщины, как сосны. Зачем пришла?

ОНА. Посидеть, повспоминать с тобой на дорожку. По— стариковски.

К. Но почему ты молодая?

ОНА. Тсс, это у нас впереди. Отгадки-разгадки впереди.

К. Какой-то шум. Что за шум?

ОНА. Это транспортер. Как же ты не помнишь! Ты мне сказал про него в тот день. Холодный был осенний день. И на моей душе была осень. Ваше красное правительство пало. По всей Финляндии шла на вас охота. Меня попросили дать пристанище некоему магистру философии Отто Вильдебрандту. И господин Вильдебрандт пришел поздно вечером.

Комната в ее доме. Она, ее муж и только что вошедший товарищ К.

МУЖ. Мы очень рады вам, господин Вильдебрандт. Кофе, чай?

К. Я должен сразу предупредить: моя голова оценена…

МУЖ. Видно, у вас стоящая голова, не продолжайте.

К. Вам не сказали мое настоящее имя. (Шепчет на ухо мужу.) Думаю, вам известно, что с вами сделают, если меня здесь найдут?..

ОНА. Бедный муж побледнел, но остался благороден.

МУЖ. Я ничего этого не слышал. Присаживайтесь. Будем ужинать.

К. Благодарю, но я не голоден. И мне нужна только постель. На одну ночь, на рассвете я уйду.

ОНА. Я не могла тогда оторваться от твоего лица. Боже мой, это он! Кумир!.. Твою речь о логике бури — призыв к красной Революции — я знала наизусть. И когда вы захватили власть, я повесила твою фотографию из газеты! И когда вас разгромили и тысячи бежали по льду залива в Советскую Россию, я молилась, чтоб ты уцелел. И вот ты здесь. (Ему.) Спасибо, что решились довериться нам, незнакомым людям.

К. улыбается.

ОНА. Улыбнулся. так бесстрашно. На самом деле ты хорошо знал о моем прошлом. Отец социалист. Участвовали в красном восстании мои братья и погибли. И я сделала квартиру мужа приютом для красных финнов.

МУЖ. Немного коньяка?

К. Нет-нет. Я глупый непьющий финн, пью только кофе. В жизни мне необходимы две вещи — кофе и лыжи.

ОНА. Но я уже знала о третьей. Никогда не забуду твой взгляд. Ты будто раздел меня.

МУЖ. Вы не хотите послушать радио? Сейчас начнутся новости.

К. Нет-нет, не буду вас тревожить, если позволите, я сразу спать…

ОНА. Ваша воля. Комната наверху, господин Вильдебрандт.

Она ведет его наверх, держа свечу. Входят в комнату, посередине которой стоит рояль.

К. (восторженно). Когда мне предложили переночевать у вас, я немного колебался. Но когда сказали: «У них рояль». (Садится, играет.)

ОНА. Какая странная музыка, в ней нет мелодии.

К. Это Шемберг… Мелодия — пережиток капитализма. Музыка, литература — все будет новым. Только старая поэзия, как выдержанное временем вино, останется. Рунеберг, Гете… (Играет.) С революцией в Финляндии покончено на время. Вам придется теперь скучно заниматься домашним хозяйством в счастливом буржуазном браке. Вы мечтали об этом?

ОНА. Я много о чем мечтала. В детстве мечтала поехать в Африку миссионером. Копила деньги на одежду африканским детям. Отец сказал: там жарко и дети ходят в трусиках. Спокойной ночи.

К. Вам очень не хочется уходить?

ОНА. Но ухожу.

К. А если не дам? (Улыбается. Потом вдруг беспомощно.) Я не страшный, я скучно женатый мужчина.

ОНА. Вы это говорите, чтобы.

К. Да, чтобы знали: я не буду приставать. потом.

ОНА. И чтобы потом я не надоедала вам?

Он подходит к ней вплотную.

ОНА (шепотом). Вы сошли с ума!

К. Мне нужно ответить: «Да, как только увидел тебя».? Избавь меня от пошлости. (Обнимает ее.)

ОНА. Это нельзя!

К. Это можно…

ОНА. Я сообразила, но только потом. Конечно, было можно! «Новости» идут сорок минут.

К. «Самая красивая из девиц,

Ясная и нежная, как утро.

(Бросает ее руки на плечи.)

И сомкнула руки вокруг шеи». (Целует ее, грубо задирая юбку.)

ОНА. Вот так случилось проклятое потом. Все это время я ненавидела тебя и ждала. Расставшись, не расставалась. Изучила в эти дни всю твою жизнь. Сын сельского портного. Был самым бедным и, конечно, самым умным в гимназии. Восторгался, как все ваше поколение, «Калевалой» и сам писал стихи. Женился рано — в девятнадцать лет — на сестре одноклассника. Я придумала, что брак был по безумной любви. И постаралась забыть, что жена была старше тебя на восемь лет, но из очень состоятельного семейства. Ты все делал как надо. Закончил историко-философский факультет университета — там воспитывалась вся будущая политическая элита. Конечно, социал-демократ, блестящие речи. Твои афоризмы уже повторяли.

К. Один нравился мне самому: «Настоящий джентльмен не тот, кто умеет играть на саксофоне, а тот, кто умеет играть на саксофоне, но этого не делает». В двадцать лет я мечтал быть поэтом. Но есть хитрая лесенка, по ней умные вовремя спускаются с облаков. Я стал политиком. Политику называют второй древнейшей профессией, стесняясь назвать ее первой. В политику идут те, у кого кожа нечувствительней кожи носорога.

ОНА. К тому же ты умел вовремя сбросить неподходящую кожу. И, как змея, не вспоминал о ней. В тридцать лет — депутат сейма от социал-демократов. И дальше — первая сброшенная кожа — благонамеренный социал-демократ возглавил ревущее гневом радикальное крыло партии. И в семнадцатом году восстание. Наша Революция. Я ведь пыталась писать о тебе для себя. И вот здесь у меня была путаница. Одни уверяли, что ты был против восстания — захвата власти красными финнами. Другие — что это ты все организовал… Я тогда не понимала, что правы и те, и другие! Ты истинный политик, потому что одновременно умел делать совершенно противоположные вещи. Во главе красного правительства встал тогда Куллерво Маннер, но все знали, что правительством руководишь ты.

К. Есть стрелка часов, она постоянно на виду. Но есть механизм, который управляет стрелкой. Это интересней.

ОНА. А потом было ваше поражение. хотя ты обещал победить!

К. Политик, милая, должен уметь предсказывать будущее, но, главное, объяснять, почему предсказанное не сбылось.

ОНА. Мне сказали, что ты по-прежнему в Хельсинки, в подполье. Но ты не появился. И я чувствовала себя девкой. но как безумно ждала! Однажды я получила стихи.

К. (перебивая, читает).

«Ах, смотрите, ах, спасите,—

Вкруг плутовки, сам не свой,

На чудесной тонкой нити

Я пляшу, едва живой.

Жить в плену, в волшебной клетке,

Быть под башмачком кокетки,—

Как такой позор снести?

Ах, пусти, любовь, пусти!»

ОНА. Как ты угадал?! Это были мои любимые стихи Рунеберга. Как же я была счастлива! Я ходила по комнате и бормотала: «Ах, пусти, любовь, пусти».. Но у нас с твоей женой были общие друзья, и я узнала, что она получила те же строчки Рунеберга //Гете//!.. Все правильно! Казанова дарил своим женщинам одни и те же драгоценности. Тем более что за пару ювелир делал скидку. Потом сказали, что тебя убили на льду Ботанического залива. Как же я плакала тогда. И однажды, когда муж уехал в Тампере, пришел ты. Точнее сказать: «Узнав, что муж в Тампере, пришел ты».

В ее доме.

ОНА. Жив!.. Жив! (Бросается к нему.)

К. (усмехаясь). Не забыли магистра философии?

ОНА. Как я ждала!

К. Жизнь — это гигантский транспортер… Он движется над нами. И главное — выбрать нужное звено, ухватиться за него и пронестись над волчьими ямами жизни.

ОНА. Да, да!

К. Но нужно уметь соскочить вовремя и в нужном месте. Я ухватился, это звено сейчас — коммунисты.

ОНА. Ты начал меня торопливо раздевать, говоря все это.

К. Социал-демократия нынче — прошлый день.

ОНА. Да-да. Социал-демократия нынче — прошлый день. Именно! И я помогала тебе раздевать.

К. Мы основали Коммунистическую партию Финляндии. Я в ЦК!

ОНА. Ты в ЦК!.. Моя головка была безумной. Я ничего не понимала. Я только хотела. тебя!

К. В России создан Коминтерн — объединение коммунистов мира!

ОНА (сбрасывая с себя последнее). Да, да! Коминтерн! Объединение.

К. И Коминтерн не вложит меч в ножны.

ОНА (голая, обнимает его). Меч — это великолепно!

К. Пока не уничтожим капитализм и не создадим Федерацию советских республик всего мира!

Падают на кровать.

ОНА. И наступило утро после ночного безумия.

К. (одеваясь). В России идет великий эксперимент, который скоро охватит весь мир.

ОНА. Я поняла. Ты спрыгнул с транспортера в Россию?

К. Но еще не приземлился. Я в воздухе.

ОНА. Почему?

К. Мусор мешает. Вчерашние вожди Красной гвардии… они живут в роскошной гостинице «Астория», водят проституток, жируют на деньги, которые русские дают на Революцию. А тридцать тысяч голодных красногвардейцев, бежавших с ними в Россию, ютятся в грязных казармах. И насмешливо называют позорный отель «слезой социализма». Вся эта нечисть группируется вокруг Юкка Рахья… Он очень близок к Ленину. Пока есть Юкка и его свора, мне в Москве делать нечего. Но думаю… переменится.

ОНА. Но если переменится, я не увижу тебя?!

К. Если не захочешь составить мне компанию на всю жизнь.

ОНА (кричит). Хочу!

ОНА. Уже вскоре я прочитала в газетах сенсацию — «Мясорубка в Москве». Все случилось во время заседания руководства Красной гвардии.

Заседание. Несколько человек за столом президиума. В центре — Юкка Рахья.

Входит группа красногвардейцев.

КРАСНОГВАРДЕЕЦ. Мы, представители Красной гвардии, пришли заявить.

ЮККА РАХЬЯ. Кто вам позволил войти?

КРАСНОГВАРДЕЕЦ. Революционная совесть, которую вы потеряли.

ЮККО РАХЬЯ. Вы вонючая оппозиция!

КРАСНОГВАРДЕЕЦ. Ты ошибся. Мы револьверная оппозиция! Революционное средство освободиться от мусора.

Дружно вынимают револьверы, стреляют.

ОНА. Я прочла: убиты Юкка Рахья и все руководство Красной гвардии. И вспомнила твое «думаю… переменится». Неужели это ты передвинул стрелку? И, будто в ответ, вскоре получила письмо. Уже из Москвы! Это были стихи — Йохана Рунеберга.

К.

«Упорной колонной мы строимся там,

Где гибнут живые толпами.

Все новые воины к нашим рядам

Идут, примыкают с годами.

Пробитая грудь, окровавленный лоб —

Так рать наша бьется из гроба,

Ее не пугает опасность и гроб,

Не трогают зависть и злоба..».

ОНА. И вместо подписи — «Москва. Коминтерн». Я поняла: соскочил с транспортера! И собрала крохотный чемоданчик.

Ее квартира. Муж у радиоприемника слушает экономические известия.

ОНА. Я сварила тебе кофе, обед на плите. (Муж удивленно глядит на нее.) Я ухожу.

МУЖ. Когда вернешься?

ОНА. Наверное, никогда. Скажешь что-нибудь? (Он молчит.) Скажу я. Я не хочу больше тебе изменять. Я хочу вернуть себе роскошь женщины прошлого века — спать в одной и той же постели с одним и тем же мужчиной.

МУЖ. Ты хорошо подумала?

ОНА. Наверняка плохо. Но, тем не менее выбрала звено, ухватилась и лечу над ямами жизни. Прощай. (Целует его.)

ОНА. Я приехала в Москву летом. Стояла адова жара. Я отправилась в Коминтерн.

Исполком Коминтерна тогда находился в бывшем здании немецкого посольства, где недавно убили немецкого посла. Из этого здания, омытого кровью немецкого аристократа, Коминтерн собирался зажечь Революцию во всем мире. Я шла по коридору. Множество машинисток стучали на машинках. Множество мужчин и женщин с папками в руках проносились мимо — взад-вперед, взад-вперед, говоря одновременно на всех языках.

ОНА (перекрикивая шум). Простите. простите! Здесь есть финны? Простите, вы.

ЖЕНЩИНА (пробегая, перекрикивая). Итальяно!

ОНА (вслед). Вы говорите по-английски?

Женщина, не оборачиваясь, выкрикивает что-то по— итальянски и убегает.

ОНА (кричит). Финны! Здесь есть финны?! (Перекрикивая шум, тщетно взывает к бегущим по коридору.) Вы говорите по-английски?.. Финны… где вы? Здесь есть хоть один финн?!

Бегущий мужчина останавливается.

МУЖЧИНА (очень спокойно). Здесь много финнов.

ОНА. Боже мой, вы говорите по-фински!

МУЖЧИНА. Я говорю на всех языках. Что вам нужно в нашем сумасшедшем Вавилоне?

ОНА. Я приехала к господ.

МУЖЧИНА (мягко поправляет). Товарищу.

ОНА. Конечно, к товарищу Отто Куусинену.

МУЖЧИНА. Вот как! (Властно останавливает пробегающую женщину.) Товарищ! Отведи товарища в Секретариат. (усмехается) к самому!

Кабинет К.

К. и Она.

К. Ты!

ОНА. Ты совершенно прав — это я!

К. А как же ты добралась? Нас бойкотирует весь мир.

ОНА. Граница закрыта, но… На каблучках, через леса и реки. Любовь, дружок, и до Москвы доведет.

К. Гете писал.

ОНА. Только без стихов! Я буду думать, кому ты их еще читал.

К. Ты ревнива?!

ОНА. Я красивая женщина. Некрасивые ревнуют своих мужей, а мы, красивые, только чужих. (Хохочет.)

К. Я хочу…

ОНА. Это я знаю.

К. Я живу в Кремле.

ОНА. Удачно спрыгнул!

К. С завтрашнего дня ты тоже живешь там. Но сегодня — проблема. В Кремле проживает все правительство. В Ленина недавно стреляли, и теперь здесь помешательство: боятся покушений!

ОНА. То есть меня к тебе не пустят? Через леса и реки на каблучках. и не пустят?

К. Сегодня. Но завтра мы поженимся. (Обнимает ее.)

ОНА. Перестань!

К. Я не могу перестать. Рад бы, но не могу.

ОНА. Ну не надо, ну могут войти.

К. Никто не смеет без моего разрешения.

Вдруг входит девушка.

К. (сконфуженно). Моя секретарша.

СЕКРЕТАРША (по-хозяйски). Не забудьте, товарищ Отто, — через десять минут в актовом зале вы приветствуете товарища Айседору Дункан. (Уходит.)

ОНА. Эта смазливенькая, видимо, исключение. И если у тебя еще есть такие же исключения, объясни им всем сразу, что теперь.

К. У меня будут одни правила.

ОНА. Да. Я и мой мужчина — мы будем всегда просыпаться в одной постели.

Актовый зал. На сцене — К. и Айседора Дункан.

К. Дорогая товарищ Айседора! Капитализм, порождающий войны, кризисы, неравенство, нищету масс, стремительно приблизился к своему бесславному концу. Мировая Революция — на пороге. Отсюда, из Москвы, из штаба мировой Революции, мы приветствуем в вашем лице всех честных художников.

ДУНКАН. Дорогой товарищ Отто! Я счастлива приехать в Москву — эту Мекку мировой Революции. Тысячелетняя мечта — идеальное государство, каким оно представлялось Платону и Марксу, — осуществляется здесь, на вашей земле. Вы строите мир равенства — мечту Будды, мечту Христа… Я не взяла с собой туалетов, я приехала к вам провести остаток жизни, одетая в красную фланелевую блузу, среди товарищей, преисполненных братской любви друг к другу. Я буду танцевать для вас сегодня идею красного знамени. Идею всепобеждающей Революции, идею Коминтерна.

К. Да здравствует Всемирная республика Советов! Да здравствует мировая Революция! Да здравствует наш славный товарищ Айседора! Ура!

Приветственный рев сотни глоток: «Ура!»

Айседора начинает танцевать.

ОНА (шепчет). Интересно, как она будет ходить в одной блузе? Я видела — на улицах такие шикарные женщины, в таких шикарных платьях.

К. Да-да, мы отходим от ужасов военного коммунизма.

ОНА. А она приехала наслаждаться ими.

К. Да, у нас появился рыночный дьявол и появились капиталисты. Но это всего лишь передышка. Очень временная. Как только наладим производство, мы их ножичком — чик-чик — отрежем!

К. и Она возвращаются в кабинет К.

ОНА. Когда она начала танцевать с шарфом, шарф ожил. И уже будто двое танцуют и шарф ее обнимает. (К. обнимает ее.) Но раз — и шарф у нее под ногами. И уже она растоптала его. Как ты меня? Или я тебя? Посмотрим.

К. Но для начала всех выгоним. (Звонит в колокольчик.)

Входит все та же секретарша.

К. (торопливо). Я вас не познакомил. Моя жена товарищ Айно. А это мой секретарь — товарищ Алиса Фридмэн.

СЕКРЕТАРША (зло и насмешливо). Я понимаю, что на сегодня я свободна и могу уходить?

К. (торопливо). Конечно, конечно! (Секретарша уходит.) Наконец! (Страстно обнимает ее и… Тут же снова входит секретарша.)

СЕКРЕТАРША. Позвонили из Политического Секретариата. Велели срочно передать: нынешней ночью в Германии ожидается социалистическая революция. Вас ждут немедленно в кабинете товарища Пятницкого. (Усмехаясь, уходит.)

К. Да, надо ехать. Товарищ Пятницкий — глава Международного отдела. (Она хохочет.) Привыкай! Здесь все живут мировыми проблемами. Здесь трудно починить сортир в кабинете, но легко построить Вавилонскую башню.

Кабинет товарища Пятницкого.

К. Моя невеста, приехала из Финляндии.

(Здороваются.)

ОНА (здороваясь). Пятницкий. Здесь хорошо бы, добавить: «Дорогой товарищ, глава Международного отдела! Спешу сообщить, что в тридцать седьмом году вас вместе со всем вашим отделом успешно расстреляет другой дорогой товарищ.

ПЯТНИЦКИЙ (после рукопожатий, напряженно). Вот оно как. Невеста из Финляндии?

К. Вы можете быть спокойны. И не только потому, что она плохо понимает по-русски. Ее братья-революционеры расстреляны белыми финнами. Она с шестнадцати лет в революционном движении.

ПЯТНИЦКИЙ (важно). Пусть она взглянет в окно. Видит ли она звезды над Кремлем? Переведите.

ОНА. Вижу! Красиво!

ПЯТНИЦКИЙ. Вот такие же звезды загорятся сегодня ночью над Германией. Это вам свадебный подарок.

К. Но почему я ничего об этом не знаю? Почему не сообщали мне?!

ПЯТНИЦКИЙ. Я велел держать все происходящее в строжайшей тайне. Восстание готовил наш отдел. Верный человек сейчас подносит фитиль к пороховой бочке… Вы его знаете, вы передавали ему в Берлине царские бриллианты. Это товарищ Вальтер.

Звонок телефона.

ПЯТНИЦКИЙ. Здравствуйте, Надежда Константиновна.

К. (ей). Жена товарища Ленина.

ПЯТНИЦКИЙ. Да, все готово. От руководства Коминтерна туда послан товарищ Радек. Мы держим с ним непрерывную связь. С минуты на минуту ждем от него сообщения о начале восстания. Нет, пока не сообщайте Ильичу. Пусть это будет нашим подарком.

(Кивнув на Айно, подмигнул К.) Губа у тебя не дура! Переведи ей: «Ильич серьезно болен. Нет, «серьезно» не надо. Скажи ей так: «Товарищ Ленин немного прихворнул. Но победа Революции в Германии поднимет его с постели».

ОНА. Так началась удивительная ночь. Наша первая ночь в Москве. Мы сидели в кабинете Пятницкого — в окна был виден Кремль, горели кремлевские звезды. Но звонка Радека из Берлина все не было.

ОНА (шепотом). Долго нам ждать?

К. Это Революция, милая, а не сеанс в кинотеатре.

ОНА. Секретарша беспрерывно приносила кофе и сигареты. Как я узнала потом — джентльменский набор комин— терновца. Пятницкий и Отто беспрерывно курили и пили кофе. В клубах дыма лица стали призрачны.

Звонок телефона.

ПЯТНИЦКИЙ. Опять она. Поговорите с ней вы, Ильич вас любит.

К. Здравствуйте, Надежда Константиновна, это Отто… Пока никаких известий.

ПЯТНИЦКИЙ. Но скоро будут — скажи ей!

Однако К. молча кладет трубку.

Бьют часы.

ОНА. Наша свадебная ночь начала исчезать.

ПЯТНИЦКИЙ (Отто). Вижу, вижу. Такая женщина. Понимаю! Ты ждешь засунуть, товарищ, а вот мы ждем Революцию.

Часы бьют пять раз.

ОНА. Звезды над Кремлем погасли. Рассвет.

Пятницкий звонит. Входит секретарша.

ПЯТНИЦКИЙ. Пошлите телеграмму товарищу Вальтеру.

СЕКРЕТАРША. Уже посылали, и не одну.

ПЯТНИЦКИЙ. И…

СЕКРЕТАРША. Не отвечает.

ПЯТНИЦКИЙ. Тогда телеграфируйте товарищу Радеку два слова: «Что происходит?»

Секретарша уходит.

Все молча ждут. Возвращается секретарша.

СЕКРЕТАРША. Ответ товарища Радека. (Передает телеграмму Пятницкому.)

ПЯТНИЦКИЙ (читает). «Ничего!»

Кабинет К.

ОНА. Мы вернулись в твой кабинет.

К. Неужели? Наконец-то.

ОНА. Боюсь, как только начну раздеваться, войдет она!

К. Она не войдет. Сегодня воскресенье!

ОНА. Ну и где же? (Оглядывается. Всю длину кабинета занимают стол и шкаф.)

К. Будем по-революционному — на полу! Здесь целый шкаф протоколов Секретариата… (Открывает шкаф и вываливает на пол бумаги.) Их положим вниз. А сверху — воззвания к народам Востока. У них бумага помягче. (Сбрасывает рулоны со шкафа.)

ОНА. Опытный. Часто пробовал?

К. Какое прекрасное ложе! Я буду любить тебя среди воззваний к народам — призывов к мировой Революции. Твое тело будет возлежать посреди великой Истории.

ОНА. Да, именно на ней разместится моя роскошная задница. Кстати, что с немецкой революцией? Я так и не поняла.

К. Мерзавец товарищ Вальтер всех надул. Я предупреждал. Я был в Берлине, передавал ему царские бриллианты. В конспиративной квартире застал картину: валюта — повсюду. Фунты торчали из книг. Валютой набиты чемоданы, папки. В ночной горшок под кроватью он положил царские бриллианты. Ну, иди ко мне.

ОНА. Еще одна безумная ночь. Я заснула на рассвете. Во сне слышала небесную музыку, под нее с шарфом танцевала одинокая Айседора. А на следующий день мы с тобой расписались.

К. Это небыстрая процедура для обычных людей.

ОНА. Но для выдающихся революционеров — мгновенная. Так я начала постигать новую жизнь, точнее, ее главное правило: «Все люди здесь равны, но некоторые намного равнее». Сразу после брака мы поехали в Кремль. Несколько часов я заполняла множество анкет с хитрейшими вопросами. И, наконец — пропуск! Надо же, я в Кремле! Транспортер свое дело сделал! Но квартира была средневековая, со сводами. Говорят, во времена Ивана Грозного здесь находился застенок. Никогда не бывала в такой мрачной квартире. Здесь я впервые увидела его.

Квартира К. в Кремле. Она и К.

Входит Сталин.

СТАЛИН (усмехаясь, без приветствия). Что за баба?

К. Жена… из Финляндии. Она плохо говорит по-русски.

ОНА. Никогда не видела тебя таким предупредительным.

СТАЛИН. И что же случилось в Германии, дорогой?

К. По нашему сигналу небольшие группы рабочих, вовлеченные в эту авантюру, начали действовать. В Берлине напали на полицейских, но были легко рассеяны. В Гамбурге выступление рабочих было подавлено тотчас и беспощадно. Участники в тюрьме, есть убитые. Мы потеряли много преданных людей. В Саксонии и Тюрингии.

СТАЛИН. Это я все знаю! И что же с организатором? Куда делся этот сукин сын товарищ Вальтер?

К. Он человек товарищей Пятницкого и Зиновьева. Вчера, в судьбоносную ночь, он внезапно исчез.

СТАЛИН. Ты, сказали, встречался с мерзавцем?

К. И, приехав, я докладывал о безобразной обстановке хранения огромных средств, которые получал от нас товарищ Вальтер.

СТАЛИН. И что же?

К. Товарищ Зиновьев сказал, что он, глава Коминтерна, ручается за этого человека, и попросил меня не вмешиваться не в свое дело.

СТАЛИН. Впредь сообщай о подобных вещах лично мне. Сколько ему передали?

К. Точно не знаю.

СТАЛИН. Неправильный ответ.

К. молча пишет что-то на листе бумаги и после передает его Сталину.

СТАЛИН. Рад, что не ошибся в тебе, товарищ. Что касается Вальтера, который внезапно исчез. Позавчера его видели в Венеции. Но вчера нашли в канале. Постарайся, дорогой, чтобы все наши хорошие друзья за рубежом узнали о судьбе товарища Вальтера и запомнили: шутить с нами не нужно. Мы продолжим переправлять драгоценности в Берлин. Ильич по-прежнему верит в революцию в Германии… Товарищ Юровский из Гохрана придет к тебе.

К. Если даже забросаем Германию драгоценностями, ничего не выйдет.

СТАЛИН. Внимательно слушаю.

К. Не на тех опирается Коминтерн. Все эти фрондирующие либералы средних лет, болтливые профессора не полезут на баррикады, не подстрелят полицейского, не сядут в тюрьму. Для всего этого нужны мальчишки — глупые, одержимые, бросившие ученье и даже семью. Вот их можно воодушевить, направить к великой цели. Но чтобы они поверили, нужны не красоты наших ораторов, а банальные общедоступные слова, которые легко усвоят мозги юнцов. Они потом станут их убеждением на всю жизнь. Нужна долгая подготовка. Но Ильич верит в неминуемую быструю мировую Революцию.

СТАЛИН (усмехаясь). А ты? Скажи, дорогой, не стесняйся: ты веришь в мировую?

К. Я о ней. мечтаю.

СТАЛИН (смеется). На этот раз верный ответ. Пожалуй, она только в мечтах и останется. (Уходит.)

ОНА. Кто это был?

К. Единственный ответственный человек в нашем сумасшедшем доме. Сталин.

ОНА. Прошу тебя, не грузи меня русскими фамилиями. Я знаю только тех, кого знает весь мир: Ленин и Троцкий — вожди русской Революции.

К. Революция умирает. И Троцкий, герой-любовник Революции, уже не нужен Истории. Символично, что другой вождь, Ленин, тяжело болеет. Он умирает вместе с Революцией. История и Власть теперь делаются в кабинетах. И должность Генерального секретаря партии, которую занимает этот рябой грузин, станет должностью Вождя. Он сколотил «тройку»: Зиновьев — вождь Коминтерна, где ты будешь работать, его сподвижник Каменев — влиятельнейший член Политического бюро и он сам, Сталин, — вождь «тройки»… Они теперь решают все. Хорошо запомни это имя — Сталин.

ОНА. Почему я никогда о нем не слышала?

К. Потому что он тоже не стрелка. Он механизм, двигающий стрелку.

ОНА. Сталин. Повтори имена остальных из «тройки»?

К. Остальных, поверь, запоминать не надо.

ОНА. Что это значит?

К. Это значит, что наступает второй акт драмы под названием «Поле битвы после победы принадлежит мародерам». Вчерашним вождям пора покидать сцену. Кстати, вечером к нам придет особый гость. У нас есть кусковой сахар?

ОНА. Да.

К. Он пьет чай только вприкуску. И обязательно хлеб с маслом. Он принесет новые бриллианты для немецких коммунистов. Он тоже — История Революции. Он руководил расстрелом царской семьи. Но об этом его не спрашивай. Он ненормальный. Если начнет рассказывать, не сможет остановиться до утра.

ОНА. И он пришел. Черный человек с черными волосами, черной бородой и в черной кожаной куртке. Такие тогда носили чекисты.

Входит Юровский.

Он молча вынимает драгоценности из портфеля.

ЮРОВСКИЙ. Пиши, товарищ Отто: «Шесть бриллиантов. «Шесть» — словами. Получил. Подпись. Нитка жемчуга — одна. Количество жемчужин — тридцать восемь». Пиши, пиши!.. Первоклассный жемчуг с тела царицы. Вся была обвита нитями жемчуга. И здесь ставь подпись: получил!

К. подписывается. Юровский начинает пить чай, оглушительно хрустя сахаром.

ЮРОВСКИЙ. Вальтера ликвидировали. А что толку? Ни денег, ни бриллиантов. Успел продать, паскуда. Такие бриллианты — им цены нет! С великих княжон лично снимал… Как похожа ваша квартира на тот подвал. Такие же своды.

ОНА. И а ошибку, спросила: «Какой подвал?»

ЮРОВСКИЙ. Небось хочешь услышать правду, товарищ? То, что я сейчас расскажу, не знает никто. Партийный секрет! Со мной уйдет. Разбудил я царскую семейку ночью, говорю: «Так и так, обстрел города идет. Для безопасности пожалуйте все в подвал». В подвале выстроил всю семейку, будто для фотографии. «Дескать, в Москве просят фоты, потому как есть слух, будто вы сбежали». Они знали, что я фотограф. Встали (обращается к К.) Если не трудно — встань под сводом. (К. становится.) Вот так Николашка стоял. А царица вместе с наследником рядом сидели, дескать, ноги у них больные. Ты, гражданка, сядь рядом с мужем на стул. Вот так! И как встали — я им приговор. И тотчас стрельнул из «Маузера» (выхватывает пистолет) — в царя!

К. Ты что?! (Прячется.)

ЮРОВСКИЙ (размахивая «Маузером».) Не боись! Царь — навзничь, фуражка в угол отлетела. За мной стала палить команда. Ладно! (Прячет «Маузер», вздыхает.) Беспорядочная вышла стрельба. Царица упала следом, потом — слуга царский, врач. Но с детьми повозились! Девиц никак ликвидировать не могли. Помещеньице малюсенькое, метров тридцать. А пули так и отскакивают, так и отскакивают от девиц и летают по подвалу. Одного из нашей команды даже поцарапало.

ОНА. Он хрустел сахаром. А мне казалось — кости хрустят.

ЮРОВСКИЙ. Палим, палим. Слуг всех уложили, а девицам ничего — живы! Малец-наследник с кресла сполз, по полу ползает — прямо раздавленный таракан. Я в дым вошел и двумя выстрелами в голову покончил с его живучестью. А девицы все живут. На коленях стоят у стены, руками головы от пуль защищают. Наконец и они упали. Еще сахарку мне… Спасибуля тебе, товарищ… Начинаем выносить на носилках трупы. И тут расстрелянные девицы поднимаются в носилках — совсем свели с ума. Начинаем докалывать штыками. И опять, твою мать, загвоздка — штык в них не входит. Испугались наши, думают: точно Бог. Только когда хоронили и одежду сжигали, поняли. Мы их раздели, и вот тут в корсажах сверкнуло. В корсажи оказались зашиты бриллианты. Они бронированные бриллиантами были, оттого пули и отскакивали. А царица вся нитями жемчужными обмотана. Видать, бежать готовились. Лично снимал эти драгоценности с царицы и дочерей. (Показывает.) Вот эти, самые крупные, снял с Татьяны. Бронированные оказались девицы, бронированные. Баба у тебя жалостливая, слезу пустила. Видать, дохлая революционерка. Объясни ей, товарищ, что такое революционная необходимость. Однако (глядит на часы) пора и честь знать. За чаек спасибо. Бывай, товарищ! (Уходит.)

ОНА (к К.). Когда ты мне все перевел. Как же девочек, слуг, больного ребенка.

К. Гражданская война! Ленин сказал: «Нельзя оставлять их живыми, нельзя оставлять врагам живого знамени». В это время люди бежали из партии, а неизбежность расправы за царскую кровь вновь сплотила партию. Все поняли: впереди победа или смерть.

ОНА. Я редко видела тебя только ночью. Но зато ночью.

К. Зато ночью!.. А днем Москва плавилась от солнца. Большевистские вожди бежали от московской жары на Черное море, во дворцы великих князей. Наслаждались комфортом, употребляли восторженных девушек-коммунисток. Только рябой грузин работал в нестерпимо жаркой Москве. Транспортер двигался, и я опять схватился за верное звено. Я связал себя с ним с самого начала. Я с удовольствием выполнял его задания в Коминтерне, хотя выслушивать их было нелегко — от него всегда сильно пахло потом. Ленин в это время много болел. Он уже не мог сражаться с оппозицией. Ему нужна была послушная партия. И по заданию Ленина в это жаркое лето Сталин перетряхнул всю партию… Теперь по всей стране сидели партийные руководители, назначенные им. Он создал преданную гвардию руководящих партийных чиновников. Помню, когда я приехал в Россию в девятнадцатом году, Ленин мечтал, чтобы партийные руководители и члены правительства получали столько же, сколько получают рабочие. Но Сталин покончил с этой утопией. Пока Ленин тщетно боролся с инсультами, Сталин позаботился о щедром материальном вознаграждении партийцев.

ОНА. И, главное, вождей партии и Коминтерна.

К. Нет, вожди партии и вожди Коминтерна уже с начала Революции жили в особых условиях. Сталин позаботился о людях, самых важных для власти, — о руководителях второго ранга, о тех, кто составляет съезды партии, — о партийной гвардии. Благодаря ему они получили большие зарплаты, лечились в особых поликлиниках, жили в отдельных квартирах, когда вся страна жила в коммунальных. Их было тысяч двадцать! Партийная номенклатура! Он родил ее, а она вознесла его! Жаркое лето двадцать второго года. Историческое лето.

ОНА. В Кремле трудно было принимать гостей. Это была долгая церемония — выписывать пропуска. И мы переехали в гостиницу «Люкс» — в ней жило много коминтерновцев. Рядом в номерах поселились дети Отто от первого брака, приехавшие в Россию, — две дочери и сын.

К. Герта — моя любимица, истинная марксистка. Она вскоре вышла замуж.

В квартире.

ОНА. Как удивительно мы живем! Никак не могу привыкнуть. У нас бесплатная машина с бесплатным шофером. Бесплатная квартира, бесплатная дача и даже бесплатная домработница, которой платит государство.

К. Тебе не нравится?

ОНА. Я пытаюсь понять, как это может быть в стране равенства… И что это за удивительный магазин, в котором наша домработница покупает продукты?

К. В первые дни после Революции был жестокий голод. Ленин открыл этот магазин. Здесь отоваривались вожди партии и самые активные ее члены. Все, кто был особенно ценен для партии. Называлось это «спецпитание в спецмагазине».

ОНА. Но и сейчас люди в Москве живут голодно. Зато в вашем…

К. В нашем!

ОНА. В спецмагазине я точно в раю — икра, рыба, конфеты, фрукты, спиртное. Наша домработница неграмотна, но там и не надо. В магазине всю эту роскошь отпускают без денег.

К. Ну почему же? В конце месяца вычитают из моей зарплаты.

ОНА. Смехотворную сумму!

К. Да, там такие цены.

ОНА. Коммунистические. Кроме спецпитания у нас есть спецлечение — особая поликлиника. Просто…

К. Коммунизм!

ОНА. Абсолютно. Но где же прославленное равенство, ради которого сделали Революцию? Мне кажется, и Герта не может этого понять.

К. Герта поймет так, как ей объясню я. (Насмешливо.) Постарайся понять и ты: мы все идем в долгожданный коммунизм. Но кто-то должен войти туда первым.

ОНА. Мы!

К. Да, мы пришли первыми, чтобы готовить приход других.

ОНА. Ты это серьезно?

К. И ради этих других, которые уже поднимаются во всем мире, я работаю день и ночь. Разрабатываю тактику грядущей мировой Революции! И потому о таких, как я, заботится партия.

ОНА. По вечерам к нам приходили такие же люди, живущие в коммунизме…

Здравствуйте, Григорий. Это глава Коминтерна Зиновьев. Рады, что вы пришли, дорогой Николай!.. Это Бухарин, большой друг Отто. «Любимец партии» — так прозвал его Ильич. Здравствуйте, дорогие любимцы партии. Хочу сообщить вам, что всех вас расстреляют. Впрочем, это я могла сообщить почти всем. Мы окружены призраками — каждый из них с пулей в сердце. Ты дружил с ними.

К. Милая, в политике не дружат. А если дружат, то дружат против кого-то. Мы все тогда дружили против Троцкого. И во главе нашей дружбы стоял рябой грузин. Он по-прежнему был механизмом, который вращал нашу стрелку. В этот момент у больного Ленина наступило улучшение. Как и положено истинному вождю, Ильич воспринимал партию как жену. И вдруг он открыл: пока болел, жену увели. И кто? Его тень, преданный раб, которого называли «левой ногой Ленина». Партия теперь подчинялась Сталину. Ленин взревновал! Он никогда не любил Троцкого, но позвал его. Два вождя большевистской Революции, два кумира объединились — бороться против Сталина.

ОНА. Как ты испугался!

К. Наступало слишком интересное время. Как говорят китайцы: «Не дай нам Бог жить в интересные времена».

ОНА. И ты моментально вышел из игры. Из нашей квартиры тотчас исчезли и Зиновьев, и Бухарин.

К. Но, оказалось, я поспешил.

В кабинете Сталина. Сталин и К.

СТАЛИН. Обычно анекдоты сочиняет народ, но у нас в партии есть свой сочинитель — товарищ Радек. На днях товарищи рассказали его последний анекдот: «У товарища Ленина случился новый удар. Товарищ Сталин приезжает к нему в Горки. Ленин говорит: «Чувствую, батенька, умираю». Сталин: «Тогда, Владимир Ильич, отдайте мне власть».

Ленин: «Рад бы, да, боюсь, народ за вами не пойдет». Сталин: «А вы не бойтесь. Кто не пойдет за мной — пойдет за вами»… Чаще рассказывай этот анекдот, он очень правдивый. Кстати, полезно понять его и самому Радеку. Большой любитель Троцкого этот Радек… Ты с ним близок?

К. Очень далек.

СТАЛИН. Верный ответ. Любит товарищ Радек ссать против ветра. И еще. Это пока сверхсекретная информация. Но с товарищем Лениным случился новый удар. Мы все должны быть готовы к уходу величайшего орла Революции, и встретить его уход следует сплоченно.

ОНА. Так что они все опять появились у нас.

Трибуна. 2 февраля 1924 года. На трибуне появляется Сталин.

СТАЛИН. Уходя от нас, товарищ Ленин завещал нам высоко держать и хранить в чистоте великое звание члена партии. Клянемся тебе, товарищ Ленин, что мы с честью выполним эту твою заповедь. Уходя от нас, товарищ Ленин завещал нам хранить единство нашей партии как зеницу ока. Клянемся тебе, товарищ Ленин, что мы с честью выполним эту твою заповедь. Уходя от нас, товарищ Ленин завещал нам хранить и укреплять диктатуру пролетариата. Клянемся тебе, товарищ Ленин, что мы не пощадим сил и с честью выполним эту твою заповедь.

В кабинете Сталина. Сталин и К.

СТАЛИН. Рабочие настойчиво просят не отдавать Ильича земле. Хотят оставить его с пролетариатом навечно.

К. То есть как. навечно?

СТАЛИН. Мумифицировать дорогое тело. Трудная научная задача! Но нет таких крепостей, которые не взяли бы большевики. Нетленный Ленин будет лежать в специально сооруженном Мавзолее из драгоценных пород камня — мы в Политбюро приняли такое решение.

К. Я с изумлением слушал эту азиатчину, это варварство…

ОНА. Но пришлось принимать в нем участие!

СТАЛИН. Я надеюсь, в Коминтерне братские партии оценят желание нашего пролетариата. Сможешь, дорогой товарищ финн, которого так ценил ушедший от нас Ильич, сформулировать это революционное намерение нашего Политбюро?

К. «Даже после смерти великий Ленин продолжает служить рабочему классу. Теперь он встал на бессменную вахту в Мавзолее. Сюда, в Мавзолей, к нему обращены теперь сердца честных людей всего мира».

СТАЛИН. Неплохо, дорогой. Но нам нужен краткий лозунг.

К. Вечно живой Ильич! Большевики победили даже Смерть!

СТАЛИН. Это лучше, умный финн.

К. Но этим не кончилось. Уже потом, когда мумия была создана и лежала в Мавзолее, он опять позвал меня.

СТАЛИН. Понимаешь, дорогой, группа злобных антисоветчиков — американские журналисты — не верят в «вечно живого» Ленина. Клевещут, будто в Мавзолее лежит не дорогой Ильич, а восковая кукла. Сопроводи их в Мавзолей, дорогой, и пусть восторжествует правда. Да, забыл тебе сказать. Ты дружишь с Зиновьевым. Зиновьев — он, конечно, с нами. Но, чувствую, не наш! И его дружок Каменев — тоже.

К. Я с ним никогда не дружил. Заносчивый, жестокий и трусливый человек. И то, что Интернационал после Маркса возглавляет Зиновьев, — смешно!

СТАЛИН. Верный ответ, дорогой. И смейся, смейся — во всю глотку, это сейчас можно.

ОНА. И Зиновьев опять перестал у нас бывать.

К. Уже вскоре он потерял пост вождя Коминтерна. А я — я повел журналистов в Мавзолей. Там отец мумии, профессор Збарский, открыл стеклянную крышку саркофага. Перед нами лежал. Ленин! По моему знаку Збарский слегка ущипнул Ленина за нос, потом начал, держа за нос, двигать его голову. И они увидели: это не воск. Это великий богоборец Ленин, превращенный в нетленные мощи…

ОНА. В это время, к моему изумлению, Троцкий стремительно терял все важные посты. Основатель Красной армии был удален из армии. Я не понимала, что происходит.

К. Ничего нового. Читай историю французской Революции. Вожди Революции с аппетитом едят друг друга. Но Троцкий — только начало. Согласно правилам Революции, подошла очередь ближайших друзей Ильича, вчерашних участников «тройки» — Зиновьева и Каменева. Они не поняли чуда, которое так быстро сотворил Сталин. Чудом этим был управляемый съезд партии.

Четырнадцатый съезд партии.

На трибуне — Каменев.

КАМЕНЕВ (привычно жестом вождя выбросив руку вперед). Товарищи!

Раздаются свист, улюлюканье, крики: «Мы тебе не товарищи!»

КАМЕНЕВ. Вы не заставите меня замолчать, как бы громко ни кричала группа товарищей.

Все заглушающий свист.

К. Он ошибся — это уже была не группа.

Свист, общий рев: «Долой! Гнать его с трибуны!»

КАМЕНЕВ (кричит). Я все равно скажу! Сталин не может выполнять роль главы большевистского штаба. Мы против теории единоначалия! Против подавления дискуссий! Против того, чтобы создавать культ вождя.

Зал орет: «Гнида! Чушь!» Скандирует: «Сталин! Сталин!»

ОНА. И ты тоже орал!

К. И я тоже. Ко мне в перерыве подошла вдова Ленина, спросила: «Вы видели это безобразие? Не дали говорить одному из вождей партии, другу Ильича! Вы должны дать ему слово на Исполкоме Коминтерна. И Зиновьеву тоже..».

ОНА. И ты?

К. Промолчал.

ОНА. Да нет, ты забыл: ты промолчал, чтобы тотчас подойти к Сталину.

К. Ты знаешь?!

ОНА. Я знаю. Привыкай.

Сталин и К.

К. Товарищ Крупская просит дать им слово на Исполкоме.

СТАЛИН. И что думаешь ты?

К. Думаю, будем против. Всесоюзная Коммунистическая партия большевиков — эталонная партия Коминтерна. Мы не в праве обсуждать ее решения.

СТАЛИН. Верный ответ. Со своей стороны постараемся, чтобы товарищ Крупская поняла: если она срала в один унитаз с Лениным, это еще не значит, что она понимает ленинизм… И коли она будет мутить воду, дадим Ленину другую вдову!

К. На следующий день я позвонил Крупской, спросил, настаивает ли она на своем предложении. Ничего не ответила — просто повесила трубку. Захотела остаться вдовой Ленина.

ОНА. Вскоре пришла очередь Бухарина исчезнуть из нашего дома. Ты очень дружил с ним.

К. Он был блестяще образованный марксист. Любимец Ленина и партии.

ОНА. Но главное — был трогательно женственный. Обожал животных, мне подарил обезьянку… Женщины были от него без ума.

К. И он от них. Кстати, этот главный интеллектуал придумал лозунг: «Организованное понижение культуры». Он считал, что темными людьми легче управлять. И это он посоветовал Ильичу посадить на пароход главных интеллектуалов России и отправить вон из страны. Но вправду был любитель животных и птиц (насмешливо) и при том — охотник. На очередной партконференции, когда Ленин делал доклад, любитель птиц придумал пригласить Ильича на охоту и отправил в президиум приглашение — подстреленную перепелку! Получив окровавленный трупик, Ленин весело расхохотался над проказливостью «любимца партии».

ОНА. Ревнуешь до сих пор?

К. Ты с ним спала?

ОНА. До сих пор не можешь мне простить. А я — себе. То, что этого не было. Меня всегда пугали ваши разговоры. Тогда, в начале двадцатых, вы пели в унисон. В конце двадцатых все больше говорил один Бухарин, а ты молчал.

БУХАРИН. Хочется нам или не хочется, мы должны осуществить выбраковку нового человека из материала капиталистической эпохи. Жестокая работа! И здесь Троцкий прав: «Надо навсегда покончить с поповско-квакерской болтовней о священной ценности человеческой жизни», когда на наших плечах лежат величайшие исторические задачи. Пароход философов был компромиссом. (Усмехается.) Куда полезней для Революции было их всех расстрелять. (Звонко хохочет.)

К. Да.

ОНА. Думаю, для него ты был обычный немногословный финн. Но я-то тебя знаю. Ты бываешь очень многословным. Но становишься типичным финном, когда тебе, по каким-то причинам, не надо говорить. Однако ваши кровавые разговоры… возбуждали. И ночью, после нашего безумия… мы еще бывали безумны… я сказала: «Страшненькие у вас разговоры с Бухариным».

К. Точнее — болтовня. Бухарин только говорит, действовать кроваво может лишь рябой грузин. Знаешь, что он придумал? Истребить все зажиточное русское крестьянство — так называемых кулаков. То есть самых умелых крестьян.

ОНА. Но зачем?!

К. Задумал индустриализацию крестьянской страны. Не имея валюты, не имея новых технологий. Но для этого ему нужен дешевый, практически бесплатный хлеб и труд. И он решил истребить зажиточных крестьян, а бедноту объединить в колхозы, которые будут продавать хлеб и продукты по ценам, назначенным государством. Русская деревня возвращается в крепостное состояние. Чтобы он мог рывком догнать капиталистические страны. И этот женственный глупец Бухарин посмел выступить против.

ОНА. И я поняла, почему ты стал с ним так немногословен… Уже вскоре Бухарин прибежал к нам.

Квартира К. Бухарин и К.

БУХАРИН. Послушай, наш Чингисхан сошел с ума. Его колхозы — это военно-феодальная эксплуатация несчастного крестьянства. Колхозы крестьяне ненавидят. Уже появился анекдот: «Как избавиться от вшей? Напиши на голове: «Колхоз», и вши сами разбегутся». (Звонко хохочет, потом трагически.) Он заткнул всем рты. В самый страшный период гражданской войны в партии шли свободные дискуссии. Нынче признается только угодничество. Что ты молчишь? Коминтерн обязан вмешаться!

К. Николай, ты забыл главное правило: Коминтерн не обсуждает вашу партию. Она эталон.

БУХАРИН. Боишься. А мы, мы пойдем до конца.

К. Кто — «мы»?

БУХАРИН. Глава профсоюзов Томский, председатель правительства Рыков. К нам присоединятся отцы Октябрьской Революции — Каменев, Зиновьев, вчерашние сподвижники Чингисхана.

К. Он сдунет вас всех, как пушинку с рукава. В его руках партия! И, что важнее, в его руках ОГПУ.

БУХАРИН. Он погубит страну и партию. Будет голод и всеобщее восстание.

К. Голод — да, восстание — нет. Пока есть ОГПУ, никакого восстания не будет.

БУХАРИН. Ты, конечно, донесешь ему, что я был у тебя.

К. Ты правильно думаешь. Но если я не донесу, донесут другие. Ты наверняка ходил не к одному мне! Вам крышка, Николай!

БУХАРИН. Спасибо на добром слове, Отто.

ОНА. Все случилось, как предсказал Бухарин, — наступил голод, магазины опустели, стояли только бочки с кислой капустой. Карточки на хлеб… Потерять карточку — смерти подобно. Население кормилось в столовых при заводах. Но наш райский магазин радовал глаз по-прежнему.

К. Радовал живот по-прежнему.

ОНА. Икра, рыба, мясо, выпивка — и все по тем же смешным ценам. Можно брать сухим пайком, а можно «мокрым» — то есть готовый роскошный обед в судках. Но однажды… В тот день наша прислуга болела, и я сама пошла в наш сказочный магазин. И когда вышла с сумками и направилась к машине, увидела их. Это был крестьянин. Он был невероятно худ, вместо лица — одни скулы, держал за руку маленький скелетик — дочку. Он снял шапку и зашептал: «Христа ради, дайте что-нибудь, только побыстрее, а то увидят и нас заберут». Он не понимал, что около нашего магазина полно переодетых сотрудников безопасности. Я не успела дать, тотчас пятеро товарищей притиснулись к нему и повели его и девочку. Дома у меня случилась истерика: «Если бы ты их видел!»

К. Я их не видел. Но и ты их не видела.

ОНА. Как это — не видела?

К. Нельзя видеть то, чего нет.

ОНА. То есть как это — нет?!

К. Есть обычные женщины, которые видят все, что происходит на улице. А есть жена лидера Коминтерна, которая видит только то, что позволяет ей увидеть Его Величество рабочий класс… Враги кричат, что в результате коллективизации СССР охватил жесточайший голод. Враги видят, как похожие на приведения крестьяне приходят на окраины городов и умоляют дать им хлеба. Но Иосиф Виссарионович запретил нам это видеть. Запретил даже говорить об этом. Идет строительство новой страны. Невиданный социальный эксперимент. И нам не нужны эти панические разговоры. Ты читала в газетах хоть строчку о голоде? Читала? Отвечай!

ОНА. Нет.

К. Потому что никакого голода нет! Запомнила? Есть злобные сельские богачи — кулаки, прячущие хлеб от народа. Их расстреливают или ссылают! Есть контрреволюционная агитация наших врагов, за нее дают десять лет. А теперь приготовь мне кофе, Айно, жена Отто, исправившего ей зрение.

ОНА. Я слушала твои поучения и видела, как тебе больно менять кожу. А менять ее приходилось каждый день. Самое страшное, Отто, что ты был прав: деревня умирала покорно. Миллионы умерли, а страна пела и славила сталинскую коллективизацию.

ОНА. Бухарин перестал у нас бывать. Ты перестал его звать?

К. Хочешь ебаться — найди другого, побезопаснее!

ОНА. Что с тобой, Отто?..

К. Он похож на зараженного чумой, который, уходя на тот свет, жаждет заразить здоровых.

ОНА. И уже вскоре я узнала, что ты произнес одну из самых беспощадных речей против Бухарина.

К. Бедный Бухарин не понял, с кем он посмел воевать. Я понимаю. И потому я, никого и ничего в жизни не страшась, Усатого боюсь смертельно!

ОНА. В это время мы переехали. Сталин велел построить на набережной Москвы-реки этот «Дом на набережной», собрав в нем всю верхушку партии, армии и правительства. Только самые близкие сподвижники остались в обезлюдевшем Кремле… Дом-махина в двадцать пять подъездов — какого-то безысходно серого цвета. Из моих окон был виден Кремль, из гостиной — храм Христа Спасителя, из спальни — одна из древнейших церквей Москвы, будто захваченная в плен нашим домом и превращенная в склад. Я сказала: «Недоброе место».

К. Ты всегда была немного ведьма. Девяносто пять процентов вельможных обитателей дома лягут с пулей или сгниют в лагерях. Но тогда я был в восторге. Умей наслаждаться новой квартирой! Погляди на потолок.

Квартира в «Доме на набережной». К. и Она.

ОНА. Лепнина! Во всех комнатах разный орнамент. А это что? Боже мой, тараканы!

К. Это Россия! Здесь таракан — друг человека. Этих усатых существ веками никто не может истребить. Зато посмотри, какая у нас уборная.

ОНА. Дворец! Но что это.?

К. Как пользоваться унитазом. Понимаешь, не все нынешние руководители пользовались прежде уборными со сливным бачком. У некоторых была дырка на улице, рядом с избой. Революция: «кто был ничем — тот станет всем».

ОНА. Боже мой, здесь уже стоит мебель!

К. Учти, эту мебель лично утверждал Сталин.

ОНА. И фарфоровая посуда в буфете, и медные кастрюли на кухне. Даже свечи, коли лампочка перегорит. Мы оказались в светлом будущем коммунизма. Впрочем, мы из него и не выходили. Но рябой позаботился не только о мебели и свечах. Уже на третью ночь я услышала в комнате кашель.

(Обращается к К.) Проснись!.. Слышишь? (Отчетливо слышен кашель.)

К. Ничего не слышу.

ОНА. А я слышала кашель.

К. Ты тоже ничего не слышала. Спи, объясню завтра. Спи!

ОНА. Объяснил завтра на улице…

К. Дорогая, жизнь стремительно меняется, и говорить о подобных вещах дома не надо. В нашем десятом подъезде живут самые видные руководители — наркомы, командующие армиями и так далее. А вот одиннадцатый подъезд дома необитаем.

ОНА. Не поняла.

К. Строительство контролировал Ягода, глава ОГПУ. И там, в пустом подъезде, то есть за нашими стенами, стоят круглосуточно живые подслушивающие устройства.

ОНА. Я не понимаю!

К. Стоят сотрудники и слушают.

ОНА. А ты откуда знаешь?

К. Знаю. Отнесись к этому с юмором. (Усмехается.) Медичи Великолепный, награждая дворцами своих вельмож, делал подобное. Если без шуток — в связи с борьбой с оппозицией, в связи с угрозой прихода к власти фашистов в Германии.

ОНА. Ты хочешь прочесть мне лекцию?

К. Это точно! Моего секретаря Мауно Хеймо вызвали на Лубянку и предложили ему писать отчеты о том, с кем и о чем я говорю. Он говорит, что отказался. Они его больше не вызывали. Ты понимаешь, что это значит? Это значит, что согласился кто-то другой из моего окружения! Или согласился сам Хеймо! Он мой питомец, блестящий организатор, навел какой-то порядок в нашем Вавилоне по имени «Коминтерн».

ОНА. И к тому же очень красивый. Ну, Бог с ним! Я не смогу с тобой спать. Я не могу, чтобы третий слушал как я кричу.

К. Успокойся, я переговорю с Хрущевым. Это безобразие мы прекратим.

ОНА. Уверена — не переговорил.

ОНА. Хозяин! (Смеется.) Как стремительно все поменялось! В стране Революции, уничтожившей хозяев, рябого грузина стали называть «Хозяином»… И он вправду им стал. Теперь весь день, с утра до вечера, гремело одно имя. Его я слышала из репродуктора на работе. Оно бросалось на меня из репродукторов и на улице, и дома. Если открывала газету, оно прыгало прямо в суп со всех страниц. А если выключить радио, разорвать газету, оно донесется из-за стены, из репродуктора соседа. В нашем доме был клуб. Как-то, проходя мимо, я услышала истошные крики. Заглянула в зал и поразилась.

На сцене стоит организатор. В зале — множество мужчин.

ОРГАНИЗАТОР. Итак, все делегаты стоя приветствуют товарища Сталина. Они устраивают ему продолжительную овацию. Двадцать раз кричим «Ура!». Начали!

МУЖЧИНЫ (хором). Ура! Ура! Ура!..

ОРГАНИЗАТОР. Включается группа скандирования: «Великому Сталину — ура!» — десять раз. «Нашему любимому Сталину — ура!» — двадцать раз. Подхватывайте активнее, товарищи. Великому Сталину — ура! ура! ура!..

ОНА. Придя домой, спросила: «Что происходит в нашем клубе?»

К. Когда ты перестанешь удивляться и меня мучить? Репетирует группа скандирования. Страна готовится к четырнадцатой партконференции.

ОНА. Но зачем эта группа? Нынче вся страна — группа скандирования.

К. Перестань!

ОНА. Забыла, что стены слышат в буквальном смысле. (Хохочет.) Молчу.

К. Нам придется изменить расписание нашей жизни. Хозяин работает ночами, и у него часто возникают вопросы или мысли. Ему нужно поделиться, посовещаться с руководителями. Но мы спим… Теперь все руководители, у которых, как у меня, стоит особый телефон, его нельзя прослушать посторонним — соединяет автоматически, без помощи телефонисток… Все мы теперь будем бодрствовать после полуночи.

ОНА. И во сколько тебя ждать в кровать?

К. В шестом часу, когда обычно ложится.

ОНА (с усмешкой). Хозяин! С тех пор я возвращалась с работы, когда ты только просыпался. И просыпалась, когда ты только шел спать. И однажды, когда я проснулась, ты все-таки попытался.

ОНА. Не надо, я опаздываю на работу.

К. Жаль. Я скоро забуду, как это делается.

ОНА. Ты забудешь, как это делается со мной. Сказать тебе, с кем ты помнишь? Можно проще — просто перечислить всех молоденьких секретарш в нашем Коминтерне. (К. пытается обнять ее.) Нет! Безумие прошло, мой друг, а гимнастика в кровати мне не интересна.

ОНА. Все рушилось. И в квартире, и за окном. Я так любила смотреть в окно. Там был огромный, ослепительно горевший золотом главный храм страны — храм Христа Спасителя. И однажды в окно я увидела тысячи людей. Они шли, как на праздник, с песнями и плакатами: «За безбожную Москву!», «Религия — опиум для народа». Храм взорвали на моих глазах. Теперь в окне — только развороченные камни.

К. Зато на этом месте будет воздвигнут невиданный дворец высотой в полкилометра, увенчанный стометровой скульптурой Ленина. (Смеется.) Один его палец, указывающий в светлое будущее, будет длиной в шесть метров.

ОНА. Да, смешно, но смеяться нельзя. (Смеется тоже.) Нелегко носить большевистскую кожу?

К. Да, они азиаты, но поверь, мы спрыгнули в нужном месте.

ОНА. Мечтали о стране всеобщего равенства — и что получили? Хотели ликвидировать бюрократию — и чего добились? Уничтожили религию — и главного атеиста превратили в святые мощи…

К. Ты не понимаешь, женщина! Русский народ из века в век имел бюрократию. И он ее имеет нынче. Имел религию. И она есть — новая религия. Мавзолей — верховный храм новой религии, лежащий там Ленин — Иоанн Предтеча.

ОНА. Так что же, Христос — это…

К. Да, Мессия Виссарионович Сталин. Прошу любить и жаловать. И его новую религию — азиатский марксизм. И, как положено религии, она нетерпимо относится к другим религиям. Потому мы взрываем и закрываем христианские храмы, сажаем священников.

ОНА. Но ты, преклоняющийся перед разумом, эстет, обожающий Шомберга.

К. Пришлось сбросить и эту кожу. В стране азиатской Революции нет места эстетам. Вот почему Сталин — в Кремле, а Троцкий — изгнанник. Да, у нового Мессии посредственный ум, зато невероятное честолюбие. Это честолюбие родило качества, которые для политика важнее ума, — мстительность, невероятную волю и хитрость, умение играть на самых низких свойствах натуры. Только такой беспринципный и страшный человек способен создать государство-крепость, из которого мы понесем знамена Революции по всему миру. И тогда вернем себе нашу родину!

ОНА. Это я услышала от тебя впервые. И лишь в тот миг поняла, зачем ты здесь.

К. У нас сегодня новый гость.

ОНА. Это был твой новый друг, прокурор республики товарищ Крыленко. Он альпинист, прекрасный лыжник и шахматист. Ты тоже обожал лыжи и шахматы.

Крыленко и К. играют в шахматы.

КРЫЛЕНКО. Давненько не брал я в руки шахматы.

К. Шутить изволите. Съедим вашего коня.

КРЫЛЕНКО. Давненько не брал я в руки шахматы… Прислали мне молодых прокуроров. Я объясняю сосункам: «Есть такой предрассудок, впитанный вами с молоком матери: судить надо, исходя из высшей справедливости. Запомните до гробовой доски: судить надо, исходя из указаний партии!». Теперь вам шах.

К. Шутить изволите. (Передвигает фигуру.)

КРЫЛЕНКО. Давненько не брал я в руки шахматы. «И если, исходя из партийной политической целесообразности, надо расстрелять — расстреливайте». Вам шах.

К. Знаем, знаем, как вы давно не играли.

КРЫЛЕНКО. Также интересен вопрос о правомерности пыток в пролетарском судопроизводстве. Великий вождь товарищ Сталин помог нам разобраться: «Желая добиться от подсудимых — представителей эксплуататорских классов важных признаний, можно и должно использовать пытки». Вам мат, товарищ!

ОНА. А все-таки Господь есть. И любит улыбаться. сквозь слезы о человечестве. Не пройдет и пяти лет, как верного большевика Крыленко «правомерными пытками» заставят признаться в том, что он шпион и предатель. Расстреляют. Мы окружены трупами.

К. Мы рубим капиталистический лес, и должны лететь щепки. Мне кажется, в последнее время ты немного помешалась на правде. Это бывает. Мне рассказывали, наш знаменитый писатель Гайдар, как и ты, помешался на правде. У него хватило остатков ума добровольно сесть в сумасшедший дом. Вышел излечившимся!

ОНА. Ты хотел отправить меня?..

К. Зачем так радикально? Просто тебе вредно работать в отделе информации.

ОНА. И уже вскоре меня вызвал товарищ Пятницкий.

Кабинет Пятницкого. Пятницкий и Она.

ПЯТНИЦКИЙ. Мы хотим предложить тебе, товарищ, ответственное задание. В Штатах — конфликтная ситуация. Финские рабочие-коммунисты образовали объединение внутри Компартии США. Но американцы против… Ты знаешь английский, разберись, в чем там дело.

ОНА. Как я догадываюсь, это не все задание?

ПЯТНИЦКИЙ. Приятно иметь дело с умным человеком. Ты должна будешь также вести пропаганду среди американских финнов. Пусть едут к нам, в нашу советскую карельскую автономию. Время для агитации благоприятное, у них кризис, безработица.

ОНА. Сколько приехавших исчезнут в лагерях в дни террора! Я себя проклинала потом. Но кто мог предположить тогда?! Кто мог!

ПЯТНИЦКИЙ. Но и это не главное. Ты получишь еще одно задание, секретного характера. Но, конечно, тебе следует все обсудить с мужем. Потому что если он против…

ОНА. Мне почему-то кажется, он будет «за». (Пятницкий улыбается.)

ОНА. Вечером я рассказала о предложении тебе.

К. Ну и что ты ответила Пятницкому?

ОНА. Что готова. Хочешь показать, что расстроен? А я думала, ты будешь плясать от радости. Я почему-то уверена, что ты сам устроил мне эту поездку. Так тебе легче жить без моих постоянных вопросов. И главное — трахаться. Дорогой муженек с вечно пылающим членом.

ОНА. Уже в Америке я прочла в коммунистической газете перепечатку из газеты «Правда»: «ЦК ВКП (б) с прискорбием доводит до сведения товарищей, что в ночь на 9 ноября скончалась активный и преданный член партии Надежда Сергеевна Аллилуева». Но в американских газетах писали: «Сталин во время ссоры убил свою жену».

ОНА. Я вернулась в СССР. В квартире было грязно. Наша уборщица Галя совсем…

К. (перебивает). У нас с завтрашнего дня будет убирать другая уборщица, потом объясню.

ОНА. Но так и не объяснил. На следующий день у меня был доклад в Коминтерне о поездке. И после доклада.

К. Вынужден сделать тебе замечание.

ОНА. Что не понравилось?

К. Отношение. Когда моя жена рассказывает о небоскребе, где находится финский рабочий союз, она должна не забывать добавить: «В этом небоскребе двадцать восемь этажей. Наши финны находятся на двадцать шестом. Догадайтесь, товарищи, что бывает, когда у них ломается лифт!»

ОНА. Ничего не бывает — они просто ездят на другом.

К. «Но если второй поломается, — рассказывает жена товарища К., — тогда им надо взбираться по лестнице на двадцать шестой этаж. И, как вы догадываетесь, порой немолодые финны не доходят».

ОНА. Какая чепуха! Они ездят на третьем или на четвертом. Там четыре лифта!

К. Но это необязательно знать твоим слушателям. У тебя должен быть особый взгляд.

ОНА (насмешливо). Что это такое, я забыла в дороге.

К. Я терпеливый, объясню. К примеру, два знаменитых советских писателя, товарищи Ильф и Петров, поездили по Америке. И в своей книге они не забывают объяснять читателям: «Да, у американцев есть все материальные блага, но нет ничего, что делает людей счастливыми».

ОНА. То ли дело у нас в Москве. Рядовой обыватель живет в коммуналке, встает чуть свет, занимает очередь пописать, а потом выскакивает на улицу. И ходу — ведь, по слухам, где-то дают сыр!.. Опоздал, зато узнал, где дают сахар! И с сахаром — счастливейший — на работу! Мы с тобой, правда, этого не знаем, мы в коммунизме!

К. По-прежнему не понимаешь, а жаль.

ОНА. Ты мне все-таки скажешь, почему не убирает наша уборщица?

К. Прогуляемся.

На улице.

К. Французская революция мечтала о царстве свободы, но одновременно с царством свободы основала царство палача. Здесь, в Азии, царство палача будет пострашнее. И я прошу тебя: во имя нашего будущего победоносного возвращения на родину — уйми свой язык!

ОНА. Я не могу унять разум. Я все время вспоминаю роман «Бесы» Достоевского. Бесы мечтают об обществе, где все равны… но находятся в подчинении вождям. Где все следят за всеми — и все доносят на всех. Причем в этом обществе все безумны. Но никогда люди не были так уверены в своей правоте и истине, как эти безумные!

К. Это клевета на Революцию! Да, Революция жестока, но она прекрасна! И я не хочу слушать реакционные глупости.

ОНА. Ну хорошо. Тогда о другом. В Америке было много слухов о смерти его жены. Точнее, о ее убийстве. Мне важно узнать об этом — не из любопытства. Я хочу знать, на что способен человек, который распоряжается моею жизнью. Туда ли я спрыгнула с транспортера? Вот почему я хотела бы поговорить с нашей уборщицей.

К. Она исчезла. Нам дали другую, с понедельника.

ОНА. И ты, конечно, не спросил о ее судьбе?

К. Я давно ни о чем не спрашиваю. И тебя прошу научиться этому. Но, если тебя так интересует судьба жены Сталина, расскажу официальную версию. Для народа: умерла от приступа аппендицита. Для посвященных: тяжело болела и покончила с собой в квартире. Товарищ Сталин ночевал на даче и узнал о ее смерти только утром. Все!

ОНА. Но я решилась узнать сама. Три сестры работали уборщицами у партийной элиты. Галя — у нас, ее старшая сестра — у Сталина, а третья убирала у моей знакомой, жены маршала.

Она и жена маршала.

ОНА. Куда-то исчезла моя уборщица. Ты не можешь дать мне свою?

ЖЕНА МАРШАЛА. Нет.

ОНА. Значит, твоя тоже исчезла?

ЖЕНА МАРШАЛА. Расскажи мне… об Америке.

ОНА. После рассказа об Америке знакомая пошла меня провожать.

ЖЕНА МАРШАЛА. Послушай, приучись, наконец спрашивать о подобных вещах на улице.

ОНА. Приучусь! А сейчас выкладывай.

ЖЕНА МАРШАЛА. Моя уборщица пересказала мне рассказ старшей сестры. Был праздник, день Октябрьской Революции. И ее сестру оставили ночевать у Сталиных, чтобы утром прибраться. Сталин не был на даче, он ночевал в квартире. И посреди ночи она услышала выстрел. Эта дура мне рассказала, но, видно, не только мне. Все три сестры исчезли. Забудь все, что услышала.

ОНА. Когда я вернулась, ты меня поджидал.

К. Я догадываюсь, для чего ты ходила! Ты погубишь себя! И заодно меня!

ОНА. Прости. Больше не повторится. Мне стало душно в Москве. Душно дома от этой трусости и лжи. Я выполняла в Америке некоторые особые задания Коминтерна. И удачно. Поэтому решилась. В нашем доме жил Берзин, глава всей военной разведки. Я пошла к нему и предложила свои услуги. Он обещал подумать. Через день позвал меня и сказал: они согласны, но чтоб я поговорила с тобой. Однако пока я ходила к Берзину, к тебе приехал Сталин.

Сталин и К.

СТАЛИН. Как устроился в новой квартире, дорогой? Увидел зримые черты коммунизма? Когда-нибудь их увидит весь советский народ. Жена довольна?

К. Очень довольна.

СТАЛИН. У тебя умная жена, и она не хочет быть бабой. Неплохо поработала в Америке, хочет работать и дальше. Товарищи предлагают послать ее в Японию. Думаю, она тебе все расскажет сама… У нас к тебе другое дело… Но сначала ответь, умный финн, что происходит в мире? В начале двадцатых немецкая экономика была разрушена, марка обесценена, нищета, сотни тысяч калек, сильная компартия, оружия у коммунистов в достатке, советский народ щедро помогал твоему Коминтерну. И где результат? Где мировая Революция, в которую так верил великий Ленин? Шиш! И вот сейчас в мире — новый жесточайший кризис, в Германии — армия безработных, тысячи немецких рабочих участвовали в демонстрациях. И результат — к власти пришел Гитлер! Почему, дорогой? Я тебя спрашиваю, одного из вождей всемирного штаба Революции.

К. Я над этим думаю постоянно, Иосиф Виссарионович. Был великий период — с 1917 по 1923 год, когда произошла наша Революция и происходили революции в других странах. Полагаю, мы в Коминтерне были тогда слишком робки… Чего не скажешь о буржуазии. До Октябрьской Революции капиталистические правительства знать не знали о коммунистической угрозе. Точнее, знали, но не верили в нее. Но после нашей Революции в России они быстро научились. Убивают восстания в зародыше. Тюрьмы Европы набиты коммунистами. Нашу прессу душат, с заводов поувольняли наших активистов. И наступила стабилизация капиталистической системы. Да, в двадцать восьмом году надежды пробудились опять. Великий кризис, увольнения рабочих, общее обнищание. Но именно тогда буржуазия стала поддерживать лжерабочую нацистскую партию, укравшую многие наши идеи — даже цвет знамени. Но самое печальное… (Молчит.)

СТАЛИН. Ну, говори, дорогой.

К. Коминтерн, вместо того чтобы быть штабом мировых Революций, все эти годы превращался в дом отдыха престарелых революционеров. Мне трудно продвигать способных молодых, места заняты старыми тупицами.

СТАЛИН. Умный, очень умный финн. Но что нам делать с вашими тупицами?

К. Ленин, борясь с оппозицией старых большевиков, как-то пошутил: «Революционеров после пятидесяти лет нужно отправлять к праотцам, иначе они становятся тормозом идеи, которой сами посвятили всю жизнь»…

СТАЛИН. Великий человек — Ильич. (Мрачно.) В этой шутке есть большая доля правды. Итак, твоя жинка хочет поработать в Японии, в нашей разведке. Поручишься за нее?

К. Не смогу, Иосиф Виссарионович.

СТАЛИН. Честно ответил. Как за них поручиться — за женщин! Разве теперь я мог бы поручится за свою?.. И ведь такой маленький был пистолетик, брат ей привез из Германии в подарок. Нашел что дарить! Я был на даче, там работал. Приехал в московскую квартиру под утро и узнал.

К. Он остановился и посмотрел мне в глаза. Если бы ты видела, как он смотрел своими желтыми глазами. И я поспешил.

ОНА. Доказал, что веришь в самоубийство.

К. (Сталину.) Убить себя — оставить без матери двоих маленьких детей!

СТАЛИН. Что дети? Они маленькие, они ее забудут. А вот меня она искалечила на всю жизнь. (Пристально глядит на К.) Ты скажи своей, чтоб бабьи сплетни не слушала. (Медленно.) А то до беды недалеко.

К. Спасибо, непременно скажу.

СТАЛИН. Я пришел к тебе по делу. Как тебе известно, по обвинению в поджоге Рейхстага арестованы поджигатель, сумасшедший Ван дер Люббе, и ваши коминтерновцы — болгарские коммунисты товарищи Димитров, Попов и Танев и немецкий коммунист товарищ Торглер. Их будто бы видели в обществе поджигателя.

К. Так.

СТАЛИН. Ситуация такова: Попов и Танев немецкого не знают, Торглер осторожничает и будет только доказывать свое алиби. А вот товарищ Димитров немецкий знает отлично и, как передают наши товарищи из Германии, готов к борьбе. Что скажешь?

К. Процесс действительно может стать великолепной трибуной для коммунистической агитации. Ведь весь мир понимает, кто и зачем поджег Рейхстаг.

СТАЛИН. Да! И выглядит товарищ Димитров отлично — мерзавцы держат его в кандалах, мир возмущен, он страдалец! Все это замечательно! Правда, по нашим сведениям, товарищ Димитров — парень славный, но не орел… Вот если бы помочь и написать речи товарищу Димитрову?.. Скажи, дорогой и умный финн, готов ли ты передать товарищу коммунисту свои мысли?

К. Неважно, кто высказывает мои, то есть наши мысли. Важно, чтобы они победили.

СТАЛИН. Браво!

К. Зная возможности товарища Димитрова, я уже раздумывал над таким вариантом.

СТАЛИН. Опять — браво!

К. Но мне сообщили, что к нему не пускают даже адвокатов.

СТАЛИН. А вот тут забота наша. Не забывай, дорогой: нет таких крепостей, которые не взяли бы русские большевики! К нему пускают мать. У него плохо с желудком, она носит ему продукты. И заворачивает продукты в обычную немецкую газету. Фальшивую немецкую газету мы наберем у себя. И внутри газетных статей шифром будут планы речей. И ключевые цитаты. Все сочинит очень умный финн.

К. При таком повороте событий ему лучше отказаться от защитников. И защищать себя самому. Тогда он будет иметь право выступать с речами дважды — как защитник и как обвиняемый.

СТАЛИН. И это хорошая идея!..

К. Полагалось ответить: «Мне всегда приходят в голову хорошие идеи, когда со мной беседует товарищ Сталин». Но я промолчал.

ОНА. Понимаю, ты был в бешенстве.

К. Еще бы! Болгарин Димитров, обычный, убогий комин— терновец, в свое время участвовал в безуспешном восстании в Болгарии. И теперь благодаря гитлеровским идиотам ему будет сочувствовать, им будет восхищаться весь мир!

ОНА. Когда я вернулась домой, ты стоял на стуле и держал речь!

К. Да, господин судья, я защищаю Революцию, защищаю свои убеждения, защищаю Коминтерн — смысл и содержание моей жизни… Здесь наверняка будет реплика судьи: «Немедленно прекратите агитацию! Это суд, при чем тут Коминтерн!»… Вы хотите знать, что такое Коминтерн, господин судья? Это великое объединение всех коммунистических партий в мировую компартию. И в программе этой партии нет места поджогам и политическим авантюрам!..

ОНА. Что происходит?

К. Готовлю триумф другого. «Сирано де Бержерак» всегда был моей любимой пьесой. Придется сыграть ее в жизни. Помнишь про стрелку на часах? Она на виду. А я предпочитаю быть невидимым механизмом, двигающим стрелку.

Она начинает быстро и молча укладывать вещи в чемодан.

К. Что ты делаешь?

ОНА. Ты знаешь. Уезжаю в Японию.

К. Но как ты могла все решить одна? Это должны решать мы оба.

ОНА. Нас обоих давно нет. Теперь я одна. И одна себе нравлюсь. Немолодая, но еще желанная, одинокая красивая дама. Согласись, недурна и даже очень. «В сорок пять баба ягодка опять». И впереди — море удовольствий. Как я поняла, согласно заданиям, придется переспать, надеюсь, с очень интересными людьми.

К. Перестань.

ОНА. Когда ты перетрахал весь Коминтерн, меня беспокоил вопрос: почему тебе можно, а мне нельзя? И я решила попробовать… с твоим красавчиком-секретарем. Оказалось, дело непростое. В моем ухе таится предательский кусочек кожи. Когда ты дотрагивался до него губами, земля уходила из-под моих ног. И поэтому, когда я изменяла тебе…

К. С Матти?!

ОНА. С Мауно не получилось — не захотел. Он. преданно служит тебе. Но есть у вас венгр, лучший синхронист Коминтерна. Я его однажды спросила: «А как вы успеваете переводить со всех языков?» Он говорит: «Это легко. Когда они только начинают говорить, я уже знаю продолжение фразы». (Хохочет.) Ну как можно было устоять перед таким?

К. Ты пьяна?

ОНА. Трудно уходить от любимого на трезвую голову. Позволь вернуться к важному. Когда я изменяла тебе…

К. Замолчи!

ОНА. Почему? Это так поучительно. Я все ждала, когда земля умчится из-под моих бедных ног. Но не вышло. И не выйдет, пока… (Остановилась.). Пока я не освобожусь. от тебя! Мне иначе нельзя начать нормально жить. И я решила убраться от тебя к чертям собачьим, то есть в Японию. Прости, что я так многословна.

К. Айно.

ОНА. Ошибся. Я Элизабет, журналистка. У меня теперь новый паспорт. Через Вену, Берлин, Стокгольм я направляюсь к новой жизни.

К. Но я тебе не разрешаю!

ОНА. Что ты говоришь! Ты можешь не разрешать только в своей жалкой заводи под названием «Коминтерн». А выходя из здания на улицу государства-эталона, ты уже ничего не можешь.

К. Они с ума сошли! Ты завалишься на первом задании.

ОНА. Боишься, да? Не за меня — за себя. Завалюсь, и враги узнают, чья я жена. Чтобы ты не боялся — нас с тобой развели.

К. Как? Когда?

ОНА. Час назад. В эталонном государстве все делается моментально, если этого хочет эталонный наркомат ОГПУ.

Что же касается наших с тобой желаний и жизней… Личные судьбы так мизерабельны, как любил говорить несчастный товарищ Бухарин. Прощай! Ты будешь тосковать. Ты будешь сильно тосковать. (Убегает.)

Часть вторая

Квартира К. Звонок телефона.

ГОЛОС СЕКРЕТАРЯ СТАЛИНА. С вами будет говорить товарищ Сталин.

СТАЛИН. Отличная работа! Димитрова трижды лишали слова и однажды вывели из зала суда. Эйнштейн, Ромен Рол— лан — много знаменитостей включились в борьбу за его освобождение.

К. Он теперь знамя, символ!

СТАЛИН. Молодец, финн!

К. Благодарю, товарищ Сталин. Следующие его выступления, и особенно вопросы суду, будут еще злее. Надеюсь, его много раз лишат слова и изгонят из зала суда. Как бы не убили.

СТАЛИН. Смерть входит в профессию политика.

К. Вы правы, товарищ Сталин. Жизнь — ничто, идея — все. До свидания.

23 декабря 1933 года. Квартира К. Звонок телефона.

ГОЛОС СЕКРЕТАРЯ СТАЛИНА. С вами будет говорить товарищ Сталин.

СТАЛИН. Поздравляю. Его и остальных коминтерновцев оправдали! Мы предложили гражданство всем оправданным. Коминтерн и советский народ должны устроить достойную встречу. И прежде всего несгибаемому борцу товарищу Димитрову! Хочу с тобой посоветоваться, умный финн. Ты оказался прав, она требуется — большая чистка Коминтерна. Но чтобы ее провести в нужном масштабе, в Коминтерне необходим новый пост вождя — то есть Генерального секретаря…

К. Это мудрое решение.

СТАЛИН. Но кого назначить Генеральным секретарем? Какие у тебя идеи?..

К. Герой дня сегодня один — Димитров. Его замечательные речи уже разошлись на цитаты, их повторяют коммунисты всего мира.

СТАЛИН. Не обидно?

К. Это качество обывателя, как учит нас товарищ Сталин.

СТАЛИН. Что ж, умеешь съежиться вовремя… Нужное качество. Очень.

К. Я уже говорил: мне не важна моя победа. Мне важна победа моей мысли.

СТАЛИН. Тогда ты не политик, дорогой, ты всего лишь академик.

К. В феврале приехали в Москву герои Лейпцигского процесса и главный герой — Димитров. Накануне состоялся знаменитый семнадцатый съезд партии.

ОНА. Я читала о нем в японских газетах. После ужасающего голода съезд объявил построенным «фундамент социалистического общества». Страна узнала, что живет в том самом социализме, о котором столько мечтали вы, революционеры… Правда, продукты в этом социализме продолжали выдавать по карточкам. Ты был на съезде.

К. Что творилось, когда Мессия Виссарионович появился на трибуне!

На трибуне Сталин.

ГРУППА СКАНДИРОВАНИЯ. Великому Сталину — слава! Гениальному продолжателю дела Ленина — ура! Корифею науки и техники — ура! Ура! Ура!..

Восторженный рев зала.

Сталин машет рукой, как бы пытаясь усмирить зал. Беспомощно звонит в колокольчик. Овации и крики переходят в оглушительный рев.

К. Съезд назвали «съездом Победителей», хотя следовало назвать «съездом Победителя».

Зал с трудом затихает. Сталин начинает читать отчетный доклад.

СТАЛИН. «Дорогие товарищи! Если на пятнадцатом съезде приходилось еще доказывать правильность линии партии и вести борьбу с известными антиленинскими группировками, а на шестнадцатом съезде — добивать последних приверженцев этих группировок, то на этом съезде — и доказывать нечего, да, пожалуй — и бить некого… Все видят, что линия партии победила. Победила политика индустриализации. Доказано на опыте нашей страны, что победа социализма в одной, отдельно взятой стране — вполне возможна..».

Восторженный рев зала.

К. И началось! Это было славословие, которое знали только московские цари. Особенно усердствовали вчерашние оппозиционеры. Они яростно обличали сами себя — захлебываясь в восхвалениях Сталину.

БУХАРИН (на трибуне). Сталин — славный фельдмаршал пролетарских сил. Все мои обвинения Сталина были ложью на грани преступления и одной из острейших ядовитых парфяских стрел, направленных в сердце партии.

ЗИНОВЬЕВ (на трибуне). Доклад Сталина — редкий и редчайший в мировой истории коммунизма документ, который можно и должно перечитывать по многу раз. Это бессмертный шедевр, который войдет в сокровищницу коммунистической мысли. (Истерически.) Да здравствует победоносное великое учение Маркса — Энгельса — Ленина — Сталина!

ГРУППА СКАНДИРОВАНИЯ. Великому Сталину — слава! Гениальному продолжателю дела Ленина — ура!..

К. Вся ленинская партия была у его ног. Каменев, Рыков, Томский — все, кто был вместе с Бухариным, славили и каялись, каялись и славили.

ОНА. И ты?

К. И я! И со мной — весь исполком Коминтерна.

ОНА. Трудно так часто менять кожу?

К. Привыкаешь. (Помолчав.) На этом съезде все и случилось. Съезд должен был избрать тайным голосованием высший орган партии — Центральный комитет. И состоялись выборы. Объявили итог: Сталин получил всего три голоса «против», меньше всех. С тем я и уехал домой. Но уже вскоре поползли слухи, будто на самом деле две сотни славословивших проголосовали против него. И будто депутаты пришли к партийному вождю Ленинграда Кирову и предложили ему пост генерального секретаря, но Киров отказался. За эти слухи можно было отправиться в тюрьму. Поэтому, услышав, полагалось сказать: «Вражеская болтовня, я в это не верю и вам верить не советую!»

ОНА. И ты говорил.

К. И я говорил. Но думал: какой вывод из случившегося мог сделать опасный азиат? Старые члены партии по-прежнему не признают его вождем и никогда не признают — это раз. Не нашлось никого среди ленинской гвардии, кто открыто заявил бы о своих убеждениях, — это два. Известно, что даже в Риме в дни казней Нерона находились люди, открыто выступавшие в сенате против Цезаря. Знали: это смерть, но выступали! А ведь у нас еще не было расстрелов, только ссылки, потеря руководящей должности. Так что это тайное голосование показало ему: никакой железной когорты большевиков не существует. Есть трусы, страшащиеся потерять свое место, способные кусать лишь тайно. Теперь он мог их не бояться. Уверен, именно в тот день они своим страхом, покорными славословиями и тайным предательством проголосовали за собственную гибель.

ОНА. И за мой будущий лагерь!..

К. Сразу после съезда партии начались чествования Лейпцигских героев. Триумфатор Димитров сделал доклад в Коминтерне… В зале яблоку негде упасть. Все приготовились внимать великому оратору. Но у доклада была печальная особенность — он писал его сам. Зал аплодировал, когда он приводил мои цитаты. Но когда он говорил своими словами… Самое печальное — ему понравилось выступать. Зал выдерживал первые пятнадцать минут, а далее — живительный сон. Ходил анекдот: «В Коминтерн проник шпион. Прислали чекиста — поймать шпиона. Чекист спрашивает: «Когда у вас доклад товарища Димитрова?» В середине доклада чекист говорит: «Шпион сидит во втором ряду, пятое место». Его берут, он в изумлении: «Как вы меня вычислили?» — «Ну, это нетрудно, — отвечает чекист. — Враг не дремлет!»

ОНА. Действительно, все секретари исполкома, товарищи немец Вильгельм Пик, итальянец Тольятти, чех Готвальд тихонько дремали, а вот товарищ К. боролся со сном, как умел.

К. Но откуда ты знаешь, ведь ты была в Японии?

ОНА. Не надоело спрашивать? Я даже знаю, что твоей своеобразной борьбой со сном заинтересовались.

В кабинете Сталина.

К. Я вошел, Хозяин стоял у стола. На столе лежала стопка бюллетеней. Я сразу понял, что это за бюллетени. Рядом с Хозяином стоял крошечный человечек с безумными глазами.

СТАЛИН. Знакомьтесь, товарищ Ежов — из новых руководителей нашей грозной организации. Как называется у нас теперь ГПУ?

ЕЖОВ. Наркомат внутренних дел, сокращенно НКВД, товарищ Сталин.

СТАЛИН. Но я их все равно называю чекистами… Жалуется на тебя, финн, товарищ Ежов. Давай жалуйся!

ЕЖОВ. Вот товарищи Готвальд, Пик, Торез, Тольятти слушали доклады товарища Димитрова со вниманием.

К. То есть мирно спали.

ЕЖОВ…А вы, как нам сообщили, залезли под юбку стенографистки, товарища.

СТАЛИН. Не надо называть, Ежов, береги честь женщины. И сколько сообщений у тебя об этом?

ЕЖОВ. Шестнадцать. Прислали товарищи.

СТАЛИН. Их тоже не надо называть, Ежов. Береги друзей своей организации, как берегут любимую женщину. Но что будем делать с товарищем Отто?

ЕЖОВ. Я пришел спросить ваше мнение, товарищ Сталин.

СТАЛИН. Мое мнение? Будем завидовать, Ежов!.. Иди!.. (Ежов уходит.) Ты старый партиец. Не мне тебя учить, как часто враг заползает в государственные секреты через женскую п…у. (Перехватывает взгляд К. на стопку бюллетеней.). Да, как волка ни корми, он все в лес хочет. (Ходит по кабинету. Берет винтовку, прислоненную к стене.) Делегация тульских оружейников подарила. Я думал: зачем мне винтовка?.. Но они пролетарским чутьем почувствовали — винтовочка Сталину скоро пригодится. Ты был прав: Ильич хорошо пошутил про наших революционных старичков. Повтори.

К. «Революционеров после пятидесяти лет надо отправлять к праотцам, иначе они становятся тормозом для идеи, которой отдали всю жизнь».

СТАЛИН. Да, пора чистить днище революционного корабля. Но куда девать вычищенных, знающих столько государственных секретов? Ведь они — находка для шпионов. Рецептов нет, классики марксизма молчат. Зато есть анекдот. «Как шах менял кабинет министров? Их выводили на высокую гору и сбрасывали в пропасть. В газетах сообщали: «Кабинет пал». (Смеется.) Шутка! Но, как говорит народ, в каждой шутке есть доля правды!.. Споем? (Тихонечко.) «Наш паровоз, вперед лети!.».

К. (подхватывает). «В Коммуне остановка. Иного нет у нас пути..».

СТАЛИН. «В руках у нас винтовка!» (Поднимает винтовку.) Пах, пах!

ОНА. Стрелять он будет точно. Из ста тридцати девяти руководителей партии, присутствовавших на съезде, только тридцать один умрет своей смертью.

К. Летом того же 1934 года нацистские газеты опубликовали сообщения из Германии, повергшие в шок. Старые партийцы-нацисты, руководители штурмовых отрядов, устроили заговор против Гитлера. Но Гитлер подавил путч, оппозиционеры были арестованы и заботливо расстреляны. Вскоре меня позвали в Кремль.

Сталин и К.

СТАЛИН. Что пишут ваши розовые листочки?

К. Английские газеты утверждают, что никакого путча не было, просто бесноватый в припадке безумия расстрелял старую верхушку своей партии.

СТАЛИН. А ты что скажешь, дорогой?

К. Какой же он бесноватый, он очень даже в своем уме. Просто вчерашние соратники ворчали, мешали строить сильное государство. (Усмехается.) Видимо, мерзавец узнал совет великого Ленина о том, что «революционеров после пятидесяти лет следует отправлять к праотцам».

СТАЛИН. Умный финн. Я тоже думаю, что только сейчас, уничтожив их, Гитлер становится истинным Вождем. Сначала поджег Рейхстаг, чтобы избавиться от чужих — от социал-демократов и коммунистов. Теперь избавился от глупых своих… Конечно, не бесноватый! Политик — хитрый и умный. Какова реакция немецкого народа?

К. Приветствуют.

Сталин молча расхаживает по кабинету.

К. Я смотрел на него и ясно видел: некая опасная мысль все больше завладевала им… Мне даже показалось, я знаю, о чем он думает. И тут он взглянул на меня, подмигнул и тихонечко запел.

СТАЛИН. «Наш паровоз, вперед лети! В Коммуне остановка».

К. (подхватывает). «Иного нет у нас пути».

СТАЛИН. «В руках у нас винтовка». Пах! Пах! (Смеется.)

К. И стало страшно. Жаль, что мне не с кем было обсудить. Стало не с кем говорить.

ОНА. Тосковал?

К. Тосковал. И боялся. Уже в конце года винтовка-то — пах, пах. Был убит тот самый вождь Ленинграда Киров, которому предлагали встать вместо Сталина. Убит подозрительно легко, и наши старые партийцы потихонечку запели частушку: «Ах, огурчики да помидорчики, Сталин Кирова пришил в коридорчике». Далее — все как у фюрера! НКВД выяснило, что за убийством Кирова. стоит старая ленинская гвардия — отцы Октябрьской Революции. Заговор за заговором открывали органы! Все они признавались в измене ленинизму, объявляли себя террористами, вредителями и шпионами. Всю верхушку партии Хозяин отправил на тот свет.

ОНА. Погибли миллионы. Вокруг тебя — тысячи. Девяносто процентов Коминтерна. Почему не взяли тебя? Как ты думаешь? (Он молчит.) Потому что ты умел вот так же замечательно молчать. Когда несчастный Куллерво Маннер, бывший глава вашего красного правительства, уже зная, что его арестуют, просил тебя вступиться не за него — за его возлюбленную, ты промолчал. Его убьет радиация на добыче радия, ее утопят в реке — в лагере. Когда Ежов арестовал почти весь финский Коминтерн и бахвалился, что «ликвидировал финнов, как кроликов», ты, основатель партии, молчал. Когда НКВД арестовал брата твоей жены — Эйнари Лааксовирта, и тебя попросили высказаться о нем, ты написал: «Он никогда не был коммунистом и никогда им не станет. Поступайте, как считаете нужным». Да что шурин! У тебя сына арестовали — ты молчал…

К. Ты здесь не была. Ты не знаешь, что такое пытки! Я был в кабинете Молотова, когда к нему принесли письмо великого Мейерхольда. И он, поглядывая на меня, начал медленно читать вслух: «Меня здесь били — больного шестидесятишестилетнего старика. Клали на пол лицом вниз, резиновым жгутом били по пяткам и по спине. И в следующие дни по этим красно-сине-желтым кровоподтекам снова били этим жгутом, и боль была такая, что, казалось, на больные чувствительные места ног лили крутой кипяток (я кричал и плакал от боли)..». Что делали с людьми, если отцы Революции — Зиновьев, Каменев, Бухарин — все признавали себя шпионами и вредителями?! И герои гражданской войны соглашались оклеветать себя. Оплевав себя, отправилось к стенке все руководство армии!.. Великие революционеры гибли — что мне жалкий Куллерво Маннер! Фриц Платтен, основатель компартии Швейцарии, умер в лагерях. Бела Кун, отец Венгерской республики, расстрелян. Погибли почти все члены руководства югославской, венгерской, польской, австрийской, эстонской, латвийской компартий, а также Индии, Кореи, Мексики, Турции, Ирана. Из руководства германской компартии уцелели лишь двое — Пик и Ульбрихт. И я уверен, если бы Ленин был жив, он отправился бы на тот свет вместе со своими сподвижниками. И «ленинизм» стал бы такой же бранной кличкой, как «троцкизм». Самое страшное — все это было неизбежно. Эту неизбежность сформулировал французский революционер Верньо: «Революция, как Бог Сатурн, пожирает своих детей». Но понял он это поздно и потому очутился на гильотине. Я понял это рано и потому сейчас умираю в своей постели. Платон две с половиной тысячи лет назад учил нас, дураков: «Тиран, как правило, возникает из корня, называемого народным представительством. Став тираном и поняв, что граждане, способствовавшие его возвышению, осуждают его, тиран вынужден будет уничтожать своих осудителей, пока не останется у него ни друзей, ни врагов..»..

ОНА. Я Платона не читала. Но, в отличие от тебя, проверила его слова на собственной шкуре. А тогда обо всем, что у вас происходило, узнавала из японских газет. Однако не верила. Представить, что все, кто основал советское государство, признали себя шпионами и террористами… Трудно поверить в такой бред, когда живешь в нормальном мире, среди нормальных людей. И я отправилась поговорить к нашему резиденту — от него я получала инструкции и задания. Это был немецкий коммунист Рихард Зорге, коминтерновец. Я даже где-то встречала его в двадцатых.

К. Ты встречала его в моем кабинете.

ОНА. В Японии он успешно играл в фашиствующего журналиста и был большим другом немецкого посла.

Зорге и Она.

ОНА. Неужели все это правда?

ЗОРГЕ. Верхушка разведки. все наше начальство, действительно арестованы. Отзывают очень многих наших сотрудников в Москву — и легальных, и нелегальных, и дипломатов. Это все, что я знаю. Немцы знают больше. Они говорят, что это обычная борьба за власть, наподобие той, которая была недавно в Германии. Так что нас с вами это вряд ли касается.

ОНА. Так он мне говорил. Но я получила письмо от твоего секретаря, Отто.

К. С которым ты спала.

ОНА. С которым безуспешно хотела переспать. Видимо, поэтому ты его сдашь одним из первых. Он успел написать мне очень туманно, но я поняла одно: он просил меня не возвращаться. Я представляла, как ты боишься того, что я останусь. Ты ведь боялся?

К. Боялся.

ОНА. Очень-очень боялся. Еще бы! Ты был окружен арестованными — шурин, сын. А тут еще изменница-жена! Ты многое сделал для того, чтобы меня отозвали?

К. Мне не надо было ничего делать. Всех отзывали.

ОНА. Но уверена — делал… Меня вызвал Зорге. Он был совсем пьян. В последнее время он начал сильно пить.

Она и Зорге.

ЗОРГЕ. Ну что, отзывают в Москву, а мы с тобой так и не переспали! Большой пробел в нашей совместной работе.

ОНА. Вы стали часто пить.

ЗОРГЕ. Я трезв, когда пьян, и наоборот. Поедешь туда? Меня, кстати, тоже отзывают.

ОНА. А вы поедете?

ЗОРГЕ. Где выбор?! Там болото, а здесь топь. Что бы я ни выбрал — ошибусь. Но ехать надо. У тебя там муж, у меня жена. Иначе им не поздоровится. Короче, до встречи в Москве. Или на Лубянке. Может, все-таки восполним пробел?

ОНА. Ни мне, ни вам не до радостей жизни. До свидания! (Обращается к К.) Зорге обманул меня, не вернулся. Но продолжал снабжать руководство страны информацией. Он первым прислал письмо Сталину с указанием точной даты нападения Гитлера на СССР. Сталин не поверил невозвращенцу. Интересно, что было бы с тобой, если бы я не вернулась? Думаю, ничего! Ты ему был нужен — умный финн, всегда знавший свое место. Но я вернулась. Представляю, с каким облегчением ты вздохнул! Я, конечно же, решила позвонить твоему секретарю Хеймо, но телефон не ответил. Я еще не понимала тогда, что это значит.

К. Но мне ты не позвонила!

ОНА. Зачем пугать тебя? Зачумленный — так ты называл Бухарина. Я тоже была теперь зачумленная. Вскоре узнала: всех вернувшихся из Японии арестовали.

К. На самом деле я узнал о твоем приезде от Хозяина.

Сталин и К.

СТАЛИН. Ну что, финн, в нелегкое время живем. Какой заговор раскрыли… Какие люди оказались замешаны. Скажи, дорогой, мог ли ты подумать?

К. Не мог, товарищ Сталин.

СТАЛИН. Я понимаю, как тебе и Димитрову тяжело. Сколько ваших друзей замешаны. А каково мне! Бухарин… Ты дружил с ним?

К. Так нельзя сказать. Он был главой Коминтерна после Зиновьева, и мы часто дискутировали.

СТАЛИН. Да не бойся! Я тоже дружил с ним. А как с ним дружила моя жена Надя! Сколько раз обедал у нас, с детьми играл. И что замышлял?! Клубок змей пригрели на груди, и какой! Утром встаешь, думаешь: наконец-то всех искоренили! Но нет! НКВД и Ежов приносят все новые списки врагов народа, и все длиннее и длиннее, и люди в них все важнее и важнее. Вчера список — 3169 разоблаченных и арестованных врагов народа. И всех — к высшей мере социальной защиты. Пришлось мне подписывать. Думаю, теперь отдохну. Сегодня опять Ежов! Тащит новый список — сто тридцать восемь врагов! Начинаю читать — беда! Ой, беда-то какая! Все заместители наркома обороны СССР, плюс двадцать два руководителя Генерального штаба, плюс начальники всех управлений Наркомата обороны, среди них — начальник твоей жены Берзин. Ты только подумай: глава нашей контрразведки — шпион! Плюс все командующие войсками всех военных округов. Далее — флот. Читаю — ой, беда! Нарком флота, все его заместители, начальник штаба морских сил, командующие флотами. И все — враги, и все сознались. Я знаю, что и вы с товарищем Димитровым боретесь не покладая рук.

К. Да, руководством Коминтерна была проведена беспощадная проверка всего аппарата. Несколько секций Коминтерна оказались целиком в руках врага.

СТАЛИН. В том числе почти все твои финны. Трудно тебе, разве не понимаю. Но мы, коммунисты, дышим полной грудью, только когда трудно! Человек — наше главное достояние, ради человека, его безопасности мы и боремся за чистоту наших рядов!.. Взять сладкую парочку — Маннера и его любовницу. Не хочешь за них попросить?

К. Не хочу.

СТАЛИН. И правильно! Мы их приютили, верили им. А они что задумали? Мечтали отделить Карельскую автономную область и присоединить к буржуазной Финляндии. Не вышло! Русские цари сделали много плохого, но одно хорошее сотворили — сколотили огромное государство. Мы, большевики, получили его в наследство и считаем его «единым и неделимым». И каждый, кто попытается разрушить это единство социалистического государства, — заклятый враг народов СССР. Мы будем уничтожать каждого такого врага, будь он хоть старым большевиком, хоть кем угодно. Мы будем уничтожать весь его род, его семью — каждого, кто своими действиями и мыслями (даже мыслями) покушается на наше государство. Ты хорошо понял меня, финн?

К. Очень хорошо, товарищ Сталин.

СТАЛИН. А с женой как? Мне сказали, она приехала.

К. Мне она не звонила.

СТАЛИН (вздохнув). Боюсь, и ее придется проверять. Я слышал от товарища Ежова, что у НКВД к ней много вопросов. Не хочешь попросить за нее?

К. Я хочу одного: чтоб разбирательство было честным.

СТАЛИН. А когда оно было другим? Тяжело, понимаю. Да у тебя и сын арестован. Многовато врагов тебя окружает. Да что я говорю! А меня? Муж родной сестры покойницы— жены — враг. Члены Политбюро, они ведь были ближе семьи, ленинские друзья — враги. Горе, ой, горе наше. Я тот список в сто тридцать восемь человек полдня изучал. А товарищ Молотов не глядя его подписал. Между тем товарищ Сталин не выдержал, двух вычеркнул, слабину дал. Поэтому Молотов — настоящий революционер, а товарищ Сталин — слабак. Что же касается твоей жены. Понимаешь, она, видно, сразу поняла, что у НКВД к ней вопросы, и попросилась вернуться в Японию. Ну как отпустить без проверки, дорогой, если вокруг такое творится? Но если у тебя другое мнение — только скажи, сразу отпустим…

К. Нет.

СТАЛИН. Наверное, боишься, вдруг она переметнется к врагу? Да и как не бояться, если она долго работала с этим отщепенцем Зорге, который отказывается вернуться. Значит, здесь у нас разногласий нет, дорогой. спасибо. Я слышал, Молотов читал тебе письмо от мерзавца Мейерхольда. Вот как не применять к ним меры? Ведь только после мер правду говорят. И потому я не понимаю некоторых товарищей. Раньше они хотели подлинно независимую, могучую карательную организацию рабочего класса. Мы ее создали. И сразу пошли жалобы — вместо того, чтобы гордиться ею. Да это такая организация — она и нас с тобой арестовать может. Кстати, хотя твой сын во всем признался, расстрелять его не дадим, нет! Ради его отца! Давай оба будем верить: отсидит свое и исправится. Но ничего. Социализм мы уже построили?

К. Построили.

СТАЛИН. Ты большой теоретик. Тебе сам Ленин верил. Положа руку на сердце, скажи: сможем ли мы построить коммунизм?

К. Непременно, товарищ Сталин.

СТАЛИН. Когда?

К. Думаю, к восьмидесятому году.

СТАЛИН. Нам с тобой не дожить. Но мы, как Моисей, много сделали для того, чтобы наш народ пришел в землю Обетованную. А ну-ка, нашу боевую. (Поет.) «Наш паровоз, вперед лети».

К. (подхватывает). «В Коммуне остановка. Иного нет у нас пути».

СТАЛИН. «В руках у нас винтовка». Пах! Пах!

К. Сказали, ты прелестно выглядишь. Я тосковал.

ОНА. Знаешь, я тоже. Я остановилась в «Метрополе». От одиночества ночевала у своей подруги-финки в общежитии Коминтерна. Там арестовывали каждый день. Обычно все происходило в три часа ночи. Не спали до трех — ждали. Ровно в три свет автомобильных фар пронзал темноту.

Она и подруга стоят, обнявшись, у окна. Их освещают автомобильные фары.

ПОДРУГА. Началось.

Молча стоят. Свет фар движется по стене и исчезает.

ПОДРУГА. Слава богу! Остановились у третьего подъезда.

ОНА (в сторону). Мы стояли, как распятые, у стены. Потом по нам снова двигался свет — значит, забрали кого— то, уезжали.

ПОДРУГА. Теперь до следующего вечера. У меня живот свело от страха. Боже мой! Узнаем ли мы когда-нибудь, за что нас хотят арестовать? Мы честные люди. Мы коммунисты. За что! За что?!

ОНА. Анекдот про кролика слышала? «Кролик перебежал от нас в Польшу. Поляки спрашивают: «Отчего ты убежал из СССР?» — «Как — отчего! В СССР арестовывают всех верблюдов». — «Но ты же не верблюд!» — «А там это надо еще доказать».

ПОДРУГА. Я не верблюд! (Хохочет.) Я не верблюд!

Обе кричат: «Я не верблюд!» и истерически хохочут.

ПОДРУГА. Я тоже знаю анекдот: «Живем как в автобусе — половина сидит, остальные трясутся!» (Смеются вместе.) Трясутся! Не верблюды!

ОНА. Боже мой, завтра Новый год! Напьемся шампанского и хоть на это время забудем.

(В сторону.) Вот так я весело жила, дорогой муж, который объелся груш. Но в Новый год я не выдержала.

Новый год. Она и подруга. По радио бьют куранты.

ПОДРУГА. Давай закончим этот год ужасов и пожелаем счастья друг другу!

ОНА. С Новым годом! И если можно — с новым или старым, но счастьем!..

ОНА. В третьем часу новогодней ночи я все-таки позвонила…

К. Алло!

ОНА. Алло, это я.

К. (испуганно). Алло! Говорите громче, я не слышу, я вас не слышу! Перезвоните!

Она бросает трубку.

ОНА. Я себя презирала, но. опять набрала.

Телефон звонит. Но К. не подходит. Он молча слушает звонок.

ОНА. Я поняла, и легла спать.

ГОЛОС ИЗ ТЕМНОТЫ. Гражданка. Поднимайтесь! Одевайтесь!

У кровати человек в форме НКВД.

ОНА. Отвернитесь.

— Это не обязательно. Где вы прячете оружие?

ОНА. У меня нет оружия.

— Одевайтесь побыстрее! И ничего с собой не берите — это ненадолго.

ОНА. Оказалось, всего лишь на пятнадцать лет. В тот же день арестовали мою подругу. Я встретила ее через двадцать лет на улице. После смерти Сталина ее освободили. Она прижимала к груди поношенную сумку.

ПОДРУГА. Вот как случилось… Все мои родственники расстреляны, только я уцелела и их фотографии. Но, знаешь, Айно… несмотря ни на что, я верю в коммунизм.

ОНА. В тюрьме за пятнадцать месяцев следствия меня допрашивали двадцать четыре следователя. Иногда допрашивали день и ночь!

К. Но при этом тебя не били. Ты сохранила спину, тебе не выбили зубы. И тебя не отправили погибать на урановые рудники. Тебе не приходило в голову, кто все это вымолил?

ОНА. Уверена: ты не сказал за меня ни слова. Это распоряжение Хозяина. Ведь ты был на свободе. Пока! И усердный Ежов уже собирал на тебя материал. От меня добивались двух признаний: о том, кто завербовал в шпионы меня в Японии и тебя — здесь. Мне назначали очную ставку с твоим секретарем, моим несостоявшимся любовником, арестованным Мауно Хеймо.

Следователь, Мауно Хеймо и Она.

СЛЕДОВАТЕЛЬ (ей). Вы знаете этого человека?

ОНА. Да, это секретарь моего мужа, Мауно Хеймо.

СЛЕДОВАТЕЛЬ (Хеймо). Вы знаете эту женщину?

ХЕЙМО. Да, это жена моего начальника.

СЛЕДОВАТЕЛЬ. На следствии вы показали, что она была завербована японской разведкой.

ХЕЙМО (поспешно). Но я сказал неправду, она ни при чем. Меня сильно, долго били. Она ни при чем.

СЛЕДОВАТЕЛЬ. Вы что же, хотите взять назад все свои показания?

ХЕЙМО (торопливо). Все, что касается меня, — нет. Я был завербован немецкой разведкой.

СЛЕДОВАТЕЛЬ. Английской!

ХЕЙМО. Простите, конечно, английской.

СЛЕДОВАТЕЛЬ. Спасибо, хотя бы это не отрицаете.

ХЕЙМО. Не отрицаю.

СЛЕДОВАТЕЛЬ. Назовите еще раз имя того, кто завербовал вас и эту женщину.

ХЕЙМО. Меня завербовал Йохан Людвиг Рунеберг. Он завербовал меня в шпионы.

Что же касается ее — я сказал неправду.

СЛЕДОВАТЕЛЬ. Чем занимается указанный вами Рунеберг?

ХЕЙМО. Писал стихи. Пожалуй, это вся его работа.

СЛЕДОВАТЕЛЬ. Где происходили ваши встречи?

ХЕЙМО. В Хельсинки на Эспланаде.

ОНА. Памятник Рунебергу с книгой стихов в руках действительно стоял на Эспланаде…

СЛЕДОВАТЕЛЬ. Какие-нибудь особые его приметы? Как вы его узнавали?

ХЕЙМО. Он всегда был с книгой в руках. Что же касается этой гражданки — повторяю: я ее оговорил, не выдержал боли.

СЛЕДОВАТЕЛЬ. Боль помогает таким негодяям говорить правду. Уведите арестованного. (Ей.) Пытался ли указанный господин Рунеберг вас вербовать? Были ли у вас с ним какие-то контакты?

ОНА. Могу ответить определенно: не пытался, и отношений с указанным господином не было. (В сторону.) Что они потом сделали с Хеймо, когда узнали о насмешке? Думаю, забили его.

СЛЕДОВАТЕЛЬ. Теперь о другом, гражданка Куусинен. Мы хотели бы вызвать в Москву известного вам товарища Зорге, чтобы он подтвердил вашу невиновность. Но он не едет. Товарищ Сталин лично вызывал его, но без результата. Не могли бы вы написать ему письмецо — мол, у вас все хорошо, вы надеетесь вскоре увидеть его в Москве и так далее. Мы вам напишем, вы перепишете. Это очень помогло бы и нам, и вам.

ОНА. Это бессмысленно. Если он не послушался великого Сталина, он не будет слушаться меня.

СЛЕДОВАТЕЛЬ. И все-таки напишите.

К. И ты согласилась!

ОНА. Да. Потому что не сомневалась — он не приедет. И он не приехал… А как ты мог, зная обо всем, что с нами происходит, продолжать служить ему?

К. Я никогда не служил ему. Я служил идее, в которую верю и с верой в которую умру. Я служил государству, где осуществляется социальная мечта. Здесь убили рыночного дьявола. Здесь общественная собственность на средства производства. Здесь бесплатные медицина и образование. Здесь строят коммунизм — впервые в мире!

ОНА. В лагере был любимый анекдот: «Адам и Ева — первые коммунисты. Одно яблоко на двоих, сами ходят голые, но говорят, что первые в мире». (Хохочет.)

К. Да, мы живем во имя будущего. Уже сейчас наша идеология, когда-то идеология кучки интеллигентов, стала всемирной — как в свое время христианство! Оно тоже начиналось среди жалкой кучки неграмотных рыбаков в отдаленнейшей римской провинции чтобы впоследствии победить Рим и захватить мир! Теперь мы новые боги! Большевизм — новая всемирная религия во главе с Мессией Виссарионовичем и Предтечей — Лениным. Но для чего мы победили в России, для чего захватили и удержали власть? Неужели для того, чтобы построить новое общество в России? Нет, тысячу раз — нет! Предтеча Ленин всегда говорил: «Россия лишь трамплин». Из этой крепости мы завоюем весь мир. Исходя из этой идеи, становится понятен сталинский террор. Согласно генеральной идее этого террора, все осколки старого мира должны быть беспощадно вычищены. Старые большевики-оппозиционеры, старые коминтерновцы, остатки старой интеллигенции, остатки свергнутых классов мешали Мессии выполнять всемирную задачу. Все они неисправимые диспутанты. Они без дискуссий не могут. Смолчать по приказу не могут. Но у него, у нас, не было времени на дискуссии. Надо спешить закончить индустриализацию. Только так можно создать государство-монолит, непобедимую крепость, из которой мы отправимся на завоевание всего мира. Вот почему я преданно служил этому азиату… (кричит) ненавидя его! Помню, в конце лета тридцать девятого года меня вызвали в Кремль. Я подумал, что не вернусь. Ведь я тоже принадлежал к старому миру. Хозяин принял меня ласково, чем напугал еще больше. Он, как барс, любил поиграть с жертвой перед.

Кремль. Кабинет Сталина. Сталин и К.

СТАЛИН. Скажи, дорогой финн, как ты отнесешься к возможному нашему союзу с Гитлером?.. Ты побледнел, дорогой!..

К. Просто неожиданно, Иосиф Виссарионович.

СТАЛИН. Если даже ты побледнел, представляю, что сказали бы твои коллеги-коминтерновцы, оказавшиеся шпионами… Уточняю вопрос, дорогой: какое оправдание ты нашел бы этому союзу? Не торопись. Поспешишь — людей насмешишь. Как? Уже готов?

К. Советское государство — осуществленная мечта человечества, и нам надо сберечь его любой ценой.

СТАЛИН. Неплохо, но скучновато.

К. И если союз с Гитлером является гарантией мирного существования, его надо заключить. Тем более, есть позиции, по которым мы сходимся, — например, ненависть к олигархическому капиталу.

СТАЛИН (перебивает). Нет, нет, это для учившихся! Как объяснить это массам, простым малограмотным солдатам Красной армии?

К. Я понял, Иосиф Виссарионович. Объяснять надо наглядно. Политрук нарисует два треугольника. Один называется: «Что хотели англичане?», вверху у него пишем: «Лондон», внизу: «Москва» и «Берлин». Англичане хотели столкнуть СССР с Гитлером, чтобы самим быть наверху. Другой называется: «Что сделал великий Сталин?» Теперь наверху слово «Москва», внизу — «Берлин» и «Лондон». Сталин столкнул империалистов друг с другом, а СССР — наверху!

СТАЛИН. Не зря тебя любил Ленин. Выходит, нельзя тебя сажать… Так и скажем товарищу Ежову… Шучу, конечно!

К. Потом в Москву приехал Риббентроп. Был подписан Пакт о ненападении. Но, кроме того, были подписаны секретные документы, то есть тайные договора, против которых так долго боролись большевики и которые проклинал Ленин. В этих тайных договорах Мессия Виссарионович разделил с Гитлером Европу на зоны влияния. Я понимал: Гитлер, желавший напасть на Польшу, смертельно боялся сражаться на два фронта. Он готов был отдать Сталину что угодно, лишь бы заполучить такого союзника на востоке. Но что отдал Гитлер? В чью зону влияния попала Финляндия? И скоро я понял.

Сталин и К.

СТАЛИН. У нас в Политбюро возникли большие опасения в связи с постоянной антисоветской линией нынешнего финского правительства. Шут гороховый — ваш премьер! Твердим какой месяц: Ленинград расположен слишком близко к границе. Отодвинуть город от нашей границы с Финляндией мы не можем. Просим отодвинуть границу от нашего города. Но шут гороховой не хочет слышать. У нас есть и другие территориальные претензии к Финляндии. Наше терпение лопнуло! (Шепотом.) Радуйся, финн, — возглавишь новую советскую республику. Седлай белого коня, дорогой!

К. И я понял: Гитлер отдал Финляндию.

ОНА. И ты увидел себя на этом белом коне въезжающим в Хельсинки.

К. Я так хотел поговорить с тобой.

ОНА. Прости, была занята. Нас гнали в новый лагерь, заставили перейти вброд ледяную реку. Я выливала воду из валенок. И, не чувствуя ног, в ледяном пальто шла еще пять километров… Но финские ноги выдержали и это.

К. (будто не слыша). Уже вскоре состоялось совещание. Там были Сталин, военный нарком Ворошилов и командующий ленинградским военным округом.

ОНА. У нас тоже было совещание. Девушка-заключенная совсем ослабела, не могла идти. Охранники совещались — не пристрелить ли ее. Но мы — тетки с ледяными ногами — понесли ее на руках.

СТАЛИН (на совещании). Политбюро допускает, что Финляндия может стать плацдармом агрессивной игры главных империалистических группировок — немецкой и англо-французской. Имеются разные варианты наших ответных действий в случае удара Финляндии. В этой связи на вас возлагается обязанность подготовить план прикрытия границы от возможной агрессии финнов и, конечно же, план контрудара по вооруженным силам Финляндии.

ОНА. Хорошая сцена! Жаль, что не могла ее представить в лагере, когда после ледяного похода пыталась отогреться на нарах. Ведь смех так согревает! А тут — смешнее не придумаешь. Никто, конечно, не верит ни в какое нападение крохотной Финляндии. Все отлично понимают, о чем идет речь. И наступает твой черед.

СТАЛИН. Здесь присутствует известный деятель мирового коммунистического движения товарищ Отто. По инициативе подлинно демократических сил Финляндии тотчас после нашего контрудара он выступит с инициативой создания народного правительства в изгнании. (Усмехнувшись.) Хотя, думаю, в изгнании оно будет недолго.

Все хлопают.

К. О моей инициативе мне сообщили минут за пять до заседания!

ОНА (хохочет). И «известный деятель мирового коммунистического движения» был счастлив — близка поездка в Хельсинки на белом коне.

К. Замолчи! О том, что я пережил, не узнает никто!.. На следующий день совещались по поводу моего будущего правительства. Присутствовали формальный глава СССР Калинин и нарком Ворошилов. Вел встречу сам Сталин…

Сталин, Ворошилов, Калинин, К.

СТАЛИН. Начинайте, товарищ Отто.

К. Сразу после начала военных действий мы передадим по радио следующее обращение народного правительства к народу Финляндии: «По соглашению руководства ряда левых партий и восставших финских солдат образовано новое народное правительство Финляндии. Народное правительство торжественно обещает осуществить вековечную мечту финского народа — воссоединить братские народы Карелии и Финляндии в независимом государстве Суоми. Народное правительство обращается к советскому правительству с предложением заключить договор о взаимопомощи и военной помощи между народным правительством Финлянлии и СССР».

СТАЛИН. Что думает Председатель Верховного Совета товарищ Калинин? Наш Верховный Совет одобрит такой договор?

КАЛИНИН. Безусловно.

СТАЛИН. По просьбе демократического правительства Финляндии мы будем обязаны прийти на помощь финскому народу?

КАЛИНИН. Безусловно.

СТАЛИН. Тем более к тому времени правительство капиталистов бежит из Хельсинки.

Так, товарищ Калинин?

КАЛИНИН. Безусловно.

К. Мы разместим пока наше правительство на границе, в городке Терийоки.

СТАЛИН. Думаю, на самое короткое время… Сколько вам понадобится на всю операцию, товарищ Ворошилов?

ВОРОШИЛОВ. Это будет молниеносная операция, боевые действия будем вести с учетом продолжительности всей военной операции в двенадцать суток.

СТАЛИН. Мы щедрые. Дадим вам, товарищи военные, четырнадцать суток. Через пятнадцать суток народное правительство должно сидеть в Хельсинки.

К. Мессия Виссарионович был добр ко мне в эти дни. И я решился заговорить с ним о тебе.

ОНА (смеется). Но.

К. Но Калинин заговорил первым на ту же тему. И все испортил! У него, официального главы государства, тоже сидела жена.

КАЛИНИН. Иосиф Виссарионович, прошу, отпустите жену!

СТАЛИН. Очень расстроен?

КАЛИНИН. Очень.

СТАЛИН. Странно. Разве ты ее любишь? Мне, например, доложили, что преспокойно е…шь балерину и не одну.

КАЛИНИН. Да, это так. Очень прошу, Иосиф Виссарионович, выпустите жену. У нее со здоровьем плохо, помрет, а у нас дети.

СТАЛИН. Понимаешь, дорогой, есть на нее нехороший материал. Например, она называла по телефону товарища Сталина «тираном, душащим свободу и Революцию». Может, и ты меня считаешь тираном, дорогой? Если так — только скажи, и мы ее освободим.

КАЛИНИН. Конечно, нет, Иосиф Виссарионович!

СТАЛИН. А кем ты меня считаешь, дорогой?

КАЛИНИН. Нашим вождем, великим продолжателем дела Ленина.

СТАЛИН. Да, именно так ты меня часто называешь. Видишь, ты с ней не согласен, зачем тебе с ней жить?

КАЛИНИН. Но как жить без нее? Я старый.

СТАЛИН. Я вот тоже немолодой, а живу без жены… Короче, жить тебе придется, как раньше — е…ть балерин. И как ты это делаешь — загадка. У них жопы нет, одни кости. Знаешь, на Востоке говорят: красивую женщину могут нести только два верблюда.

КАЛИНИН. Иосиф Виссарионович, она моя первая любовь!

СТАЛИН. Это не страшно, известно ведь: «Первая любовь не всегда бывает последней. Вот последняя часто бывает первой». И бери пример с товарища Отто. У него и жена, и родственник, и сын сидят, а он не хнычет, понимает. Пусть посидят, умнее выйдут. Мы же следим, чтоб их там не убили, чтоб на тяжелые работы не ставили. Езжай домой, товарищ Калинин, не мешай работать.

Сталин и К.

СТАЛИН. Что ж ты за сына не просишь?

К. Мне в НКВД объяснили, что есть серьезные причины для ареста.

СТАЛИН. Ладно, его выпустим из уважения к отцу. Но сразу выпустить жену и сына — прости, не в моей власти. НКВД — такая организация. Итак, понесем знамя коммунизма в твой родной Хельсинки!..

ОНА. Я потом много читала об этой войне. Что ты чувствовал?

К. Лучше тебе не знать.

ОНА. В лагере я благодарила Бога за то, что не была с тобой в твое сволочное время!

К. После тяжелых потерь Сталин предпочел забыть о нашем правительстве. Он теперь думал о том, как бы закончить войну. Но я знал: численность сыграет свою роль. И перелом наступит. И правда, мы начали наступать.

ОНА. Мы!

К. И Маннергейм поторопился начать мирные переговоры. Я попросил о встрече. Но Хозяин не принял меня. Я понял: он решил закончить войну. Так и было. В конце концов обе стороны согласились вспомнить границу времен Петра Первого. И СССР получила большую часть финской Карелии… Хозяин сделал меня руководителем новой Карело-Финской республики. Мы получили богатые финские земли.

ОНА. Мы!

К. (кричит). Я не хочу больше об этом говорить!

ОНА. Не хочешь, милый. А если придется? И не со мной. Боишься?

К. Ты глупая курица! Знаешь, что велел написать на своей могиле великий философ? Ничего. Вот и все наши будущие разговоры.

Сталин и К.

СТАЛИН. Ну что, умный финн, пока не вышло. Не унывай. Чем является твоя республика? Бронепоездом пролетариата, стоящим на запасном пути. Придет время, и твоя республика потребует воссоединения с остальной Финляндией. Чувствую, хочешь спросить о жене?..

К. Бывшей, Иосиф Виссарионович. Я снова женился.

СТАЛИН. Это хорошо. Но печально. У нас был клуб — Калинин без жены, Джугашвили без жены, ты был без жены, Поскребышев, мой секретарь, без жены. Но твоя шпионка-финка пусть отбудет срок. После чего освободим. Надеюсь, ты, деятель самого высокого ранга, не возражаешь против соблюдения закона?..

ОНА. И ты промолчал. А потом Гитлер напал на СССР, и шпионка-финка провела всю войну в уютном местечке — в лагере. Как выжила — до сих пор не знаю.

К. Сукин сын Маннергейм, конечно же. Все, как я предполагал. Слишком велик соблазн — вернуть отнятые территории! Он вступил в войну на стороне Гитлера. И вернул Карелию. Мне пришлось бежать из Петрозаводска. Но после того, как немцы сдались под Сталинградом. Опять, все опять, как предполагал я! Маннергейм тотчас собирает секретную сессию парламента. Доклад о резко изменившейся ситуации на фронтах. И уже… (Тихо смеется.) Ты не представляешь, какое это ощущение — угадать в политике.

Сталин и К.

СТАЛИН. Слыхал, что затеял твой дружок в Хельсинки, империалист Маннергейм?

К. Он мне не дружок.

СТАЛИН. Решил выйти из войны. Переговоры ведет — с нами и с англичанами. Придумал «рыбку съесть и на х…й сесть». Нет, парень, не выйдет. Ну что, финн, готовь белого коня?

К. Я не совсем понимаю, товарищ Сталин.

СТАЛИН. Да понимаешь, все хорошо понимаешь. Ты хитрый, неискренний человек. Но нужный. В Хельсинки скоро въедешь. Соединим финнов с твоей республикой. Большая территория у тебя будет, завидую. Это тебе не коминтерновские дела. Тем более что Коминтерн придется прикрыть. Мешает отношениям с союзниками, и толку сейчас от него никакого. Сформулируй, умный финн, как это объявить потактичней?.. Как?.. Готов?

К. (усмехнувшись). Изменившаяся международная обстановка заставляет искать новые формы взаимоотношений между братскими партиями. Так поступал Карл Маркс, когда распустил Первый Интернационал. Так теперь поступает руководство Коминтерна. Невозможно руководить всемирным рабочим движением из одного центра. Слишком разные задачи у компартий в нынешних условиях. К примеру, компартии Германии, Италии, Испании и Финляндии имеют задачу свергнуть свои правительства, а компартии СССР, Англии, Америки, наоборот, — всемерно поддерживать свои правительства для скорейшего разгрома фашизма. Итак, по просьбе самих компартий, Коминтерн самораспускается.

СТАЛИН. Каждый раз думаю: ну как такого умного — в Сибирь? Шучу, конечно… Браво, дорогой! И готовь белого коня. (Подмигивает, запевает.) «Наш паровоз, вперед лети».

К. (подхватывает). «В Коммуне остановка. Иного нет у нас пути».

СТАЛИН. «В руках у нас винтовка». Пах! Пах!

К. Но в это время Маннергейм вышел из войны.

ОНА. С белым конем опять не получилось!

К. Хотя наши войска рвались к Хельсинки.

ОНА. Наши?!

К. Да, тебе не понять, что это такое, когда мои советские войска рвались в мой Хельсинки. Но! Маннергейм держал оборону и вел с нами переговоры о мире.

ОНА. С нами?!

К. Он сохранил боеспособную армию. И предложил прекратить кровавое сопротивление, но в обмен. Я думаю, с ним были обговорены некие секретные пункты, и Сталин их выполнил. Впоследствии всех, сотрудничавших с Гитлером, судили, а Маннергейма даже не вызвали свидетелем на Нюрнбергский процесс!.. Да, я не сел на белого коня, но получил еще один кусок родины. Эта земля вошла в мою Карело-Финскую республику. Я хотел поехать в Хельсинки.

Звонок телефона.

СЕКРЕТАРЬ. С вами будет говорить товарищ Сталин.

СТАЛИН. Финны против. У нас с ними будет договор о дружбе. Ехать тебе не надо. И никаких лишних движений! (Гудки в трубке.)

К. И опять все, как я предполагал! Он захотел иметь нейтральную страну — посредника в будущей драчке с Западом. И поставил на нового президента Паасикиви, чей лозунг: «Финляндия — в стороне от ссор и споров великих держав» — его очень устраивал.

ОНА. Ты хорошо помнишь хронологию своей жизни… Правда, пропустил кое-что в моей.

В сорок шестом году твою Айно выпустили. На свободе — ни денег, ни жилья. Поселилась у своей домработницы в Москве, хотя после лагеря не имела права жить в столице. Уже вечером меня задержала милиция, но домработница подняла на ноги моих знакомых.

К. Домработница? Не смеши. Она попросту позвонила мне. И потому, вместо того чтобы арестовать, тебя вежливо отвели к начальнику отделения милиции.

Отделение милиции. Начальник и Она.

НАЧАЛЬНИК. Вы не имели права приезжать в Москву, гражданка.

ОНА. Но мне негде жить, единственное пристанище — у моей бывшей домработницы.

НАЧАЛЬНИК. Я на вашем месте позвонил бы сейчас вашему бывшему мужу.

ОНА. Я на своем месте.

НАЧАЛЬНИК. Если вам нужен номер его телефона…

ОНА. Мне он не нужен.

НАЧАЛЬНИК. Надеюсь, завтра, во избежание неприятностей, вы покинете столицу.

К. Почему не позвонила?

ОНА. Ты же мастер предвидений. Ты знал — не позвоню. Хорошо помнила тот последний звонок. Кроме того, с тобой рассталась красивая женщина. Не хотела, чтобы вместо нее ты увидел нищую старуху.

К. Но пока я думал, как тебе помочь.

ОНА. Пока ты думал, как от меня избавиться, я думала, как избавиться от страны, в которую спрыгнула с транспортера по твой милости!

К. Но ты не нашла ничего лучшего.

ОНА. Да, я пошла в американское посольство — попросила помочь мне уехать. Однако они не поверили в то, что я смелая идиотка. Решили, что это провокация. Таков ныне всеобщий мир трусов!

К. Удивительно! Ты закончила сталинские университеты — неужели не поняла? В тот момент, когда ты пересекла порог американского посольства, ты обрекла себя на арест.

ОНА. Ну что ты, я все понимала. Но думала: не все ли равно, в каком лагере жить? На так называемой свободе без свободы, денег и жратвы или в обыкновенном лагере с баландой? Меня арестовали. Четырнадцать месяцев под следствием… В прошлый раз было пятнадцать — достижение! И опять лагеря. (Издевательски.) До скорого, любимый. Твоя прежняя женушка отбыла по прежнему маршруту. Но, к счастью, через шесть лет подох Мессия Виссарионович, не успев всех вас прикончить.

К. Да, на последнем съезде партии он был страшен. В свой речи набросился на соратников. Я понял: он опять надумал чистить страну.

ОНА. И ты снова дрожал.

К. Я не обыватель. Мне, прежде всего, нужно понять политическую игру. Зачем в стране Маркса этот хитрец развязал антисемитскую компанию? Ходили слухи о массовом переселении евреев в Сибирь. И вдруг в феврале, за неделю до смерти, он позвал меня на дачу.

Дача Сталина. Сталин и К.

Сталин стоит перед огромной картой.

СТАЛИН. Ну что, финн. Первая мировая война вырвала одну страну из капиталистического рабства, вторая — создала социалистическую систему. Выходит, третья. Продолжи, дорогой умный финн.

К. Я похолодел — я понял. Навсегда покончит с империализмом Иосиф Виссарионович.

СТАЛИН. Догадался! Ты говорил — когда ждать коммунизма?

К. К восьмидесятому году.

СТАЛИН. Ты про СССР говорил, дорогой. А я тебя спрашиваю сейчас про всю планету. Великая мечта, которой жили Ленин и все наши партийные мудаки, осуществится благодаря товарищу Сталину, которого они ненавидели и который их расстрелял… Все готово! Через пару месяцев у нас будет водородная бомба — ее нет у американцев-засранцев. Наша армия, самая мощная в мире армия, стоит во всех странах Восточной Европы и в Германии. Наша столица защищена двойным кольцом ракет; треть человечества — под нашими знаменами, и миллионы сочувствуют нам — победителям Гитлера.

К. (в сторону). Вот в чем было дело! Он готовил страну к последней войне. К мировой победе Социализма. И он сплачивал ее страхом и ненавистью — вот зачем нужны были антисемитские процессы. Поэтому он придумал избавиться от усталых старых соратников, ему требовались сейчас молодые волки.

СТАЛИН. На совещании руководителей братских компартий (закуривает трубку) товарищ Сталин объяснит участникам: «Война, недавно затеянная американцами в Корее, показала слабость американской армии. Лагерь социализма имеет сейчас военное преимущество, но это преимущество временное. Таким образом, основной задачей социалистического лагеря является мобилизация всех политических и военных сил для решающего удара по капиталистической Европе. Капиталистическая Европа станет Европой социалистической!» У тебя есть замечания, дополнения, умный финн?

К. Кратко, но гениально, Иосиф Виссарионович.

СТАЛИН. Доживем, финн, — только советская нация будет, только советской нации люди. А теперь нашу любимую… (Запевает.) «Наш паровоз, вперед лети».

К. (подхватывает). «В Коммуне остановка, иного нет у нас пути».

ОБА (хором). В руках у нас винтовка!»

СТАЛИН. Пах! Пах!

К. Он пристально смотрел на меня.

СТАЛИН. Фальшиво поешь, финн.

К. Мир стоял на пороге Апокалипсиса… Меня раздирали самые разные чувства. Увидеть конец Истории. Увидеть победу всего, за что боролся. И миллиарды погибших на обезлюдевшей планете. Он по-прежнему смотрел на меня. Я понял — он ненавидел. И мне тоже конец.

СТАЛИН. Видишь мою библиотеку? Троцкий, Зиновьев, Бухарин. Все они были революционеры. И все ушли. А я живу, окруженный обывателями вроде тебя. Иди домой, трусливый финн. Пшел вон!

К. Меня и мир спасла четверка его сподвижников — Хрущев, Берия, Маленков, Булганин. Он каждую ночь приглашал их на ближнюю дачу, на ночное застолье. Они должны были издеваться друг над другом — он любил, когда они превращались в шутов.

Дача Сталина. Сталин, Маленков, Хрущев, Берия, Булганин.

СТАЛИН. Слово имеет Маленков, секретарь ЦК КПСС, большой человек. Давай тост!

МАЛЕНКОВ. Дорогие товарищи! Позвольте провозгласить тост за солнце нашей планеты, великого вождя всего прогрессивного человечества Сталина!

СТАЛИН. Мастер говорить подхалимские тосты! Садись, дорогой.

МАЛЕНКОВ (садится). Ой!

БЕРИЯ. Помидор жопой раздавил! (Общий хохот.)

СТАЛИН. Получает прозвище «Маленков — красная жопа». Твоя очередь, военный министр Булганин.

БУЛГАНИН. Выпьем, товарищи, за величайшего полководца, вождя всего прогрессивного человечества товарища Сталина!

СТАЛИН. Такой же мастер! Садись.

БУЛГАНИН (садится). Ой!

БЕРИЯ. Очки жопой раздавил.

СТАЛИН. Получает прозвище «Булганин — очкастая жопа». А ну-ка, Никитка, ты любишь анекдоты…

ХРУЩЕВ. «Если есть у бабы рот, значит, баба не урод».

СТАЛИН. Хреновый анекдот, хреновые речи! Лаврентий, давай лезгинку!

Берия бьет в такт в ладоши. Сталин медленно пляшет.

ВСЕ (хлопают в такт, хором). Товарищ Сталин, какой вы молодой!

СТАЛИН. Нет, биологические законы неотвратимы. А государство после меня примет красная подхалимская жопа — Маленков.

ВСЕ (хором). Нет! Нет! Вы! Вы!

СТАЛИН. Как же я из гроба.

ВСЕ (хором). И из гроба сможете, потому что гений всех времен и народов!..

К. И всякий раз, когда они веселились, Хозяин по старости минутки на две-три обязательно отключался, храпел. Думаю, тогда ненавидевшие и смертельно боявшиеся соратники и добавили ему в вино. Лаборатория была при КГБ. Бесследные яды провоцировали инсульт, инфаркт и даже рак. Во всяком случае, на Мавзолее во время празднования Первого мая Берия при мне сказал Молотову: «Я убрал его!» Громко сказал, чтобы мы все слышали.

ОНА. Ты почувствовал страх. Сейчас начнут возвращаться из лагерей недобитые соплеменники и спросят, почему не защитил. (Смеется.) Так, наверное, думали те, кто тебя не знал. Но не я. Человеческие чувства ты называл обывательщиной. Ты был политик, ты до сих пор уверен, что это национальность!

К. После смерти Хозяина эти идиоты объявили, что покончено с культом личности и теперь у них будет коллективное руководство страной. Радовались, глупцы! Они забыли, что со времен Киевской Руси в России не было коллективного правления. И никогда не будет. А я знал, что вскоре увижу обязательную азиатскую пьесу под названием «Чингисхан умер, и чингисиды пожирают друг друга». Но кто победит, выяснить было нетрудно. Есть старая восточная пословица: «Сильного зарежут, умного удавят, хитреца изберут предводителем». И я сказал себе: Хрущев! И он победил!

Хрущев и К.

ХРУЩЕВ. Вы у нас старейший деятель международного рабочего движения. Помогите нам бороться с наследием культа личности.

К. Теперь я помогал этому не очень грамотному, но смекалистому партийцу, ставшему наследником Чингисхана… Я должен был облагородить его власть, освятить ее воспоминанием о Коминтерне, сделать ее наследницей Ильича, дитем мировой Революции. И потому я взлетел.

ХРУЩЕВ. Вы теперь член коллективного руководства страной — член Президиума ЦК Коммунистической партии, секретарь ЦК нашей партии.

К. Я стал властью в великой стране!

ХРУЩЕВ. Помогайте нам держать истинно ленинский курс. Когда-то Ильич поручил вам разработать Устав Коминтерна. Теперь ЦК поручает вам разработать новую программу нашей партии. И, пожалуйста, откройте что-нибудь новенькое в теории.

К. (чуть насмешливо). Что именно открыть, Никита Сергеевич?

ХРУЩЕВ. Что-нибудь, ну, ленинское. Сами решайте что! Вы ведь теперь секретарь ЦК.

К. В 1958 году был очередной юбилей финской Компартии. И опять старую боевую клячу потянуло на Родину. Я снова представил, как я во главе делегации…

ХРУЩЕВ… К сожалению, тебе нельзя. Они тебя не хотят. Мы не можем пустить тебя в Финляндию. Небо нашей дружбы с финским соседом должно быть безоблачным.

К. Оказалось, я был не властью, а только украшением власти. Москва хотела дружить с Хельсинки. И с белым конем было окончательно покончено. Карело-Финскую республику Хрущев расформировал. Так что с «Бронепоездом на запасном пути» тоже было покончено. Мне следовало забыть все прежние надежды. Это трудно в старости… Но я придумал. Вместо Финляндии вернулся на другую Родину. Помнишь, милая, Одиссей после многих странствий возвращается в родной дом, в Итаку? Так и я решил вернуться в родной дом — к прежним добрым социал-демократическим идеям. Я, символ Коминтерна, с его главной коммунистической идеей диктатуры пролетариата, решил эту диктатуру убрать из программы Коммунистической партии. В это время у меня появился любимый ученик — Юрий Андропов. Он был вождем комсомола в Карело-Финской республике. Как и я, он любил кофе, как и я, писал стихи, как и я, знал языки и литературу. Я успешно перетянул его в Москву. Он стал частью моего плана. Я решил дать СССР социал-демократическую идеологию и в придачу — социал-демократического вождя. Я мечтал, чтобы образованный мною марксист возглавил наконец страну Социализма.

Хрущев и К.

ХРУЩЕВ. Послушай, Отто. Что ты так печешься об этом Андропове?

К. Он очень способный человек, Никита Сергеевич. Его хотели арестовать в сорок девятом году, но я уговорил Сталина.

ХРУЩЕВ. Надо же! Никогда не слышал, чтобы ты за кого-то заступился! Кстати, у него какая-то темная биография. Мало что известно об отце.

К. Рос без отца. Его мать развелась.

ХРУЩЕВ. У нее еврейская фамилия?

К. У нее финская фамилия. Она была сиротой, ее удочерила финская семья.

ХРУЩЕВ. Странно это все. Скажи честно, не заделал ли ты сам этого Андропова, и потому эта баба развелась? Про тебя в плане девок чудеса рассказывают! Анекдот хочешь?

«Муж звонит ночью жене. Жена: «Ты где?» Муж: «Я на охоте!» Жена: «А кто это там рядом… дышит?» Муж: «Это медведь»». (Хохочет.)

К. (сухо). Это все сплетни, Никита Сергеевич. Товарищ Юрий Андропов очень способный, перспективный коммунист, и потому я…

ХРУЩЕВ (перебивает). Твоя взяла, будем его двигать. Да, все хочу спросить тебя. Только честно: мы действительно построим коммунизм?

К. К восьмидесятому году будет создана материальная база коммунизма.

ХРУЩЕВ. Нет, я спрашиваю тебя: честно, к восьмидесятому году? Это точно?

К. Это точно.

ХРУЩЕВ. Совсем точно?

К. Точнее не бывает.

ХРУЩЕВ. Не надуваешь? Ты ведь прямиком от Ленина. Анекдот Громыко рассказал: «Вопрос: можно ли построить коммунизм в Сахаре? Ответ: можно, только песка не будет!» (Хохочет.) Выходит, я могу объявить: нынешнее поколение советских людей будет жить при коммунизме?

К. Можете!

ХРУЩЕВ. Это так важно! Мы всегда объясняли нашим людям, что они живут для будущего — для построения коммунизма. И вот приблизилось Царство Божие. Ну, пиши новую программу партии, все ждем.

К. И я собрал молодых образованных марксистов.

К. и несколько молодых людей.

К. Кто может крест на кольцах сделать? (Молчание.) А я могу. (Показывает.) Вот так, сосунки. Как про вас сказано у Шиллера в перечне действующих лиц пьесы «Разбойники»? Не помните? «Молодые люди, впоследствии разбойники». Надеюсь, разбойнички, мы кое-что соорудим с вами. Вопрос: если мы построили социалистическое общество, нужно ли нам сохранять диктатуру пролетариата? Или нам нужен переход к новому типу государства? А ну-ка, все вместе грянем?

ВСЕ. Переход! Переход! Переход!

К. Правильно! И я вам его назову. Это общенародное государство! Да, пусть сам Маркс критиковал идею такого государства, но марксизм должен развиваться! И разовьем его мы с вами… Какое будет резюме?

ПЕРВЫЙ МОЛОДОЙ ЧЕЛОВЕК. Нас убьют!..

К. Он был прав. И я поспешил заручиться поддержкой Хрущева.

Хрущев и К.

К. В связи с приближением коммунизма мы составили записку в ЦК об отмене диктатуры пролетариата на нынешнем этапе и о переходе к общенародному государству.

ХРУЩЕВ. Это как же? Ленин считал диктатуру пролетариата главной в марксизме.

К. Я был в руководстве Коминтерна, который должен был осуществить всемирную диктатуру пролетариата. И я говорю вам: эта идея нынче устарела!

ХРУЩЕВ. Точно?

К. Точно! Это сталинская догма, будто диктатура пролетариата — главное в ленинизме. У нас теперь творческий марксизм. Такой цветок не мог вырасти в тени культа личности. Но в условиях нынешнего коллективного руководства…

ХРУЩЕВ. А у Ленина есть на этот счет?..

К. Нет, но мы найдем!

ХРУЩЕВ. Точно?

К. Точно!

ХРУЩЕВ. Загадку хочешь? «Встанет — до неба достанет». Что это такое?

К. Не знаю.

ХРУЩЕВ. Радуга! (Хохочет.)

К. И началось! Непрерывные звонки членов Президиума

ЦК КПСС.

Звонок телефона.

ГОЛОС. Послушайте, дорогой Отто Вильгельмович! Вы покушаетесь на святая святых. Что будет с нашим государством — государством диктатуры пролетариата? Что будет с идеологией?..

К. Крепче будут оба — и государство, и идеология. Никита Сергеевич нас поддержал. Так что будем жить без диктатуры, но с Никитой Сергеевичем.

Звонок телефона.

ЖЕНСКИЙ ГОЛОС. Мне сказали…

К. Правду сказали.

ЖЕНСКИЙ ГОЛОС. Но как нам быть? Что говорить партийцам? Я, можно сказать, диктатуру пролетариата всосала с молоком матери!

К. «Сосать надо не диктатуру», как шутит товарищ Хрущев. Кстати, он — за!

ЖЕНСКИЙ ГОЛОС. Это точно?

К. Совершенно точно. Вы ведь знаете — он выдающийся марксист.

Андропов и К.

АНДРОПОВ. Они все в ярости.

К. Глупцы! Они не знают — это только начало. Дальше мы покончим с однопартийностью. У нас будет нормальная социал-демократическая страна.

АНДРОПОВ. Учитель, поверьте, не надо.

К. Меня поддерживает Хрущев.

АНДРОПОВ. Хрущев — это хорошо сегодня. Уверяю, это будет очень плохо завтра.

К. Яснее можешь?

АНДРОПОВ. Яснее не могу. Но прошу, настойчиво: откажитесь, учитель!

К. Я накричал на него… Он слушал презрительно, равнодушно. И мне показалось, что я повторяю историю философа Сенеки. Он мечтал воспитать мудреца, а воспитал Нерона. И еще я понял: они все вместе!

ОНА. И уже вскоре тебе стало плохо.

К. Врачи не понимают, что со мной. Или наоборот — понимают?

ОНА. Змея не смогла сбросить очередную кожу на этот раз.

К. Змея, которая не смогла сбросить старую кожу, погибает! (Кричит.) Мне очень плохо! (Хочет сесть на стул.)

ОНА. Туда нельзя, милый. Это место Куллерво Ман— нера.

К. пытается сесть на другой стул.

ОНА. Сюда нельзя, родной, здесь сидит твой секретарь Мауно Хеймо.

К. мечется между стульями.

ОНА. И сюда тоже. И все остальные, милый, заняты финнами, которых ты предал. Ложись-ка лучше в постель. И я спою тебе песенку, любимый, на дорожку.

К. У тебя меняется лицо. Оно колеблется.

ОНА. Тс-с-с, родной. (Поет финскую колыбельную.)

К. Айно! (Кричит.) Айно! Мне душно. Айно.

ОНА. Разве ее сюда пропустят? Она очень просилась навестить тебя, твоя Айно. Но ты не захотел.

К. Кто ты?!

ОНА. Ты давно понял. (Нежно.) А теперь спи, любимый. Пора. (Закрывает ему глаза.)

Комната в коммунальной квартире. Старая Айно сидит у радиоприемника.

ГОЛОС ДИКТОРА. Страна прощается с верным сыном Коммунистической партии. Нескончаемым потоком идут советские люди… Заканчивается траурная церемония. Урну с прахом выносят из Колонного зала Дома Союзов.

Она выключает, плачет. И вновь включает радио.

ГОЛОС ДИКТОРА. Похоронная процессия направляется на Красную площадь. В церемонии принимают участие руководители партии и советского государства, а также Генеральный секретарь ЦК компартии Финляндии Вилле Песси. Урну с прахом устанавливают в нишу Кремлевской стены. Светлая память о товарище Отто Вильгельмовиче Куусинене вечно будет жить в сердцах советских людей и всего прогрессивного человечества. (Звучит траурная музыка.)

АЙНО. В сосновом гробу лежать тебе было бы лучше.

К О Н Е Ц

Царство палача

Зимой 1996 года я приехал в Париж. И все представлял, как ровно сто лет назад были в Париже — Они…

Шел 1896 год. Это был первый визит русского царя во Францию — после того, злополучного, когда поляк Березовский выстрелил в его деда. Поляк мстил за поруганную Польшу. К счастью, Александр II тогда остался жив (его убьют потом — бомбой).

Теперь никто не стрелял. Толпы восторженных парижан заполнили улицы. В открытой коляске ехали: красавица императрица, государь — милый молодой человек в военной форме — и очаровательная дочка.

Он записал в дневнике:

«25 сентября произошла закладка моста, названного именем папа. Отправились втроем в Версаль. По всему пути от Парижа до Версаля стояли толпы народу, у меня почти отсохла рука, прикладываясь. (Он отдавал честь, прикладываясь к козырьку фуражки. — Э.Р.) Прибыли туда в четыре с половиной и прокатились по красивейшему парку, осматривая фонтаны… Залы и комнаты интересны в историческом отношении».

Это «историческое отношение»… Оно уже тогда должно было Их поразить.

С площади Согласия (бывшей площади Революции) хорошо видны колонны церкви Маделен. Здесь, на кладбище у храма, когда-то были похоронены жертвы фейерверка. Он случился в знаменательные дни для той, французской королевской четы — во время бракосочетания Людовика XVI и Марии-Антуанетты. И окончился страшными жертвами — сгорело много людей. Тогда в Париже говорили: это предзнаменование! Не к добру такое начало совместной жизни!

И у Них тоже произошло страшное и тоже в знаменательные дни. Случилось это незадолго до поездки в Париж, во время коронации… Они приехали на Ходынское поле — сверкало солнце, гремел оркестр. В павильоне — вся знать Европы. Но Они знали — все утро отсюда вывозили трупы: во время раздачи бесплатных подарков в ужасающей давке погибли почти две тысячи несчастных…

И тот же страшный шепот: не к добру это! С кровавой приметы начинается царствование!

«Интересны в историческом отношении»… Только потом царь узнает, как связан был с Ними Париж в этом самом «историческом отношении». Какой пророческой оказалась безликая фраза! Все, что узнали Они тогда в Версале, повторится в Их жизни.

Был мягкий, безвольный Людовик — и Николая будут называть мягким и безвольным.

И две Елизаветы — сестра Аликс, набожная основательница Марфо-Мариинской обители. И другая, столь же набожная, с той же неземной улыбкой, — сестра Людовика XVI.

Мария-Антуанетта была властной и надменной красавицей. И его жена — властная и надменная красавица. И та же ненависть народа к королеве — Марию-Антуанетту называли «австриячкой» и обвиняли в измене и разврате. И его жену будут называть «немкой» и обвинять в прелюбодеянии с мужиком. И ненавидеть! Так же ненавидеть!

И как те в любимом Версале, Они в любимом Царском Селе увидят те же страшные, яростные толпы восставших и станут их пленниками.

На кладбище у церкви Маделен Революция похоронит обезглавленных короля и королеву. Они будут лежать в безымянной могиле, в грязной яме, облитые негашеной известью.

И Их впереди ждала такая же участь — безымянная могила, грязная яма. Их, которые ехали тогда такие счастливые по Парижу!

Оскверненный собор Парижской Богоматери, храмы, превращенные в склады провианта, убитые священники, свергнутые с пьедесталов статуи королей… Поруганные мощи святых (святую Женевьеву, покровительницу Парижа, к мощам которой за помощью столько раз обращался народ в дни великих бедствий, разрубили топором на позорном эшафоте и бросили в Сену)…

Страшное кладбище у парка Монсо (оно было совсем недалеко от православного собора, который посетил Николай)… На этом кладбище они лежали вместе — блестящие аристократы и убившие их революционеры. И убившие этих революционеров другие революционеры…

Все эти воспоминания времен Французской революции станут Их будущим. Возвращаясь из Версаля, Они не знали: перед ними было зеркало.

Царица до конца поймет это лишь в страшном 1917 году.

И поэтому, узнав о его отречении, она в ужасе и странном безумии будет шептать по-французски — «abdiqua» (отрекся). И, должно быть, вспоминать, как Они стояли в той зеркальной зале.

Зеркала Версаля…

Последний русский царь был мистиком. Рожденный по церковному календарю в день Иова Многострадального, он был уверен в своем трагическом предназначении.

И, конечно, он не мог не заинтересоваться тем мистическим рассказом, о котором тогда, в дни столетия Революции, много говорили и спорили в Париже. Речь идет о пугающем пророчестве, сделанном за два десятка лет до Революции другим мистиком, неким Казотом.

Казот был масоном и сочинителем. Мистические взгляды придавали его изящным творениям несколько тяжеловесный характер пророчеств.

Но однажды случилось невероятное. В тот вечер в салоне маркиза де Водрейля собрался один из тех очаровательных кружков, которые исчезнут вместе с Галантным веком: несколько умных и весьма вольно мыслящих аристократов, несколько очень красивых и пугающе умных дам (в век господства философов красивым женщинам приходилось быть еще и умными, коли они хотели быть модными). Приглашен был и Казот — философ, литератор и блестящий рассказчик. Но утонченной беседы не получилось — Казот весь вечер пребывал в тоскливом молчании, причем долгое время угрюмо отказывался объяснить свое непонятное поведение.

Однако настойчивые дамы победили. И он рассказал, как внезапно перед ним предстало некое видение — тюрьма, позорная телега, потом эшафот со странным сооружением…

Он описал его. Впоследствии оказалось: он описал гильотину… за двадцать лет до ее изобретения!

Но не диковинное сооружение напугало Казота. Он увидел нечто более страшное — очередь людей, поднимавшихся на эшафот к гильотине, длиннейшую очередь, в ней были все самые блестящие фамилии Франции. И что самое ужасное — в ней были все присутствовавшие в тот вечер. И первым стоял он сам — Казот! Сверкал падающий топор гильотины, но очередь не уменьшалась, ибо все время к эшафоту подъезжала позорная телега и оттуда высаживались очередные жертвы…

После такого рассказа, естественно, воцарилось тягостное молчание. И тогда одна из дам попыталась пошутить:

— В вашем рассказе меня более всего пугает не эшафот, но позорная телега, любезнейший Казот. Оставьте мне, по крайней мере, право подъехать к вашему загадочному сооружению в собственном экипаже.

— Нет, — вдруг сказал Казот каким-то странным, чужим голосом. — Право ехать на казнь в экипаже получит только король. А мы с вами отправимся туда в позорной телеге.

Поразительно: пророчество Казота приводит в своей книге внук того, кто был в то время хозяином этой самой позорной телеги. Когда 26 сентября 1792 года Казота повезли на гильотину, этот человек был рядом с ним, и у него было время поговорить с Казотом о его пророчестве. И внук услышал от него рассказ о господине Казоте и его последних минутах: как спокойно, но «без наглой самоуверенности» взошел он на эшафот… Что ж, двадцать лет назад Казот все это уже пережил — так что он приготовился! И хозяин телеги оценил это по достоинству, как знаток смерти.

Это был он — Месье де Пари, палач города Парижа Шарль Анри Сансон.

Ради него я и приехал в Париж в те зимние дни 1996 года. Я приехал на свидание с ним, следуя уморительной привычке литераторов, — решил подышать, так сказать, «теми же воздусями» и насладиться лицезрением мест, где жил мой герой. И все представлял себе, как ровно сто лет назад на обратном пути из Версаля царская семья проехалась по Парижу — по древнему кварталу Маре с его старинными сонными отелями, где в Тампле в дни Революции томилась несчастная королевская семья. Затем на площади Республики их коляска сделала круг…

От площади Республики и идет та самая улица Шато д’О. Александра Федоровна была нервной женщиной, и она наверняка вздрогнула, когда проезжала мимо этой улицы! Ибо здесь, в глубине сада, возделанного его женой, стоял дом моего героя.

Дом Сансона. Палача Сансона. Сансона Великого. Каждый вечер я шел к тому месту, где когда-то стоял его дом. Я хорошо изучил все его жизнеописания — и подлинные, и ложные. Лучшая книга о нем принадлежит перу его внука. Но он писал ее, когда короли снова вернулись во Францию. Он жил в дни правления внуков тех, кого обезглавил его дед. И пришлось ему сочинять жизнеописание, в котором Сансон Великий выглядел добрым роялистом, нежно любившим короля, королеву и всех бесчисленных аристократов, которых он почему-то отправил к Господу с головами под мышкой… Но мы-то хорошо понимаем этих вчерашних революционеров, которым пришлось менять свои убеждения.

В Париже я часами стоял у его дома. Я старался увидеть, как выходил он на свою вечернюю прогулку, как редкие прохожие (это была тогда окраина Парижа), завидев его, торопливо переходили на другую сторону улицы…

А он шел. Один. Он тогда был молод, высок, красив.

Он привык разговаривать сам с собой. Ибо тогда он был презираем, и не было у него собеседников.

Сансон — палач города Парижа… Именно в те молодые годы он и начал вести Журнал, куда аккуратно записывал свой кровавый отчет. И я все представлял, как уже потом — старый, разбитый болезнью и страхом — пытался описать он свою жизнь. Жизнь, столь необыкновенную именно «в историческом отношении»…

И однажды, придя в гостиницу, я услышал голос. Слов не было — одно далекое, невнятное бормотание… Я бросился к крохотному гостиничному столу и начал торопливо писать. Голос тотчас пропал, но я не останавливался… Только впоследствии я понял: я переносил на бумагу чужие мысли. Его мысли. Я обнаружил их потом в «Записках палача», написанных его внуком.

Это были те же мысли, но… одновременно и другие! И тогда мне стало казаться — он сам говорил со мной.

Рассказ Cансона, исполнителя высших приговоров уголовного суда города Парижа

Вариации на тему «Записок палача»

Я привык быть один. Я гуляю вместе с самим собой. Я и Я — мы шествуем вдвоем.

Я иду и думаю — как всегда, об одном и том же.

С тех пор как существует человечество — существует казнь. Сколько наказаний придумал зловредный человеческий род — и поручил Исполнителю. И все — с изощренными, изобретательными муками!

Возьмем самое легкое — бичевание. Вы думаете, просто секут? Нет, поусердствовали, выдумали — и поручили палачу волочить по городу несчастного, привязанного к телеге, а на каждой площади останавливаться и сечь! Сечь!

Но бичевание — это детские шалости по сравнению с клеймом, навсегда отлучающим человека от общества, с дыбой, ошейником и прочими пытками. Но разве палач их придумал? Люди придумали — и поручили палачу! И презирали его за это.

Венец нашей работы — смертная казнь. И опять: людям мало убить — им надо еще мучить, мучить, мучить!

Смерть на кресте — самое древнее из мучений казни. Но распятие было отменено римским императором Константином, ибо стало предметом поклонения христиан. Ничего, сколько новых казней придумали — и куда страшнее!

Колесование! После каждого колесования я, привыкший к ужасам палач, не в себе — мне все мерещится, все снится, как я раскладываю человеческое тело на колесе, ломаю суставы, залезаю в рот, отрезаю язык… Нет ни одной частички тела, которую при колесовании не «ласкает» палач! Но и это еще не самый худший вид смерти. Люди придумали сдирать кожу с живых, варить их в кипятке, сажать на кол… О, изобретательное человечество!

А эти тысячные толпы, приходящие глазеть на мучения… Им интересно! Складывается костер из дров и соломы, на него возводят осужденного, привязывают к столбу… Он будет долго мучиться, сгорая живьем, а толпа — смотреть, как корчится в огне несчастная жертва. Иногда мне кажется, что самые гуманные люди — это палачи. Во всяком случае, мы, палачи, придумали милосердную хитрость: при сожжении на костре мы ставим багор с острым концом для перемешивания соломы точнехонько против сердца осужденного, чтобы он мог лишиться жизни до мучений от огня…

Кого мы только не сжигали на кострах: еврея — потому что он не христианин; христианина — потому что он протестант; католика — потому что он стал атеистом… Люди приказывали — и мы сжигали! И они же нас за это презирают.

Почему же люди так презирают того, кого они же выбрали быть Исполнителем? Точнее — презирают и боятся… Боятся? Еще бы! При встрече со мной каждый невольно представляет себя в объятьях палача.

В заключение назову две самые простенькие казни — на виселице (для простолюдинов) и от меча (для дворян). Даже здесь, на последнем пути, — нет равенства.

Впрочем, Великая Революция отменила все эти многообразные ужасы и всех уравняла в смерти. Был принят закон: с 1790 года казнь для всех граждан стала единой — гильотина.

О том, что вышло из этого «облегчения», вы вскоре узнаете из моего рассказа.

Во Франции должность палачей — наследственная, передается от отца к сыну. Неважно, сколько тебе лет, когда умирает твой отец. С этого мгновенья ты — палач!

В нашем доме была комната, где висели мечи (каждый имел свою историю). Как справедливо заметил один из нас, свою профессию и свои мечи палачей — как скипетр королей — передавали мы, Сансоны, из рук в руки, от отца к сыну. А если после тебя не осталось сына, пусть приготовится муж твоей дочери — быть ему палачом!

Именно так стал палачом мой прадед Шарль Сансон — Сансон Первый.

Его предки были дворянами и участвовали в крестовых походах. Шарль Сансон родился в 1635 году. Вот он-то и женился на дочери палача города Руана. То ли это была безумная страсть, то ли попросту выгода: поговаривали, что Шарль впал тогда в большую бедность, а палачи очень неплохо зарабатывали…

Но уже вскоре тесть стал требовать от Шарля помощи на эшафоте.

В судебных актах города записана такая история: «Когда руанский палач потребовал от своего зятя нанести железным шестом удар преступнику, зять упал в обморок, и это сопровождалось хохотом толпы».

Но уже вскоре Шарль Сансон не только привык к казням — он преуспел в них. О его ударах мечом гремела такая слава, что после смерти жены ему тотчас предложили уехать из Руана и стать палачом Парижа. Он переехал туда и поселился в месте, которое народ звал «Дворцом палача». Это было мрачное восьмиугольное строение с башенкой, около которой привязывали приговоренных к позорному столбу. Рядом шумел парижский рынок — там прадед брал припасы и товары. Таков был закон: палач мог взять с рынка столько, сколько мог унести в руках. Но он уносил слишком много, и однажды толпа торговцев подожгла его дом. Тогда мой предок и решил переехать в пустынный квартал, называвшийся Новой Францией, — теперь это часть Пуассоньерского предместья.

Ему было за шестьдесят, когда он женился на молодой женщине — разумеется, тоже родственнице палача. И в 1703 году, в самом начале века, который сделает наше имя воистину знаменитым, Шарль Сансон передал свою кровавую должность моему деду, ибо «душа почтенного старца осветилась нежными утехами любви». Он захотел отдохнуть от крови.

Я не смогу перечислить всех, кого покарал меч моего деда — Сансона Второго, ибо он, к сожалению, весьма неаккуратно вел Журнал казней. Отмечу, пожалуй, только Картуша. Это был великий грабитель, о подвигах которого народ до сих пор слагает легенды. (Дед колесовал его в 1721 году на Гревской площади.)

Тогда было много грабежей, целые банды нищих разбойничали на дорогах Франции… Людовик XIV умер, оставив страну в состоянии печали и крайнего разорения. Правил пятилетний король, вернее, его регент — герцог Орлеанский, провозгласивший очаровательный закон: «Запрещено все, что мешает наслаждению».

И действительно, после мрачного аскетизма последних дней Людовика XIV двором овладело безумие удовольствий. Сам бедный регент попросту сгнил от дурных болезней — этими «дорогими наградами, полученными от самых разнообразных прелестниц», «доблестными ранами, заработанными на поле самого восхитительного из сражений» герцог поистине гордился.

В то время топор палача часто бездействовал, и жертвы были малопримечательны — в основном все те же грабители, доведенные нищетой до преступлений.

Сансон Второй умер в 1726 году, сорока пяти лет от роду. Он оставил двух сыновей — Жана и Николя. И несмотря на возраст, старший из них, семилетний Жан, был тотчас посвящен в звание палача. А на время его малолетства обязанности палача были возложены на некоего месье Гаррисона. Он-то и заставлял несчастного ребенка присутствовать при казнях на Гревской площади, ибо без Исполнителя казнь незаконна и является попросту убийством. И маленькая кукла — мой будущий отец — стояла на кровавом эшафоте и смотрела, как рубили головы…

Я думаю, именно тогда нестерпимый ужас поселился в детском сердце — оттого Жан Сансон так недолго орудовал на эшафоте. Отца разбил паралич, когда мне было только семнадцать лет.

Я уже упоминал о комнатке в нашем доме, где в полумраке на стенах висели мечи — наши родовые мечи палачей — выбирай любой! С детства я любил приходить туда. В колеблющемся пламени свечи сверкали лезвия… На всех этих великолепных широких клинках с удобными рукоятками кованого железа было вырезано одно слово — ПРАВОСУДИЕ.

Я много слышал от матери о своих предках — как они страдали от человеческого презрения, как таились от людей, как редко выходили из дому, стесняясь взглядов прохожих… Ничего этого во мне не было — я с детства ощущал себя палачом и с гордостью готовился к этой роли. Я презирал людское презрение.

Когда я взошел на эшафот в первый раз, отец рубил голову знатному дворянину. Помню, как тот ослаб и как отец ободрял его — когда-то гордого вельможу. Мне понравилось… И когда отец, побежденный болезнью, более не мог действовать мечом — меч оказался в надежных руках. Может быть, впервые в нашем роду за него взялся тот, кто хотел быть палачом.

Однако больной отец прожил еще два десятилетия. Все это время я без него орудовал на эшафоте, но… отец был жив, и потому он по-прежнему считался палачом города Парижа. С трудом шевеля ногами, тяжело дыша, он поднимался на эшафот и стоял в стороне — наблюдал за моей работой… Исполнителем я был утвержден только после смерти отца в августе 1778 года.

Между тем работы становилось больше — король старел, характер у него портился… И все чаще мне приходилось встречаться на эшафоте со знаменитостями. Вся Франция следила за моим топором, когда четвертовали беднягу Дамьена, покусившегося на жизнь самого короля.

Это случилось холодной ночью: король направлялся к карете, дрожа в своем модном рединготе (он был великий модник, наш Луи XV). Он уже было поставил ногу на подножку, когда этот Дамьен — самый что ни на есть простолюдин, чей-то слуга — проскользнул мимо гвардейцев к королю и нанес удар кинжалом. По воле Всевышнего лезвие прошло между ребрами и не задело ни одного драгоценного органа короля.

Дамьена схватили, и я его четвертовал… Как мучился этот несчастный, когда мы с помощниками рвали его тело клещами, когда раздирали его плоть на части мчавшиеся в разные стороны лошади… На эшафоте со мной был дядя Николя — палач дворцового ведомства. Но всей длинной и ужасной казнью руководил я, и выдержал, а вот несчастный дядя сразу отказался и от должности Исполнителя приговоров дворцового ведомства, и от довольно большого дохода — 24 000 ливров в год. Так я стал единственным палачом города Парижа.

Впоследствии, в дни Революции, я вспоминал этого Дамьена, вернее, его странное послание королю. Вот оно:

«Я глубоко скорблю, что имел несчастье к Вам приблизиться и смел причинить Вам боль… Но если Вы, Ваше Величество, не перейдете на сторону Вашего народа, то в самое короткое время, может быть, через несколько лет, Вы сами, и дофин, и еще некоторые лица неизбежно должны будете погибнуть».

Королю эти слова, конечно же, показались безумием. Но уже его сыну они покажутся пророчеством.

Именно тогда, после смерти Дамьена, мне попался на глаза Журнал отца, в котором он записывал имена жертв и подробности казней. Оказалось, все мои предки заполняли Журнал — правда, бегло и плохо. Я решил продолжить сей кровавый реестр, но куда аккуратнее и подробнее — будто предчувствовал, со сколькими замечательными людьми мне доведется встретиться… увы, на эшафоте!

Между тем отец мой хирел на глазах. Но у него были мы — семеро сыновей, унаследовавших его ремесло. Теперь Сансоны рубили головы в Реймсе, Орлеане, Суассоне, Монпелье, Дижоне… И когда мы сходились у отцовского стола, слуги почтительно называли нас по местам службы — Месье де Реймс, Месье д’Орлеан, Месье де Дижон…

Эти домашние прозвища вскоре стали официальными. Так я стал называться Месье де Пари.

Никто никогда не смел говорить в доме о крови, об эшафоте.

Наши беседы с братьями за столом были самыми светскими, самыми возвышенными — о пьесах месье Мольера, о чудачествах месье Вольтера, о музыке месье Рамо… Кстати, все мои братья-палачи (впрочем, палачами мы никогда себя не называли, только официально — Исполнителями) обожали музыку и превосходно играли на самых разнообразных инструментах. Я, Месье де Реймс, Месье д’Орлеан и Месье де Дижон составляли превосходный квартет.

Но если все-таки приходилось говорить о казни, мы называли ее «делом». Допустим: «Мне придется завтра встать пораньше — у меня дело».

И все! И баста!

Кроме братьев, редко кто посещал наш дом. Да что я говорю — «посещал»! Люди старательно мыли руки, если случайно здоровались с нами. Аббат Гомар был одним из немногих, которые тогда решались приходить к нам. Этот францисканец часто стоял на эшафоте вместе с Исполнителем — помогал несчастным осужденным встретить последний час.

Палач направлял их к Всевышнему, священник — напутствовал.

За столом после рюмки хорошего вина отец Гомар бывал весьма словоохотлив. И однажды я узнал, что у него есть племянница — Жанна де Вобернье, существо очаровательное, но совершенно погрязшее в пороке. По словам аббата, Жанну сгубила ее замечательная красота: «Как жаворонка заманивают в клетку блеском зеркала, так одна проклятая куртизанка заманила мою пташку прелестями легкой жизни и посеяла в ней семена порока, каковые теперь дали такие пышные всходы!»

Порок меня тогда не особенно отпугивал, а красота привлекала. Я выведал у аббата, где живет сия порочная красавица, и, убедив себя (для облегчения души), что я должен вернуть ее на стезю добродетели, стал караулить у ее дома.

Это очень длинный рассказ — как я сумел очутиться в ее доме, как предстал перед нею (естественно, назвавшись иным именем), как увидел эти лазоревые глаза, эти коралловые губки и неправдоподобно роскошную копну белокурых волос…

Жанна полулежала на красном диванчике. Я пал к ее ногам…

Что было потом — я унесу с собой в могилу.

Впоследствии моя красавица Жанна, столь щедрая на любовь, пленила стареющего короля. Да, это была она — та, которая сделалась всевластной графиней Дюбарри. Она правила и сердцем короля, и Францией…

Но это потом… А тогда, во время наших встреч, она любила вспоминать, что родилась в Вокулере — в той самой деревушке, где родилась другая Жанна — Жанна д’Арк.

Она уже тогда была уверена в своем предназначении и говорила мне, что у нее будет что-то общее с судьбой той, великой Жанны. Что ж, она не ошиблась — они обе приняли нелегкую смерть.

Еще я помню, как однажды, уговаривая ее о свидании, я сказал жалкую фразу безнадежно влюбленного:

— Не прогоняйте меня, я могу вам еще пригодиться!

И я тоже не ошибся! Я пригодился ей — через двадцать лет на эшафоте.

Все эти годы я ее не видел, но имя Дюбарри было у всех на устах. Перед самой Революцией о ней много говорили в связи с «Делом об ожерелье королевы». (Впрочем, и мне пришлось сыграть печальную роль в этом деле.)

Госпожа де ла Мотт, питомица незаконного сына Генриха II, вышла замуж за бедного королевского телохранителя. Нужду она, в чьих жилах текла кровь древней королевской династии Валуа, сочла для себя незаслуженной участью. И придумала, как обогатиться.

Она узнала, что у парижских ювелиров находится необычайно дорогое ожерелье, которое покойный король предназначал для Дюбарри, но не успел выкупить. После его смерти казна была столь разорена, что королевской чете пришлось отказаться от ожерелья (хотя Мария-Антуанетта была от него в восторге). Де ла Мотт придумала великолепную интригу…

Кардинал де Роган мечтал о красавице королеве. И де ла Мотт устроила ему встречу с ней, и королева попросила его купить для нее ожерелье. (На самом деле роль королевы сыграла некая девица Олива, необычайно на нее похожая.)

Кардинал согласился, и муж де ла Мотт уехал с этим баснословным ожерельем в Англию. Но все разъяснилось, мошенницу де ла Мотт схватили и приговорили к клеймению и розгам. Так наступил мой выход в этом спектакле.

Около шести утра мои помощники разложили ее на эшафоте во дворе тюрьмы Консьержери. Она кричала и проклинала нас. Я дал ей двенадцать ударов розгами — двенадцать ударов по заднице особы королевской крови!

После розог, когда она — с распущенными волосами, в изодранном платье — как пантера металась по камере, я связал ее, взял железо из жаровни и придавил к ее телу. Связанная, она продолжала отбиваться, и лишь кое-как мне удалось наложить клеймо и на другое плечо…

В ушах у меня до сих пор стоит ее крик: «Ты, жалкий палач, смеешь прикасаться к телу королей, ты, грязный ублюдок!»

Она была права — это было мое первое надругательство над королевской плотью.

Была она права и в другом — для людей я был ублюдком, вызывавшим в них страх и отвращение.

И они мне постоянно это доказывали.

Помню, однажды познакомился я с дамой. Благородной дамой.

Я был тогда молод, хорош собою, высок, великолепно сложен. У женщин я имел большой успех (естественно, под чужим именем). Я старался изысканно одеваться, хотя и не мог носить голубой цвет — цвет французского дворянства. Однако я не стал рыться в древних пергаментах и поднимать вопрос: лишает ли должность палача звания дворянина? Я попросту заказал себе самое дорогое платье, но из светло-зеленого сукна. Оно так хорошо на мне сидело, что этот цвет вошел в моду, и щеголи при дворе начали носить вместо голубого мой светло-зеленый.

Именно тогда я обратил на себя внимание маркизы X. Мы встретились на обеде, оживленно беседовали. На вопрос о моей службе я ответил, что состою офицером при Парламенте (что было почти правдой — ведь я исполняю высшие приговоры Парламента). Но кто-то из гостей узнал меня, и, когда я ушел, госпожа X. узнала всю правду. Клянусь, она не была бы в большей ярости после знакомства с величайшим преступником!

Она даже подала жалобу в Парламент — требовала, чтобы меня выставили у позорного столба, чтобы я просил у нее прощения с веревкой на шее!

И тогда я выступил в Парламенте и спросил: как я мог обидеть ее знакомством со мною? Сам Бог влагает меч правосудия в руки короля, но, разумеется, сам король не может карать преступников, и он доверяет меч нам — Исполнителям! Я — хранитель меча правосудия, которое составляет атрибут королевской власти. Я укрощаю безумие преступных граждан, и только тупая чернь смеет покрывать позором мое звание. Приходится только сожалеть, что сие предубеждение разделяют порой и порядочные люди…

Они не посмели меня осудить, но их лица выражали презрение и брезгливость. Они старались не смотреть на меня…

Что же касается маркизы X. — впоследствии ей пришлось оценить важность моего занятия. В дни Великой Революции она вновь встретилась со мной — на эшафоте. И это я опустил на ее глупую голову нож гильотины.

Тогда же я женился. Мне опостылело заниматься любовью под чужими именами. Сколько раз после страстных объятий я видел столь же страстное отвращение, как только намекал на свою работу! И вот мне посчастливилось.

В то время окрестности Монмартра были заняты огородами бедняков. Там я и познакомился с бедным семейством одного огородника. Его милой и доброй дочери было за тридцать, она уже смирилась с тем, что останется старой девой.

Вскоре я понял, что вместо ужаса и отвращения, к которым так привык, я внушаю ей сострадание. Тогда я попросил ее руки и получил радостное согласие.

На свадьбу съехались все Сансоны. Среди долгого хмельного застолья ни один не обмолвился о нашей работе. И Месье д’Орлеан, и Месье де Реймс, и прочие братья веселились как обычные добрые буржуа.

Кровь осталась за дверью.

Я купил дом на улице Шато д’О под номером 16. Моя жена разбила там великолепный цветник.

Скоро она подарила мне сына. Веселый младенец играл среди цветов, не подозревая, какое я приготовил ему будущее.

Мы зажили тихо и замкнуто. Жена ввела в доме обычай — дважды в день мы собирались на молитву… И еще она следила за слугами, чтобы никто из них не позволял и намека на занятия хозяина…

Так я жил, тщетно борясь за свое достоинство, пока не грянула она — наша Великая Революция. С эшафота далеко видно, и я раньше многих понял, что она придет.

Это случилось в августе 1788 года. Очередная казнь должна была состояться в Версале, где пребывали тогда двор и король. Осужденный, некий Лушар, совершил отцеубийство — случайно, защищаясь от обезумевшего в гневе отца. Его приговорили к колесованию. Толпа была явно недовольна приговором. Эшафот воздвигали под угрожающий ропот.

Когда Лушар взошел на помост, люди вдруг с яростными криками бросились к месту казни. Они освободили осужденного и водрузили колесо, где должен был мучиться несчастный, на разломанные доски эшафота. Запылал огромный костер. И люди, взявшись за руки, плясали и пели, пока горел он — мой эшафот!

Палачи понимают толпу: люди взбунтовались не из-за несчастного Лушара. Они бунтовали против короля, они хотели беспорядка, они наслаждались погромом…

А король и двор были беспечны. В тот день в Версале был бал, и там тоже весело танцевали — в отсветах грозного костра… Революция упадет как снег на их головы!

Его Величество Людовик XVI… Его бедное жалкое Величество! Я три раза встречался с несчастным королем.

Первый раз я увидел его в связи с денежным затруднением: мне не заплатили жалованье — в казначействе не было денег. Я подал жалобу королю и был вызван в Версаль.

Я остановился на пороге залы, сверкающей мрамором, зеркалами и позолотой. Король не пригласил меня войти. Он стоял спиной ко мне и так провел всю аудиенцию.

— Я приказал, — молвил он, не оборачиваясь, — заплатить вам указанную сумму.

Именно тогда, рассматривая его спину — эту презирающую меня спину, — я отметил сильные мускулы шеи, выступавшие из-под кружевного воротника.

На прощание ему все-таки пришлось обернуться. И король — клянусь! — не смог скрыть ужаса. Нет, это не был обычный трепет человека при виде палача. Это был ужас!

Он будто почувствовал, где я увижу вновь эти мускулы шеи…

И еще: при выходе из дворца я увидел двух женщин. Одна была — сама величественность и надменность, другая — сама доброта. Это были они: королева и сестра короля — принцесса Елизавета.

Так в один день я увидел всех венценосных особ, которые падут от моей руки…

Как весело началась Революция! С какой праздничной легкостью народ овладел Бастилией! Правда, во всей «зловещей тюрьме тирана» оказалось всего несколько заключенных (один из них был безумен и никак не хотел покидать камеру).

Я буду часто вспоминать почти пустую Бастилию, проходя по переполненным революционным тюрьмам.

Свобода, Равенство и Братство! Или Смерть! О Великая Революция!

Равенство и Братство… Уже 23 декабря 1789 года (этот день — навсегда в моем сердце) на заседании Национального собрания разгорелась дискуссия. Депутаты предложили уничтожить унизительные ограничения, существовавшие для некоторых профессий. В частности, для нас (Исполнителей приговоров) и театральных актеров.

С актерами было все ясно, но палачи стали предметом дискуссии. Два выступления я переписал в Журнал.

Депутат аббат Мари: «Это не предрассудок и не предубеждение. Это справедливость. Каждый человек должен испытывать содрогание при виде господина, хладнокровно лишающего жизни своих ближних. Это основано на понятиях Чести и Справедливости».

И тогда поднялся бледный щуплый человек. Он также (правда, несколько монотонно) заговорил о величии Свободы, Равенства и Братства, о непременном торжестве Всеобщей Справедливости. И потому, заключил он, человек не может быть лишен своих законных прав за исполнение обязанностей, предписанных ему во имя Закона!

Так я в первый раз увидел Робеспьера. И так Революция дала палачам равные права с другими гражданами. Разумные люди даже требовали запретить само постыдное слово «палач» и ввести только наше официальное наименование — «Исполнитель высших приговоров уголовного суда». Но это предложение как-то утонуло в речах…

Депутаты обожали говорить.

Я часто встречался с депутатом Национального собрания доктором Гийотеном. Только впоследствии я оценил, каким великим человеком он был. Ибо он, Гийотен, предчувствовал будущее. Не будь его, мы, Исполнители, попросту задохнулись бы в потоке жертв, которые поставит нам Революция. Куда мне, единственному парижскому палачу, было справиться с той бессчетной чередой осужденных, которую когда-то предсказал несчастный Казот? Здесь и армия палачей не справилась бы!

Гийотен был совершенно свободен от предрассудков в отношении моей профессии. Мы часто собирались у меня дома и музицировали. Он превосходно играл на клавесине, я — совсем недурно на скрипке.

И вот однажды играли мы арию из «Тарара» и размышляли о едином и равном для всех наказании — эта проблема очень занимала Гийотена.

— Виселица? — спросил он.

— Нет, — ответил я, — трупы повешенных сильно обезображиваются. Это портит нравы — ведь преступники подолгу висят на потеху толпе.

И мы опять играли. И размышляли.

— Нет, что ни говорите, доктор, — высказал я свое мнение, — но отсечение головы — самый приличный способ казни. Недаром его удостаивались одни привилегированные сословия.

— Правильно, — сказал он. — Но благодаря равенству перед законом теперь этим способом могут пользоваться все!

Я прервал его восторги:

— Вы представляете, сколько теперь может быть таких казней? (О, если бы мы могли тогда представить!) И какая должна быть верная рука у палача и твердость духа у жертвы? А если осужденных много, то казнь может обратиться в страшные муки вместо облегчения…

Я привел много доводов. Мы опять задумались и продолжили нежную арию. И тут Гийотен высказал то, о чем я давно думал:

— Надо найти механизм, который действовал бы вернее руки человека! Нужна машина!

— Браво! — воскликнул я.

И Гийотен стал еще чаще заходить ко мне — обсуждать, какая это должна быть машина. К счастью, был еще один музыкант, который порой присоединялся к нам. Это был немец — некто Шмидт.

В тот вечер мы составили великолепное трио, но наше музицирование весьма часто прерывалось рассуждениями о будущем аппарате.

— Там должна быть доска, и обязательно горизонтальная, чтобы осужденный лежал неподвижно… это очень важно, — говорил я.

— Именно, именно, — восторженно подхватывал Гийотен, играя нежнейшую арию из «Орфея и Эвридики».

Шмидт внимательно слушал наш разговор. Надо сказать, что он был механиком, занимавшимся изготовлением фортепьяно. Когда Гийотен ушел, Шмидт молча подошел к столу и набросал рисунок карандашом.

Это была гильотина!

— Но мой не хочет замешивать себя в этой штук… не надо говорить про мой… — сказал Шмидт.

Я взглянул на рисунок и не смог удержаться от крика восхищения. Там было все, о чем может мечтать палач: дернул за веревку — и лезвие ножа скользит между двух перекладин, падает на шею привязанного к доске осужденного… О, как это облегчало наш нелегкий труд — теперь любой гражданин мог стать палачом!

Я расцеловал Шмидта, и, чтобы унять охватившее меня возбуждение, мы продолжили играть нежнейшую арию. Уже на другой день я зашел к Гийотену. Он был вне себя от счастья!

Я присутствовал на заседании Национального собрания, когда Гийотен восторженно сообщил о новом изобретении. Как и хотел того Шмидт, о его участии не было сказано ни слова. И аппарат был назван (и совершенно справедливо) в честь отца идеи — доктора Гийотена!

Помню, описывая достоинства машины, добрейший Гийотен забавно сказал:

— Это гуманнейшее из изобретений века. Осужденный почувствует лишь слабый ветерок над шеей… Поверьте, этой машиной я так отрублю вам голову, что вы даже и не почувствуете.

Как хохотали граждане депутаты! Они не знали, что большинству из них предстоит испытать справедливость слов доктора — на собственной шее.

Вот тогда и произошла моя вторая встреча с королем. Национальное собрание поручило доктору Луи, лейб-медику короля, высказать свое мнение о гильотине. В обсуждении должны были принять участие доктор Гийотен и, конечно, я — Исполнитель.

Стояла теплая весна 1792 года. Мы приехали в Версаль и прошли через сразу опустевший дворец — увидев нас, несколько слуг с жалкими, испуганными лицами тут же попрятались.

Лейб-медик принял нас в кабинете, за столом, покрытым зеленым бархатом. Когда мы обсуждали рисунок Шмидта, открылась дверь и вошел он — король! Он был в темном платье. Его приход меня не удивил — я знал, что король обожает слесарничать и сам выдумывает всякие механизмы. К тому же он продолжал считать себя главой нации, и перемена в системе исполнения наказаний не могла не интересовать его.

Король, нарочито не замечая нас, обратился к доктору Луи:

— Что вы думаете об этом?

— Мне кажется, что это весьма удобно…

— Но уместна ли тут полукруглая форма лезвия? Ведь шеи бывают разные: для одной круг будет чересчур велик, для другой — мал… — Он поправил рисунок (заменил полукруг косой линией) и, стараясь не глядеть на меня, спросил лейб-медика: — Кажется, это тот человек? Спросите его мнение о моем предложении.

— Я думаю, замечание превосходно, — сказал я.

Действительно, испытания доказали верность замечания короля.

И в этом король смог убедиться сам — во время нашей третьей, последней встречи…

20 марта Национальное собрание одобрило гильотину. Добрый Гийотен был вне себя от счастья — он избавил осужденных от страданий. Я не стал говорить этому славному человеку, что есть тайна, известная любому палачу: помимо мучений от самой казни, жертвы испытывают страдания, которые следует назвать посмертными, ибо наши ощущения продолжают существовать некоторое время и после нашего конца. И несчастные чувствуют нестерпимую боль после отсечения головы…

Собрав братьев в моем доме, я рассказал им об изобретении, менявшем в корне нашу жизнь. И Месье де Реймс, и Месье д’Орлеан, и Месье де Дижон были согласны со мной — великое изобретение! Это был первый и последний разговор за семейным столом о нашем занятии.

Между тем Революция принялась за дело. 10 августа подстрекаемые городской Коммуной толпы ворвались в королевский дворец. Король и его семья бежали под защиту Национального собрания, но оно уступило яростным революционерам из Коммуны, и король был отрешен от власти.

Его отправили в тюрьму — в Тампль.

Парижем и страной начали фактически править люди из городской Коммуны. Их вождем был некий Марат. Я помню желчное лицо этого гражданина, его желтые буравящие безумные глаза. У него было воспаление вен, и все тело его гноилось — я думаю, от этого зуда он и пребывал в постоянном бешенстве. Он всюду видел заговоры, всюду искал (и находил!) врагов Революции. «Друг народа» — так звала этого полубезумца восторженная толпа.

«Друг гильотины» — так назвал бы его я.

Они распустили Национальное собрание, избрали послушный им Конвент. Напрасно Лафайет пытался повернуть свою армию, подавить мятеж в Париже — солдаты его не слушались. И Лафайет, вчерашний кумир Революции, бежал в Германию.

Австро-прусская армия вступила во Францию. В ответ — ярость и кровь! И террор! Так моя гильотина стала главным действующим лицом — на нее теперь были обращены все надежды нации. Спасение в крови!

19 августа я приехал с осужденным фальшивомонетчиком на Гревскую площадь, но услышал крики: «Пошел на Дворцовую, Шарло!» Толпа по наущению Коммуны пожелала перенести гильотину под окна королевского дворца.

И они с ревом взялись за дело! Как любят они разрушать! Какой энтузиазм! Какое вдохновение!

Я не успел и глазом моргнуть — уже весь эшафот был разобран! Люди перенесли тяжелые доски на неизвестно откуда взявшиеся подводы — и двинулись, счастливые, в путь, ко дворцу, на площадь, которая отныне стала именоваться площадью Революции. И конечно, они распевали революционные песни и плясали.

Теперь все будет происходить под песни. Каждая казнь будет заканчиваться счастливым песнопением народа. И плясками. Причем в толпе у гильотины я буду часто видеть одни и те же лица.

Тогда, вначале, я так любил и эти песни, и эти лица — одухотворенные и грозные, как сама Великая Революция. Да и как мне их было не любить! Ведь это были первые люди за всю мою жизнь, которые смотрели на меня, вечно презираемого палача, не только без отвращения и страха — но с восхищением! Среди них было много молодых женщин — неистовых и прекрасных в своем революционном гневе.

Мои казни стали напоминать гигантские театральные представления, где я, презренный когда-то Сансон, был главным и любимым актером. Именно в те дни появилась традиция — показывать площади, заполненной тысячами людей, отрубленные головы аристократов.

Какой это был революционный порыв! Правда, не все могли его выдержать…

«С любимой рай и на эшафоте», — сказал я себе тогда, во время казни несчастной подруги моей грешной юности. Дюбарри осудили вечером, а уже наутро я ждал ее в канцелярии. Сначала привели отца и двух сыновей из семейства Ванденивер — они были осуждены как «соучастники в ее преступлениях против народа». Вместе с ними я должен был казнить троицу фальшивомонетчиков.

Я закончил их предсмертный туалет — и привели ее. Я не видел ее двадцать лет, и сейчас, когда она шла за перегородку, где готовили к смерти осужденных, я не узнал прекрасные черты, искаженные безумным ужасом. Лицо, помятое после бессонной ночи, распухло от слез.

Я не успел спрятаться. Мгновение она смотрела на меня, видимо силясь что-то вспомнить, потом отвернулась. Я с облегчением вздохнул — не узнала! И вдруг она бросилась передо мной на колени с криком:

— Я не хочу! Не хочу!

Потом поднялась и спросила лихорадочно:

— Где здесь судьи? Я еще не все сказала!

И я испугался — а вдруг узнала? Уже наступило страшное время, и достаточно ей было рассказать про нашу связь — я тотчас был бы объявлен пособником врагов Республики. И конец!

Пришли судьи. Я с тревогой вслушивался в ее сбивчивую речь… Но она сообщила лишь о каких-то жалких двух бриллиантах, которые ей удалось спрятать. Несчастная тянула время! И судьи сурово сказали ей, что она разоряла французскую казну, заставляя покойного короля тратить на нее народные деньги; упомянули о каком-то заговоре, который она возглавляла (тогда уже всех обвиняли в заговорах — это было самое употребительное слово); и заявили, что ей предоставлена народом великая милость — кровью искупить свои преступления.

Этими судьями были граждане Денизо и Руайе. С ними пришли еще два депутата Конвента. Пришли поглазеть на когда-то всемогущую красавицу — как она будет умирать!

Кстати, с Денизо и Руайе я тоже встречусь на эшафоте. В той же канцелярии я приготовлю их к смерти, теми же ножницами отрежу волосы и повезу на той же телеге, что и мою маленькую Дюбарри…

Я велел помощникам начинать готовить ее. С искаженным, ставшим таким безобразным лицом она боролась с ними. Трое держали ее, пока четвертый срезал роскошные волосы, готовя ее к объятьям гильотины.

Потом я взял с собой несколько локонов и долго вспоминал запах ее волос, запах моей юности…

Наконец она впала в забытье и позволила связать себе руки. Только горько плакала, все время плакала… Я посадил ее на свою телегу, сел впереди и всю дорогу не оборачивался: боялся — узнает! И всю дорогу — горькие рыдания, каких я не слышал никогда в жизни. А я знаю в этом толк — много было рыданий в этой телеге!

Все улицы были заполнены народом, и наши славные патриоты кричали: «Да здравствует Республика! Смерть королевской шлюхе!» — и приветствовали меня, славного Шарло, который так ловко отправляет на небеса врагов Республики.

Мне было приказано казнить ее последней, чтобы она испытала весь ужас ожидания смерти. Но двадцать лет назад я сказал ей правду — теперь я ей пригодился! При виде гильотины она упала в обморок, и я тотчас велел нести ее на эшафот — первой! Однако она немедленно пришла в себя, стала отбиваться, и все обращалась ко мне, все кричала:

— Минуточку, еще только одну минуточку, господин палач!

Мы встретились глазами, и в этот миг, клянусь, она меня узнала! И тогда я приказал помощникам — быстрее! Она продолжала сражаться с ними, пока они торопливо привязывали ее к доске. И все кричала, все молила меня:

— Минуточку, господин палач, еще одну минуточку!..

Я дернул за веревку — все было кончено!

Был обычай — показывать отрубленную голову народу. Но я не мог поднять эту голову, которую целовал когда-то… И вот юнец в красном колпаке выскочил на эшафот и потребовал показать ее голову!

Народ грозно гудел. Я предложил юнцу помочь мне — сделать это самому, если он, конечно, не боится крови. Он прокричал в толпу, что кровь врагов народа доставляет ему только радость! И народ аплодировал ему.

Я попросил его открыть кожаную крышку ящика, куда скатывались головы несчастных. Мне показалось, что он побледнел… Но наклонился, достал голову, подошел к краю эшафота и… рухнул вместе с ее головой! Она катилась по помосту, а он лежал без движения. Доктор потом сказал, что его сразил апоплексический удар.

Я так и не знаю до сих пор, что его убило — ужас или то, что происходило в те мгновенья в душе моей…

Я был хорошим патриотом, но что-то во мне изменилось. Да и не только во мне. Отошли от Революции многие благородные люди, но она уже выбрала себе новых кумиров. Теперь власть колебалась между двумя партиями, готовыми уничтожить друг друга…

Каждый день я наблюдал кровавое бешенство толпы. Люди сходили с ума от ненависти, они будто лакомились кровью, их жажда казней перешла всяческие границы. И я мог легко предсказать: победит та партия, которая лучше сумеет угодить этой всеобщей ненависти против прежних богачей.

С эшафота будущее видится достаточно ясно. Я увидел его еще до казни несчастной Дюбарри. Жирондисты (умеренная партия) должны были проиграть. Впрочем, такого легкомысленного слова, как «проиграть», Революция не принимает. Только одно слово признает она — «умереть».

Появилась новая профессия — ненавистник. Это были одни и те же люди. Утром я их видел в Конвенте, где они аплодировали кровожадным речам ораторов, а по вечерам они сами произносили не менее кровожадные речи в клубах. Они же стояли в первых рядах около моей гильотины — с вечно раскрытыми ртами для проклятий и революционных песен. Именно тогда я обратил внимание, как изменились за это время их лица — особенно у женщин.

От вечных гримас ненависти, от постоянных криков ярости у них стали лица фурий!

Помню, 10 августа (в годовщину штурма королевского дворца) я открыл окно, чтобы освежить воздух, и увидел молодого человека, сопровождаемого пляшущей и распевающей песни толпой. Он нес на палке… человеческую голову!

Теперь они устраивают самосуды повсюду. Вид толпы, вздернувшей на пики головы аристократов и орущей при этом «Да здравствует Республика!», давно уже никого не удивляет.

Ненавистники правят толпами, ибо Революция — это буря, и в ней действует закон пены, непременно выплывающей наверх!

Вопрос о судьбе короля был лишь предлогом в борьбе за власть между партиями. Жирондисты решили уступить народной кровожадности — и голосовать за смерть короля.

11 декабря несчастный король предстал перед судом Конвента. Впрочем, судьба его была решена еще до суда.

Верно сказал его защитник:

— Я ищу среди вас судей, а вижу лишь одних обвинителей.

И верно сказал обвинитель:

— Это процесс целой нации против одного человека. Его убийство хотели сделать символом. «Казнь короля должна укрепить народную свободу и спокойствие… Призрак должен исчезнуть». Это были слова Робеспьера. И 18 января жирондист Верньо, которому выпало в тот день председательствовать в Конвенте, огласил приговор.

Скоро, скоро я повезу на гильотину и Верньо… Но пока пришла очередь короля.

Король попросил отсрочить казнь — они ему отказали, позволили лишь проститься с семейством и отправиться к эшафоту в карете со священником.

Казнь была назначена на 20 января. Вечером 19-го я получил приказ: за ночь поставить эшафот и ожидать осужденного к восьми утра.

Были приняты невиданные меры предосторожности — даже мне, вопреки обычаю, не разрешили сопровождать короля на казнь.

Накануне в почтовом ящике я нашел множество писем. В одних говорилось, что короля освободят по дороге из Тампля на площадь Революции, и меня грозились убить, если я окажу сопротивление заговорщикам. В других письмах меня умоляли затянуть казнь, чтобы дать возможность решительным людям пробиться к эшафоту и увезти короля.

В то время уже работало множество шпионов, и письма граждан вскрывались. Так что я почел за лучшее отнести эти послания в Комитет общественного спасения.

Но один молодой человек пришел в мой дом и умолял принести ему одежду короля. Он надеялся в толпе поменяться с ним местами. Я назвал его безумцем и выгнал. Пришлось сообщить в Комитет и о нем. Надеюсь, я не навредил этому юноше — я ведь не знал его имени…

Печальное совпадение: 20 января — годовщина моей свадьбы, и в этот же день я должен был обручить короля с гильотиной. Моя бедная жена убрала все приготовленные яства, и всю ночь мы провели в молитве.

Все-таки король! Помазанник Божий!

Я хорошо помнил его презрение, его отвращение ко мне — тогда, в Версале. Он даже не глядел на меня! Теперь ему предстояло в последний час быть рядом со мной. Если бы кто-то шепнул ему об этом на ухо во время того нашего свидания!

На рассвете загремели барабаны — каждый округ должен был направить батальон национальной гвардии для охраны воздвигнутого ночью эшафота. Мой сын в составе одного из батальонов отправился на площадь. Товарищи смотрели на него с уважением. Еще бы — сын палача и сам будущий палач, которому предстоит убивать врагов Республики.

Пора было и мне на площадь. Но не так-то легко идти казнить короля.

Меня бил озноб, и я почему-то шептал: «Жертва принесена!»

В семь часов утра мы с братьями (палачами Руана, Орлеана и Дижона, приехавшими помочь мне в этот исторический день) сели в фиакр. Но улицы были до того запружены народом, что только около девяти мы добрались до площади Революции.

Когда-то эта площадь носила имя его отца — Людовика XV. Это было всего несколько лет назад, но теперь казалось — прошла целая вечность. Ибо с тех пор ушел целый мир.

Итак, мы приехали на площадь, заполненную народом — тысячами людей. Я и братья были вооружены — под плащами у каждого, кроме шпаг, было по кинжалу, по пистолету, и карманы набиты пулями.

Эшафот был окружен национальными гвардейцами и жандармами. Батальон марсельцев пришел с пушками и навел их на гильотину. Все были уверены, что короля попытаются освободить, но… никакой попытки не было.

С эшафота я увидел, как со стороны церкви показалась карета, окруженная двойным строем кавалеристов. Карета подъехала. Король сидел сзади, рядом с ним священник.

Людовик вышел из кареты. Народ, теснившийся за кольцом войск, замолчал. Только грохот барабанов!

Он узнал меня и кивнул — так началась наша третья встреча.

Мой брат, руанский палач, подошел к королю и, обнажив голову, попросил «гражданина Капета» снять камзол и позволить связать себе руки. И тут началось — король возмутился и отказался. Брат сказал, что придется применить силу, и двое других моих братьев приблизились к королю.

— Вы осмелитесь поднять на меня руку? — спросил Людовик.

— Вы не в Версале, гражданин Капет. Вы у ступеней эшафота.

Положение спас священник. Он сказал:

— Уступите, Ваше Величество, и вы пойдете по стопам Христа. Он вознаградит вас.

И тогда король молча протянул руки. Я осторожно связал их, не причинив ему боли. Но на этот раз мы поменялись местами — теперь я старался не глядеть ему в глаза…

Священник дал ему приложиться к образу Спасителя.

И король поднялся ко мне — на эшафот.

— Пусть смолкнут барабаны! — Он повелительно поднял связанные руки.

К моему изумлению, барабанщики выполнили его приказ! Людовик обратился к толпе:

— Французы, вы видите — ваш король собрался умереть за вас. Пусть же моя кровь прольется для вашего счастья. Я умираю невинным…

Ему не дали договорить. Раздались команды, и вновь загремели барабаны. Король пытался еще что-то сказать, но не смог. В одно мгновение мы привязали его к доске. И лезвие гильотины полетело на его голову…

— Отойди в лоно Господа Бога, сын святого Людовика, — только и прошептал священник.

Всю ночь я не спал — ходил по комнате.

С тех пор картина казни стоит передо мной даже во сне. Все двадцать лет я вижу ее… вижу, как удалялась телега с обезглавленным телом…

Тело короля было брошено в яму с негашеной известью на кладбище у церкви Маделен. Я нашел священника и тайно отслужил заупокойную мессу.

После казни короля — началось! Люди сделались будто безумными. Теперь постоянное пролитие крови стало странной потребностью. Началась новая эра — эра крови, и разверзлась бездонная яма, в которой все они исчезнут. Все, погубившие его…

Со времени казни Людовика гильотина уже не снималась с площади Революции. И две красные балки — кровавые балки! — с висящим топором грозили городу.

Покойный король помогал умирать своим подданным. Я помню дворянина из Пуату, которому я рубил голову. Когда телега остановилась у эшафота, он спросил меня:

— Та ли это гильотина?

Я понял, о чем он спрашивает.

— Та самая. Переменили только лезвие.

И тогда он счастливо улыбнулся, радостно взошел на эшафот, встал на колени и поцеловал то место, где пролилась кровь короля.

Этот дворянин был эмигрантом, рискнувшим вернуться во Францию проведать свою любовницу. Он был и первой жертвой, которую я обезглавил по решению недавно созданного Революционного трибунала.

Голод, наступление армий неприятеля и ужас перед грядущей расправой заставили друзей Республики сплотиться. Ораторы в Конвенте обещали народу: уничтожение врагов Равенства избавит от всех бед. Террор необходимо усилить!

Так был создан Революционный трибунал.

Неистовый Шометт, Генеральный прокурор Парижской коммуны, под пение и яростные вопли, сотрясавшие древние стены Ратуши, кричал в толпу:

— Мы принесем в жертву всех злодеев! И только тогда покой и благоденствие воцарятся в торжествующей Республике!

Я явился на первое заседание Трибунала. Зал был декорирован в суровом духе столь любимого нашей Революцией республиканского Рима. Судьи сидели в креслах, обитых кроваво-красным бархатом, на фоне бюста Брута, вдоль стен, разрисованных античными символами — пучками дикторских прутьев и красными фригийскими колпаками.

Конечно, я присутствовал при избрании Конвентом этих новых революционных судей, которые теперь «не были стеснены никакими формами при производстве дел» и могли «употреблять все возможные средства при изобличении преступников». Отныне «приговор мог оглашаться в отсутствие обвиняемого и обжалованию не подлежал», а «все преступления против общественной безопасности передавались в Трибунал».

В Трибунале заправлял общественный обвинитель Фукье-Тенвиль. Он был сух, бесстрастен и признавал только одно наказание — смерть.

Я понял: мне предстоит невиданная работа. И оказался прав. Огрызавшаяся террором Республика отправит на тот свет больше людей, чем все мои предки-палачи, вместе взятые.

Я хорошо приготовился. Старая гильотина была снята, поставлена новая, куда я внес некоторые усовершенствования, чтобы можно было производить больше казней.

Удобное (в двух шагах от площади Революции) кладбище у церкви Маделен, куда свозились жертвы гильотины (и где лежал обезглавленный король), было переполнено. Уже думали о новом кладбище…

И именно в это время один из отцов террора — Марат — был убит ударом кинжала.

В последнее время Марат поднялся необыкновенно. На очередном революционном празднике я видел, как толпа внесла его в Конвент в венке триумфатора. Это был настоящий «друг гильотины». Когда он меня встречал, всегда здоровался с подчеркнутым почтением.

Толпа его обожала, ибо не было его кровожаднее. Он истово ненавидел умеренность, восхвалял массовые казни и провозглашал: «Смерть каждого аристократа приближает наше радостное будущее!» Его имя повторялось народом при всех убийствах и насилиях, затмив имена Дантона и Робеспьера…

В те дни Марат был болен. Омерзительные струпья на его теле воспалились, и он несколько дней отсутствовал в Конвенте. Стараясь унять нестерпимый зуд, он сидел в теплой ванне.

Я был у него — ванна была покрыта грязным сукном, поперек лежала доска, на которой он писал. В ванне он и принимал посетителей.

Шарлотта Корде, девушка из провинции, сообщила ему, что хочет раскрыть заговор врагов Республики. И он ее принял.

Подойдя к ванне, она вонзила нож в грудь Марату.

«17 июня Первого года единой и нераздельной Республики» я получил приговор о казни Шарлотты Корде и, кликнув помощника, отправился в комнату осужденной. Я увидел молодую красавицу. Она сидела за столом и что-то писала. Ее восхитительные светло-каштановые волосы были распущены, она с усмешкой тряхнула ими:

— Я приготовила их для вас, господа!

Мы молча ждали, пока она закончит писать.

Это было ее предсмертное письмо. Она была питомицей Марии Корнель, сестры автора бессмертного «Сида». И, клянусь, великий Корнель был бы горд предсмертным творением своей родственницы. (Я передал письмо секретарю Трибунала, но перед этим, разумеется, прочел его.)

Шарлотта писала, с каким энтузиазмом разделяла она «великие принципы Революции», как «ненавидела ее крайности». Писала о том, что имя Марата, «который по трупам поверженных жирондистов шел к власти, позорило род человеческий», о том, что он «непременно разжег бы гражданскую войну своими крайностями», а теперь «в любимой ею Республике будет царствовать мир». Она «с радостью отправлялась на небо, надеясь встретить там Брута и других мучеников, пожертвовавших жизнью во имя Свободы»…

Я велел помощнику отрезать ее роскошные волосы, затем подал ей красную рубашку, в которую перед казнью обряжали отцеубийц. Она ее надела.

Нужно было связать ей руки, и я увидел на них кровавые ссадины — следы ударов. Когда ее схватили у ванны Марата, ее били… Она со смехом предложила надеть перчатки.

Обошлись без перчаток. Я умею связывать женские руки и, клянусь, не причинил ей боли.

Наконец мы уселись в позорную телегу. Я приготовил для нее кресло. Она отказалась.

— Вы непредусмотрительны, в телеге трясет.

— Это ведь не очень надолго… — Она улыбнулась и осталась стоять, держась за край телеги. Я поставил перед ней стул, чтобы она могла опираться на него коленом.

Шел дождь, но улицы были заполнены толпой. Оскорбления и грозные выкрики сопровождали ее всю дорогу. Но, осыпаемая проклятьями, она гордо стояла в телеге.

— Народ любил Марата, — сказал я.

— Народ часто любит чудовищ. Но я надеюсь, что эта нынешняя любовь будет недолгой.

Мы были уже на улице Сент-Оноре, совсем недалеко от площади Революции. Здесь в одном из домов жил Робеспьер. Каково же было мое удивление, когда я увидел в раскрытом окне его квартиры трех депутатов Конвента, трех сподвижников — Камиля Демулена, Дантона и самого Робеспьера. Они глазели на приговоренную.

Скоро, скоро повезет и их моя добрая тележка…

А пока они о чем-то говорили и смеялись. И смотрели сверху на Шарлотту. Я и сам смотрел на нее во все глаза — так поразительна была ее красота. Но еще поразительней был ее гордый и невозмутимый вид. Она хранила его все время, пока мы ехали среди рева, проклятий и оскорблений.

Когда мы оказались на площади Революции, я попытался заслонить от нее гильотину. Она засмеялась:

— Нет-нет, я давно хотела ее увидеть. В нашем маленьком городке много о ней говорили, но я никогда ее не видела…

Она бросилась на доску с каким-то исступлением — как в постель к возлюбленному. Я дернул за веревку, и гильотина сделала свое дело.

Потом один из моих помощников поднял ее прекрасную голову и показал ее народу. И… ударил голову по щеке. И щека покраснела.

И толпа — вечно кровожадная толпа — зароптала.

16 сентября — день самый примечательный. До этого дня я казнил только врагов Республики. И вот 16 сентября на эшафот взошел известный революционер, журналист Горза. Он был первым членом Конвента, которого я познакомил с гильотиной. Его преступление состояло в том, что он принадлежал к партии Жиронды. Он был истинным республиканцем, голосовал за смерть короля… Но теперь они уже начали пожирать друг друга. Кстати, этот Горза когда-то голосовал против уравнения палачей в правах с другими гражданами. Он почему-то невзлюбил меня и однажды даже пытался обвинить в симпатиях к королевской власти.

Увидев меня у эшафота, он крикнул:

— Радуйся, Сансон, насладись своим триумфом! Мы хотели ниспровергнуть монархию, а основали новое царство — твое!

Каждый раз, являясь в Консьержери, я проходил мимо заржавленной двери камеры, в которой сидела одна из прекраснейших женщин Европы — королева французов.

После казни короля о его семье, казалось, забыли. Однако Революцию можно упрекнуть в рассеянности, но в беспамятстве — никогда!

Все сильнее становились самые жестокие. Жестокость и непреклонность стали залогом победы в борьбе за власть, а кровь — постоянной ценой поражения.

В этом соревновании в свирепости революционных партий королева была обречена. В июле у нее отняли сына. 2 августа ей огласили декрет о предании ее суду.

Жандарм, присутствовавший при этом, рассказывал мне: она выслушала декрет, связала в узелок вещи, поручила дочерей принцессе Елизавете и отправилась за чиновником. Она еще не научилась наклонять голову и, входя в камеру Консьержери, расшибла в кровь лоб о низкую притолоку.

Я видел ее в этой камере — она была перегорожена надвое. В одной ее части постоянно находились жандармы, в другой, за ширмами, жила теперь королева французов. Я не любил королеву, но я не мог не пожалеть прекрасную женщину.

11 октября я узнал, что Комитет Общественного Спасения начал допросы «вдовы Капет Марии-Антуанетты, именовавшей себя Лотарингско-Австрийской», обвиняемой в заговоре против Франции.

Конечно, я присутствовал на суде. Королеве было тридцать семь лет, но тюрьма и страдания превратили красавицу в старуху. Поседевшие волосы, глубокие морщины на лбу, складки вокруг губ… Но и в черном платье вдовы (бывшая повелительница Франции, дочь императора и жена короля штопала его всю ночь) она была по-прежнему горда и надменна. Она осталась королевой. Ее обвиняли во всем: начиная с того, что она немилосердно транжирила деньги, принадлежащие народу Франции, и устроила голод в стране, и кончая чудовищным — будто она склоняла к прелюбодеянию собственного сына.

Общественный обвинитель Фукье-Тенвиль монотонно и бесстрастно потребовал приговорить ее к смертной казни. И ее приговорили — под овацию зала.

Заседания шли с девяти утра до десяти вечера. Королеву мучили голод и жажда. Но я помню, как жандарм, подавший ей стакан воды, должен был испуганно оправдываться! Таково было настроение толпы. Под ее радостные крики королева покинула зал, приговоренная к встрече со мной.

А я, потомок презренных палачей, пошел готовиться принять вторую королевскую голову. Гордую голову красавицы королевы.

Впоследствии секретарь Трибунала рассказывал мне, как, придя после приговора в камеру, она бросилась, обессиленная, на кровать и час спала мертвым сном, а проснувшись, попросила письменные принадлежности и написала письмо принцессе Елизавете. Оно было передано Фукье-Тенвилю, и, кажется, он переслал его в Комитет общественного спасения. Одно знаю точно: бедная Елизавета никогда его не прочла…

Фукье как раз читал это письмо вслух судье Дюма, когда я пришел за приказом. Оно меня поразило, и я, выйдя, записал для потомства несколько строчек, которые мне удалось запомнить:

«Меня только что приговорили к тому, чтобы я соединилась с Вашим братом. Я надеюсь умереть с таким же присутствием духа, как и он… Ужасно, что Вы пожертвовали всем, чтобы остаться с нами, а я оставляю Вас в таком страшном положении… Я прошу моего сына никогда не забывать последних слов своего отца, которые я столько раз ему повторяла. Вот эти слова: „Пусть сын мой никогда не будет стараться отомстить за мою смерть“. Напоминайте их ему чаще, дорогая… Боже мой, как тяжело расставаться с Вами навсегда! Прощайте, прощайте, прощайте!»

В приказе, который я получил, было сказано, что казнь состоится завтра утром. Я спросил Фукье-Тенвиля:

— Когда выдадут закрытый экипаж?

Он подумал, не ответил и вышел из комнаты. Я понял — отправился совещаться с Робеспьером. Он умел служить начальству…

Вернувшись, Фукье объявил:

— Преступница королева ничем не должна отличаться от преступницы обычной, и ее следует везти в обычной позорной телеге.

Вот так!

Все повторилось, как при казни ее несчастного мужа. Целую ночь моя бедная богобоязненная жена молилась. И я не спал и молился. Второй раз проливать царственную кровь!

И во время молитвы в голове моей вдруг кощунственно зазвучали слова казненного Горзы: «Мы основали новое царство — твое»…

Я — их новый король? Смешно, граждане!

В пять утра уже гремели барабаны, призывающие к оружию национальных гвардейцев. Я отправился на площадь Революции — проверил страшный аппарат.

В десять утра я и мой сын (он теперь часто помогал мне на эшафоте) пришли в Консьержери. Тюрьма была окружена вооруженной охраной. Секретарь Революционного трибунала Напье, который должен был присутствовать при казни, давясь от смеха, рассказал мне, как королева всю ночь подшивала и гладила белое платье — «готовилась к свиданию с матушкой гильотиной».

Королеве, этой законодательнице мод, Робеспьер позволил иметь в тюрьме только два платья — черное и белое. Черное износилось совершенно, но она сохранила белое. Видно, уже думала, что оно понадобится ей для ее последнего выхода…

Камера, где Робеспьер проведет свою последнюю ночь перед гильотиной, будет совсем рядом с камерой королевы.

Я нашел королеву в комнатке, куда перед казнью приводили смертников. Она была в белом платье, и плечи ее были прикрыты белой косынкой. На голове, помню, был чепчик с черными лентами.

В полумраке комнаты она вновь была прекрасна. Увидев меня и моего сына, она все поняла, встала и сказала:

— Все в порядке, господа, мы можем ехать.

— Нужны некоторые предварительные меры… — сказал я.

Она молча повернула голову, и я увидел: волосы у нее уже были обрезаны. О предусмотрительная королева!

Все так же молча она протянула мне руки. Я ловко и совсем не больно связал их. Вот так человек из презренного рода Сансонов прикоснулся к руке королевы…

Выйдя во двор, она увидела мою телегу и побледнела. Она ожидала увидеть карету. Что ж, в первый и последний раз королеве придется ехать в телеге. В этом революционном экипаже!

Любопытно: в сентябре я казнил того самого Казота, о пророчестве которого так много говорили лет двадцать назад. По пути у нас состоялся разговор, точнее, мы обменялись несколькими фразами, когда уже въезжали на площадь (все остальное время, пока мы ехали, он не отрывал головы от молитвенника). Но, увидев на площади гильотину, он усмехнулся и сказал:

— Сбылось! Значит, ты и вправду повезешь ее в позорной телеге. Печально!

И пошел на эшафот…

…Я подал ей табурет, чтобы она могла взойти в телегу.

Раскрылись ворота, и телега вывезла королеву Франции к народу Франции — тысячам вопящих проклятия людей.

Ругательства и угрозы сопровождали нас в этом долгом пути. Долгом потому, что лошади едва двигались в людском море.

Всю дорогу она простояла в телеге, спокойно и величаво снося выкрики толпы: «Смерть австрийскому отродью! Смерть коронованной б…!»

Жандармы давали возможность людям из толпы прорываться к телеге, и тогда лошади становились на дыбы, а ненавистники тыкали кулаками в лицо своей вчерашней повелительнице.

Перекрикивая неистовые вопли народа, я сделал резкое замечание охране. Но несмотря на мой тогдашний авторитет, они меня не послушали. Видно, у них было другое распоряжение.

Что ж, королева испила свою чашу до дна — с достоинством, не бледнея.

Мы ехали по улице Сент-Оноре… И я заметил: по мере приближения к площади она стала напряженно всматриваться в верхние окна домов. Я забеспокоился — не задумала ли она чего? И стал следить за ее взглядом.

Вскоре в одном из окон я увидел аббата — он жестом отпустил ей грехи. Тогда она облегченно вздохнула и даже чуть улыбнулась. Видимо, через кого-то она сумела условиться со священником, и он проводил ее в последний путь.

Более она не поднимала головы. А зря! В окне дома Робеспьера я увидел уже знакомую картину: они опять стояли втроем — Дантон, Камиль Демулен и Робеспьер. И опять оживленно переговаривались…

На площади Революции телега остановилась прямо против главной аллеи Тюильри — и она вздохнула, видно, что-то вспомнила.

Я и мой сын поддержали ее, когда она сходила с телеги. Легкой походкой, быстро и величаво взошла королева на эшафот…

Потом сын рассказал мне: когда он привязывал ее к страшной доске, то услышал ее последние слова: «Прощайте, дети, я иду к Отцу…»

Доску с привязанной королевой положили на место, я дернул за веревку — и загремела гильотина!

Кто-то из помощников торжествующе поднял голову королевы и под восторженные вопли народа пошел с ней вдоль эшафота. Люди готовили платки, чтобы омочить их в царственной крови. Так было и при казни короля — тогда произошла такая давка!

И вдруг (я думаю, от посмертного сокращения мышц) глаза королевы открылись. Голова взглянула на толпу!

И толпа замерла в ужасе. Впервые с тех пор, как поставили гильотину, толпа безмолвствовала…

Тело вдовы Капет, залитое негашеной известью, отправили также на кладбище Маделен.

Вещи ее мы отдали в богадельню.

Кстати, секретарь Трибунала Напье сделал мне замечание — будто я не сам привел в движение топор, а поручил это сделать помощнику. Это было не так, но я не стал оправдываться, а лишь сурово сказал:

— Я распоряжаюсь на эшафоте. И все, что там происходит, — мое дело!

И он замолчал.

Пусть отвыкают приказывать! Палач (спасибо нашей Революции!) теперь уважаемая и самостоятельная фигура. Что бы они делали без палача!

Когда Напье уходил, я позволил себе пошутить:

— Если, не дай Бог, нам придется встретиться на эшафоте, гражданин Напье, поверьте, я непременно учту ваше замечание.

Он побледнел.

А ведь пришлось — и я дернул за веревку над его головой…

После казни королевы последовало множество казней роялистов. Но в то же время революционные партии не забывали и друг про друга.

Два десятка жирондистов, знаменитых революционеров, чьи имена сияли в истории нашей Республики, были арестованы и приговорены к смерти. Тогда Камиль Демулен, Дантон и Робеспьер объединились с «бешеными» революционерами из Парижской коммуны — Шометтом, Эбером и прочими наследниками Марата. Они считали, что жирондисты слишком умеренны и мешают Революции двигаться вперед.

Жирондисты должны были стать жертвами во имя высших целей Республики. Я не совсем понимал теоретические выкладки, но уже знал твердо: все эти красивые слова скрывают лишь одно — борьбу за власть.

Процесс жирондистов, понятно, шел медленно — все они были знаменитыми ораторами, а обвинения против них были самые вздорные.

Фукье-Тенвиль (человек услужливый, но весьма средних способностей) буквально изнемог в борьбе с ними…

Проблему решили просто — Трибунал обратился в Конвент с предложением: в связи с тем, что «общественное мнение Франции уже осудило этих изменников делу Революции… а между тем Трибунал ничего не может сделать с ними и тратит время на формальности, предписанные законом… Конвент должен освободить Трибунал от соблюдения этих пустых судебных формальностей, присущих старому строю».

И уже вскоре легендарные деятели Революции — Бриссо, Верньо и еще два десятка знаменитых республиканцев — за два десятка минут были отправлены на гильотину их вчерашними сотоварищами.

Я пришел в Консьержери и застал всю компанию осужденных в комнате смертников. Стоя группами, они оживленно беседовали — как беседуют друзья перед разлукой, перед дальней дорогой…

Они без сопротивления (но с ироническими шутками) дали нам совершить их предсмертный туалет — я остриг их, мой помощник связал им руки.

А они шутили…

Ирония действительно была: на пяти телегах я вез их сквозь густую толпу, проклинавшую их, горланившую революционные песни и кричавшую: «Да здравствует Республика!» И они — в телегах — пели те же революционные песни и кричали; «Да здравствует Республика!»

Один из моих помощников, Жако, надел костюм паяца и выделывал разные непристойные выходки против осужденных — на потеху толпе. Человек он был гнусный, и выходки его были недостойные, но судьба действительно смеялась над несчастными. И дьявол, видать, веселился, как этот паяц.

Когда мы проезжали по улице Сент-Оноре, в окне знакомого дома я увидел знакомую троицу: Дантона, Робеспьера и Демулена. На этот раз они молчали, странно-одинаково скрестив руки на груди.

Многотысячная толпа на площади Революции пела «Марсельезу», пока эти революционеры, также с пением «Марсельезы», по очереди поднимались на эшафот и складывали свои головы в кожаный ящик.

Я распоряжался ходом казни — хлопот было много. Один из помощников держал веревку блока и по моему знаку опускал лезвие гильотины. Доска была залита кровью (все-таки два десятка человек!), и ложиться на нее было отвратительно.

Я приказал помощникам взять по ведру воды и отмывать ее после каждой жертвы… Мне понадобилось сорок минут, чтобы Республика лишилась своих основателей. Трупы укладывались в ящики попарно.

Помню, Верньо был предпоследним. И этот Верньо, еще недавно председательствовавший в Национальном собрании, насмешливо сказал секретарю Трибунала Напье, вызывавшему осужденных на эшафот:

— Революция, как Сатурн, пожирает своих детей! Берегитесь, боги жаждут!

На другой день после казни жирондистов Фукье-Тенвиль грубо спросил меня, почему я избегаю сам дергать за веревку, приводящую в движение лезвие гильотины. (Напье, конечно, донес!)

Я ответил (так же резко), что времена, когда рубили мечом, прошли и теперь самое важное для палача — распоряжаться порядком на эшафоте. При таком обилии жертв это нелегко, поэтому я прошу оставить за мною право все самому решать на моем эшафоте!

Террор становится нашим бытом. Теперь что ни день — новая знаменитая жертва.

Вчера я казнил герцога Луи Филиппа Жозефа Орлеанского. Принц крови, всем сердцем принявший Революцию, именовался «Гражданин Эгалите»[1]. (Это прозвище, данное ему благодарным народом, и стало его именем. И дворец его называли теперь «Пале-Эгалите».)

Еще недавно он подал голос за смерть короля, еще недавно он сражался вместе с Робеспьером против жирондистов! Но сейчас он уже компрометировал бывших союзников, и они поспешили от него избавиться, обвинив его… в сотрудничестве с его главными врагами — жирондистами!

Герцог даже воскликнул после речи Фукье-Тенвиля:

— Все это, право, похоже на шутку!

Но шутка закончилась смертным приговором. Герцог все понял и попросил не затягивать казнь. Его просьбу исполнили — уже днем я пришел с моими ножницами стричь еще одну царственную голову.

Герцог с аппетитом уплетал устрицы и цыпленка — он сохранил присутствие духа.

Вместе с ним осудили еще нескольких особ из бывших аристократов (принадлежность к дворянству теперь почти автоматически равняется смертному приговору). Один из них был граф Ларок. Когда я направился к нему с ножницами, он расхохотался и снял парик с абсолютно лысой головы…

Около четырех часов дня наш поезд из нескольких телег выехал из ворот Консьержери. Герцог, естественно, был в моей телеге. Начальник конвоя по приказу Робеспьера велел остановить телегу у дворца герцога. Там уже поспешили повесить вывеску: «Народная собственность»… Герцог с презрением отвернулся.

Он взошел на эшафот последним — и толпа, еще три года назад носившая его бюст, увенчанный лавровым венком, свистела и неистово проклинала его (впрочем, как и сотоварищи по телеге во время пути на гильотину — все они были верными роялистами).

Мой помощник снял с него фрак. Герцог насмешливо посмотрел на свистящую толпу и спокойно лег на залитую кровью доску.

Когда я показал людям его голову, они стали неистово рукоплескать и петь! (Пройдет несколько десятков лет, и их сыновья возложат корону на голову сына Гражданина Эгалите. — Э.Р.)

Не забываем и дам. Вчера вместе с несколькими роялистами (теперь обычно казним целыми партиями) гильотинировали знаменитую госпожу Ролан — хозяйку салона, где собирались жирондисты. Выслушав смертный приговор, она сказала с улыбкой:

— Благодарю судей за то, что они сочли меня достойной разделить участь замученных ими великих людей…

Статуя Свободы, воздвигнутая на площади Революции, стояла как раз напротив моего эшафота. Поднимаясь по лестнице, госпожа Ролан склонила голову перед статуей и воскликнула:

— Свобода, они забрызгали тебя кровью!

Это звучало бы слишком патетично, если бы не было правдой: я действительно видел на статуе брызги крови…

Смерть госпожа Ролан приняла бесстрашно. Под счастливые аплодисменты толпы я поднял ее голову за остатки роскошных волос.

На следующий день я отправился на площадь Революции с двумя телегами. Но на этот раз (редчайший случай!) со мной не было знаменитостей, которым следовало оказывать честь — предоставлять отдельную телегу. Так что всех девятерых осужденных я отлично разместил в этих двух телегах. Среди них были мать с сыном. И мать всю дорогу доказывала мне, что Республика должна удовлетвориться одной ее головой.

— Ведь они его непременно помилуют, не правда ли? — все спрашивала она меня и обнимала сына.

Ему было двадцать три года…

Казнен известный депутат Конвента жирондист Ноэль. Ступив на эшафот, он поинтересовался:

— Хорошо ли вытерли нож гильотины после казни Дюбарри? Негоже мешать кровь продажной королевской девки с кровью честного республиканца!

Я заверил его, что нож чистый.

Сегодня казнены пятеро публичных женщин, и множество других «веселых особ» ждут своего часа в Консьержери. Таково новое предписание Генерального прокурора Парижской коммуны Шометта. Теперь считается, что, портя нравы, они помогают врагам Республики. Решено очистить наши нравы при помощи гильотины.

Недавно в Конвенте я встретил одного депутата-журналиста (кажется, его звали Дюфруа). Увидев меня, он обратился к друзьям, шедшим рядом с ним:

— Вот самый полезный деятель Республики! Как он бреет аристократов своим славным ножом! Тебе приходится много трудиться, друг Сансон! Но ничего: если у тебя много работы — дела Республики идут на лад!

Всего через два месяца после этой встречи мне пришлось потрудиться и над его головой.

Все чаще казним генералов. В Конвенте не хотят понять, что и революционные солдаты могут терпеть поражения, поэтому наши неудачи решили объяснять изменой военачальников.

Сегодня я казнил одного из самых храбрых наших генералов — Бирона. Когда я пришел в Консьержери, я застал его кушающим устрицы.

— Позволишь ли доесть эту последнюю дюжину? — спросил он меня.

— Не торопитесь, генерал.

Я подождал, пока он доел, и тогда сказал:

— К вашим услугам, генерал.

И вынул ножницы.

— О нет, братец, к сожалению, сегодня — я к твоим услугам! — ответил он. И расхохотался.

Забавно: в прежние времена одно мое появление в тюрьме вызывало ужас. Теперь оно все чаще вызывает улыбку, даже шутки! Смерть стала слишком обычной… Никогда на моей памяти равнодушие к жизни не доходило до такого: осужденные едят, пьют, сочиняют куплеты — и все это накануне смерти!

Сразу после Бирона я казнил некоего Луи Робена, который приклеил к стене церкви следующую прокламацию: «Предшествующее десятилетие ознаменовалось смертью Людовика, прозванного „тираном“ нашими революционерами. Наступающее десятилетие породит сотни будущих тиранов. Долой революционные клубы! Истинный народ никогда не откажется от веры в Бога!»

В телеге, где ехали восемь осужденных, он мне сказал:

— Бог, позволивший тебе казнить короля, возложил на тебя обязанность казнить и всех похитителей его власти. И только потом Он покарает и тебя самого…

Я это запомнил.

Казни каждый день. Много казней.

Сегодня я обезглавил графа де Лэгль, а вместе с ним — Агнессу Розалию Ларошфуко и еще двенадцать знатнейших «бывших», обвиненных в заговоре…

На следующем заседании Трибунала было вынесено восемнадцать приговоров. Я вез осужденных под проливным дождем, набив их в четыре телеги. Больше телег не дали. Толпа, которую величают народом, осталась довольна количеством жертв — не зря она мокла под проливным дождем!

Были арестованы «бешеные» — неистовые революционеры из городской Коммуны. За то, что они непримиримые и оттого хотели увести Революцию с ее истинного пути, который известен одному Робеспьеру.

Понадобилось множество телег, когда большая компания «бешеных» отправилась на гильотину.

Фукье-Тенвиль, не моргнув глазом, обвинил своих бывших сподвижников и друзей — прокурора Шометта, его заместителя Эбера и прочих революционеров — в измене и заговоре.

Во время заседания Трибунала один из самых яростных, помешанный на крови Анахарсис Клоотц сказал:

— Будет очень странно, если меня, которого сожгли бы в Риме, повесили бы в Лондоне и колесовали бы в Вене — гильотинируют в республиканском Париже!

Но все случилось именно так. При сем его вчерашний почитатель Фукье-Тенвиль обвинил Клоотца, этого ненавистника короля, в тайных стремлениях… к восстановлению королевской власти!

Вместе с Клоотцем сел в мою телегу и другой «бешеный» — Эбер, помощник и друг прокурора Шометта. Еще недавно на процессе королевы он произнес наглое лжесвидетельство — это он придумал обвинить бедную королеву в разврате с ее собственным сыном.

По дороге на гильотину толпа, еще вчера им рукоплескавшая, щедро осыпала их проклятьями.

Эбер на гильотине (как и положено трусливым злодеям) совсем ослабел, был малодушен и все молил: «Подождите, граждане!»

И тогда Клоотц с криком: «Да здравствует Всемирная Республика! Да здравствует братство народов!» — бросился на кровавую доску. Он показался мне искренним безумцем, которого следовало отдать врачам, а не гильотине.

Эбера (он был без чувств от страха) мы привязали к доске, и старушка гильотина сделала свое дело.

И толпа, радостно наблюдавшая казнь неистовых республиканцев, неистово кричала:

— Да здравствует Республика!

Но самое невероятное произошло 11 жерминаля. Утром Дантон, Камиль Демулен и их товарищи были арестованы на своих квартирах — и народ безмолвствовал!

Говорят, Дантон, отважившийся бороться с Робеспьером, был уверен: его не посмеют тронуть!

Робеспьер посмел.

Он верит в себя. Марат стал святым после смерти — Робеспьер сумел сделать себя святым при жизни. Жена моего помощника Деморе повесила его портрет вместо иконы в изголовье своей постели. И таких немало. Полоумная старуха, некая Екатерина Тео, назвала себя «Богородицей», а Робеспьера — своим сыном!

Впрочем, еще совсем недавно республиканцы так же молились на Дантона…

Дантон сдался жандармам без сопротивления, Демулен же звал из окон народ на помощь. Но никто не пришел. Люди уже привыкли проклинать тех, кого вчера славили. И отвыкли удивляться.

Они не удивляются, что все вчерашние кумиры Республики — Бриссо, Мирабо, Лафайет, Верньо — объявлены предателями интересов народа. Все эти люди, оказывается, сделали Революцию только для того, чтобы ее погубить! Но и те, кто изобличил их в предательстве, — Шометт, Дантон и прочие — тоже оказались предателями! Предают справа и слева! Предают умеренные и непримиримые!

Теперь остался один Робеспьер. Один — из всей троицы, которую я привык видеть у окна на улице Сент-Оноре.

Я читал сегодня письмо, которое несчастный Демулен отправил жене (и которое, естественно, ей не передали):

«Я залился слезами, я стал громко рыдать в глубине темницы… Пусть так жестоко поступали бы со мной враги… но мои товарищи… но Робеспьер… и, наконец, сама Республика, после всего, что я для нее сделал!.. Руки мои обнимают тебя, и голова моя, отделенная от туловища, покоится на твоей груди… я умираю».

Я присутствовал на заседании Революционного трибунала. Фукье-Тенвиль в длинной и монотонной (как обычно) речи потребовал их смерти. И Трибунал, конечно, их приговорил — и Демулена, и Дантона, и их сторонников.

Дантон сказал, усмехаясь:

— Я основал этот Революционный трибунал и прошу за это прощения у Бога и людей.

Когда я пришел в Консьержери, жандарм хлопнул меня по плечу и сказал:

— Сегодня у тебя крупная пожива — много осужденных!

Начальник караула пояснил мне:

— Очень вероятно, что по пути на гильотину осужденным удастся возмутить народ. Тогда тебе следует пустить лошадей рысью. Жандармам уже дан приказ — стрелять в случае беспорядков. На площади все должно быть исполнено тобой как можно быстрее. Надо спасти Республику от этих злодеев!

Начали поодиночке приводить «злодеев» (вчерашних кумиров Республики), читать им приговор. После чего я готовил их к смерти.

Когда привели Дантона, он не захотел слушать тюремщиков. Он прорычал:

— Знать не хочу вашего приговора! Нас рассудят потомки — и они поместят нас в Пантеон!

И равнодушно обратился ко мне:

— Делай свое дело, Сансон!

Я сам подстриг его перед смертью. Никогда не забыть мне его волосы — жесткие и курчавые, как щетина диковинного зверя…

При мне он сказал своим друзьям:

— Это начало конца… Будут казнить народных представителей — кучами. Франция задохнется в потоках крови…

Будто раньше не казнили! И кучами! И с его благословения!

Помолчав, он добавил:

— Мы сделали свое дело — можно идти спать.

Когда привели Демулена, он сначала плакал и говорил о жене, потом бросился на моих помощников и стал их бить (в эти предсмертные минуты человек обычно становится необыкновенно силен). Четверо держали его, пока я резал волосы. А он все сражался с ними!

И тогда Дантон повелительно сказал ему:

— Оставь этих людей. Они — лишь служители и исполняют свой долг. Исполни свой долг и ты.

Наконец все было готово. Рассаживались по телегам.

Конвой был столь же многочисленный, как и у королевы.

Я сел на облучок своей телеги. За мной в первом ряду стояли Дантон и Демулен — так что я слышал их разговоры.

Когда двинулись в путь, Дантон сказал Камилю:

— Это дурачье сейчас будет кричать: «Да здравствует Республика!» А сегодня у этой Республики уже не будет головы!

Когда мы выехали на бульвар, Демулен стал кричать народу:

— Разве вы не узнаете меня?! — Он старался высунуться из повозки. — Перед моим голосом пала Бастилия! С вами говорю я — первый проповедник Свободы! Ее статуя сейчас обагрится кровью! Ко мне, мой народ! Не допусти, чтобы умертвили твоих защитников!

Ему отвечали хохотом и ругательствами. Он пришел в ожесточение, и я боялся, что он выбросится из телеги.

Дантон сказал ему:

— Замолчи! Неужели ты надеешься растрогать эту покорную сволочь?!

Проезжая мимо кофейной, мы увидели живописца Давида — он рисовал всю нашу процессию.

— И ты здесь, лакей! — прорычал Дантон. — Пойди и покажи свой рисунок своему господину! Пусть он увидит, как умирают воины Свободы!

Мы проезжали мимо дома Робеспьера. Окно, где они так часто стояли вместе, было закрыто. И даже ставни были закрыты.

И тогда раздался громовой голос Дантона:

— Робеспьер, ты напрасно прячешься там, за ставнями! Знай: скоро и ты пойдешь за мной! Скоро, очень скоро придет твой черед! И тень Дантона тогда возрадуется!

Все это он сопровождал отборной руганью.

На эшафоте они держались молодцами. Демулен попросил меня передать его локон матери его жены. Потом он взглянул на небо, произнес несколько раз имя жены — и нож опустился!

Его еще не успели очистить от крови предыдущей жертвы, когда Дантон поднялся на эшафот. Я попросил его отвернуться, пока помощники смывают кровь, но он сказал с презрением:

— Велика важность — кровь на твоей машинке… Не забудь показать мою голову народу! Такие головы увидишь не каждый день!

На обратном пути я думал: «Как забавно! Скольких людей перевезла моя тележка! В ней уместилась, пожалуй, вся, без исключения, история Революции. Остался лишь — он. Один!»

Робеспьер.

Кресло для обвиняемого давно вынесено из Трибунала. Вместо него установлен огромный помост, где обвиняемых размещают партиями по нескольку десятков человек. Как правило, им ставят в вину участие в заговорах. Фукье-Тенвиль научился «объединять» в этих делах людей, зачастую видящих друг друга в первый раз на заседании Трибунала.

Полуграмотные присяжные, освобожденные решением Конвента от всяких норм судопроизводства, теперь в одно мгновение определяли виновность людей. Им было приказано руководствоваться только патриотическим чувством.

Бесконечная череда обвиняемых… Обвинитель, присяжные, судьи, измученные постоянным недосыпанием, работают не покладая рук, подстегиваемые яростью ненавистников, толпящихся на галереях, в этой ужасной летней духоте, сводящей с ума! Они взбадривают себя алкоголем и патриотическими речами, стараясь превозмочь кровавую дремоту!

Я помню раннее утро… Заседание Трибунала… По обвинению в заговоре вместе с целой группой несчастных осудили бедную Люсиль Демулен. И уже в пять часов пополудни я окончил ее страдания на эшафоте…

В тюрьме ее считали помешанной, ибо ее преследовала одна мысль: побыстрей соединиться там с Камилем. После них осталась крохотная дочь.

Приговоры идут потоком — 29 жерминаля мы казнили семнадцать человек.

1 флореаля Трибунал осудил во имя Революции тех, кто раньше судил во имя Революции. И я повез на гильотину тех самых судей, чьи декреты исполнял столь долгое время. Двадцать пять членов парижского и провинциальных судов пошли на плаху с президентами во главе!

Утром 19 флореаля мы казнили двадцать восемь человек. Один из них, некто Лавуазье, ученый, попросил отсрочку от казни, чтобы довершить, как он сказал, «открытие, важное для нации». Секретарь Трибунала ответил ему:

«Народ не нуждается в твоей науке, и ему нет никакого дела до твоих открытий».

Он был прав — толпа восторженно кричала, когда я показал ей голову ученого.

21 флореаля я присутствовал на заседании, где была осуждена Елизавета — набожная сестра последнего короля. Она выслушала приговор с ласковой улыбкой на устах, обратив глаза к небу, а Фукье-Тенвиль честил ее в самых бранных выражениях! Трибунал под председательством судьи Дюма, конечно, приговорил ее к смерти, как опасную заговорщицу.

В сообщники ей были приписаны еще двадцать три аристократа. Всех их я рассадил по телегам — уже на следующее утро…

Впрочем, скоро и председатель Трибунала Дюма сядет в мою телегу.

Елизавету велели гильотинировать последней. Когда пришла ее очередь подняться на эшафот, она слегка содрогнулась, но пошла сама…

Она приблизилась к доске. Я хотел снять платок, покрывавший ее плечи, но она воскликнула с непередаваемой, чудной стыдливостью:

— О, ради Бога!..

Тюрьмы переполнены. Но уже придумали, как их очистить для новых заключенных. В Консьержери и в прочие тюрьмы внедрены агенты. Они предлагают несчастным, обреченным на смерть, организовывать заговоры — будто бы для освобождения. После чего «заговорщиков» немедленно отправляют на гильотину.

18 прериаля — двадцать один осужденный за заговоры! И так — каждый день!

С моими помощниками что-то происходит. Нет ни одного, кто оставался бы спокойным после казней. Лишь выпив изрядную порцию, они приходят в себя.

20 прериаля. Мой помощник Луве повесился.

Сегодня отвез на гильотину тридцать два человека по обвинению в заговоре. По дороге я уже не слушал их разговоров, все думал, все вспоминал великие лозунги Революции — «Свобода! Равенство! Братство! Или Смерть!».

Свобода, которой, увы, давно нет; Равенство, которое видится теперь лишь во сне; Братство, которое все чаще звучит насмешкой…

Из всех лозунгов Республики не подвергается сомнению только один — Смерть!

Погибшие мечты! Хотя одна мечта все-таки стала реальностью!

С раннего детства я был убежден в правах, которые дает мне мое звание, в своем значении для общества. Я верил, что мне доверена трудная и грозная обязанность, и смотрел на пренебрежение и отвращение к своей работе как на гнусный предрассудок.

Я мечтал об иных временах! И вот они пришли. Теперь мы воистину окружены почетом, и самые знаменитые депутаты считают за честь дружить с палачом! Дело уже идет к тому, чтобы не только запретить называть нас «палачами», но поискать нам славное прозвище, достойное той роли, которую мы играем в жизни Республики! Предлагают даже назвать нас «Мстителями народа» и одеть в подобающие костюмы. Живописец Давид на днях показал мне рисунок нашего одеяния, напоминающего облачения римских ликторов.

Можно сказать, я вкусил славы! Проезжая по улицам на своем страшном экипаже, я слышу только одобрительные клики народа! И страшные в своей ярости фанатичные революционерки, эти фурии гильотины, устраивают мне овации и считают за честь отдаваться моим помощникам!

25 прериаля. Из-за жалоб жителей улицы Сент-Оноре, которые не могут более сносить ежедневного проезда множества наших телег, решено перенести гильотину на площадь бывшей Бастилии. Однако народ (здесь живут трудолюбивые и бедные люди) вдруг встретил нас свистом и бранью. Впервые на площади собралось ничтожно мало людей — смотреть казнь! Многочисленные агенты, которые теперь повсюду, были очень сконфужены. И уже ночью мне велели переставить эшафот на прежнее место.

Неужели толпа наконец устала?! А как устал я! Как смертельно устал я!

27 прериаля. Редчайший день отдыха. Мы гуляли с племянницами за городом и столкнулись с ним. Его сопровождала огромная собака по кличке Браунт.

Дети никак не могли сорвать дикие розы — мешали шипы. И он поспешил к ним на помощь. Он был одет в голубой фрак, желтые брюки и белый жилет. Волосы его были напудрены, а шляпу он держал на конце маленькой трости.

Он сорвал розы, отдал их детям и ласково беседовал с ними, пока не заметил меня…

Я никогда не видел, чтобы так менялось человеческое лицо! Он будто наступил на змею! Его лоб покрылся испариной, улыбка исчезла. Он проговорил отрывистым голосом:

— Вы…

И замолчал. В глазах у него был ужас!

Он поспешно удалился, не глядя на меня. А я все думал, где я уже видел такие же глаза?

Я вспомнил — король! Наше первое свидание!

Да, это было не отвращение к топору, который верно служил тебе, Робеспьер! Это был твой страх. Твой ужас!

Фукье-Тенвиль стал подвержен галлюцинациям. Он рассказал одному из членов Трибунала, что Сена в лучах солнца кажется ему кровавой.

Сейчас он готовит очередной «заговор» среди заключенных. На гильотину должно отправиться сто пятьдесят четыре человека.

29 прериаля. У меня был страшный день: гильотина пожрала сто пятьдесят четыре человека! Силы мои истощились, я едва не упал в обморок… Мне показали карикатуру, которую враги Республики распространяли в городе: на эшафоте среди поля, усеянного бесчисленными обезглавленными трупами, я гильотинирую… самого себя!

Если это поможет остановить кровавое безумие, я готов хоть сейчас отправиться к Господу со своей головой в руках.

Меня мучают видения. Вечером, садясь за стол, я убеждал жену, что на нашей скатерти — кровавые пятна!

Очередной организованный шпиками «заговор» доставил на мой эшафот двадцать четыре жертвы. Среди них достойны упоминания: семидесятилетний барон Трен, герцог Креки, маркиз Монталамбер и еще один молодой человек, про которого мне сказали, что он поэт. Его звали, кажется, Шенье…

9 мессидора я прекратил записи в своем Журнале. После очередной массовой казни (это было 8 мессидора) я слег в постель. Болезнь заставила меня передать должность сыну…

Сколько дней прошло… Я снова вернулся к перу. Я ищу уединения, но оно меня пугает. Я словно жду кого-то… при всяком шуме меня охватывает необъяснимый страх. Я болен страхом…

Должность исполняет мой сын. Несчастный мой мальчик! Ежедневное число жертв теперь никогда не опускается ниже тридцати, а в страшные дни достигает шестидесяти!

Все славные фамилии прежней монархии торопливо занимают свои места на гильотине, но простого народа — солдат, земледельцев, бедняков — несравненно больше!

9–10 термидора. Сын рассказал, что председательствующий в Трибунале судья Дюма готовился отправить в мою телегу очередную партию осужденных, но вошли посланцы Конвента и объявили о его аресте. И уже на следующий день Дюма сам сидел в моей телеге…

Робеспьер, несчастный, уничтоженный, старался перекричать вопли восставшего против него Конвента, но издавал только нечленораздельные звуки.

И кто-то бросил ему:

— Это кровь Дантона душит тебя!

Он успел прокричать сквозь рев бесновавшихся депутатов:

— Разбойники, вы торжествуете!

Разбойники… Он был прав: всех честных республиканцев он давно уже отправил под мой топор.

А потом мой сын повез его в моей телеге мимо его дома на Сент-Оноре, и он смог увидеть все, что видели его жертвы, — набережные, заполненные народом, который привычно кричал: «Да здравствует Республика!» И проклинал его!

И свои окна он тоже увидел — но снизу, из телеги!

Круг замкнулся. Теперь я смогу отдохнуть. Теперь действительно вся история Революции уместилась в моей грязной позорной телеге.

Но страх… невыносимый, непередаваемый страх не покидает меня! Господи, спаси!

Наполеон. Мемуары корсиканца

Письмо издателю

Я купил рукопись Лас-Каза в сентябре 1842 года в Женеве. Основной текст рукописи написан, видимо, в 1815 году. Но много позднее автором были сделаны многочисленные вставки в этот текст — другими чернилами. Думаю, их следует набирать курсивом.

P. S. Вчера я читал рукопись маленькому Гийому. Ему четырнадцать лет, он родился после смерти Бонапарта, и все великие имена, столь недавно будоражившие воображение века, ему уже неизвестны. Банальное, но, увы, вечное — Sic transit gloria mundi! А что будет еще через десяток лет?..

Поэтому высылаю с нарочным самые краткие (ибо ненавижу, когда прерывают чтение) примечания.

Рукопись

Долго смотрел я на свою, увы, дрожащую руку: переплетение морщин — таинственная карта…

Однако к делу. С острова Святой Елены вернулся мой сын… Нехороша фраза. Нет в ней силы, как любил говорить император. Он умел чеканить строку. Его обращения к армии… «красноречие победы»…

Король[2]послал целую делегацию выполнить последнюю волю императора — привезти его тело в Париж:. Я не поехал: мне восемьдесят лет, и я вижу все хуже и хуже. Книги, труд с пером убили мое зрение…

А на остров за гробом отправилась знакомая (но — увы! — прополотая временем) компания — те, кто разделял вместе со мной изгнание императора.

Поехали:

Мой сын.

Гофмейстер двора императора граф Бертран. (Теперь ему под семьдесят. Его белокурая жена Фанни умерла, он поехал с сыном.)

Камердинер императора Луи Маршан. (Я помню его юношей, а нынче он — почтенный буржуа.)

Слуги императора Сен-Дени и Новерра — повар и конюх.

Генерал Гурго. Этот несносный человек сохранил свой отвратительный характер и в долгом плавании сумел перессориться со всеми.

Не поехали:

Я.

Граф Монтолон. Говорят, что за какие-то девять лет он промотал полтора миллиона франков. Буквально за несколько месяцев до поездки он поступил на службу к племяннику императора[3]. Монтолон умудрился возглавить экспедицию, которая должна была свергнуть короля и возвести на трон Луи Наполеона. Эти идиоты решили повторить подвиг покойного императора. Но великий побег с острова Эльба превратился в жалкую комедию. В их заговоре, конечно же, участвовали агенты короля, и когда простаки высадились в Булони, их уже ждали. Графа Монтолона осудили на двадцать лет.

Врачи, лечившие императора, О’Мира и Антомарки. Оба этих лекаря весьма поспешно последовали на тот свет за знаменитым пациентом.

Мне хочется написать — слишком поспешно…

На острове императора похоронили, как он того желал — подле родника с чистой водой, текущего мимо двух ив, на небольшой полянке, заросшей цветами. Место называлось «Долина герани».

Хорошо помню, как он впервые увидел это место с вершины оврага. И, усмехнувшись, сказал мне: «Здесь меня следует похоронить». Это случилось месяца через три после нашего приезда. Он тогда был отменно здоров, в расцвете сил — ведь ему не было и пятидесяти… Так что я только улыбнулся.

Но там его и похоронили. Там он и лежал почти двадцать лет и ждал, пока за ним приедут из Парижа. Ждал под безымянной плитой, которую охраняли английские солдаты.

Я не видел ни похорон, ни могилы. Император умер после того, как меня увезли с острова.

* * *

Сын рассказывал мне: когда подняли безымянную плиту, под нею оказались еще несколько тяжелых плит (две были отлиты из металла). Император покоился в четырех гробах, заключенных друг в друга. Так англичане стерегли его после смерти…

Наконец открыли последний гроб. В истлевшей одежде, покрытый истлевшим синим плащом с серебряным шитьем (в нем он был при Маренго), император лежал совершенно… живой. Он был таинственно не тронут тлением!

И Бертран воскликнул:

— Как он помолодел… юноша!

— Просто мы стали стариками, — ответил Маршан, — а император все такой же.

— Нет, — шептал Бертран, — он отчего-то не подвергся тлению. А ведь его не бальзамировали…

— Он всегда побеждал, — сказал Маршан. — Победил и тление. — Фраза слишком патетичная для бывшего камердинера. Я услышал в ней голос императора.

После чего Маршан вынул бумагу и прочел несложные и странные строки:

— Император завещал передать вам: он всегда знал, что вернется в свой город, и Париж еще услышит знакомое: «Да здравствует император!»

Мой сын сказал, что все это было написано… рукой самого императора! И тогда вся компания прокричала над открытым гробом:

— Да здравствует император!

Теперь я уверен: Маршан все знал. И император знал, что не подвергнется тлению…

Я пошел встречать его гроб, когда он прибыл во Францию, хотя сын отговаривал — декабрь, ледяной ветер… Я стоял в толпе. И в меркнущем свете (мои глаза!) неясно видел, как гроб, покрытый черным покрывалом, плыл в воздухе, качался на фоне парусов.

Император вернулся.

Я сильно простудился. Встану ли?..

* * *

Открываю записную книжку и в который раз перечитываю старые записи.

Его тайна…

25 ноября 1816 года я в последний раз видел императора.

В ту ночь, вопреки обыкновению, он отпустил меня рано. Я тотчас уснул, но посреди ночи проснулся от ужасающего грохота. Выбили дверь. Ворвались. Зажгли свечи… Солдаты побросали мои вещи в сундуки.

Как я боялся вмешательства императора! У его постели всегда стояло заряженное ружье… Но из спальни не донеслось ни звука. Неужели он не проснулся? Какое счастье!

Меня вывели в ночь. И в окне я увидел… лицо императора! Освещенный свечой — ее держал Маршан — император совершенно спокойно смотрел, как меня уводили…

Только теперь я понимаю: он этого хотел. Ведь вместе со мной на волю уходило все, что он рассказал мне…

Через час я сидел в маленькой камере. Утром пришел губернатор. Говорят, доктор О’Мира рассказал ему о слабом здоровье моего сына — просил не высылать меня. Губернатор ответил: «Что значит для большой политики смерть одного ребенка!»

Губернатор проследовал в камеру. Потрясая моим (перехваченным) письмом, он кричал, что предупреждал меня не писать клевету на него и английскую корону, прославляя преступника — «генерала Бонапарта» (так он называл императора). Я тотчас предупредил, что хотя сейчас, к его счастью, я безоружен, но — клянусь честью Лас-Казов! — впоследствии отыщу его хоть на дне морском. И он мне ответит — мы будем драться!.. Жалкий трус пытался расхохотаться, но по лицу было видно — испуган.

Потом меня посадили на корабль, идущий до мыса Доброй Надежды. Я заболел тропической лихорадкой, несколько месяцев провалялся в госпитале. Но Господь помог мне. Вопреки приказу губернатора, меня с сыном отправили в Лондон. Мои бумаги были опечатаны и лежали в каюте капитана. В Лондоне их отобрали. Но кое-что я сумел спрятать…

Через много лет я вернул все свои бумаги. И написал, книгу, которая стала знаменитой. Я составил ее из записей, которые продиктовал мне император. Величайшие умы нашего времени признают, что во многом благодаря этой книге он вновь стал кумиром просвещенной Европы.

И вот вчера вернулся на родину и его прах. Но только теперь, вспоминая все, перечитывая заново свои бумаги, я догадался… Я не понимал главного! Все мы — я, его свита, охранники, губернатор и даже сам остров, на который его сослали, — были лишь жалкими марионетками в игре императора. Точнее — в его последнем сражении, которое он выиграл при нашей общей помощи.

Да, я часто перечитываю его слова… И все, что произошло, представляется мне совсем в ином свете.

И его смерть — тоже.

О себе. Я — Эмманюэль Огюст Дьедонне Мариус Жозеф маркиз де Лас-Каз. Еще в XI веке мой предок прославился в сражениях с маврами. Я появился на Божий свет в родовом замке Лас-Казов в департаменте Верхняя Гаронна.

Судьба будто направляла нас друг к другу. Я учился в том же Парижском военном училище, которое четырьмя годами позже окончил император. Я был морским офицером, когда познакомился на Мартинике с Жозефиной де Богарне (тогда ее звали Мари Жозе-Роз Таше де ля Пажери). Креолка… она — само желание, маленькая богиня… Потом судьба разбросала нас.

После революции я эмигрировал, был в армии принца Конде, сражавшейся против Республики. И только при императоре получил возможность вернуться во Францию. Тогда я и узнал обо всех событиях бурной жизни моей хорошей знакомой. Оказалось, она переехала в Париж:, где вышла замуж за виконта де Богарне, впоследствии генерала революции (и, конечно же, гильотинированного той же революцией). Креолку спасло только падение Робеспьера. Ну а далее, как известно, она стала женой генерала Бонапарта и, наконец, императрицей французов.

Благодаря Жозефине (во-вторых) и собственным достоинствам (надеюсь, во-первых) я сделал карьеру в империи: получил графский титул, пост камергера и успешно исполнил ряд секретных дипломатических поручений. Но главное — стал автором «Исторического и географического Атласа», весьма популярного в Европе.

В окружении императора я появился после его возвращения с Эльбы, во время великих Ста дней, «когда орел вновь распростер крылья над Францией» (его фраза). Но только после Ватерлоо, в дни отречения, я оказался рядом с императором. И вместе с ним отправился на Святую Елену.

Я пробыл там почти год и все это время непрерывно вел записи под диктовку императора. Порой мы работали по шестнадцать часов в сутки… пока не наступил тот самый день — 25 ноября 1816 года.

Лицо императора, освещенное свечой в окне… оно исчезает в ночи… Скоро, скоро оно исчезнет вместе со мной…

Обычный вечер

Первый раз догадка о его тайне мелькнула уже на острове. В тот вечер мы ужинали как всегда в восемь. И вначале все шло как заведено. Это был самый обычный вечер. Я описал его тогда же в своих записях.

Перед ужином он позвал меня в кабинет — маленькую комнатушку. В доме их два десятка, в них живет полсотни человек. Слуги ютятся и в чердачных помещениях.

На месте дома когда-то был скотный двор. Целых полстолетия здесь мирно обитали домашние животные. И только недавно его превратили в жилище, настелив доски поверх свиных экскрементов. Сегодня утром прошел дождь, и из-под досок особенно несет навозом. Это напоминает о прошлом дома… В другие дни запах менее силен, но постоянен.

На нашей проклятой скале всегда сыро — мы живем среди вечных туч. Когда внизу над долинами сияет солнце, здесь идут дожди. Книги и мои записи постоянно покрываются плесенью.

Но он, император-солдат, живший в палатке на бивуаках, не снимавший во время маршей по нескольку дней сапог, будто не замечает ничтожества своего нынешнего жилища… Нет, не так: замечает, но не страдает.

Страдаем мы.

Император занимает две комнатушки по двенадцать метров с низенькими потолками. Здесь его кабинет и спальня.

В кабинете на жалких обоях — портреты Марии-Луизы, Жозефины и сына в столь нелепых здесь великолепных рамах из Тюильри. И огромный стол, занимающий почти всю комнату.

— Садитесь, — сказал мне милостиво император. — Сегодня после ужина я хочу прочесть в салоне вольтеровскую «Заиру».

Обычно после ужина он развлекает нас чтением своих любимых произведений. Но (тоже как обычно) пьеса куда-то запропастилась. Вещи как-то умудряются теряться в этой крохотной комнатушке!

Император беспомощно ищет пьесу на столе, на стульях, даже на полу, подслеповато роется в бесконечных бумагах. Приподнимает карты собственных походов и походов Цезаря. Ворошит кипу страниц, записанных мною под его диктовку…

И тут я впервые замечаю: буквально в последние дни император начал стремительно (и загадочно) дряхлеть…

Пьеса нашлась на столе.

На том же столе вскроют его мертвое тело.

Она торчала из-под треуголки, которую император всегда почему-то кладет на стол поверх карт. И когда он, торжествуя, приподнял свою знаменитую, оставшуюся на тысячах картин треуголку, из-под нее выскочила огромная крыса. В доме множество крыс, и они особенно полюбили треуголку императора.

Крыса плюхнулась на пол, и я с отвращением смотрел, как эта жирная тварь неторопливо уползала в дыру между досками. Император рассмеялся. Крысы его не смущают — они напоминают о походах, о времени славы…

Часы пробили восемь. Киприани (слуга, он же — уши императора) в черных панталонах и темно-зеленом мундире с золотым шитьем торжественно застыл у двери с бронзовым канделябром в руке.

С последним ударом часов он объявляет:

— Ужин Его Величества подан!

Император предлагает руку даме. Как обычно, это Альбина Монтолон, жена графа Монтолона. Другая дама — Фанни Бертран, жена гофмейстера — не пришла, лежит дома с мигренью. Так она объявила. На самом деле она попросту не любит наши «сборища».

Император и Альбина первыми входят в еще одну комнатушку, именуемую «столовой Его Величества». За ними следуем мы, три графа: Монтолон, Бертран и я, Лас-Каз. И чуть сзади — один барон, генерал Гурго.

Генерал, как обычно, зол и старается затеять ссору. Я слышу, как он шепчет Монтолону: «Если ваша жена — шлюха и спит с императором, это еще не повод садиться на почетное место». (Почетные места — стулья рядом с императором.) Мне Гурго уже успел поведать, что не может видеть, как жадно я ем, «это неестественно при таком тщедушном теле». Садясь, он поспешил сказать неприятное и гофмейстеру: «Все же лучше иметь жену-шлюху, как у Монтолона, чем худую белобрысую селедку с вечной мигренью». И уже за едой он сообщает нам троим свистящим шепотом, что мы можем его «вызвать», если сочтем нужным.

Мы давно привыкли к генералу. И гофмейстер остается невозмутим, и Монтолон делает вид, что не расслышал. Только я не выдерживаю и шепчу в ответ что-то злое.

Император ужинает в мундире гвардейских егерей.

В нем его и похоронят.

Все мы сидим перед тарелками севрского фарфора, украшенными сценами его победоносных сражений. И с тоской глядим на пьесу, которую император торжественно положил рядом с собой. Понимаем, что чтения (император читает ужасающе, усыпительно-монотонно) не избежать.

Покончив с едой, переходим в «салон» — еще одну столь же восхитительную комнатушку, пахнущую навозом. И, как обычно, Альбина Монтолон поет любимые арии императора.

Потом играем в карты. Император рассеянно глядит куда-то поверх голов и равнодушно проигрывает несколько золотых наполеондоров.

Потом, опять же как обычно, он заговорил о литературе. Заговорил со мной — остальным эта тема скучна.

На сей раз император хвалит Шатобриана. И себя — за то, что не отправил Шатобриана в тюрьму.

Он глядит на меня, и я понимаю — этот разговор нужно записать.

— Я несколько раз должен был посадить его в Венсеннский замок! Сначала Шатобриан написал в своей газете… — Император с удовольствием цитирует по памяти: — «Что с того, что Нерон процветает, где-то в империи уже рожден Тацит». Нерон, как всем должно было быть понятно, — я. А Тацит, конечно же… Не обращать внимания на газеты — это то же, что заснуть на краю пропасти. И я позвал к себе Шатобриана. Лесть — отличное средство, чтобы держать в узде господ литераторов… Я сказал Шатобриану: «Как странно — маленькая литература всегда за меня, а великая почему-то против». Он молчал, хотя по лицу было видно — доволен! Тем временем у него сделали тайный обыск и нашли некую рукопись о смерти Бомарше, где были какие-то глупости обо мне, о бегстве короля… — Император, усмехнувшись, посмотрел на меня: — Это можно не записывать. Потом мне передали речь Шатобриана, которую он собирался произнести при вступлении в Академию. Когда я прочел ее, я был краток: «Ему повезло. Будь она произнесена, этого господина непременно пришлось бы отправить в каменный мешок». Но, ценя поэта, я сам занялся правкой его речи. И конечно же он отказался ее исправить. И, конечно же, я его не тронул — но отправил в ссылку… Но воздадим ему должное: он много сделал для торжества любимых им Бурбонов. И он воистину великий человек…

Я понял — это надо записывать. Император кивнул. И вздохнув, прибавил, что вообще-то Шатобриана он не любил и что поэт в своих памфлетах против него часто опускался до клеветы.

Это записывать было не нужно.

— Но за одну фразу Шатобриана о Фуше и Талейране, — продолжал император, — я все готов ему простить. Когда жалкий король вернулся в Париж, перед его покоями появились мсье Талейран и мсье Фуше. И Шатобриан заметил: «Вот идет Порок об руку со Злодеянием!»

Это необходимо было записать. Император вновь одобрительно кивнул и пояснил:

— У Шатобриана лучшее перо во Франции. Прочтя наши слова о себе, он не преминет написать и о нас что-то стоящее.

Император, как всегда, думал об Истории.

«Он вернул Богу самую могучую душу, когда-либо вдохнувшую жизнь в глину, из которой лепится человек», — написал Шатобриан после смерти императора.

Император и здесь не ошибся.

Он заговорил о Цезаре, попросил Гурго принести карту. И по карте дал несколько ценных советов галлам, как им было лучше выстроить оборону против Цезаря две тысячи лет назад. Жаль, что галлы не могли этого услышать…

Потом он сказал:

— А теперь, господа, идемте в театр.

Сие означало: он будет читать пьесу.

Император читал «Заиру» усыпительным голосом и снова давал советы. На сей раз Вольтеру — как ему было лучше написать последнее действие. Жаль, что и Вольтер в своей могиле не мог этого слышать…

Он кивнул мне, и я записал его советы Вольтеру.

Потом он сравнил «Заиру» с «Тартюфом» и заговорил о Мольере:

— Мир — это воистину великая комедия, где на одного Мольера приходится с десяток Тартюфов. — Он скосил глаза, удостоверился, что я записываю, и прибавил: — Но я не поколебался бы запретить постановку этой великой пьесы: там есть несколько сцен, оскорбляющих нравственность.

Это записывать явно не стоило. Я отложил перо.

Император кивнул.

Все, кроме меня, после сытного обеда борются с дремотой. Но «салон» нельзя покидать, пока император не скажет обычное: «Который час, господа? Ба! Однако пора спать!»

Сегодня император особенно милостив. К восторгу присутствующих, он глядит на часы Фридриха Великого, стоящие на камине, и говорит:

— Ба! Однако…

Он встает.

— Пора спать!

Перед сном камердинер Маршан позвал меня в спальню императора.

Потертый ковер на полу, муслиновые занавески на окнах, грубые деревянные стулья и походная кровать с зеленым пологом из его палатки под Аустерлицем. Перед кроватью китайская ширма. На камине серебряная лампа и серебряный таз для умывания. Остатки империи…

В спальне я застал скандального генерала. Император говорил ему, снимая мундир:

— Послушайте, Гурго, вы несносны. Вы действительно спасли мне жизнь в России, вы храбрый солдат и хороший штабной офицер, с вами интересно обсуждать походы Цезаря, но… вы несносны!

— Вы окружены льстецами, только их и цените. А этот Лас-Каз, с которым вы неразлучны и позволяете ему записывать за вами… он первый вас и предаст, — сказал Гурго, глядя прямо на меня.

Я собирался ответить наглецу, но император предостерегающе поднял руку:

— Это не так, и вы это сами знаете. Но если бы и так… Я люблю полезных мне людей, и люблю в той мере, в какой они полезны. Мне нет дела до того, что они думают. Если они впоследствии предадут меня… что ж, они сделают то же, что и многие другие. Род человеческий должен состоять из очень больших негодяев, чтобы оправдать мое мнение о нем.

Он засмеялся. Гурго угрюмо молчал.

— Простите его, Лас-Каз. Он нервен, ибо молод… и ему, видимо, попросту нужна женщина. Но это не повод беситься и бесить нас всех. В конце концов, Гурго, спуститесь вниз, в городок, и уладьте это обстоятельство. Или поступайте как я — не думайте о женщинах. Если о них не думаешь, они не нужны. Берите пример с меня.

Тут Гурго не выдержал. Его понесло:

— Брать пример с вас, Сир? Вчера я застал Альбину в вашей комнате полуодетой. А до этого я видел… она сидела около вас в ванной!

Император усмехнулся:

— Ну хорошо, даже если я сплю с нею… а это отнюдь не так… что тут обидного для вас?

— Нет, в это я не верю, — съязвил генерал, — не могу даже предположить, что у Вашего Величества такой дурной вкус!

Император посмотрел на него. У него бывает страшный взгляд: в нем нет ни злости, ни угрозы — просто бездна. И ты содрогаешься…

— Простите меня, Ваше Величество, — прошептал Гурго.

В июле 1816-го Альбина родила девочку и назвала ее Наполеона. И покинула остров.

Подавленный Гурго ждал разрешения удалиться. Император долго молчал, потом заговорил:

— Потерпите немного. Когда я умру, вам всем достанется приличное состояние — я об этом позаботился. Но сейчас, в этом аду, мне хочется видеть вокруг себя только веселые лица. И если вы не можете… лучше уезжайте. Я вас отпущу.

И когда, окончательно уничтоженный, Гурго уходил, император вдруг сказал:

— Неужели вы думаете, что я не переживаю самые горькие минуты, когда просыпаюсь ночью и вспоминаю… Но я же терплю!

Гурго заплакал.

* * *

Впрочем, придя в свою комнату (ему определили самую убогую, ибо он приехал один — я был с сыном, Бертран и Монтолон с женами), Гурго не простил себе слез. И мстительно записал в дневнике «Жалкий Монтолон, какую роль он играет! И этот противный уродец Лас-Каз, который столько о себе думает!»

Поразмыслив, он внес в дневник и последние слова императора. А потом на протяжении недели каждый день писал одно и то же: «Скука… Скука… Великая скука!»

Незадолго перед моим отъездом Гурго со злобной улыбкой показал мне эти записи.

Мы с императором одни. Второй час ночи. Император расхаживает по спальне, и очередная крыса ринулась от него в дыру между досками.

Он посмотрел на знаменитую кровать, на которой спал в дни Аустерлица. Кровать была расстелена, и ширма, прикрывавшая ее, отодвинута.

И вдруг император сказал:

— А ведь я на ней умру…

— Да что вы такое говорите, Ваше Величество, — запротестовал я, подумав: «Вот уж непохоже..». И посмотрел на него внимательно, чтобы ничего не пропустить, когда буду описывать его в моих записях.

Короткие ноги, крупная плоская голова, каштановые волосы, сильные плечи, толстая шея. Квадратный подбородок тяжеловат и несколько нарушает классичность профиля. У него красивый нос, лоб без единой морщины, великолепные зубы (которым завидовала Жозефина) и холеные руки. Полная (даже несколько женская) грудь с редкими волосами едва прикрыта халатом. Когда я впервые увидел его в ванне (он обожает там сидеть), я поразился — какой маленький член у императора… как у мальчика…

Таков облик человека, потрясшего воображение мира.

«Целых полтора десятка лет в Европе жил лишь один человек — все остальные стремились наполнить свои легкие воздухом, которым дышал он», — напишет все тот же Шатобриан. После падения императора по Европе прокатилась волна самоубийств молодых людей — мир для многих потерял былую притягательность.

— Вы правы, Лас-Каз, сейчас я здоров. — Император, как всегда, читал мысли. Для тех, кто был с ним рядом, это давно перестало быть удивительным, сделалось даже привычным. — Мое сердце делает шестьдесят два удара в минуту, я его попросту не чувствую. Природа наградила меня двумя способностями для истинного долголетия: спать в любое время суток и не излишествовать в еде и питье. Вода, воздух и чистота — главные лекарства в моей аптеке. У меня железное здоровье хорошего солдата. И все-таки… все-таки я скоро умру. И не надо тратить время на пустые возражения. Я уже говорил вам, что у меня есть некое внутреннее чувство… я всегда — слышите: всегда! — знаю, что меня ожидает. За семь дней до моего рождения на небе появилась комета. И поверьте, скоро она появится вновь — уже над этим островом. Кометы возвещают о рождении и смерти великих властителей… И еще: однажды ко дню рождения мне прислали забавный подарок. В Парижском военном училище разыскали мою юношескую тетрадь — записи по географии, знаменитый курс аббата Лакруа. И последняя запись в этой тетради была… вы уже догадались?

Он посмотрел на меня, застывшего с пером, и улыбнулся:

— «Святая Елена, маленький остров». И все! Далее записи почему-то обрывались, хотя в тетради оставались пустые страницы, много пустых страниц. А ведь я тогда был беден и экономен… Я тотчас вспомнил об этом на корабле, когда эти негодяи объявили мне место изгнания. И понял — это моя последняя гавань… конец… Так и запишите: «Со мной никогда не случалось того, чего бы я не предвидел». Наши милые глупцы так и не поняли, почему сегодня я читал им «Заиру»…

И он продекламировал из вольтеровской пьесы:

— «Но увидать Париж мне недостанет силы.

Ужель не видите — я на краю могилы!»

* * *

Так что я не удивился, когда узнал от Маршана, что в первых числах февраля 1821 года (за три месяца до смерти императора) над Святой Еленой появилась… да, комета!

Маршан рассказывал: «Комета! — воскликнул император с какой-то странной радостью. — Я ждал ее! Комета возвестила смерть Цезаря и вот — возвещает мою..».

Третий час ночи. Император в вишневых шлепанцах и белом халате расхаживает по комнате. Он думает. Машинально тронул знаменитую треуголку, на этот раз положенную им на камин. Очередная крыса тотчас плюхнулась на пол. Как они полюбили его шляпу! И когда они только успевают туда залезть?

— Надо заделать, — бормочет он, глядя на дыру в полу.

В этой треуголке его похоронят.

Потом он сказал:

— Какой роман вся моя жизнь! — И добавил торжественно: — С сегодняшнего дня мы будем писать материалы к моему завещанию. Это непростая работа, к ней надо отнестись серьезно. Я хочу, чтобы после меня не осталось никаких долгов. Я должен отблагодарить по заслугам моих друзей. И врагов — тоже.

И тотчас начал диктовать, продолжая ходить по комнате:

— «Я оставляю в наследство всем царствующим домам ужас и позор последних дней моей жизни!» Вот начало моего завещания!..

Я хотел спать, я умирал… моя голова упала… Он засмеялся:

— Меневиль[4] обычно падал именно в это время. Стоило мне задуматься, отвлечься… оборачиваюсь, а он спит. И рядом с ним мирно храпят мои министры.

Он посмотрел на мою голову, опять стукнувшуюся о стол.

— Ба! Вам пора спать.

Сегодня, повторюсь, он милостив.

* * *

Я вернулся к себе. Сон вдруг пропал. Я знал, что и он не ложится — сидит на кровати, а дождь стучит по крыше… Я представлял, как в темноте его душит бешенство.

Чем он занимается? С кем говорит? С этим ничтожеством Гурго, который посмел… Генерал спас его в России. Но и здесь, на острове, он, оказывается, тоже его спас. Киприани донес: Гурго рассказывал в городском кабаке, что недавно второй раз спас императора… когда на него напал бык! Вот правда о его сегодняшней жизни, о ее опасностях, героях! О жалких людях, делящих с ним изгнание!..

Бедный Маршан ждет, не гасит свечу. Его мать служила нянькой Римскому королю, и сам он с юности прислуживает императору. Маршан знает: пока император не спит, свечу гасить нельзя…

Наконец в тишине ночи сквозь тонкие перегородки я слышу звук — император лег, точнее — грузно, ничком упал на кровать. И наверняка, как обычно, в то же мгновенье заснул.

И Маршан, услышав знакомое ровное дыхание, торопливо загасил свечу и ушел в свою каморку.

Короткий сон овладевает императором. Раньше он спал по три часа — и этого ему хватало. Теперь порой хватает получаса перед рассветом.

В ту ночь, уже засыпая, я вдруг снова явственно услышал его слова: «Я оставляю в наследство всем царствующим домам ужас и позор последних дней моей жизни!»

На следующее утро — все как обычно. Солнце только поднялось, но я уже слышу голос императора. Он ждет, когда караульные уйдут с постов у нашего дома. Он не желает появляться в присутствии неприятеля. Он запрещает себе быть пленником.

Но солдаты не могут уйти, пока его лицо не покажется в окне. Император это отлично знает. И начинается молчаливая игра: он глядит в окно, будто хочет удостовериться, ушли ли караульные, а в это время их командир может разглядеть в окне лицо императора. Теперь он имеет право передать губернатору — пленник не сбежал. «Корсиканское чудовище» (так называли его в Англии, так именует его губернатор) на острове, все в порядке.

Губернатор Гудсон Лоу — средних лет, и все в нем среднее. Никакое лицо — одно из тысяч английских лиц: узкое, с узким носом, не отражающее ни пороков, ни страстей. Маленький человек, счастливый правом распоряжаться вчерашним повелителем королей. И мучить его.

Но и сам губернатор — тоже мученик. Призрак Эльбы преследует его. На каждом корабле, прибывающем к острову, ему мерещатся заговорщики, каждый день ждет он бегства императора.

Караул покидает нас. Теперь император может выйти в сад.

Он в белом сюртуке, шлепанцах и в шляпе с широкими полями. Нетерпеливо трясет большим бронзовым колокольчиком:

— Маршан, не спи! Выспишься, когда вернешься к себе домой. Все тот же, но уже веселый намек на свою смерть.

Император в отличном настроении, он напевает:

— Мамзель Маршан, поднимайтесь, уже светло, встало солнце!

Несчастный, заспанный «мамзель Маршан» выходит из дома, неся серебряный тазик с водой, зеркало и походный несессер. Император замечает мое лицо в окне и говорит (уже для моих записей):

— Все стоящие правители вставали раньше своих слуг. И Фридриху Великому, и русской императрице Екатерине приходилось их будить.

Он садится на скамью. Выходят полусонные слуги. Один берет зеркало, другой растирает его жирную безволосую грудь полотенцем.

Император бреется сам. И говорит — опять же для моих записей:

— Убийцы начали охотиться за мной, как только я стал Первым консулом. С тех пор я предпочитаю сам держать бритву.

Он бросает взгляд на наш жалкий сад.

— Цветник Жозефины в Мальмезоне был больше…

Это тоже для моих записей.

От порта, от утопающих внизу в райской зелени домиков в наше обиталище, именуемое Лонгвуд, ведет дорога длиной в восемь километров. Несмотря на непрерывные дожди, земля здесь не плодоносит — редкая трава и маленькие деревца, стонущие под порывами вечного ветра.

Как всегда, император вынимает из кармана маленькую подзорную трубу и осматривает окружающий мир. Плато Лонгвуд окружено горными пиками. На одном из них сейчас видны красные мундиры — это один из сторожевых постов англичан. Там стоит пушка, которая бьет на закате и восходе и оповещает о прибытии кораблей.

— Все сделано грамотно, — говорит император.

Теперь его труба опущена вниз. Внизу виден лагерь и те же красные мундиры.

— Думаю, их сотен пять-шесть, — рассуждает император. — И расположены они так, чтобы видеть друг друга. А на холмах, — его подзорная труба вновь вскинута вверх, — конечно же, дозорные. Видите сигнальные флажки? Они сообщают о том, что я делаю, вниз, на командный пункт. И по всей горе, донизу, концентрическими кругами стоит охрана.

Он засмеялся:

— Когда-то я хотел отобрать у Англии этот остров и намеревался послать сюда десант в полторы тысячи солдат. А они, по моим подсчетам, свезли сюда около трех тысяч… может, даже на сотню-другую поболее. (Недавно я узнал — три тысячи двести!) Таким образом, куда бы мы ни отправились, мы будем внутри линии часовых. Четыре бухты острова также охраняются…

Его труба уставилась на море, где были видны два брига, медленно плывущих один навстречу другому.

— Я подсчитал: нас стерегут с моря семь судов: пять постоянно дежурят в порту Джеймстауна, а два, как видите, непрерывно курсируют вдоль берега. Однако их просчет в том, что вся охрана вполне удовлетворена визуальным наблюдением за моей персоной. Пока они меня видят, они спокойны. Но есть ночь, когда я имею право быть невидимым… И тогда их главный страж — океан — легко может стать их врагом. Если ночью у берегов острова появятся несколько кораблей… хватило бы четырех…

Он снова засмеялся.

— Не записывайте этого, Лас-Каз. Клянусь, у меня нет никакого намерения бежать. — И добавил: — Поверьте, я здесь совсем не за этим…

Он работает (но немного) с лопатой в саду. Потом переодевается. Выходит в зеленом мундире с бархатным воротом, со звездой Почетного легиона, в легендарной треуголке.

Граф Монтолон подводит ему коня. Как обычно по утрам — прогулка верхом. Меня император не приглашает — считает, что я дурной наездник.

Я смотрю, как исчезает кавалькада всадников: граф Бертран, генерал Гурго и граф Монтолон. Сейчас они остановятся у какого-нибудь поместья и попросят приюта в саду от поднимающегося солнца… Император любит поражать обывателей. Что ж, они на всю жизнь запомнят его приезд и знаменитую треуголку.

Вернувшись, он принимает ванну. Его ванна — небольшой чан, куда он с трудом помещается. В ванне император читает книги.

Перед обедом приходит врач-англичанин. Император обнажил жирный торс, и англичанин приник ухом к его сердцу. Не обращая внимания на призывы врача хоть немного помолчать, император привычно делится неосуществленными планами поругания Англии:

— Я должен был переправить через пролив двухсоттысячную армию. На четвертый день я вошел бы в Лондон и обратился с прокламацией к гражданам: «Мы пришли как друзья, чтобы освободить британскую нацию от коррумпированной, развращенной аристократии». Я провозгласил бы республику, упразднил дворянство и палату лордов, с которыми Англия вскоре сгниет. Очень сожалею, что отказался от этого плана!

— Я уверен, что лондонцы сожгли бы свой город, но не сдали бы его врагу, — возражает англичанин.

— Нет-нет, вы слишком богаты и любите деньги, чтобы портить свое имущество. Так смогли поступить русские — у них нет имущества, все принадлежит их царю… Я привез бы в Англию великие идеи нашей революции. Отныне ничто не способно уничтожить или стереть ее великие принципы…

Помолчав, он обратился ко мне:

— Моя миссия во Франции — смыть кровавые пятна террора революции потоками славы. Я уничтожил анархию, упорядочил хаос. Люди, упрекающие меня за то, что я не дал достаточно свобод моему народу, забывают, что в тысяча восемьсот четвертом году лишь четверо из сотни французов умели читать. Всю ту меру свободы, которую я мог дать этим смышленым, но невежественным и развращенным революционной анархией массам, я дал.

Я торопливо записываю. Император весь во власти собственного монолога. Доктор печально просит своего пациента одеться. Император не слышит и продолжает дразнить его:

— Нет, очень жаль, что я не сделал всего этого с Англией. Теперь вашей стране предстоит сгнить на манер Венеции.

Наконец он одевается.

В 11 часов обед — куриный бульон (император считает его лекарством), два мясных и одно овощное блюдо. И два бокала разбавленного водой вина «Шамбертен».

После полудня на нем опять знаменитый сюртук со звездами Почетного легиона и Железной Короны. Император принимает посетителей.

Англичане постановили: императору зваться «генералом Бонапартом». И даже придумали ему официальный статус — «генерал без поручений». Это вызывает его постоянный гнев.

— Я не позволю навязать мне этот титул! Не потому, что мне так уж важно, как они меня именуют… я всегда презирал жалких болванов, именовавшихся европейскими королями. Я обожал заявлять в их присутствии: «Когда я был лейтенантом во Втором полку в Балансе..». — и наблюдал, как вытягивались их рожи. Для меня трон всегда был куском дерева, обтянутым бархатом. Но я единственный монарх в Европе, получивший титул не от жалкой кучки епископов, а от всего французского народа. Я — император именем революции и не позволю в моем лице унизить эту великую даму. Я носил не только корону Франции, но и древнейшую корону Италии и позаботился, чтобы религия освятила мой титул — сам Папа благословил мое вступление на трон. Я думаю не о себе — о моем сыне, о будущем… Династия, в которой воплотилась сама революция, должна вернуться!

Он задумался и медленно произнес:

И я сделал все, чтобы помочь ей вернуться как можно быстрее…

Да, он сделал все. Но понял я это только теперь.

Он болезненно заботится о том, чтобы его приближенные (три десятка человек) помнили: они по-прежнему свита императора. И все мы обращаемся к нему — «Сир». И посетители письменно просят аудиенцию. Их встречаем мы — три графа и барон — и проводим к императору. В дверях ждет Киприани, который торжественно объявляет имя посетителя.

Франческо Киприани — особая личность, отнюдь не простой слуга. Он знает императора с малых лет, служил его семье. Они говорят друг с другом только по-корсикански. Это его император посылал с острова Эльба налаживать связи и собирать информацию во Францию. Киприани — шпион и верный пес императора.

Посетители императора, как правило, — английские чиновники, закончившие службу и уезжающие в Лондон. Они понимают, что удостоены исторической беседы. Император, как всегда, очаровывает. И визитеры повезут в Англию то, что нужно: рассказ о жестоком губернаторе и великом узнике — о Прометее, прикованном к скале.

Император улыбается…

Вечером нас навестил губернатор. Не в силах скрыть радости, он зачитал бумагу о том, что император и мы, его свита, проели слишком много денег. Отныне наш бюджет будет сокращен.

О, как этого ждал император! Тут же последовал его яростный крик, от которого еще несколько лет назад дрожали в ужасе монархи Европы:

— Как вы смеете говорить со мной о таких мелочах?! Кто вы такой? Я знаю имена всех ваших генералов, участвовавших в сражениях, и я готов беседовать с ними. Вы же — ничтожество! Штабной писаришка в войске Блюхера, вы никогда не имели чести командовать настоящими солдатами. А теперь, когда ваша страна обманула меня, бесчестно сослав сюда, вам дали право распоряжаться моей жизнью. Но не сердцем! Запомните: оно такое же гордое, как и в те — не столь давние! — дни, когда вся Европа слушалась моих приказаний, а ваши ничтожные правители умирали от страха, ожидая моего прихода на ваш жалкий островок!

Все это он выпалил залпом, с темпераментом, которому мог бы позавидовать сам великий Тальма. Бешеное лицо императора… Я боялся, что его хватит удар.

Губернатор выбежал из дома, дрожа от гнева, шепча бессильно: «Я покажу ему!» А император… преспокойно расхохотался. И сказал, глядя на мое изумленное лицо:

— Вы знаете, что говорил обо мне Талейран? «Его ярость никогда не поднимается выше шеи». Точнее, жопы… — Он остановился, подумал: — Нет, напишите все-таки «шеи»…

Мне рассказывали, что во дворец к императору часто приходил знаменитый Тальма — учить его актерскому искусству. Сейчас я вспомнил об этом.

Он привычно прочел мои мысли и добавил (уже для моей тетради):

— Да, часто говорили, что меня учил своему мастерству наш великий трагик. Будто я даже брал регулярные уроки. Какая глупость! Пожалуй, я сам мог бы поучить его. Тальма — живое воплощение нашей «Комеди Франсэз». Я уважаю этот театр и в горящей Москве даже написал для него Устав… Конечно, это тоже был театр: я попросту решил унять дурные слухи, доходившие тогда до Парижа. Ибо если император в столице противника находит время, чтобы заниматься Уставом для актеров, — у него наверняка все в порядке… Но поверьте, я с трудом выносил все эти бесконечные трагические завывания на сцене «Комеди». И после очередного спектакля не выдержал и сказал Тальма: «Приходите ко мне во дворец как-нибудь утром. Вы увидите в приемной весьма театральную толпу: принцесс, потерявших возлюбленных, государей, лишившихся царства, маршалов, выпрашивающих себе корону… Вокруг меня — обманутое честолюбие, пылкое соперничество, скорбь, скрытая в глубинах сердца, горе, которое прорвалось наружу. Мой дворец полон трагедий, и я сам порой ощущаю себя самым трагическим лицом нашего времени. Но разве мы вздымаем руки кверху? Испускаем истошные крики? Нет, мы говорим естественно, не правда ли? Так делали и те люди, которые до меня занимали мировую сцену и тоже играли свои трагедии на троне. Вот над чем стоит подумать вам, актерам неповторимой «Комеди Франсэз»!..

Император дал мне возможность все это записать и ушел раздумывать, как развить столь удачно начатую атаку на губернатора. Когда-то он воевал с целым континентом, теперь — с жалким губернатором…

План был составлен, и уже к вечеру Киприани спустился с нашей скалы в Джеймстаун, а утром весь остров шепотом передавал друг другу монолог императора.

Далее император развил успех. У него огромное состояние, однако он из принципа предпочитает жить на «тюремные деньги», которые ему выделяет Англия. И он приказывает принести столовое серебро.

— Рубите! — велит он.

Маршан и Бертран топорами порубили посуду на куски. И Киприани отправляется с этими кусками серебра в городок, в съестную лавку. Он ждет, когда туда зайдут английские офицеры с корабля, стоящего на рейде.

Офицеры заходят в лавку. И тогда слуга императора вываливает перед лавочником серебро.

— Сколько это стоит? — спрашивает он хозяина. И поясняет: — Я пришел продать вам его, чтобы прокормить нашего повелителя.

И он еще раз пересказывает монолог императора.

Завтра рассказ о нищете вчерашнего владыки мира и гнусном поведении сэра Гудсона Лоу поплывет в Европу.

Но император неумолим. Он продолжает наказывать губернатора. Сегодня он сказался больным и утром не вышел из дома. Губернатор пребывает в ужасе. Эльба! Призрак проклятой Эльбы! Он не выдерживает и днем посылает караульных. Мы отвечаем, что император нездоров. Посланцы требуют «предъявить генерала Бонапарта». Император велит отвечать солдатским матом.

Появляется сам губернатор. Он приказывает солдатам войти в дом (если понадобится — взломать дверь) и сообщить, там ли пленник.

Я наблюдаю, как император преспокойно заряжает ружье и говорит с радостной улыбкой:

— Если кто-нибудь войдет ко мне — клянусь, я его убью.

В этот момент он вновь на поле боя!

Он посмотрел на меня. Я кивнул — запишу.

Как всегда, положение спас Маршан. Он вышел к англичанам и шепотом пообещал приоткрыть занавеску. И английский караульный с облегчением смог написать в рапорте: «Наблюдал генерала Бонапарта в халате с ружьем в руках».

Больше в тот день нас не тревожили.

Перечитал всю сцену, записанную тогда. (Как изменился с тех пор мой почерк — все больше походит на почерк покойного отца!)

Повторюсь: я сблизился с императором после Ватерлоо. И то удивительное, очень странное, что случилось тогда на моих глазах и казалось подчас совершенным безумием, суждено мне понять только теперь.

Я выбираю из вороха записей те дни…

Жаркие дни после Ватерлоо

Tолько что я узнал — император проиграл битву при Ватерлоо. По слухам, очень много солдат погибло в кровавой резне. Старая гвардия прикрывала отход остатков наших войск, беспорядочно бежавших. Однако (опять же по слухам) маршал Груши сумел вывести свой корпус без потерь к Парижу.

Сегодня во время заседания Совета министров Люсьен[5] рассказал о поражении при Ватерлоо и, говорят, тщетно пытался приуменьшить потери. Он сказал: «Гибель даже нескольких десятков тысяч солдат не должна решить судьбу Франции».

Но министры молчали…

Только что прискакал курьер — император приедет завтра. Союзники опять движутся на столицу. Второй раз в течение одного года должно произойти то, чего великий город не знал тринадцать веков, — неприятель войдет в Париж. И оба раза позор случился в правление того, кто расширил границы империи до размеров всей Европы, при ком Франция правила миром!

Сегодня 21 июня. Рано утром император вернулся в Париж. Но слухи о катастрофе его обогнали.

Вместо Тюильри император решил остановиться в Елисейском дворце (многими это воспринято как знак краха). Я приехал во дворец.

Император сидит в зале с отсутствующим видом. Собрались министры. Он комментирует битву равнодушным голосом и вообще ведет себя странно — как посторонний.

Я слышал, как Люсьен говорил Гортензии[6]: «Он парализован и полностью покорился судьбе..».

Однако уже через пару часов его посетил прежний прилив энергии. Вечером опять собрали министров. Император начал излагать великолепный план новой кампании. Но вскоре погас и, не закончив речь, попрощался. И затворился в своем кабинете.

А враги не дремали! Лафайет добился экстренного созыва Палаты депутатов — и раздались грозные речи. Я вновь поспешил во дворец.

Стоит нестерпимая жара, но никто не покидает раскаленный город. Тысячи людей собрались на улицах, предместья пришли в Париж — как во времена революции. И рабочие, как это ни странно, — за него.

Бесконечные процессии идут мимо дворца. Народ приветствует императора…

Император выходит в сад. Все с тем же равнодушным видом слушает приветственные крики из-за решетки дворца. Он медленно расхаживает по саду. Замечает меня:

— А, это вы, Лас-Каз…

Я кланяюсь и подхожу ближе:

— Вам повезло — вы наблюдаете Историю. Вам будет что написать. Вы недурно пишете, я читал ваш «Атлас».

Император глядит на часы — видимо, ждет возвращения брата, уехавшего в Палату депутатов. Забавно: когда-то Люсьен организовал переворот в Палате и сделал его первым консулом. Потом они были в ссоре. Теперь все забыто, и Люсьен снова в Палате — спасает его.

При свете солнца я вижу, как изменился и обрюзг император. Тяжелое приземистое тело, мешки под глазами…

Люсьен сказал вчера Гортензии: «В первый момент я его не узнал — это развалина. Император французов исчез».

* * *

За воротами не смолкают крики: «Да здравствует император!» Но он будто не слышит, все так же медленно расхаживает по саду. И молчит.

Я останавливаюсь в стороне, чтобы не мешать ему думать.

— Да нет, идите рядом, — бросает он.

Так мы и ходим кругами под крики: «Да здравствует император!»

Наконец приехал из Палаты Люсьен. С ним маршал Даву. После поклонов и приветствий Люсьен начинает:

— Сир, только что Лафайет предложил Палате заседать беспрерывно. И они приняли решение…

Он замолкает, глядит на меня.

Император сухо бросает:

— Говорите при нем!

Мы проходим во дворец. Здесь Люсьен подробно рассказывает о вчерашней ночной встрече Фуше и Лафайета. (Дворцовая полиция, видимо, все еще неплохо работает. Или враги уже не желают таиться?)

— Фуше сказал Лафайету: «Как видите, я был прав. Этот человек… — так он назвал вас, Сир, — вернулся еще более безумным, еще более воинственным и, что самое страшное, еще большим деспотом. Вы, Лафайет, — Французская революция, которая воскресла, чтобы его уничтожить». Они договорились устранить вас, Сир. Фуше пообещал Лафайету: «Мы так просто не сдадимся. Мы выговорим у союзников республику!» И этого было достаточно. Лафайет поверил, он с ними. Мираж республики соединил глупца-идеалиста с подлым интриганом. Фуше, конечно же, решил пока сам стать главой Франции и принести Бурбонам на блюдечке ваше отречение, Сир, а лучше — и вашу голову. Так он рассчитывает вымолить себе прощение за кровь короля. Он развел вас с Палатой, Сир! И сейчас там льются подлые речи…

Люсьен остановился, ожидая реакции брата.

— Продолжайте! — равнодушно сказал император.

Чтобы разбудить наконец его негодование, Люсьен читает по бумажке речь Лафайета:

— «Настал момент объединиться нам вокруг знамени восемьдесят девятого года — знамени свободы, равенства и порядка. Только под знаменем Великой революции мы сможем противостоять иностранным притязаниям и внутренним попыткам мятежа. И еще: я предлагаю объявить вне закона всякого, кто попытается совершить акт насилия по отношению к Палате представителей народа..». А дальше уже непосредственно о вас, Сир: «Я вижу между нами и миром одного человека. Пусть он уйдет — и будет мир».

— Далее? — все так же равнодушно произносит император.

— Далее — гром оваций. Аплодируют все — и старые республиканские безумцы, поверившие в возвращение революции, и сторонники Фуше, и испуганное «болото».

— Ну что ж, пусть делают, что хотят. На свою голову я приучил их только к победам — в беде они не могут прожить и дня… Поезжай, объясни безумцам, что революция, вернее, ее опасный призрак, и вправду вернулась!

Он указывает рукой за ограду, откуда несется рев тысяч глоток.

— Но этот призрак не с ними, не в зале Палаты. Он за ее окнами. И он — со мной.

— И это только начало, Сир. Предместья входят в Париж. — Люсьен приободрился. Он добавляет, многозначительно улыбаясь: — Кто-то сообщил народу, что происходит в Палате. И народ требует разогнать предателей!

Но ловкость брата не трогает императора. Он молчит.

А с улицы продолжают доноситься грозные вопли: «Да здравствует император! Депутатов на фонарь! Диктатуру императора!»

Император подходит к окну и глядит на тысячи людей, которые славят его. Люсьен громко шепчет:

— Надо распустить Палату и объявить: «Отечество в опасности!» Париж укреплен. Груши сохранил свою армию…

Но император по-прежнему молчит и смотрит на улицу. На лице Люсьена — отчаяние. А люди идут и идут мимо дворца…

Принесли последнее сообщение из Палаты: выступили Сийес и Карно. Они говорили об обороне Парижа, которую может организовать лишь один человек — император. Но Лафайет своей речью опять переломил ход заседания… И Люсьен, все еще надеясь разбудить гнев брата, читает (с выражением) патетические слова Лафайета:

— «Кости наших братьев и детей наших разбросаны от пустынь Африки до снегов Московии. Миллионы жизней отдала Франция человеку, который и теперь мечтает о борьбе со всей Европой. Довольно!.».

— Глупец! — не выдерживает император.

— Сир, вы должны решиться!

Но император опять молчит.

Наступает ночь. Император уходит спать. Люсьен отправляется то ли в Палату, которая все еще заседает, то ли в город. Мы бодрствуем.

В половине четвертого утра приносят новое сообщение. Палата, охрипнув от воинственных речей, постановила: император должен отречься. В противном случае он будет объявлен вне закона.

Люсьен читает императору решение Палаты. Император остается совершенно равнодушен. Преспокойно пьет кофе. И о чем-то думает…

Приезжает Бенжамен Констан. Тот, кто во времена славы императора клеймил его «Чингисханом и Атиллой», теперь — его советник. Он перепуган:

— Сир, вас просят отречься…

Император не отвечает. Но отвечает улица:

— Да здравствует император! — ревет толпа из-за решетки дворца.

Он улыбается:

— Вы слышите голос простых людей? Разве я осыпал их почестями и деньгами? Нет, они мне ничем не обязаны. Они были и остались нищими, но их устами сейчас говорит вся страна. И достаточно одного моего слова, чтобы они расправились с жалкими безмозглыми строптивцами. Запомните: если я пошевельну пальцем, ваша Палата перестанет существовать! Но я не для того вернулся с Эльбы, чтобы потопить Париж в крови!..

Он замолчал.

Последняя фраза мгновенно разлетелась по Парижу.

Впрочем, для того он и сказал ее нашему славному публицисту…

Из Палаты приносят проект отречения. Его подготовил Фуше. Удивительный тип этот Фуше! У него мертвенно-бледное лицо — лицо трупа. В день гибели Робеспьера он все организовал, но выступали другие. Так и сегодня — выступал Лафайет, но все организовал он, Фуше.

— Мы теряем драгоценное время, — говорит Люсьен. — Умоляю, Сир, объявите мерзавцев вне закона. Велите! Решайтесь!

Император долго молчит. Наконец отвечает — глухим голосом:

— Я решился.

Он подходит к столу, берет перо. Быстро пишет.

— Читай, — говорит он брату.

Люсьен берет бумагу и, побледнев, читает вслух:

— «Моя политическая карьера окончена… Я отрекаюсь от престола в пользу моего сына Наполеона Второго..».

Неужели он не понимает: союзники не пойдут на это! Никогда и ни за что! Не для того они приходят в Париж…

Люсьен умоляет брата подождать, но император странно торопливо подписывает отречение.

— Передай его нашим глупцам. И скажи: уже вскоре они потеряют все, ради чего меня предали. У Лафайета не будет его республики, а у Фуше — его министерского поста.

Братья выходят в сад. Люсьен продолжает уговаривать. Он тычет пальцем в ревущий людской поток за оградой, откуда слышны бесконечные приветствия императору и проклятия депутатам.

— Они умоляют вас: «К оружию!» Вся Франция, Сир, сегодня провозглашает: «Да здравствует император!» Вы никогда не были так любимы! Мы разгоним депутатскую сволочь… как когда-то, восемнадцатого брюмера[7]. Нет, куда легче!

Император отвечает слишком громко — будто всем нам:

— Восемнадцатого брюмера я обнажил шпагу ради Франции. Сегодня я должен вложить ее в ножны, я не хочу гражданской войны. Я не могу залить страну кровью. Я не буду императором Жакерии.

Он снимает треуголку и стоит с обнаженной головой, отвечая на приветствия толпы.

Потом братья отходят в сторону от свиты. Теперь они стоят прямо под моим окном. И я слышу шепот Люсьена:

— Слова, красивые слова… Что с тобой? Я тебя не понимаю. Неужели ты так устал? Ты постарел? Или… ты что-то задумал?

Император не отвечает.

За решеткой все идут люди. И кричат до хрипоты: «К оружию! Да здравствует император!»

«Ты что-то задумал». Эта фраза уже тогда озадачила меня. И потом я не раз вспоминал вопрос Люсьена.

Вечером мы узнаем: Фуше уже ведет переговоры с союзниками. Они хотят одного: возвращения Бурбонов. Мечта о династии умирает на глазах. Но император остается в странном бездействии.

Приезжает маршал Даву, путано объясняет:

— Пока вы в Париже, Сир, Фуше опасается народного восстания…

Император усмехается:

— И вы хотите, чтобы я…

Этим «вы» император соединяет маршала с изменниками.

Даву жалко бормочет:

— Новое правительство просит, Сир… покинуть дворец… и Париж.

Император молча выходит из комнаты.

Растерянный, Даву уезжает.

Вечером появляется сам Фуше. Тощая фигура, тонкие бесцветные губы, угодливо склоненная голова. Но в рыбьих глазках — постоянная насмешка.

— Ваше Величество, я пришел как глава временного правительства.

Он не желает скрывать свое торжество.

Император улыбается:

— Я в первый раз вижу вас поглупевшим. Вам нельзя повелевать, Фуше. Цезарем рождаются, впрочем, как и слугой. Вы — великолепный слуга… Но в одном вы правы: ваше правительство — временное. Очень временное. Надеюсь, после его конца вы вновь приобретете те качества умного слуги, за которые я прощал вам столь многое.

— Я и пришел послужить вам, Сир. Вам следует покинуть дворец. И как можно скорее — Францию. Я не хотел бы, чтобы вас захватили союзники. Блюхер обещает повесить вас на первом суку… Сир.

И опять — торжество в глазах.

— Что ж, Блюхер прав в своей ненависти ко мне. Это от страха. Я столько раз бил его… И если бы вы не предали меня, ни один пруссак не ушел бы за Рейн.

И тогда Фуше сказал… клянусь, я слышал это, ясно слышал! Но, по-моему, вы сами захотели, чтобы вас предали? Вы сами предоставили нам эту возможность. И вы не заставите меня поверить, Сир, во все глупости, которые вы наговорили Констану и вашему брату. (Фуше, как всегда, отлично осведомлен обо всем.) Вот только для чего вы это сделали, я не понял.

— Вам трудно поверить, что польза Франции, безопасность Парижа могут быть для кого-нибудь превыше всего?

— Для «кого-нибудь», но не для вас, Сир. Я никогда не поверю, что есть хоть что-то на свете, ради чего вы согласитесь перестать воевать.

Оба помолчали. Наконец Фуше спросил:

— Вы действительно думаете уехать в Америку?

— И я уверен, что вы уже предупредили об этом англичан, — усмехнулся император.

Фуше молчит. Наконец произносит:

— Я дам вам охранную грамоту от имени правительства.

— Временного, не забывайте постоянно добавлять это слово. От имени временного правительства императору Франции и королю Италии охранную грамоту даст вчерашний убийца короля. Смешно.

— А по-моему, логично. Убийце герцога Энгиенского даст охранную грамоту убийца Людовика Шестнадцатого, — отвечает Фуше. И добавляет: — Полжизни бы отдал, чтобы понять: что же вы задумали?

— Этого вам никогда не понять. Точнее — не дано понять. Мечты цезаря и мечты лакея такие разные…

Фуше молча откланивается.

Император объявил:

— Мы покинем дворец, коли они так настаивают. Утром мы отправимся в порт Экс. А оттуда…

Он замолчал.

— В Америку? — не выдержал я.

— В Америку… — как эхо повторил он. — Но по дороге заедем в Мальмезон.

Тут заговорил кто-то из придворных (кажется, граф Бертран):

— Но, Сир, осмелюсь сказать, нельзя терять времени. Союзники вот-вот войдут в Париж. Роялисты охотятся за вами…

Он не ответил. Пошел принимать свою любимую ванну.

Вскоре император позвал меня.

Он лежал в ванне и читал «Записки о Галльской войне» Юлия Цезаря. Я вошел, держа в руках предусмотрительно взятую с собой тетрадь — решил записывать в нее важные события и мысли императора.

Он одобрительно посмотрел на мою тетрадь:

— Спрашивайте, Лас-Каз.

— Сир, почему вы не повесили Фуше и Талейрана?

— А зачем? Талейран слишком любил деньги и женщин. Покуда он знал, что при мне можно хорошо зарабатывать и хорошо е…ся (император любит солдатские выражения), он служил мне верой и правдой. Умнейший человек! Сохрани я его, я и сегодня сидел бы на троне. За ним просто надо было следить — но неусыпно. Моя вина, что я не сумел этого сделать… Что же касается Фуше, здесь та же история: подлый лакей, оставленный повелителем без должного присмотра. Я всегда знал, что при первой неудаче они меня продадут. Но опрометчиво был уверен, что никогда не дам им такой возможности… Что ж, банальное: никогда не говори «никогда».

Я вопросительно посмотрел на свою тетрадь для записей.

— Записывайте, записывайте. Вы сейчас свидетель Истории.

Да, я свидетель. Я добросовестно записал события этих неповторимых дней: как император мог смести этих жалких говорунов, как он мог установить диктатуру, о которой умолял его весь Париж, и как он отказался это сделать. Но сейчас, глядя на него, преспокойно лежащего в ванне после того, как он отдал империю, я вслед за Фуше задавал себе вопрос: почему? Почему он, который пролил потоки крови, вдруг испугался крови? Или он… устал от крови?

Император засмеялся и тотчас ответил:

— Я сказал правду этому лакею Фуше — цезарем не становятся, им рождаются. И мысли цезаря не понять тем, кто не рожден цезарем. Не записывайте, ибо это тоже банально. Понять цезаря не дано было даже великому Тальма. Потому он так плохо сыграл шекспировского Цезаря. Я объяснял ему: «Когда Юлий Цезарь произносит тираду против монархии, он не верит ни единому своему слову. Так что эти слова нельзя произносить с пафосом, наоборот, — со скрытой насмешкой». Тальма не смог… Ах, мой друг, как я хохотал над слухами, будто я учился у Тальма искусству жеста! Нет, цезарь не учится у актеров. Цезарь уже рожден великим актером.

И вот тогда он сказал:

— Какую прекрасную книгу оставил Юлий Цезарь! Мы с вами позаботимся о том же.

И замолчал.

— Я не понял, Сир…

— Нет, поняли.

Читал мысли! Конечно, я понял (именно тогда понял): он уже думает об изгнании и решил взять меня с собой. Ему нравилось, что я записываю за ним. Тогда же он спросил меня: «Вы, кажется, отлично знаете английский?» И я решил, что он думает об Америке. Но уже скоро мне пришлось понять истинное значение этого вопроса.

В ту ночь я помогал императору. До трех утра мы сжигали его бумаги, наполнив пеплом весь камин. В четвертом часу император отправился спать, а я — домой.

Жена не спала. Я рассказал ей о предложении императора.

— Я должен оставить вас, надеюсь, ненадолго. И еще надеюсь: ты поймешь меня.

Она поняла меня… и заплакала.

Но когда я сказал, что хочу взять с собой сына («Быть рядом с величайшим человеком столетия — это большое счастье и самая лучшая школа»), началась бурная сцена с рыданиями и истерикой. Но я настоял.

Я так и не смог лечь спать. Выпил кофе и разбудил сына. Мне пришлось долго ему все объяснять. Договорились, что он приедет ко мне в Экс через пару дней. Я поцеловал жену, и мы простились. На сколько? Знает один Господь…

В семь утра я вернулся в Елисейский дворец.

Мы покидаем столицу. Император проехал по Елисейским Полям, остановил коляску у недостроенной Триумфальной арки и долго глядел на нее…

* * *

Больше он никогда не увидит Париж.

Свита прямой дорогой отправилась в Экс. Но сам император, граф Коленкур, граф Бертран, несколько офицеров и я должны были остановиться на пару дней в Мальмезоне.

Этот дом император купил Жозефине после свадьбы и оставил ей после развода. Она жила здесь с дочерью Гортензией и внуком. И здесь она умерла меньше года назад (император был тогда на острове Эльба).

Он хочет проститься с домом, который видел столько его побед и где он был так счастлив.

По дороге он сказал мне:

— Любовь толпы… После отречения… — он засмеялся: —…теперь следует говорить «после первого отречения»… мне пришлось покидать Францию переодетым! И что же я услышал после стольких лет величия, которое я дал стране? «Смерть тирану!» — кричала толпа. И комиссары союзников, ехавшие со мной, попросили меня… переодеться. Мне пришлось снять мундир, в котором я завоевал славу Франции, и надеть штатский сюртук. На шляпу мне нацепили белую роялистскую кокарду. Но самое смешное — мне предложили назваться британским именем! Нет, я не уезжал — я бежал из страны, которую сделал повелительницей мира. Бежал под именем ее врагов!

«Говорят, Людоед уносит ноги. Надеюсь, его прикончат по пути» — я услышал это в первой же харчевне, где мы остановились. Перепуганные комиссары попросили поспешить с обедом, им показалось, что хозяйка меня узнала. В карете на всякий случай они предложили мне опять переодеться — на этот раз в австрийский мундир. Последнее, что я увидел на французской земле, — свое чучело. Вымазанное дерьмом, оно качалось на виселице. И я мог сказать: «Ты был прав, презирая людей!»

«Но теперь-то ведь все было иначе! Они боготворили его, несмотря на гибель своих мужей, братьев и сыновей при Ватерлоо».

* * *

И опять этот страшный человек прочел мои мысли.

— И все равно! После стольких предательств мне трудно довериться толпе. Тогда, на Эльбе, я много думал об этом. И я их простил. В конце концов, я только солдат… И для меня ничего особенного не случилось — я всего лишь проиграл сражение и сдал город. Да, этот город был Париж, и я проиграл величайшую империю. Но я так привык к великим событиям, их было столько за мою не такую уж долгую жизнь! И у меня попросту не было времени осознавать их, когда они происходили. Нестерпимая боль приходила потом… Но обычные люди переживали тогда вселенскую катастрофу: в их город, в который полтора тысячелетия чужеземцы входили только для того, чтобы выразить свое восхищение… и вот…

И он повторил:

— Я виноват. Я приучил их только к победам.

Он замолчал. Потом сказал:

— На сей раз в Париж войдут англичане, пруссаки и сбежавшие Бурбоны — все вместе. Я думаю, они уже в Сен-Дени.

Мы приехали. Мальмезон утопает в летней зелени. Изумрудный газон перед весьма скромным дворцом с двумя башнями. Пики стриженых деревьев — будто часовые… Кстати, с нами нет охраны, и если враг нападет, защищаться придется самим.

В доме уже собрались: Люсьен и Жозеф (братья императора), красавица Полина (сестра), Гортензия (дочь Жозефины от первого брака, вышедшая, точнее, выданная замуж за Людовика, третьего брата императора), граф Монтолон, граф Коленкур и гофмейстер Бертран с женами. И Летиция — мать императора.

Он сразу прошел в комнату, где умерла Жозефина, и оставался там около часа. А потом долго бродил по дорожкам сада — один.

Позже он сказал мне:

— Я все время вижу, как она идет по дорожкам с рассадой в руке. Она обожала сажать цветы… и немного изводила меня этим занятием. Я все время посылал слуг искать ее в цветниках…

Вечером все собрались в музыкальной зале. Император и Гортензия сидели у арфы и говорили о Жозефине. До меня долетали их слова, которые я поспешил записать той же ночью.

— Я не хотела прежде рассказывать, Сир, мне казалось, это будет слишком грустно для вас… Во время вашего изгнания она просила дозволения приехать к вам на Эльбу, но… вместо разрешения к ней приехал русский царь. Весь парк был переполнен огромными казаками…

Император усмехнулся:

— Мне рассказали — она танцевала с Александром.

— Она хотела получить право просить за вас… но жить не хотела. И оттого, когда она простудилась… всего лишь простудилась во время ответного визита к царю… ее не смогли вылечить лучшие доктора. Она умерла уже на следующей неделе… Она сказала мне перед смертью: «Мне кажется, я давно уже умерла, как только осталась без него». Она умерла от грусти… все время думала о вашем изгнании, Сир. Она осталась обворожительной… даже в гробу…

Красавица Полина в бесценном колье сидит в стороне и мрачно молчит. Как и все Бонапарты, она не любила Жозефину и ее детей.

Но в глазах императора — слезы…

Уже ближе к ночи он принялся рассматривать вещи, которые привез с собой из Тюильри (и, видимо, решил взять в изгнание). Вещи самые странные — походная кровать, на которой он спал накануне Аустерлица, и военный трофей — часы, будившие Фридриха Великого.

Он сказал мне:

— Фридрих — мой кумир еще в военной школе. Когда я вошел в Берлин, его ничтожный потомок трусливо бежал. Он отправил мне послание, где жалостливо писал, что оставляет дворец в полном порядке и надеется, что я прекрасно проведу там время. Трус не посмел увезти даже вещи великого Фридриха… у могилы которого поклялся сокрушить меня… — Он расхохотался. — Не вышло!

Император, кажется, забыл, что нынче прусский король живет у себя во дворце, а мы должны бежать неизвестно куда…

В который раз он прочел мои мысли и сказал:

— Да, дело проиграно. Но не все потеряно, поверьте.

И продолжил рассказ:

— Но тогда… тогда я разгромил их. И первое, что я сделал, ступив во дворец, — бросился к шпаге Фридриха. Этот трофей был для меня дороже ста миллионов контрибуции, которые заплатила мне Пруссия. Я забрал шпагу и его часы…

— Но шпагу Фридриха вы не берете с собой, Сир?

— Зачем? У меня есть своя, — ответил он, улыбнувшись. — И поверьте, не менее ценная.

Он прав. Ни один великий полководец за всю историю человечества не выиграл столько сражений.

Он опять прочел мои мысли:

— Но было бы лучше погибнуть в одном из них. Если бы судьба послала мне тогда пулю, история поставила бы меня рядом с непобедимыми — с Александром Великим и Цезарем… Можно было бы умереть и под Дрезденом… Нет, Ватерлоо все-таки лучше. Любовь народа, всеобщий траур… И сражение, которое я не успел бы проиграть…

И задумчиво добавил:

— Но если судьба не дала мне этого, мы исправим ее ошибку…

И засмеялся.

«Мы исправим ее ошибку». Уже тогда он все придумал.

Из Мальмезона он вдруг отправил письмо Фуше. Император предлагал… стать генералом на службе временного правительства. И обещал победить. «Я клянусь, что пруссаки у Парижа наткнутся на мою шпагу».

Письмо отвезли в Париж.

* * *

Последняя ночь в Мальмезоне.

По просьбе императора, в тот вечер я беседовал с Коленкуром. «Набирайтесь сведений, впоследствии они вам понадобятся».

Коленкур рассказал мне удивительные вещи о русской кампании. И о своих беседах с императором, когда они бежали из русских снегов. После этого длиннейшего разговора я вышел в сад пройтись.

Тихая ночь. Запах цветов, дом темен, в Мальмезоне спят. Одно освещенное окно на первом этаже, в библиотеке. Это великолепная небольшая зала, разделенная колоннами красного дерева. На колонны опираются своды расписного потолка. Головы античных философов смотрят вниз. Темнеет красное дерево — шкафы, кресла, золотисто мерцает бронза: бронзовые грифоны — ножки стола, инкрустации на колоннах, прибор на зеленом сукне; отливают золотом корешки книг в шкафах.

Император сидит в кресле, повернутом спинкой к окну, — читает. Я подошел к окну вплотную. Он кладет книгу на стол, сидит неподвижно — о чем-то думает.

Теперь я вижу книгу, которую он читал. Это старинное Евангелие в кожаном переплете с бронзовыми застежками.

Утром я застал императора в саду. Прогуливается, пока сервируют завтрак. Я поклонился. Он пригласил меня пойти рядом.

Запах кофе смешивается с утренним запахом цветов. Цветники Жозефины…

У маленького фонтана император заговорил, глядя на струи воды:

— После того как Иисус сотворил великие чудеса — исцелил бесноватого и прочее, о чем просит Его народ?

Я не помнил. Он засмеялся:

— Удалиться! Они не выдержали Его чудес.

Он помолчал, потом добавил:

— Я слишком долго нес на своих плечах целый мир. Пора бы отдохнуть от этого утомительного занятия.

* * *

Семья собирается за столом. Жозеф и Люсьен выходят из дома. Братья о чем-то беседуют, но за стол не садятся, видимо, ожидают, пока император закончит прогулку.

Жозеф никогда не мог забыть, что он — старший брат. Бездарный, напыщенный светский бонвиван, которого император время от времени назначал королем в очередных завоеванных землях. Люсьен — единственный талант среди братьев императора. Бешено тщеславный, всю жизнь завидовал брату и никак не мог забыть свое (неоцененное) участие в перевороте 18 брюмера. Назло брату он отказывался от браков с европейскими принцессами, женился на дочери трактирщика, играл в любительском театре вместе с сестрой Элизой, подбивал ее выходить на сцену в обтягивающем трико… Все назло брату! В свои салоны братья охотно приглашали врагов императора, там царила мадам де Сталь с ее язвительными шутками.

Но нынче все распри забыты, и братья ждут от императора обычных (то есть великих) решений, которые спасут положение… семьи!

За столом рассаживаются три графа (Бертран, Монтолон, Коленкур) с женами… Наконец появляется император.

Пьем утренний кофе. Принесли депешу — ответ Фуше. Император с усмешкой проглядел, передал Люсьену. Тот читает вслух.

Фуше настойчиво (нагло!) просит (требует!) императора побыстрее оставить Париж, иначе «союзники не желают вести мирные переговоры… и грозят разрушить Париж. Столько веков, Сир, этого не было. И вот благодаря Вам мы увидим завоевателей второй раз за один год! Уезжайте, Ваше Величество. Преданный вам Фуше».

Люсьен закончил читать. Император помолчал, потом сказал:

— Мне все-таки следовало его повесить. Предоставлю это сделать Бурбонам…

* * *

Не понимаю, не понимаю! Если император захотел продолжить воевать, зачем надо было унижаться — просить разрешения Фуше? Достаточно было попросить улицу. И он получил бы назад свою армию. Тем более что Груши, опоздавший к битве при Ватерлоо, сумел привести к Парижу сорок тысяч солдат, жаждущих отомстить за поражение!.. Не понимаю!

Но теперь понимаю.

Император встал из-за стола и прошел в дом. В бильярдной долго один гонял шары.

Гортензия и Полина не вышли к завтраку. Я застал их в музыкальной зале, где стены до потолка увешаны картинами в золотых рамах.

Они сидели в креслах по обе стороны арфы и зашивали бриллианты в дорожную одежду императора. Точнее, зашивала Гортензия, Полина не умеет рукодельничать (но умеет, когда нужно, снять с себя эти бесценные камни). И теперь она наблюдала за работой Гортензии.

Здесь же Летиция, мать императора. Я поклонился, Летиция не ответила. Она смотрит перед собой невидящими глазами. Это не образ — она окончательно ослепла от переживаний. За все время, пока мы были в Мальмезоне, она не проронила ни звука. И теперь молча сидит на кушетке на фоне стеклянной двери в сад, между двумя мраморными бюстами римских императоров — как третье изваяние со столь же совершенным римским профилем. Но на недвижном ее лице тотчас начинает блуждать улыбка, когда входит он. Она узнает императора по шагам.

Обед. За столом, вновь накрытым в саду, молчание. Все ждут, когда заговорит император, он должен что-то придумать!

И он говорит — ко всеобщему разочарованию:

— Что ж, надо избавить Фуше и всех этих господ от моего присутствия. Мы сегодня же уедем в Рошфор… там мне действительно следует сесть на корабль и — в Америку!

Братья и сестры принимаются обсуждать его будущее изгнание. Но никто не предлагает разделить его с ним.

Император улыбается…

Приехали четверо офицеров из Парижа. Привезли слухи — роялисты всерьез готовятся напасть на Мальмезон и расправиться с императором. Умоляют поспешить.

Слуги грузят вещи в экипажи. Коленкур передает мне на всякий случай оружие. Император, усмехаясь, глядит, как Коленкур заряжает мой пистолет.

В комнату врывается Тальма в солдатском мундире.

— Сир! Я хочу видеть, как ведет себя цезарь в такие минуты.

Император треплет его по щеке:

— Очень естественно… и просто. Прощайте, мой друг, вы замечательный актер.

Император ушел. Тальма почти в ужасе обращается ко мне и Коленкуру:

— Он знал… все знал заранее. Он как-то сказал мне: «Я сам, может быть, самое трагическое лицо нашего времени». Он говорил это, клянусь!

Его лицо стало белым от ужаса. Он легко возбуждался.

Коленкур не отвечает, ему не до того. Он выходит вслед за императором.

Тальма уязвлен невниманием. И я легко его «подобрал». Я сказал:

— Неужели мне выпало счастье беседовать с великим Тальма?

Глаза Тальма сверкнули, он — мой.

— Это правда, вы учили величию жестов самого императора?

Он вздохнул и кивком подтвердил: именно так и было дело. Но потом заговорил преувеличенно громко:

— Впрочем, император и сам великий актер. Когда Его Величество решил начать войну с Англией, он вызвал английского посла. В тот день в приемной императора ждали аудиенции Талейран и ваш покорный слуга. До нас доносились крики какой-то невиданной ярости: «Где Мальта, которую вы обязались мне отдать?! Вы бессовестная страна олигархов! — Тальма удивительно точно изображает императора. — Я чувствую, вы задумали войну! Но клянусь честью, если вы первыми обнажите шпагу, я вложу свою в ножны последним. Хотите войны? Вы получите ее. Но это будет война на истребление. И вашей рыбьей нации не выдержать галльской страсти! Готовься к великой крови, Англия!»

Несчастный, насмерть перепуганный посол выбежал из кабинета, буквально потеряв дар речи. Бедняга так и не узнал… как хохотал император! Он вышел следом за послом и сказал мне: «Ну, каково, Тальма! По-моему, я совсем недурно сыграл обманутого мужа? Учтите, у настоящего политика гнев никогда не поднимается выше жопы». Это любимая присказка императора.

Мы покидаем Мальмезон. Император долго смотрит на дом. Потом садится в карету вместе с Гортензией. Я, Бертран, Монтолон, Коленкур — верхом окружаем карету императора. В другом экипаже едут их жены.

Граф Шарль Монтолон. Ему 32 года. Говорят, десятилетним мальчишкой он учился математике у капитана артиллерии Бонапарта. Был с ним во многих битвах. Потомок древнего рода, он был назначен посланником при дворе герцога Вюртембергского. Но посмел жениться против воли императора на разведенной красавице Альбине де Вассал. За что отправлен в отставку. Теперь Альбина едет за нами в карете.

Отрекшийся император и мы (сотня человек свиты с женами и слугами) живем в Рошфоре (на острове Экс в устье Жиронды). Мы занимаем мрачноватый дом командующего флотом.

Париж должен пасть со дня на день. И с часу на час мы ждем его решения отплыть в Америку. Точнее — попытаться отплыть.

Но решения все нет.

А пока из окна своей комнаты император наблюдает в маленькую подзорную трубу за английским фрегатом, стоящим на якоре в устье реки. Этот линейный корабль называется «Беллерофонт». Он перекрывает нам путь в океан — путь в Америку. Фуше постарался…

Вчера вечером на «Беллерофонте» прогремел салют из корабельных пушек. Утром к нам прискакал гонец из Парижа, и мы поняли причину салюта на английском корабле. Париж взят, Бурбоны вернулись во Францию. Медлить более нельзя — остров со дня на день будет захвачен.

Шхуна, на которой император должен бежать в Америку, — ждет…

Все эти дни наши офицеры запираются в большой гостиной, у дверей выставляется караул. Вырабатывают план бегства императора.

Сегодня я узнал этот план (точнее, один из планов). В нашем распоряжении есть два корабля, готовых принять участие в операции. Один из них отвлечет англичан — примет бой с «Беллерофонтом». Брат императора, Жозеф, очень на него похожий, будет в это время на палубе. И заставит англичан поверить, что император на судне. Пока они будут брать корабль на абордаж, второе судно — с императором и нами — ускользнет в открытый океан.

Утром этот план (признанный самым удачным) докладывают императору. Но император молчит. И продолжает в подзорную трубу изучать «Беллерофонт».

Теряем драгоценное время…

И вот сегодняшней ночью он собрал нас. Каково же было изумление (нет, потрясение, потрясение!), когда император объявил:

— Я более не глава армии и государства… всего лишь частное лицо. Я не имею права рисковать жизнями французских моряков. И решил искать прибежище… — Он помолчал и закончил: — На борту английского корабля… вот этого… «Беллерофонта».

Наступила тишина. Мы не верим своим ушам!

— Вы намерены сдаться англичанам, Сир? — переспросил потрясенный Бертран.

Теперь я написал бы — «простодушный Бертран». Но тогда, повторюсь, потрясение было на всех лицах.

— Зачем же — сдаться? Просто я ухожу из политики… и вот решил искать прибежище у английского народа, под сенью его законов. Буду жить где-нибудь под Лондоном… под именем полковника Дюрока.

Было непонятно, он издевается над нами или впрямь стал безумным? Ну добро бы сдаться русским — он был прежде дружен с их царем. Но англичанам?! После того как тысячи английских солдат всего пять недель назад полегли при Ватерлоо! После того как двадцать лет он беспощадно воевал с ними, душил кольцом блокады!

И представить себе, что после этого они поселят его у себя этаким добродушным лендлордом?! Нет, англичане непременно посадят его в крепость.

Он посмотрел на меня, странно улыбнулся и сказал:

— Даже если вы правы…

Он, как обычно, прочел мысли.

Но и эту фразу я понял только теперь.

Сегодня 14 июля. В день взятия Бастилии я сажусь в шлюпку. Шлюпка подплывает к английскому кораблю. Я поднимаюсь на борт «Беллерофонта» и вручаю капитану послание императора, адресованное принцу-регенту.

Я знаю его наизусть: «Ваше Королевское Высочество! Я закончил политическую карьеру и надеюсь, как Фемистокл, найти пристанище в стране британского народа. Я отдаю себя под защиту Ваших законов и прошу английский народ — самого могущественного и великодушного из моих противников — оказать мне защиту и гостеприимство. Наполеон».

Капитан прочел. Изумление на его лице! Он не в состоянии поверить. Перечел послание — и широкая улыбка! Он не может сдержать торжества. Еще бы: в одно мгновение безвестный офицер становится мировой знаменитостью — ему сдается вчерашний повелитель мира.

Он окончательно помешался от счастья — жмет мне руку, рассыпается в комплиментах, восторгается решением императора. На прощание говорит:

— Императора Наполеона, конечно же, примут в Англии с должным уважением. Наши люди и великодушны, и демократичны.

Нет, нет, капитан тогда не лукавил, в тот миг он верил…

Я передал императору ответ капитана.

— Ну вот видите, как все удачно сложилось, — говорит он с нехорошей усмешкой. И смотрит мне в глаза. Этот взгляд… тот самый, от которого дрожали его маршалы… бездна…

Он обращается ко всем:

— Что ж, пора собираться.

Я потрясен. Не министр, даже не адмирал, а какой-то капитан одного из бесчисленных английских кораблей что-то обещал — и этого достаточно ему — величайшему из императоров?! Я был уверен, что после обещания капитана все только начнется: переговоры с правительством, обмен посланиями…

Он привычно читает мои мысли:

— У нас нет времени, иначе нас попросту возьмут в плен. И, кроме того… — Он не заканчивает фразы и странно усмехается. — Короче, поторопитесь, господа.

Вот так, не получив никаких заверений от официальных лиц, он отдает себя в руки англичан.

Император в зеленом мундире с бархатным воротом, со звездой Почетного легиона и в треуголке садится в лодку. Отплываем.

Он поднимается на палубу корабля. Снимает свою знаменитую треуголку — приветствует капитана. (Хотя не снимал ее перед королями)…

Надо сказать, капитан принимает нас очень радушно. Сто человек императорской свиты — их жены, слуги размещаются на корабле.

Раннее утро. Корабль берет курс на Англию.

До самого полудня император сидит недвижно на палубе, глядит, как исчезают берега Франции. Я стою рядом. И слышу:

— Более не увижу…

Я так и не понял — говорил ли он сам с собой или сказал это мне.

В пути император занимается делом, в котором ему нет равных, — очаровывает. Уже вскоре и капитан, и матросы пребывают от него в совершеннейшем восторге. Еще бы, сам Наполеон с таким энтузиазмом интересуется их экипировкой, пищей…

Вчера император участвовал в утреннем построении команды и сказал много комплиментов и морякам, и английскому флоту. Посетовал, что у него не было таких моряков, иначе он завоевал бы весь мир.

Все как-то сразу забыли, что император — пленник… Пленник? Нет, он бог войны, который ведет себя как добрый гость. Его любимая манера — трепать по щеке и щипать за ухо своих солдат. И уже вскоре английские моряки с восторгом терпят эти странные покровительственные ласки.

Да, он — вечный любимец солдат всего мира. Не прошло и недели плавания, а он уже может повелевать вчерашними врагами. Его обожают.

* * *

Первая остановка — Торбей. Набережная запружена людьми. Матросы рассказывают — пешком, верхом, в каретах народ прибывает из Лондона, чтобы увидеть его. Подзорные трубы продаются за сумасшедшие деньги. Вокруг корабля кружатся сотни лодок, взятых напрокат. Нанять шлюпку стоит небольшого состояния. Все взоры прикованы к нашему кораблю: ждут появления императора.

Я пообедал, вышел на палубу. Император продолжает обедать — точнее, сидит за столом с отсутствующим видом — о чем-то думает.

На палубе я увидел матроса, державшего большую доску с надписью мелом: «Он обедает».

Наконец император появляется на палубе… Безумные крики с набережной: «Смотрите, смотрите!.».

Он уходит в свою каюту. И тотчас на палубу вышел другой матрос, написал на доске большими буквами: «Он отдыхает».

Толпа благодарно аплодирует.

Мы пришли в Портсмут. То же столпотворение.

Принесли газету, из которой я узнал: в Лондоне идут лихорадочные совещания министров с принцем-регентом.

Император балует англичан: выходит на палубу в знаменитом сером походном сюртуке и треуголке. На лодках, кораблях, на набережной тысячи людей обнажают головы…

Он доволен. Смотрит на меня.

— Я опишу это, Сир.

Он улыбается.

Свершилось! Сегодня, 31 июля, на борт «Беллерофонта» поднялся адмирал Кейт. Почтительно приветствует императора, зачитывает решение правительства.

Император не понимает по-английски, ему переводят: «Генерал Бонапарт (так теперь велено его называть) объявляется пленником союзников. Его отправляют в ссылку. Ему дозволяется взять с собой трех офицеров и двенадцать слуг. Место ссылки — остров Святой Елены..».

Император взрывается в яростном монологе. Он буквально орет:

— Вы попрали все законы гостеприимства! Я был величайшим вашим врагом и оказал вам величайшую честь, добровольно выбрав вашу защиту. То, что вы совершили, ляжет вечным позором на всю британскую нацию… Это равносильно смертному приговору!

Адмирал слушает с несчастным лицом.

После страстного монолога император… преспокойно выходит на палубу. На свою обычную вечернюю прогулку на потребу любопытным.

Я потрясен: он выглядит, повторюсь, совершенно спокойным. И это спокойствие пугает.

Погуляв с полчаса, он возвращается в каюту.

Маршан прибегает ко мне в панике:

— Он заперся в каюте. Как тогда — в Фонтенбло…

И Маршан раскрывает мне тайну — год назад, после первого отречения, император пытался покончить с собой… Бедняга Маршан боится повторения попытки самоубийства.

Он умоляет меня постучать в каюту императора — как бы по делу.

Я подхожу к каюте, и из-за двери тотчас раздается голос императора:

— Позовите Маршана.

Он и за дверью читает мысли?!

Потом Маршан рассказал мне: когда он вошел, император сидел на кровати.

— Помоги мне раздеться, мне нужно отдохнуть.

Потом лег, сам задвинул полог. Свет проникал через плотные пурпурные шторы на окнах, и каюта была цвета крови.

Маршан в ужасе стоял у полога кровати, ожидая неизбежного. И услышал ровный голос императора:

— Продолжай читать.

Это были «Жизнеописания» Плутарха, он читал их императору накануне. Маршан стал читать — в совершеннейшем ужасе… Он не знал, что происходило там, за занавесями.

Но когда он дошел до самоубийства Катона, император преспокойно раздвинул занавеси и попросил халат. Маршан подал — дрожащими руками. После чего император стал молча расхаживать по каюте. Походив, остановился и начал обсуждать с Маршаном, кого ему взять с собой на остров.

— Он был совершенно спокоен, будто все идет как надо, — сказал мне Маршан.

«Будто все идет как надо». Теперь понимаю — лучше фразы не придумать.

Ему пришлось выбирать из тех, кто поднялся с ним на борт. И он выбрал.

Маршан за ужином назвал их мне. Граф Шарль Монтолон с женой Альбиной, граф Бертран с женой Фанни… Причем Фанни (кстати, англичанка) была в ужасе от этого известия, говорят, чуть не бросилась за борт. Но сам Бертран был счастлив.

И еще император назвал меня.

— Он просил узнать, как вы к этому отнесетесь, — закончил Маршан.

Я вошел к императору в каюту и сразу начал:

— Сир! Если вы окажете мне честь и возьмете меня, вы исполните самое заветное мое желание.

Он улыбнулся и сказал:

— Граф, вы не только хорошо пишете, вы бегло говорите по-английски. Я решил взять вас с собой к англичанам, в изгнание, еще тогда, в Париже, как вы, наверное, поняли.

«К англичанам, в изгнание»? Так что же выходит? Уже в Париже он знал, что сдастся Англии? И что его сошлют? Но тогда зачем он сдался?

* * *

Так я спрашивал себя тогда, глупец.

За ужином император объявил свите свое решение — назвал тех, кого решил взять с собой. И тогда вечно скандальный (и вечно обиженный) генерал Гурго устроил императору бурную сцену. Гурго вспоминал (весьма страстно), как спас его в России, как храбро бился при Ватерлоо. Он не просил — требовал, чтобы император взял его на остров.

Императору не могла не понравиться такая жажда служить. Я был перемещен на должность секретаря, а Гурго добавлен к двум офицерам.

Я, единственный из свиты, старше императора и ниже его ростом. К тому же я худ, как император в дни Тулона. Все это ему приятно…

Вечером он приглашает меня в каюту. На столе лежат перо и бумага.

— Не будем откладывать.

Он усаживает меня за стол и начинает диктовать. Диктует стремительно, приходит в ярость, когда я его останавливаю. Я понимаю, что мне придется придумать собственную систему стенографии…

Генерал Бонапарт

Император начал с детства:

— Я родился пятнадцатого августа одна тысяча семьсот шестьдесят девятого года.

Я вдруг сообразил, что сорок шестой день его рождения мы будем праздновать в океане — по пути в изгнание.

— Здесь не забудьте упомянуть о том, — продолжал он, — о чем я вам уже рассказал, — о комете. Накануне моего рождения в небе появилась комета. И встала над островом… Корсика, хаос творения… Горы! — Он смотрел в окно. — Как одинаковы волны… усыпляющий простор океана, а горы будят воображение. И небо. Воистину лазоревым оно бывает только на Корсике… Мирные селения, прилепившиеся к горам, черные покрывала женщин, спешащих в церковь… Пейзаж родины…

В моем роду — мятежные флорентийские патриции и сарацинские рыцари. Воинственная кровь опасно смешалась… Отец высокий, статный. Пожалуй, Люсьен больше всех нас похож на отца… Маленькая Петиция, моя мать, — истинная корсиканская красавица. Мраморное лицо, которое не берет загар. Бледность статуи… Я мамин сын.

«Действительно, маленький, с точеными чертами лица и с такой же отчаянной бледностью», — подумал я.

Он улыбнулся моим мыслям и даже продолжил их:

— И такими же, как у нее, маленькими руками… Она единственная в мире женщина, которую я боготворил. Когда однажды она опасно заболела, я умолял ее не умирать: «Вы уйдете, и мне некого будет уважать в этом мире». После каждого моего триумфа она пугалась.

Она говорила: «Мой мальчик, так вечно продолжаться не может..». И все повторяла старинную корсиканскую притчу: «Один великий богач нашел на дороге золотые часы… и очень расстроился. Потом он потерял все, остались только эти часы. Однажды он потерял и их… и очень обрадовался. На изумленный вопрос ответил: “У меня было так много всего, что когда я нашел еще и эти часы, то понял: так больше продолжаться не может”. И сейчас я радуюсь по той же причине: так больше продолжаться не может»… Да, я обладал всем, что может дать судьба. Пожалуй, для окончательного величия мне не хватало только несчастья…

И как-то торопливо он вернулся к прежней теме:

— Мать религиозна и тиха, и при этом отважна, как истинный воин. Только такая женщина могла родить настоящего солдата. Запишите: «Уже в чреве матери император слушал грохот пушек». Это была война жалкого глиняного горшка с чугунным котлом — корсиканцы сражались против королевской Франции… Мы были разгромлены. Остатки повстанцев вместе с вождем генералом Паоли бежали в горы. И все это время рядом с мятежным генералом был его адъютант — мой отец Карло Буонапарте. И его беременная жена Петиция… Надо описать отчаяние отступления — жара, ржанье коней и бешеная скачка. И в седле мать слушала меня, мои толчки… жизнь, которую носила… Так что огонь битвы в моей крови. Мы уходили через горные перевалы, где так близко небо. И когда в тысяча восьмисотом я задумал провести через Альпы целую армию, я имел право сказать себе: ты уже одолел горы в чреве матери».

Он задумался и потом произнес:

— Писатели лгут в начале и в конце. Все, что я рассказал, опустите. Начните торжественно, но кратко: «Его будущее Судьба определила до его рождения. Разгромив восставших, Франция завоевала Корсику, и император Наполеон родился французом». Военная увертюра отыграна, мой друг. Занавес поднялся…

Она родила меня, когда шла к обедне. Был праздник Успения Богородицы, и по дороге у нее начались схватки. Она вернулась домой и не успела дойти до спальни. Я родился в гостиной — на старинных коврах с изображениями героев Илиады…

Он говорил, а я видел (клянусь, видел!): в деревянной колыбели, накрытой белым кружевом, кричал мальчик…

Император улыбнулся:

— Как бывает у малорослых, потому бешено тщеславных детей, я обожал подчинять. Не имел, да и не хотел иметь друзей, но хотел иметь подчиненных. Я, низкорослый мальчик, заставлял служить себе не только высоких сверстников, но и старших учеников и даже старшего брата.

Наш маленький белый дом в Аяччо… Если там будете, навестите его. Он не последний на острове — целых три этажа. Каким огромным он мне казался и как оказался мал… Дерево у моего окна… я открыл окно, ветка качается, и я вижу, как на ветке сидит черная бабочка… она тоже кажется мне огромной. Я лезу за ней, и мать ловит меня, когда я уже приготовился выпасть из окна… Все меня привлекает… особенно лепешки, которые в поле оставляют коровы. Я спешу их собрать, и мать шлепками отгоняет меня от коровьего навоза… Отец не справлялся со мной, я был зверски упрям. Когда мне мыли голову… как я ненавидел мыло, оно щипало глаза, и я пытался съесть его… чтобы его не было! И за буйство в ванной она выгнала меня с мокрой головой… И я в слезах, отторгнутый ею, лежу в постели, а отец на цыпочках входит ко мне и с нежностью трет мою голову, сушит волосы… Но она — воплощенная месть — на пороге, и отец покорно исчезает перед разгневанной Немезидой… Он рано умрет, но, к великому моему счастью, останется она. Как она меня знала… будто между нами был заговор…

Но у маленькой красавицы были крепкие кулаки… Она понимала — только кулаками можно шлифовать мой характер. Мою вздорность она превращала в упорство. Я не хочу идти в церковь — пощечина. Я увязался за ней в гости — она велела остаться. Но я иду, молча, упрямо иду за ней. И полуоборот матери, и внезапная боль — пощечина. Удар беспощаден! От бешенства я бросаюсь на землю — я хочу разбиться, чтобы напугать ее. Истошно кричу, но она даже не оборачивается. Гордая, прямая спина удалявшейся матери… И до смерти буду помнить тот день: жару, пыль, твердость земли — твердость матери. Уважение к силе, к ее непреклонности вошло в мое сознание вместе с пощечинами…

Жизнь играла мной. В семьдесят девятом я поступаю в военную школу в Бриенне. Здесь учились дворянские дети. На стене — портрет графа де Сен-Жермена, основателя школы. Старик в мантии, со множеством орденов, в высоком парике… или он казался мне стариком? Мне шел шестнадцатый год, когда я покинул эту школу, а росту во мне было жалких четыре фута десять дюймов. Мать увидела меня… и не узнала в толпе здоровенных сверстников. Я бросился к ней с объятиями, а она недоверчиво смотрела на меня, у нее, как она потом рассказывала, даже возникла вздорная мысль: не подменили ли сына? Маленькое, худенькое, болезненное существо… это не мог быть ее Наполеоне!

На самом деле я был мал, но крепок, как сталь. И уже не раз научил своих сверстников уважать и опасаться моего маленького тела. Я вступал во все драки. Главное — ввязаться в драку, и тогда тебе спуску нет! Так я учил свое тело бесстрашию. Я выбирал самых сильных — они сбивали меня с ног, но я вставал и шел на них. Я научил их страшиться не только моих кулаков, но и моей непреклонности. Так требовала моя честь. Так учила мать. Уверен, все доброе и злое в человеке — от матери. Запишите: «Она всегда учила меня гордости, чести и славе»…

В Бриенне я взял свою первую крепость! Помню, выпал снег, и я убедил товарищей построить из снега брустверы, валы, парапеты. Получилась маленькая крепость. Мы разделились — одни защищали ее, а я с другими должен был ее взять. Я придумал диспозицию и возглавил атаку. Защищавшие лихо отбивались замерзшими снежками. Это было очень больно — снежки в лицо, но я бежал впереди и добежал — мы ее взяли!

И вот результат: «Крепкое сложение, отличное здоровье, честен и благороден, отличался прилежанием к математике… будет превосходным моряком». Это моя характеристика в школе, и я ее заработал.

Я хотел быть моряком, но у меня не было протекции… Они меня не приняли. Я плакал. И тогда я услышал голос: «Ты еще увидишь море».

Так первый раз заговорил во мне этот голос. Да, мой флот проиграет все морские сражения. Но море будет ко мне очень милостиво. Когда я вез армию в Египет… и когда оттуда возвращался…

Он остановился:

— Нет, я хочу, чтобы все было по порядку. Мы еще подойдем к этому…

Император смотрел в окно каюты — гладь бухты, море. И повторил:

— «Ты еще увидишь море»… Меня отвезли в Париж, в военную школу на Марсовом поле… Содержали нас там великолепно. И хотя в большинстве мы были мальчиками из небогатых семей, в школе при нас была многочисленная прислуга, мы щеголяли верхом на великолепных казенных лошадях… Все это развращало. Помнится, я даже написал записку, где предлагал заменить эту ненужную роскошь умеренной жизнью. Вместо дорогих удобств я предложил побольше знакомить нас с тяготами военной жизни, с невзгодами, которые нам предстоят. Но начальники не захотели принять аксиому: трудности в учении помогают в будущих боях… В училище я пережил и первое видение военной славы — я увидел великого полководца принца Конде!..

Я не мог не подумать: «Его потомка, герцога Энгиенского, он расстреляет».

Император засмеялся (читал, читал мысли!)

— Я совершил много ошибок — не расстрелял мерзавца Фуше, затем Ватерлоо… история с Папой и так далее… много. Но не эту. Я и сегодня знаю — я имел право его расстрелять.

Я уверен — у него в этот миг было ощущение мужа, чья жена, по имени Франция, прелюбодействует с Бурбонами… И отсюда эта ненависть к несчастному, несправедливо погубленному им отпрыску Бурбонов.

Непрерывная диктовка… Я устал смертельно, но он не замечает, расхаживает по каюте и диктует:

— В Парижском военном училище при выпуске мне дали характеристику: «Высокомерен, любит одиночество, чрезвычайно самолюбив. Его честолюбие не знает границ». Отличная характеристика для того, кто решил поиграть с земным шаром!

Моя юность — мое одиночество. Мои товарищи постоянно болтают о любовных приключениях. У меня никого. Мое тогдашнее страдание… впрочем, обычное юношеское страдание. Я обожал гетевского «Вертера» — мой любимый тогда роман. Мысли о самоубийстве. Но у меня не было несчастной его любви, а я хотел иметь право глубоко страдать. И я нашел предмет постоянного страдания: поруганная судьба моего маленького острова. И я писал в дневнике: «О моя угнетенная родина! Если нет больше отечества — патриот должен умереть… Я всегда в одиночестве, даже когда кругом люди. О чем я тоскую нынче? О смерти. А ведь как-никак я стою лишь на пороге жизни. Мои земляки, закованные в цепи, целуют французскую руку, которая их сечет. Если бы нужно было умереть кому-то одному, чтобы вернуть свободу моему острову, я не раздумывал бы ни секунды..».

Хотя теперь я думаю, что истинная причина моего страдания была совсем иной. Во мне появилась уверенность… в моей избранности! Не могу точно сказать, когда появилась эта мысль — вполне возможно, она была всегда. Просто с возрастом ее голос становился сильнее и сильнее. Я читал и перечитывал Плутарха, биографии Цезаря, Александра Македонского, — истории жизни великих властелинов, земных богов — как руководство для своей будущей жизни. Я ревниво отмечал, во сколько лет они достигли первых великих успехов. Хотя, будучи достаточно трезвым, я понимал: невзрачный, нищий, неродовитый… в стране спеси, где главное — родиться знатным… Да, у меня не было ни одной лазейки в великое будущее… Скорее всего, здесь и была истинная причина моего постоянного страдания. А единственное прибежище от этого страдания — чтение о великих…

Ганнибал… Слоны взбираются на Альпы — блестящий маневр, и войско Ганнибала уже топчет римскую равнину. Потом мне придет в голову повторить все это в Итальянскую кампанию. Да — повторить, ибо в мечтах, в воображении я уже взбирался вместе с ним на неприступные Альпы.

И, конечно, встреча с Александром Македонским. Я прочел о нем все, сделал множество выписок по маршруту его завоеваний. Я в совершенстве изучил географию Египта, Персии, Индии. У меня появилась безумная идея… Да, да — вы поняли. Тогда все бредили переселением душ… и мне все больше казалось, что когда-то я был — им. И я поклялся повторить его великие планы в нашем жалком веке… или умереть. И я сумел! Через тысячелетия я повторил грандиозные завоевания древности в нынешнем пугливом мире, который так страшится всего грандиозного и так обожает жалкую меру… И мир не выдержал величия древних планов…

Он стоял и смотрел, как на рейде становился на якорь большой корабль. Потом сказал:

— Да, тогда, в юности, я усвоил — не должно быть предела дерзанию. Всемирность — с этого ощущения начинается гений…

В это время мой отец умер. Надо иметь того, для кого вы пытаетесь добиться успеха, кто должен вам аплодировать… Теперь мать должна была восхищаться моими успехами. Но еще долго я продолжал разговаривать с умершим отцом… И в день коронации, сидя на троне, я сказал брату: «Если бы это видел наш отец!» И теперь я все чаще замечаю в себе его привычки, говорю с его интонацией…

Я был выпущен из училища в чине подпоручика в артиллерийский полк. Полк сначала стоял в Гренобле, потом нас перевели в Баланс. Обычный провинциальный городок — мир сонной скуки. Офицеры — богатые дворянчики, и я — полунищий, живущий на жалкое жалованье. Однообразные забавы молодых офицеров — соблазнять местных дам и после пересказывать друг другу свои любовные подвиги. Я старался не слушать их. Ведь если им верить, все женщины низки и похотливы, как кошки. И я утешал себя строкой из Овидия: «Всякий готов обсудить здесь любую красотку, чтобы сказать под конец — я ведь и с ней ночевал».

Я был тогда влюблен. Первая любовь для возвышенной души — пострашнее недуга. Ее звали Софи, дочь госпожи Коломбье… Да, помню ее фамилию. У этой дамы собирался местный салон, она была законодательницей мод валанского общества. И надо сказать, она меня поняла и, думаю, даже оценила. Юный, нелюдимый, нищий подпоручик был принят в ее салоне. И конечно же, я тотчас влюбился в ее дочь. Какое это было блаженство — сидеть подле Софи… и есть вишни. Да, мой друг, все мое блаженство свелось к тому, что мы вместе ели вишни. Потом, через много лет мы встретились… она была замужем, бедствовала. Я назначил ее статс-дамой ко двору одной из своих сестер. Разве я мог забыть первую любовь — невинную любовь жалкого подпоручика?

Следующая любовь… была тоже невинной. Родная сестра жены моего брата Жозефа… Как она была хороша! Помню, она искренне удивлялась, как я отважился в нее влюбиться! Даже спросила меня: «Ну что ты можешь мне предложить?» И я спокойно ответил: «Корону». Она расхохоталась. А ведь я не солгал. Это я помог ее мужу стать королем, хотя он был мне всегда противен. Теперь она шведская королева, а ее муж, которого я осыпал почестями, как вам известно, изменил мне первым. Король Бернадот… — Он расхохотался. — Этот бывший якобинец… На правом плече у него любимая татуировка якобинцев: «Смерть королям». Поэтому, говорят даже камердинер не имеет права видеть его обнаженным…

После всех неосуществленных любовных мечтаний я записал в дневнике: «Считаю любовь вредной для общества. О, если бы боги избавили мир от любви». Я сделал тогда выбор: я буду любить одну даму — Славу. И у нее не будет соперниц. Я решил стать политическим писателем. И как великий гасконец[8] — завоевать умы Европы. Так началось мое первое нападение на континент. В своем тайном сочинении я впервые свергал королей. Я заклеймил Людовика, «который безжалостно тиранит мою несчастную Корсику». А заодно обличил и остальных монархов, «угнетающих нынче двенадцать стран Европы. И среди всех этих жалких королей только единицы не заслуживают того, чтобы их свергли».

Император помолчал.

— Пожалуй, все эти глупости про юношескую любовь мы вычеркнем… Итак, по ночам я расправлялся с королями, а утром пропадал на полигоне — учился ремеслу артиллериста на службе у французского короля. Это уже было серьезно: по шестнадцать часов в день я занимался своей профессией. Я понял: судьба преподнесла мне великий подарок. Ибо не штык и пуля, в которые свято верили тогда все королевские армии Европы, но огонь пушек будет решать судьбу будущих сражений. И я разыгрывал… и выигрывал великие битвы в своей каморке, собирая в кулак уничтожающий, яростный огонь батарей. А в свободное время… то бишь перед рассветом, — книги, книги, книги!

Я и носу не показывал в кафе, где молодые офицеры по-прежнему обсуждали прелести покоренных дам… пока я покорял Европу! И хотя они совершали свои «подвиги» в реальности, а я в воображении, но в девятнадцать лет воображение реальнее реальности! И даже когда меня отправляли на гауптвахту, я добросовестно штудировал там знаменитый римский кодекс Юстиниана — как материал для будущих законов моей завоеванной империи! Будущей великой Империи! И каждый раз, засыпая на свои три часа (мне и тогда этого было достаточно), я молил о ней Высший Разум, так именовали Господа мы, просвещенные люди конца века.

И наступил он — «великий восемьдесят девятый»! Революция принялась за работу. Я присутствовал при роковых минутах королевской власти. С террасы Тюильри я следил за Историей… пока в качестве наблюдателя. Я видел, как тысячная толпа с топорами, пиками, саблями и ружьями штурмовала дворец королей. В окне показался несчастный Людовик. Ворвавшаяся чернь напялила ему на голову красный фригийский колпак. И я сказал: «Жалкий олух! У тебя были пушки! Надо было картечью рассеять пять сотен этих каналий, остальные разбежались бы сами..».

В тот день чернь познала ничтожество властелина. И я не сомневался: теперь они обязательно придут сюда вновь! И в знаменитый день десятого августа все с той же террасы я увидел конец ничтожной, слякотной власти… Дворец Тюильри вновь осажден наглым, подлым сбродом. Жалкое сопротивление швейцарцев… Вместо решительного пушечного залпа в толпу — беспорядочные одиночные выстрелы. И уже победившая чернь, сметая гвардейцев, ворвалась во дворец…

Потом, когда дворец был взят, я пошел посмотреть. Дальше двора меня, разумеется, не пустили. От тесноты ли места, или оттого, что я видел это в первый раз, но я был поражен таким количеством трупов: двор был устлан телами швейцарских гвардейцев… И все это время я слышал отчетливый голос: пришло, пришло твое время!..

Но начал я с ошибки — вернулся на Корсику и явился к генералу Паоли. Тот долго причитал, «как летит время», спросил о матушке, в которую был, конечно, как и все, влюблен. Я прервал эти старческие вздохи: «Генерал, я появился на свет, когда моя родина гибла. Вы должны поддержать человека, рождению которого были свидетелем… Моя жизнь принадлежит борьбе за свободу моей Родины. Я хочу сражаться вместе с вами!»

И он ответил мне, вздохнув: «Ты отстал от времени, Наполеоне, — разговариваешь смешным языком Плутарха. Ты до сих пор не покинул свою юность. К сожалению, мне нужны не говоруны-мечтатели, а молчаливые силачи-бойцы. Ты слишком мал ростом для испытаний, которые нам предстоят».

Не думаю, чтобы моя патетика показалось ему столь смешной. Причина его слов была, конечно, иная — генерал Паоли был прирожденный вождь и его чуткое ухо услышало конкурента! И он испугался… Ну а потом и я разочаровался в корсиканской независимости. Ступени, ведущие к славе… я не нашел их на своем острове. Для всемирной славы он был слишком мал. И вскоре я снова был в Париже…

Пожалуй, на сегодня хватит. Перепишите и принесите мне утром. Лучше пораньше. Думаю, днем они переведут нас на другой корабль.

Вернувшись к себе в каюту, я до рассвета диктовал бедному сыну все, что записал и запомнил. А потом долго думал: как хитро император пропустил самое интересное!

О тех днях мне много рассказывал мой друг, корсиканец Фернан, сражавшийся с генералом Паоли и эмигрировавший потом в Англию. Сначала будущий повелитель Франции принял участие в мятеже против Франции — командовал отрядом корсиканских сепаратистов, а потом… потом подавлял этот мятеж! Ибо сделал окончательный выбор — предпочел великую Францию маленькому родному острову. И вскоре уже штурмовал крепость, где засел генерал Паоли, но тщетно. С этого безуспешного штурма и началась военная карьера того, кто впоследствии завоюет целый мир…

А тогда он вместе с матерью и братьями был объявлен вне закона вчерашними сподвижниками. И, видимо, теми же горными тропами, какими когда-то спасалась от французских солдат, Петиция уводила с острова свою семью от разгневанных корсиканских патриотов, от вчерашнего кумира — генерала Паоли. На крохотном суденышке в шторм они отплыли к берегам Франции…

* * *

Все это, естественно, я тогда тоже записал. Ибо в ту ночь решил делать записи не только для него, но и для себя. Точнее — для Истории. Императору, разумеется, я показывал лишь его диктовку.

Утром я принес ему переписанное. Он даже не стал читать — тут же разорвал.

— Я подумал, что… все не нужно! И детство, и отрочество у всех одинаковы. Все молодые Вертеры похожи друг на друга. А так как «Вертер» уже написан… и я ничего не могу прибавить к великой книге… — Он усмехнулся. — Короче, этот период мы пропустим. Напишем лишь несколько предложений… Уже тогда я презирал все, что не есть Слава. И уже тогда знал все, что со мной случится! И оттого я окончательно понял — моя душа более не принадлежит маленькому острову, ей нужна Вселенная!.. Это был все тот же голос судьбы. Услышать его дано только избранным… Именно поэтому я, вчерашний мятежник, объявил комиссару Конвента: «Что бы ни случилось, Корсика должна быть соединена с Францией». Так состоялось мое второе рождение. Корсиканский акцент и окончание «е» в имени можно… нет, нужно было отбросить. Ибо не было больше Наполеоне Буонапарте. Был Наполеон Бонапарт, приехавший в Париж. Чтобы, как все честолюбцы, завоевать великий город? О нет! Прекрасную Францию? Тоже нет! Весь мир!..

Он стремительно заходил по каюте:

— Я набросал план нашей работы. Записывайте! Надо начинать не с рождения Бонапарта, а с рождения Наполеона. А его истинное рождение — это осада Тулона. Потом пойдет подавление восстания роялистов, консулат, империя… Далее — политика в отношении Англии, блокада гнусного острова… Затем — российская кампания, победа «генерала Мороза» над Великой армией… Эльба, Сто дней и Ватерлоо. Вот и вся жизнь… Между прочим, я сделал огромную ошибку, заночевав во Флерюссе и отсрочив начало битвы. При Ватерлоо сражение надо было начать на сутки раньше, тогда Веллингтон и Блюхер не успели бы соединиться… После Ватерлоо — вся история подлой ссылки на остров… Кстати, вы автор «Атласа»… что-нибудь знаете о Святой Елене?

— Конечно, Сир. Во-первых, когда-то вы хотели его захватить…

Я забыл о его удивительной памяти. Он тут же подхватил:

— Мы должны были высадить там десант — полторы тысячи человек с четырьмя орудиями. Но не вышло — после победы англичан при Трафальгаре каждое судно было на вес золота. Так Господь оставил остров у англичан — приберег, очевидно, для меня… Дальше…

— Я посмотрел в моем «Атласе»: остров небольшой, тринадцать километров в длину и около двадцати в ширину. Принадлежит Ост-Индской компании, население: чиновники и купцы. Остальные три четверти населения — негры-рабы. Четыре тысячи миль от Европы и вдвое меньше… от Америки. Ближайшая суша — остров Вознесения — тоже принадлежит англичанам.

— Итак — вода, вода, вода… Нас будет сторожить океан. Негодяи выбрали правильно.

— Но Америка, Сир…

— Не надейтесь, Лас-Каз, у нас другие планы… Климат?

— Тропики, экваториальная жара и постоянные ливни.

— Это значит — дизентерия, лихорадка, рвота, сердцебиения. — Мне показалось, что он улыбнулся. — Таковы будут условия для коронованного Папой монарха… И условия эти непременно украсят вашу будущую книгу…

И он продолжил диктовать план:

— Далее в дополнение к биографии мы с вами запишем ряд размышлений. Некий краткий очерк войн прошлого, походы великих — Тюренна, Фридриха и Цезаря. И еще — об укреплениях, об организации армии… для будущих военных учебников. Таков наш минимум.

— Я безмерно счастлив оказанной мне милостью, Сир. Мы напишем об Истории, которую творили вы.

— Но вы должны понимать: при таком климате неизвестно, сколько мне будет отпущено времени. Следует торопиться… Вам выпала удача — записать все, что я хочу рассказать о себе миру. И мне выпала удача — получить время для этого. Обычно люди, подобные мне, обремененные государственными заботами, не успевают этого сделать. Если бы я скончался на троне, я остался бы загадкой для всех. Сейчас, в моем несчастье, я наконец-то смогу поведать людям о себе. И надеюсь, что эта будущая книга в чем-то изменит мир…

В дверь каюты постучали.

— Как я и предполагал — пора. Ступайте собирать вещи, нас переводят на другой корабль. Видимо, вон тот… «Нортумберленд». — Он, усмехаясь, указал в иллюминатор, где был виден стоящий на рейде большой корабль. — Он и повезет нас на забытый Богом остров.

Я откланялся. Император, как обычно, забыл меня поблагодарить. Потом вспомнил — и потрепал по щеке…

Самое удивительное — он был в хорошем настроении. После всего, что случилось!

И только теперь, по прошествии стольких лет, я окончательно понял — почему!

Наш первый день плавания. «Нортумберленд» — огромный семидесятичетырехпушечный фрегат. Его сопровождает целая эскадра, я насчитал девять кораблей. На палубах все красно от мундиров англичан — на остров везут наших тюремщиков. Две лучшие каюты на фрегате занимают император и командующий флотилией адмирал Кокберн.

Император вышел на палубу — провожает уходящие берега Англии. Прощается с Европой, которая должна была ему принадлежать… Возвращается в каюту. И более не выходит. Даже к ужину.

Почти все время он проводит в своей каюте по правому борту. Там есть туалетный столик, умывальник и два кресла. И серый матрас на полу у койки императора — на нем спит верный Маршан…

Каково же было мое удивление, когда я недавно узнал, что Маршан, этот бессловесный преданный пес, тоже вел дневник! Он описал жизнь императора на острове… точнее, его смерть… его загадочную смерть. А я-то считал, что простодушный Маршан делал только то, что ему приказывал император… Или?.. Или, может быть… это был тоже приказ — писать дневник?.. Ну конечно, как же я сразу не понял!

Сегодня, пока император гулял по палубе, Маршан наводил порядок в его каюте. Он заменил корабельную койку той самой походной кроватью и с моей помощью укрепил над ней полог из зеленой тафты.

Маршан говорит мне:

— На этой кровати император отдыхал перед Аустерлицем, Ваграмом и Фридландом. На ней он провел ночи великих побед…

Та самая кровать, на которой император умрет.

Он встает, как обычно, на рассвете. Маршан приносит ему черный кофе. Сразу после кофе должен появляться я.

Император в халате и шлепанцах стремительно ходит по каюте (зверь в клетке!) и, к сожалению, столь же стремительно диктует. Он ничего не умеет делать медленно, он подчинен другой скорости, живет в другом измерении… Мне приходится придумывать все новые иероглифы для сокращения слов, с их помощью я веду непрерывную запись до обеда. Пока император обедает, я диктую расшифрованное сыну. Ему вчера исполнилось пятнадцать лет — взрослый мальчик. Я все вспоминаю, как жена не хотела его отпускать… нет, без него бы я не справился…

Обед императора: мясо и немного вина «Шамбертен».

Потом Маршан опять приходит за мною. Я возвращаюсь. И вновь диктовка…

На следующий день император прочитывает записанный текст и вносит свои изменения — поправляет каждый абзац до двух десятков раз. А потом… все зачеркивает. Но я копирую для себя каждую запись.

Император отпускает меня обычно глубокой ночью. Я едва успеваю доползти до койки, падаю и сплю.

Сегодня необычный день — император отпустил меня вечером. Стоит прелестная погода, штиль. Он решил прогуляться по палубе.

Маршан приносит ему знаменитый зеленый мундир. Император выходит на палубу и останавливается, опираясь на пушку (его любовь). И молодые английские офицеры застывают, встают на караул. Кокберн ничего не может с этим поделать — он сам давно попал под обаяние бога войны. И уже не говорит императору «господин генерал», хотя, говорят, поклялся в Лондоне, что другого обращения тот от него не дождется.

После прогулки император идет в офицерский салон. Здесь приветствия офицеров звучат согласно строжайшему приказу: «Добрый вечер, господин генерал» или «Здравствуйте, Ваше превосходительство». Император не отвечает… В салоне его ждет свита. Наконец-то он слышит:

— Добрый вечер, Сир!

И только тогда здоровается.

Император сказал мне вчера: «Как они смешны со своим “генерал Бонапарт”! Мои победы давно сделали очевидным для всех: слово “император” навсегда срослось с именем “Наполеон”. Навсегда!»

В салоне он играет в карты с Кокберном, Монтолоном и Бертраном. Проигрывает, как обычно, свои золотые наполеондоры, которые со вздохом вручает ему Маршан. Или играет в шахматы с одним из наших, чаще всего с Бертраном (и тоже безнадежно проигрывает).

Английские офицеры изумляются: как великий стратег может быть столь бездарен в шахматах? Они не понимают — его мысли далеко. Он обдумывает нашу работу…

Ужин накрывают в другой части полуюта (уточнение для истории). Император сидит во главе стола. По левую руку — адмирал Кокберн, по правую — Бертран со своей белокурой Фанни, Монтолон и я. Беседа ведется по-французски (я или Фанни переводим Кокберну).

После ужина император вновь прохаживается по палубе в сопровождении адмирала. Они ходят под руку, представляя собой забавную пару — высокий худющий Кокберн и коротенький толстый император…

Кокберн и все остальные скоро пойдут спать. А он… Ночью за мной неумолимо придет Маршан. И в свете свечи под стеклом, под тяжкий ропот океана мы продолжим…

Император диктует:

— Париж в семьсот девяностом — сладкие каникулы революции. Плотина запретов сметена! Сводящий с ума воздух шалой свободы… все опьянели… В саду Тюильри — выставка туалетов. Шпаги дворян, галстуки адвокатов, сутаны священников… и множество красавиц… Бесконечный праздник ораторов: диспуты повсюду — в клубах, в кафе, в Законодательном собрании, в ресторанах, театрах и даже в публичных домах. Громовые речи Мирабо… И все это наблюдаю я, жалкий лейтенант, ослепленный этим пиром накануне крови…

Он останавливается, и мы вычеркиваем слово «жалкий».

— Но скоро из многообразия туалетов останутся одни нищие куртки санкюлотов, потому что за всеми этими счастливыми людьми, пьяными от свободы, следят трезвые глаза законных детей революции — глаза Марата, глаза провинциальных адвокатов, которые жаждут двигать революцию вперед… Вперед — значит, к крови! Ибо у революции есть только один двигатель — кровь. И вот уже Дантон под восторженный рев толпы прокричал: «Мы будем их убивать, мы будем убивать священников, убивать аристократов… и не потому, что они виновны, а потому, что им нет места в грядущем, в будущем!»

Но тут-то и была его великая ошибка. Он почему-то думал, что революция убивает сословно. Он еще не знал, что гильотина — демократична! Ибо революция, как Сатурн, пожирает и своих законных детей! И скоро, скоро они все поедут на казнь. И отец революционного Трибунала Дантон, приговоренный к смерти тем же Трибуналом, и Робеспьер, и Сен-Жюст… всех пожрет эта вечно голодная до крови дама…

Я пережил это время в скучном своем полку, но я знал — скоро меня призовет слава… Республика задыхалась в огне мятежей и интервенции. Восстал Лион, и усмирять его был послан мой будущий министр, депутат Конвента Фуше. Он велел взять двести юношей. Их связали веревками. И в этот сгусток человеческого отчаяния он палил из пушек. Я читал его воззвание: «Пусть их трупы доплывут до Тулона, внушая ужас врагам Республики».

Император усмехнулся.

— Потом я часто напоминал Фуше о Лионе и о том, как он голосовал за смерть короля. Но эта хитрая лиса неизменно отвечала: «Чего не сделаешь, Сир, чтобы освободить место вам..». Фуше хитер и подл, а все думают, что умен. И самое глупое — он сам поверил в свой ум. Мерзавец не понимает, что вся камарилья во главе со старым маразматиком Людовиком, которая благодаря ему нынче въехала в Париж, уже завтра пожелает забыть, кому она этим обязана. Зато вспомнит его кровавые дела. Когда его вышвырнут из Парижа, ему придется понять: быть ищейкой, предателем — это он умел, но быть политиком — выше его разума… Впрочем, вычеркните все это, я не хочу марать будущую книгу.

И опять он вернулся в прошлое:

— Но как забилось мое сердце от странного предчувствия, когда я услышал: «Вслед за Лионом восстал Тулон». Роялисты захватили город и призвали армию интервентов. Семь тысяч испанцев, восемь тысяч пьемонтцев и неаполитанцев, а также две тысячи англичан и стоящие в порту британские корабли обороняли мятежный город. Тулон стал головной болью революции. Который месяц у защищенного с моря и суши города беспомощно топталась наша армия…

Но судьба… Запомните — если она служит вам, вы всегда окажетесь в нужное время в нужном месте. И вот уже мимо Тулона проезжает посланный за порохом в Авиньон капитан Бонапарт, и в это же самое время командира артиллеристов (я помню его имя — Даммартен) тяжело ранят, а в Тулонскую армию в это же время прибывает депутат Конвента, давний знакомец Бонапарта — корсиканец Саличетти.

Мы обнялись и заговорили на языке нашей родины. Он пригласил меня в палатку. Узнав, что я капитан артиллерии, он открыл рот, чтобы рассказать о ранении Даммартена. Но я уже знал — все тот же голос судьбы… И тотчас придумал, как действовать.

Я предложил ему прогуляться. И, показав на стоявшее неподалеку орудие, сказал: «Вы плохо ведете осаду! К примеру, какая польза от этого орудия, если вы не умеете даже правильно его поставить?» Саличетти воззрился на меня в крайнем недоумении, и я пояснил: «Ядро из этой пушки не долетит не только до укреплений Тулона, но даже до моря. Хотите пари?» И не дожидаясь его ответа, приказал артиллеристу: «Заряжай!» Три выстрела подтвердили мою правоту. А дальше было все, как я и ожидал: потрясенный моими знаниями, Саличетти тотчас предложил мне заменить Даммартена.

Я согласился, и он сел писать в Конвент. Ему нужно было обосновать мое назначение, ибо во времена террора все боялись обвинений в предательстве. Головы летели каждый день. Я стоял над ним и видел, как перо его выводило: «…и случай нам помог: мы остановили проезжавшего мимо очень сведущего капитана Буонапарте и приказали ему заместить раненого». Случай? Да. Но — мой случай! Теперь все, что я продумывал в полку бессонными ночами, можно было начать осуществлять.

Крепости берет артиллерия. Но сначала надо было наладить дисциплину среди моих артиллеристов — этой вольницы санкюлотов… Я был худ, страдал от чесотки и сзади меня часто принимали за девочку. Подчинить этих полупьяных великанов можно было только одним — мужеством. Я велел укрепить над батареей знамя с надписью: «Батарея бесстрашных». И теперь во время артиллерийских дуэлей с тулонцами я поднимался на бруствер и преспокойно стоял под ядрами, скрестив руки на груди. Мои артиллеристы смотрели на меня сначала с изумлением, потом с великим трепетом. Они поняли: я не знаю страха. Но я пошел дальше — велел уничтожить укрытия, в которых они прятались от ядер (и оттого стреляли слишком медленно). Сюда, на батарею, под вражеский огонь я охотно приглашал всех этих революционных бездельников — инспекторов из Парижа. И уже через мгновение они с ужасом спрашивали: «Что у вас здесь служит защитой?» А я отвечал, стоя на бруствере: «Как вы уже поняли, граждане, защитой нам служит наш патриотизм!» Под хохот моих артиллеристов они в страхе кланялись каждому ядру, а потом попросту падали ничком на землю…

Я помню молоденького солдата, бросившегося на землю вслед за этими трусами, когда прямо на нас полетело ядро. Оно разорвалось совсем рядом со мной, я был покрыт грязью, но — ни единой царапины. И я сказал солдату: «Глупец, ты видишь — я невредим! Ибо если это ядро было предназначено мне, а я зарылся бы в землю на тысячу футов, оно и там нашло бы меня». И мои артиллеристы окончательно поверили, что я заговорен. Теперь они подчинялись мне абсолютно.

Все разбросанные по побережью орудия я приказал собрать вместе. Артиллеристы свозили их со всего побережья под обстрелом противника… И доблестно погибали под огнем… Генерал Карто (до революции он был плохим художником, а теперь этот болван командовал Тулонской армией) ничего не понял и потребовал от меня прекратить терять солдат, намекая, что это пахнет изменой. Испуганный Саличетти ему не возражал… но мне помог Огюстен Робеспьер[9], присланный от Конвента вместе с трусливым корсиканцем. И еще умница Дюгомье — этот генерал мне тоже сразу поверил. Помню, они собрались в палатке, и я произнес перед ними неплохую речь. Я учил их новой тактике — моей тактике: «Чтобы обороняться и выжить — надо дробить свои силы. Но чтобы атаковать и победить — силы необходимо объединять. Мы атакуем. И весь артиллерийский огонь надо направить в одну точку, нанести мощнейший удар на одном участке. Пробить брешь в обороне противника! И если брешь пробита — судьба битвы решится в мгновение, сопротивление станет бесполезным».

И я показал на карте высоту Эгильет, где надо было пробить эту смертельную для противника брешь. Высота господствовала над рейдом, оттуда можно было разбомбить флот англичан. «Вот здесь Тулон!» — сказал я. Но болван Карто никак не мог понять, почему Эгильет — это Тулон. Несчастный генерал подумал, что этот мальчик, тонкий, как щепка, с висящими по щекам немытыми патлами, нервно расчесывающий себя до крови (как меня донимала чесотка!) просто не силен в географии. И он начал объяснять мне, где находится Тулон… Я едва не расхохотался.

Но Огюстен Робеспьер и генерал Дюгомье поняли меня. И мы штурмовали Эгильет. Я был в самом пекле, в голове атакующих. Подо мной убило ядрами трех лошадей, но сам я был лишь легко ранен пикой. Я превозмог весьма сильную боль… скрыл свою рану — солдаты должны были верить в мою неуязвимость. И они запомнили — и про трех убитых лошадей, и про неуязвимого Бонапарта! Но в решающий момент, когда противник уже готовился сдаться (ах, как я всегда чувствовал этот миг!), этот идиот Карто велел отступать…

И опять они собрались в палатке, и опять я заставил их поверить мне. Огюстен Робеспьер приказал повторить штурм. Собрав все батареи в единый кулак, я не покидал своих артиллеристов ни днем ни ночью — спал на земле рядом с пушками, завернувшись в шинель… И был второй штурм. Я отлично обработал ураганным огнем форт Мюльграв, прикрывавший высоту Эгильет. И уничтожил гарнизон.

И я сказал Огюстену: «Теперь ступайте с Богом отдыхать. Считайте, мы уже взяли Тулон. Через два дня вы будете там ночевать».

Император смотрел в окно каюты, мимо которой прохаживались по палубе английские матросы. Но он их не видел — он был в Тулоне…

— Да, все было кончено! Мы захватили форт, а потом высоту. Оттуда я устроил ад для английского флота. Два дня непрерывной канонады — и начался новый штурм Тулона. Семь тысяч солдат бросились в атаку. И опять в разгар боя мне стало ясно — вот-вот дрогнут атакующие. Я опять чувствовал этот решающий миг битвы! И тогда я бросил в бой мой резерв. Я сам повел солдат в пекло сражения! И решил его исход. Началось жалкое бегство защитников города на английские корабли. А потом уходящая, точнее, убегавшая в открытое море английская эскадра…

Тулон, считавшийся в Европе неприступной крепостью, был взят! Великий день — семнадцатое декабря девяносто третьего года. Британские газеты отказывались верить — Тулон, защищенный с суши и с моря, пал?! Да, моя звезда взошла. Это было первое из шестидесяти великих сражений, которые меня ждали. Шестьдесят побед! Больше, чем у моих кумиров, вместе взятых: Александра Македонского, Цезаря и Ганнибала…

Огюстен в подробном докладе написал обо мне в Париж. И, конечно, после доклада брата всемогущего Максимилиана — немедленный результат: звание генерала. Мне было двадцать четыре… генерал Бонапарт. И вот теперь, через двадцать два года, они хотят оставить меня в том же звании…

Император засмеялся. Он уже вернулся в реальность и поглядел на англичан, гулявших по палубе:

— Как они бежали из-под Тулона… А утром я сказал себе, приветствуя наступающий день: «Это взошло твое солнце».

На следующий день, передавая императору свои записи, я осмелился сказать:

— Может быть, Сир, стоит закончить ваш рассказ фразой: «В Тулоне он впервые встретился с Историей, чтобы более никогда с ней не расставаться»?

Но он лишь расхохотался.

— Впрочем, даже эту банальность можно как-то спасти… — И он исправил: — «В Тулоне он впервые вы. л Историю». — (Обожает солдатские словечки!) — Но так как этого писать нельзя, умоляю — впредь ничего не придумывайте сами. Моя жизнь и без того слишком патетична!

Во время прогулки по палубе я услышал, как император с усмешкой спросил адмирала Кокберна:

— Не скажете ли, сэр, где был «Нортумберленд» в те дни, когда я захватил Тулон и выгнал оттуда английские гарнизон и флот?

— Про судно не знаю, — ответил адмирал, — но я был среди тех, кого вы прогнали…

Вечером император сказал мне в каюте:

— Он не знает! И это люди чести?! Я уверен, «Нортумберленд» был в той самой эскадре, которую я вышвырнул из-под Тулона. Поэтому они и пересадили меня на этот корабль. Жалкая месть! Впрочем, это в обычаях британцев. Взять Веллингтона… После моего первого отречения он уговорил старого маразматика[10] отдать ему мою великолепную статую, сделанную Кановой. Он мстительно поставил ее в своей прихожей, и теперь гости вешают на нее свои шляпы… Где благородство?! Я уверен: этот господин сделал все, чтобы отправить меня на этот остров, ибо он боится, что я снова вернусь… Он знает, что дважды победить Наполеона — невозможно!

Однако за дело… В Тулоне я встретил Новый год, а четырнадцатого января стал генералом. В тот день мы с Огюстеном сидели в маленьком кафе на набережной. С моря дул вечный бриз. Молодость, удача! Огюстен позвал меня с собой в Париж. Он рисовал мне картины столичного будущего. Я было открыл рот, чтобы с благодарностью согласиться… и вдруг отчетливо понял — нельзя! И с изумлением услышал, как я отказываюсь! И Огюстен с таким же изумлением смотрел на меня. Он ничего не сказал, только пожал плечами. Молча допил свою чашечку кофе и ушел — обиженный. Он отбыл в Париж, а я остался на юге командующим артиллерией… проклиная себя за отказ. Но через полгода наступило девятое термидора, и я понял — судьба спасла меня.

Я столько передумал об этом дне. Какая сцена для великой пьесы! В бывшем придворном театре королей Конвент сыграл последний акт нашей революции! Я хорошо помню эту залу Конвента — здесь приговорили к смерти ничтожного короля. Теперь здесь же предстояло исполнить главный закон революции — истребить ее любимых детей…

Жара, июль… Брут, Марат, Солон глядят со стен. Огромная статуя Свободы опирается на земной шар. Тогда это была лишь мечта. Во время моего правления Свобода воистину обопрется на весь мир… Кресло председателя, выполненное по рисунку Давида… За креслом портьера, скрывавшая вход в салон, где совещались хозяева Конвента. Вот оттуда и вышел как всегда уверенный и как всегда сильно напудренный Робеспьер. Бедняга не знал, что заговор уже составлен. Заговор тех, кто молча и трусливо наблюдал, как великие революционеры истребляли друг друга! Заговор негодяев против кровавых фанатиков! Впоследствии я говорил со многими его участниками — хотел отделить легенду от истины.

Робеспьер начал говорить, но они ему не дали. Ему стало плохо, он попытался сесть на скамью, а они кричали: «Не смей туда садиться, это место Демулена, которого ты убил!.. И сюда не смей — это место Верньо, которого ты уничтожил!.». Он пытался продолжать говорить, но от волнения поперхнулся. И тогда прогремели эти слова, которые закончили великую революцию: «Кровь Дантона душит тебя, несчастный!»

Каков эпилог! В ночь на десятое термидора в Парижской ратуше с челюстью, раздробленной пулей, лежал всесильный Максимилиан. Около него суетился жандарм, совсем мальчик, уверявший, будто это он стрелял в Робеспьера. Вчерашнего диктатора перенесли в Консьержери… он лежал в камере, глотая кровь. Впоследствии я отыскал врача, который выдернул из его раздробленной челюсти осколок кости и несколько зубов. И врач подтвердил мне то, в чем я всегда был уверен, — жандарм ни при чем, это была попытка самоубийства. Жалкий конец… Для истории ему надо было подняться на эшафот, как Дантону, — и попрощаться… нет, не с народом… народ, чернь — пустое, но с Историей, со Славой!

Его положили на доску. Упал нож гильотины… Фуше, истинный отец переворота, рассказывал мне, как палач уложил между ног голову с рыжеватыми волосами, на которых осталась пудра, а в глазу застрял кусок стекла от разбитых очков… Вместе с ним лег под нож и Огюстен… Огюстен был чертовски талантлив. Сам Максимилиан был негодный диктатор: он так и не понял свою задачу и оттого погиб. Впрочем, задача эта была ему не по силам. Эту великую миссию — усмирить революцию, умирить народный гнев, ввести в берега безумное половодье — он оставил мне.

В революции есть всего два сорта вождей — те, кто ее совершает, и те, кто пользуется ее плодами… Пришло время срывать плоды с дерева революции, и к власти пришли воры и негодяи. Началась «охота на ведьм». Под радостные крики толпа разбивала статуи великих революционеров, которым еще вчера поклонялась.

Я счастливо избежал гильотины, которая мне наверняка грозила, если бы я поехал с Огюстеном в Париж. Правда, тюрьмы не избежал. Очутился я там уже через две недели после казней в Париже по обвинению в близости к врагу народа Огюстену Робеспьеру и… в намерении сдать англичанам Марсель! Кровавый бред кружил головы! От страха все помешались на доносах… Кому я был обязан этим диким вздором? Я узнал это на первом же допросе. Тому, кто действительно был близок к Огюстену, моему приятелю Саличетти!

Император засмеялся.

— Таким образом трус пытался спастись сам!.. А я сидел в тюрьме под Ниццей и смотрел сквозь решетку на море. С крыши тюрьмы в ясную погоду можно было увидеть в бинокль очертания далекой земли — мою Корсику. В тюрьме мне исполнилось двадцать пять. Что ж, четверть века прожил, следовало подвести итоги… За это время я многое успел: был объявлен вне закона на родине, жил в нищете и… стал одним из самых молодых генералов Республики!

Мне предлагали бежать. Я отказался — зачем? Если судьба предназначила меня для великих дел, я и так буду на свободе. Если этого не случится, значит, я обычный смертный и тогда стоит ли жить?! Лучше гильотина! Я был совершенно спокоен.

Я решил написать письмо в Париж. Хотя знал: во время «охоты на ведьм» лучше затаиться. «Опасно напоминать о себе обезумевшему Парижу» — так посоветовал начальник тюрьмы, весьма мне симпатизировавший. Но я был уверен: судьба за меня! И я написал: «Хотя я оклеветан без вины, не хочу роптать и жаловаться на Комитет общественного спасения. Я не слишком ценю свою жизнь и только вера, что могу послужить Отечеству, позволяет мне все это переносить и просить вас, граждане: “Разорвите мои цепи!”»

Сколько подобных молений они получали… Тщетных молений! И сколько невинных отправилось в те дни на эшафот после подобных писем! Но со мной свершилось чудо. Всего через две недели вместо путешествия на гильотину я гулял на свободе. Так я проверил мои отношения с судьбой…

Выйдя из тюрьмы, я узнал, что Саличетти находится в бегах. Через друзей-корсиканцев (мы все всегда знаем друг о друге) я выяснил, где он скрывается. Он прятался у любовницы, пережидая время казней… И я написал ему: «Я мог бы отомстить тебе, но не трусь: этого я не сделаю, никому не скажу о тебе ни слова. Ибо никогда не забуду твои благодеяния, мой вчерашний товарищ..». Еще бы — ведь это он помог мне встретиться с Историей, смел ли я забыть это?

Новые власти предложили мне отправиться в Вандею. Героя Тулона хотели заставить усмирять бунтовавших крестьян! Я предпочел отставку и поселился в Париже. Устроился работать в топографическом отделении военного министерства. Получал гроши, да и выдавали их не всегда аккуратно, так что обедал по знакомым… Вечно голодный, задолжал всем — прачке, ресторатору, бакалейщику, виноторговцу… До сих пор помню этот ужас, когда раздавался стук в дверь — кредиторы! Чаще других приходила прачка — чудовище необъятных размеров с громоподобным голосом. Она свирепо требовала заработанное.

Самое тощее существо в Париже самого странного вида… это был я! Представьте себе: «собачьи уши» (так называлась моя старенькая треуголка с опущенными полями), жидкие волосы до плеч, потертый генеральский мундир и вечно мрачный взгляд… Моя работа в министерстве заключалась в бумажной писанине — инструкциях для нашей дурно экипированной армии в Италии, с трудом сдерживавшей натиск австрийцев. Но по ночам с этой жалкой армией я одерживал победу за победой… на карте, при свете огарка свечи, который я должен был к тому же экономить. В своей нищей комнатушке, забывая о голоде, я громил хваленые австрийские войска, оккупировавшие мою Италию, родину предков. Я грезил об этих победах непрерывно…

И я решил действовать. Добился аудиенции у Барраса[11]. Ему рекомендовал меня генерал Лютиль, участвовавший в штурме Тулона. До революции виконт Баррас был королевским офицером. Этот высокий красавец соединял всю испорченность старого режима с кровавым цинизмом людей революции. Его жизнь была похожа на роман, кровавый и похотливый, и с самыми гнусными иллюстрациями. Он был способен на переворот, на убийство, мог ограбить монастырь и завоевать колонию на краю света… Теперь он жил как всемогущий революционный принц, окруженный любовницами, льстецами и ворами-финансистами.

Как я ждал этой встречи! Когда я вошел, Баррас уставился на меня с величайшим недоумением — ему было трудно поверить, что перед ним герой Тулона… так я выглядел. Я был… — император усмехнулся и посмотрел на меня, — даже худее вас, Лас-Каз.

«Однако вы слишком молоды, генерал», — сказал мне Баррас. Я не смог отказать себе в ответе: «На полях сражений, гражданин, взрослеют быстро. А я не так давно с поля боя». Баррас из вежливости спросил меня о Тулоне. Я с наивным жаром стал рассказывать… и натолкнулся на его отсутствующий взгляд, с открытой скукой блуждавший по моему изношенному мундиру. В это время в кабинет заглянула красивая дама…

Я подумал, что хорошо знаю «красивую даму». Жозефина была тогда любовницей Барраса…

Император строго посмотрел на меня и продолжил:

— После чего Баррас заторопился и попросил меня изложить мое дело. Я начал пересказывать восхитительные проекты побед в Италии, выношенные на моем чердаке. «Нам надо перестать обороняться, — горячился я. — Самим напасть на войска австрийцев в Италии. На штыках понести в Европу нашу свободу». Баррас совсем заскучал. Ему, как и всем им, новым повелителям, было не до Свободы. Все, что не сулило денег, было им скучно. Он откровенно ждал, когда я закончу. И торопливо поблагодарил меня, как только я замолк. Я понял, что уйду ни с чем.

Но я в нем ошибся. Он был мерзавец, но талантливый мерзавец. И, видно, оценил и хорошо запомнил меня. Всего через три месяца он меня позвал… Тогда этих зарвавшихся воров уже никто не поддерживал. Как говорили в предместьях: «Мы хотим власть, при которой хотя бы едят!» И богачи, и роялисты решили — пришла пора покончить с жалкой Директорией! Восстали богатые центральные районы Парижа… Они приготовились прийти в Тюильри, где заседали Конвент и Директория, и смести их, как когда-то в том же Тюильри восставшая толпа смела королевскую власть. Рабочие окраины угрюмо хранили нейтралитет…

Испуганная Директория назначила Барраса главнокомандующим вооруженными силами. Это были жалкие силы. И двадцать тысяч восставших приготовились разгромить шесть тысяч защитников Конвента. Что он мог, Баррас? Стрелять в толпу? — Император презрительно засмеялся. — Это было для них табу. Грабить толпу — вот это пожалуйста! И вот тогда Баррас и вспомнил о странном генерале, совершившем что-то героическое под Тулоном.

Ночью в мою каморку постучали. Меня привезли в Тюильри. Первый раз я был там. И когда вошел… тотчас понял: я пришел в свой дом.

Баррас предложил мне защитить Конвент. Он не слишком надеялся на мое согласие — ведь он предлагал мне погибнуть вместе с ними. К его изумлению, я согласился тотчас. Тюильри — мой будущий дом, и я знал, что сумею его защитить. Без всяких колебаний я решил сделать то, что когда-то советовал жалкому королю… Впереди у меня была ночь…

«Как вы намерены защищаться?» — спросил Баррас.

«Шпагой. Шпага всегда при мне, и с ней я далеко пойду. Будьте любезны, гражданин, вызвать ко мне командира солдат, охраняющих Конвент..».

Командир пришел. Я сразу его оценил — он был из тех, кто не боится самого черта. Его звали Иоахим Мюрат. Я приказал ему привезти пушки, стоявшие на площади Саблон. «Если не дадут добровольно, отнимите, убивайте, но пушки должны быть здесь к утру!»

Этот дьявол сразу повеселел. Он рвался в бой.

«Я не понимаю, зачем вам пушки?» — спросил Баррас. И в голосе у него был испуг.

«Пушки, гражданин, обычно нужны для того, чтобы стрелять», — ответил я.

«Вы собираетесь стрелять в людей?»

Никогда не забуду восторженный ужас на лице Барраса.

«Да, я собираюсь исправить ошибку короля, который когда-то не посмел этого сделать».

К утру моя батарея ждала восставшее быдло… И вот уже — рев приближавшейся толпы. Торжествующий вопль черни, поверившей в свою наглую силу. Они уже близко, у церкви Святого Роха… И тогда я скомандовал: «Картечью — пли!» И ступени церкви покрылись трупами… Так я рассеял толпу, наступавшую по узкой улице.

В Тулоне я разработал план, но не я отдавал приказ о штурме. Впервые я видел убитых по моему приказу. Трупы, много трупов… лежащих ничком в разных позах… сколько их я еще увижу на полях сражений! Запишите: «Во мне всегда жил добрый человек, но добрые струны души я заставил замолчать. И они уже больше двух десятилетий не издают ни звука». Хотя…

Я подумал: он хочет вычеркнуть. Но он помолчал, потом сказал:

— Нет, пожалуй, оставьте. — И продолжил: — Вот так Баррас благодаря мне стал спасителем Директории. И главным в ней действующим лицом. Меня он назначил командующим Парижским гарнизоном. На случай нового восстания…

Как сразу переменилась моя жизнь! Как-то под вечер пришла за деньгами прачка. Обычно она стучала, а я не открывал. Она покрывала меня бранью, я молчал. И в этот раз я дал ей повторить до конца обычное представление. А когда ведьма, всласть осыпав меня самыми последними словами, уже спускалась вниз, я открыл дверь, окликнул ее и… протянул деньги… Она лишилась дара речи!

Император хохотал. Клянусь, он жил в том времени!

— Да, я был теперь влиятельнейший генерал и любимец Директории. Но оставался так же худ, и чесотка по-прежнему изнуряла меня.

В это время народ переживал все прелести революции — безудержное воровство новой власти и собственную нищету. На улицах — полно попрошаек. Рабочие окраины ненавидели правительство. Следовало опасаться нового взрыва. Мне приходилось каждый день воевать с подстрекателями — они хотели использовать голод для новых волнений… И я расформировал опасную Национальную гвардию, изъял оружие у граждан, закрыл якобинскую секцию.

Каждый день я патрулировал город в сопровождении офицеров моего штаба. Порой это было очень опасно. Помню, утром у булочной, куда не завезли хлеба, нас окружила яростная толпа… Уже пытались стянуть нас с коней… полетели камни… И какая-то отчаявшаяся толстенная торговка вопила: «Бесстыжие эполетчики! Вам бы только набить свое брюхо за наш счет и воровать… А мы подыхаем с голоду!» Но я успел крикнуть в толпу: «По-моему, мамаша ослепла. А ну-ка посмотрите, кто из нас толще?» Я был худ как щепка. Толпа разразилась хохотом. И мы поехали дальше.

Последние слова ему пришлось повторить. Моя голова упала на руки…

— Ба! — воскликнул он. — Мамзель Лас-Каз утомилась. Хорошо, ступайте спать, жалкий человек. Завтра мы начнем с девяносто шестого года. Брак с Жозефиной…

О Жозефине. Итак, я знал эту креолку еще на Мартинике… Жозефина Богарне была вдовой гильотинированного революцией генерала. Она старше Бонапарта — думаю, во время их знакомства было ей 34 года. И выходя замуж за юного героя, она решила скинуть в брачном контракте аж шесть лет. Жозефина не красавица, она опаснее красавиц, она обольстительна: лазоревые глаза, великолепные черные волосы, смуглое роскошное тело креолки. Добавьте волнующий грудной голос и ленивую грацию маленькой кошечки — последнее сравнение возникало у всех, кто ее видел. Жозефина редко смеялась, и ее считали загадочной (на самом деле у нее были плохие мелкие зубы).

Процитирую кусочек из разоблачительного памфлета, который я прочел в эмиграции и сохранил из-за весьма забавного описания моей старой знакомой: «Париж: задыхается в вихре удовольствий. На другой день после казни Робеспьера все понятия революции о суровых добродетелях гражданина стали смешными и звучат издевательством. Все вмиг помешались на богатстве. Деньги делают нынче на всем: на курсе постоянно падающих ассигнаций, но еще больше на «наследстве крови» — продаже имений гильотинированных. Надо только иметь руку в бесстыдной Директории, состоящей из вчерашних республиканцев, мгновенно ставших сегодняшними ворами… А как преобразились Елисейские Поля! Угрюмые куртки санкюлотов сменились разноцветными фраками «новых французов», щеголяющих тростями с бесценными набалдашниками, золотом и каменьями… В открытых колясках восседают дамы с обнаженными плечами, похожие на античных богинь, а еще больше — на цариц полусвета. Некая госпожа Ж<озефина>Б<огарне> — одна из этих повелительниц новой Франции. Из застенков Консъержери, где она дожидалась смерти (спасла ее только гибель Максимилиана), она сразу попала в салоны «новых французов». И уже из постелей разбогатевших спекулянтов перелегла в кровать к их вождю — мсье Б<аррасу>… Сей господин покупает ей кареты и дает деньги на роскошные приемы. Эти пиры происходят в ее новом доме, купленном опять же мсье Б. Мужчинам положено приходить туда без жен. Здесь устраиваются миллионные сделки, распределяются государственные средства — так нынче принято в республиканском Париже! Но ловелас Б. не может быть долго верен одной даме… Они расстались. Однако неукротимая плоть госпожи Б. влечет ее к новым приключениям. Говорят, ее многочисленные избранники всегда молоды и красивы. Но недавно в ее постели появился совсем иной герой. Он мал ростом и жалок телом. Надеюсь, граждане, вы догадались? Да, это тот самый прославленный генерал… Таковы нынче властители дум, занимающие воображение французского народа. Проснись, бедная Франция!»

На Мартинике я был с креолкой в самых дружественных отношениях… И кое-что знаю от нее самой (очень мало), и от дамы весьма к ней (и какое-то время ко мне) близкой — мадам Т.[12]

Как сообщила мне мадам Т., Баррас не до конца охладел к пылкой креолке и время от времени посещал ее. Они были меньше чем пылкие любовники, но больше чем просто друзья. И это он придумал познакомить ее с Бонапартом. Он верно оценил ситуацию: понял, что сей герой, который, кроме нищеты, солдат и гарнизонных шлюх, ничего не видел, будет сражен наповал. И через Жозефину Баррас сможет управлять великолепной шпагой.

Действительно, это сражение великий полководец проиграл сразу и вчистую. Хроника событий, по словам мадам Т., была такова. Сначала к Бонапарту был подослан сын Жозефины с трогательной просьбой: он попросил разрешения хранить шпагу своего отца — гильотинированного генерала Богарне. (По предписанию начальника Парижского гарнизона генерала Бонапарта парижане были обязаны сдать все имевшееся в их домах оружие.) Бонапарт, конечно же, с охотой отдал мальчику «славную шпагу убиенного отца». После чего поблагодарить генерала явилась сама креолка. И он немедля пал к ее ногам. В доме, купленном Баррасом, она назначила Бонапарту первое любовное свидание…

Впервые император заговорил со мной о Жозефине в Мальмезоне. Прогуливаясь по аллее, где ему мерещилась ее тень, он вдруг сказал: «Нет, я не умел любить женщин… разве что Жозефину, и то лишь потому, что мне было двадцать семь лет. Я всегда любил только Славу».

Но нет, тогда он был влюблен безумно. И засыпал ее письмами, страстно путая «Вы» и «ты»: «Что Вы со мной делаете? Я пью из Ваших губ обжигающий пламень. Я просыпаюсь и засыпаю с мыслями о тебе… Прими миллион моих поцелуев, но не смей отвечать на них, ибо твои сожгут меня дотла!»

Она показывала его безумные письма мадам Т. Вот ее рассказ: «Я сказала Жозефине: “Какой дурной вкус у этого мальчика”. (Завидовала, конечно же, завидовала!) «Но зато какое чувство!» — ответила Жозефина».

Да, этот мраморный герой был с нею сентиментален и добр…

«Он собирается стать отцом для моих сирот, — говорила она мадам Т. — Он на коленях умоляет меня стать его женой. Но я колеблюсь. Я его не люблю, у меня к нему лишь теплое чувство. Кроме того, сила его страсти, темперамент южанина доходят порой до безумия… они пугают… Моя юность, увы, прошла, и я не могу не думать — надолго ли мне удастся сохранять в нем эту бурную опасную нежность? И еще меня пугает в этом мальчике неукротимая жажда власти — он стремится подчинить себе всех и вся. Я боюсь, что он меня попросту раздавит».

Все это заметила тогда даже весьма простодушная Жозефина. Но Баррас ее уговорил.

В это время Жозефина распоряжалась генералом всецело. Что делать, общеизвестная истина — сильнее тот, кто любит слабее…

Итак, она нехотя согласилась выйти замуж: за маленького генерала. Маленькая Жозефина с кошачьей грацией… такие женщины-кошечки обычно предпочитают высоких мужнин… Накануне бракосочетания (оно было гражданским) он заявил ей: «Эти директора думают, что я нуждаюсь в их покровительстве… Поверь, очень скоро они будут нуждаться в моем». Она с ужасом передала это мадам Т. и, вероятно, Баррасу.

9 марта состоялась церемония — Бонапарт женился на Жозефине.

Поскольку остров Мартиника, где находилась церковная книга с датой ее рождения, был блокирован англичанами, нотариус проставил тот возраст, который указала сама невеста — 28 лет (уменьшив ее возраст на 4 года). И Бонапарт помог ей — свой увеличил на год.

На следующее утро мы продолжили.

— В тот день я надел кольцо с надписью, значение которой понимал только я: «Женщина моей судьбы». Девятого марта я женился, а одиннадцатого уже был на пути в Итальянскую армию… Безумная мечта сбылась». Кстати, это все грязные сплетни, будто благодаря Баррасу я получил назначение командующим в Итальянскую армию. Баррас действительно мне доверял. И отсюда, видимо, этот миф. Мое назначение предложил Карно[13] — это во-первых… А во-вторых, туда никто не хотел ехать. Фронт на юге считался второстепенным, поэтому солдат там не кормили и обмундированием не снабжали… Так что запишите: в Итальянскую армию я поехал благодаря Карно.

Думаю, неправда. О роли Барраса мне рассказывала все та же мадам Т.: «Это был свадебный подарок Барраса Бонапарту».

* * *

— Так началась история, похожая на сказку. Я вернул в мир легенду о Ганнибале, Цезаре, Александре Македонском… Французская армия на Итальянском фронте была ордой. На двух лейтенантов приходились одни штаны, и не было бумаги, чтоб писать приказы. Во всей армии было лишь двадцать четыре горные пушки… Солдат кормили не каждый день, к моему приезду у них было на месяц провианта, и то — при половинном рационе. Шло наглое, беспардонное воровство поставщиков. В армии было четыре тысячи больных, и, как правило, — венерическими болезнями. Ограбленную, нищую армию, как воронье, сопровождали стаи самых грязных проституток.

Приехав, я занялся тем, чем всегда занимаюсь сначала: навел порядок. Проституток приказал ловить, мазать дегтем… И воровать стало сразу невозможно — ведь я все держу в памяти: стоимость перековки коней, отливки пушки, провианта. Разбудите меня посреди ночи, и я скажу, сколько стоит амуниция моих солдат — от сапог до кивера и эполет.

Мои приказы я объявил законами. Никакой медлительности — за промедление в исполнении приказа порой расстреливали! Но никогда не пороли. Я строжайше запретил рукоприкладство. Этим моя армия тогда отличалась от всех других. Офицеров, нарушивших этот приказ, я велел также расстреливать, потому что поротый солдат лишен чести. А что может быть важнее чести для солдата?

Генерал Ожеро (да и не он один) встретил в штыки мое назначение. Этот удалой смельчак открыто негодовал: почему командующим назначен не он? И вообще, в первые дни хорошим тоном считалось насмешливое неповиновение моим распоряжениям… Я вызвал Ожеро и сказал: «Генерал, вы выше меня ростом на целую голову. Но если вы и впредь посмеете не подчиняться моим приказам, я мигом лишу вас этого преимущества!» И посмотрел ему прямо в глаза. И уже вечером Киприани рассказал мне: Ожеро, напившись, рассказывал такому же фрондеру: «Я не боюсь самого черта, но этот шибздик навел на меня такого страху! Я не могу тебе объяснить, но он посмотрел на меня… и я был раздавлен».

Я сообщил Директории: «Я нашел армию не только без провианта и амуниции, но — что страшнее — без дисциплины. Но будьте уверены, граждане: порядок и железная дисциплина будут восстановлены. Когда это донесение дойдет до вас, мы уже встретимся с неприятелем».

Перед началом похода я обратился к армии: «Солдаты! Вы раздеты и голодны, казна должна вам платить, но платить ей нечем! Ваше терпение делает вам честь, но не дает ни денег, ни славы… Я поведу вас в плодороднейшие равнины мира… Там вас ждут богатые области и процветающие города. Неужели вам недостанет храбрости завоевать все это?»

Я начал о понятном. Но заключил о величественном: «Мы принесем свободу прекрасной Италии, раздробленной нынче на жалкие государства! Победителей ждут честь и слава! Вперед, граждане великой Франции!»

Разведка сообщила: австрийцы потрясены. Французская армия, еще вчера с трудом державшая оборону, вдруг перешла в наступление. Мы двинулись к границам Италии. Австрийцы немедля бросили туда свои войска… И одиннадцатого апреля, всего через месяц после того, как я покинул брачную постель, я разгромил их в битве при Монтенотте. А далее — пишите! — четырнадцатого апреля я разбил их при Миллезимо, шестнадцатого — при Дего… Так я осуществлял то, о чем грезил в моей каморке. Так я начал приучать Францию к славе. Из моих донесений страна впервые услышала имена генералов, которым суждено будет блистать во время Наполеона, — Ожеро, Массена, Жубер…

Неприятельский арьергард, прикрывавший Милан и Турин, сложил оружие. Дорога на север Италии была открыта. И тогда я устроил торжественный смотр своей армии, ставшей армией победителей. Простирая руку к вершинам Альп, я сказал: «Солдаты! Эти снежные вершины отделяют нас от порабощенного Пьемонта. Ганнибал перешагнул через Альпы, а мы обойдем их».

Так я говорил, уже мечтая о времени, когда верну времена великих — повторю поход Ганнибала… А тогда мы пошли по «карнизу», по самой опасной и самой короткой дороге в Приморских Альпах. На виду у английской эскадры, под жерлами ее пушек! Я шел впереди. Мои солдаты должны были поверить в то, во что верили их братья под Тулоном, — я неуязвим, и милость судьбы пребывает с ними, пока с ними я! Точнее, пока они со мной…

Это был стремительный марш-бросок тридцати шести тысяч солдат через ущелье в долину… Здесь следует написать: «всего тридцати шести тысяч», ибо в Бормиданской долине нас ждали семьдесят тысяч австрийцев и сардинцев. Но я нежданно, как снег на голову, обрушился на них. Разрезав их строй, я вклинился между австрийцами и сардинцами. Стремительно разгромив на правом фланге австрийцев, уже на следующий день на левом фланге покончил с сардинцами. Тридцать шесть тысяч моих солдат разгромили семьдесят тысяч неприятеля. Дорога на Пьемонт была открыта.

Потом меня обвинят: дескать, я вывозил из Италии картины, бесценные произведения искусства… Да, перед битвой при Лоди я послал во Францию двадцать картин Микеланджело и Корреджо. Что ж, у меня хороший вкус! Так я заставлял побежденных платить контрибуцию, ибо победоносная армия должна себя содержать сама. И хорошо содержать. И я прекрасно экипировал своих солдат-победителей — они это заслужили. Я исполнил все, что обещал нищей армии, и написал им в своем бюллетене: «Солдаты революции! За пятнадцать дней вы одержали шесть великих побед. Вы взяли двадцать одно знамя, пятьдесят пять пушек, пятнадцать тысяч пленных..».

Он помнил! Он все помнил!

Император улыбнулся, привычно читая мои мысли, и продолжил:

— «Вы форсировали реки без понтонов, выигрывали сражения без пушек, стояли на бивуаках без куска хлеба и чарки вина, преодолевали сотни километров, не имея даже башмаков, ибо вы — солдаты Свободы. Теперь у вас есть все! И благодарное Отечество славит ваши подвиги! Но помните: то, что мы свершили, — ничто по сравнению с тем, что ждет нас впереди!.».

Но обкладывая контрибуцией побежденных правителей, я никогда не позволял своим солдатам грабить население. Я обращался к ним: «Обещаю вам великие победы. Вы же поклянитесь щадить народы, которые мы пришли освобождать. Нарушив эту клятву, вы станете варварами, бичом народов — и свободное Отечество никогда не признает вас своими сынами… Помните, я не потерплю разбойников, которые омрачат нашу славу. Грабители будут расстреляны».

По моему приказу расстреляли шестерых солдат, ограбивших местную церковь и несколько домов. И я мог написать в своей прокламации: «Народы Италии! Франция идет к вам на помощь! Мы клянемся уважать вашу религию, обычаи и вашу собственность. Мы ведем войну только с вашими угнетателями!»

Великое было время! Я был тогда двужильный… молодой, как и моя армия. Я мог есть гвозди и вообще не спать… Уже потом, в России… когда я с трудом смогу мочиться и сидеть на коне… я пойму, какое же это счастье — быть молодым!.. Это не записывайте. Запишите только: я был тогда окружен такими же молодыми головорезами — моими генералами с весьма подозрительными биографиями. Каждого из них можно было отправить на галеры, и каждый знал, за что! Мы были детьми революции, которая возносит из грязи. И все мы были сыновьями одной страны. И мы громили австрийскую армию, состоявшую из наемников и стариков-генералов. Запомните: гений озаряет молодых… Александр Македонский, Ганнибал, Аттила были моими сверстниками и даже моложе… Я каждый день укорял себя: «Тебе целых двадцать шесть! А ты только начинаешь..». И я был беспощаден к себе — шел в самое пекло боя впереди моих солдат! Я знал — если рожден для бессмертия, судьба защитит! И это бесстрашие подчинило и солдат, и генералов. Они повиновались мне беспрекословно. Я повторил опыт Тулона…

Десятого мая в битве при Лоди австрийцы били по мосту ядрами, но я был в гуще нападавших. Вокруг падали люди и ядра, а я был неуязвим. И мы взяли мост… И когда спустилась ночь, я вернулся на захваченный мост, заваленный трупами, и в который раз сказал себе: «Как бережет тебя судьба! Ты отмечен, и ты свершишь все, что видел в честолюбивых грезах».

И я продолжил игру со смертью при Арколе. Там был тот же кромешный ад… Наши попытки захватить мост были тщетны. Гора трупов уже громоздилась на мосту. Солдатами овладело отчаяние. И тогда я повел их сам. Мармон[14] умолял меня: «Не идите туда, вы погибнете». Он был прав, если бы речь шла о простом смертном. Но то был я… Вокруг меня опять падали люди, был убит мой адъютант Мюирон — защитил меня от пули своей грудью… А я остался невредим… Впоследствии Гро нарисовал меня со знаменем на Аркольском мосту. Хотя на самом деле я не держал знамени. Я держал шпагу. И неплохо ею поработал. И опять вышел невредимым из кромешного ада…

Он помолчал.

— Как видите, я не только руководил сражениями — я участвовал во множестве кровопролитных битв… однако не имею серьезных ран… так, жалкие царапины.

Впоследствии Маршан рассказывал, что когда императора обмывали, у него на теле оказалось много шрамов от полученных ран. Превозмогая нечеловеческую боль, он оставался в строю, чтобы солдаты верили в его неуязвимость.

— Аркольское знамя, — продолжал император, — я отослал Ланну, он его заслужил. После трех тяжелых ранений этот истинный воин остался в строю. Ланн не был виноват в том, что судьбе он не интересен и пули в него попадали демократично… как и во всех. Он был всего лишь мужественный солдат, который сказал, предвидя свой конец: «Солдат, которого не убили до тридцати, — дерьмо!» Он погиб на поле боя.

Уже после битвы при Лоди я мог окончательно сказать себе: «У тебя совсем иное предназначение, чем просто служить бесстрашной шпагой для ничтожной Директории». Природа расчетлива… И, оценив свою прошлую жизнь, я ясно понял — я обручусь с Францией. Потому судьба охраняла меня от пули, потому мне суждено было родиться французским гражданином… И после Арколе я сказал Мармону, совершенно изумленному тем, что я вернулся живой из этой мясорубки: «Поверь, мне на роду написаны такие дела, о которых никто и понятия не имеет». И бедный Мармон посмотрел на меня с испугом… Да, он был при моем начале…

Я не успел даже подумать, а император уже прочел мои мысли:

— Так что я не удивился, что он был и при моем конце. И когда в пятнадцатом году я узнал, что Талейран уговорил Мармона открыть врагу путь на Париж, я только засмеялся и сказал: «Значит, круг замкнулся»… Да, своими подвигами и кровью Мармон открыл историю моей славы и закрыл ее весьма по-человечески — своей подлостью…

А тогда… тогда мои обращения к армии Франция читала как стихи. И солдаты были — мои дети. Я только обращался к ним: «Друзья! Я жду от вас..». — и они тут же забывали о страхе, об усталости, становились двужильными. А иначе не могло быть стремительных маршей, которые сводили с ума полководцев старой Европы…

Запишите, Лас-Каз, эти фантастические примеры, которые были военными буднями для моих солдат. Тринадцатого января корпус Массена участвовал в битве при Вероне. Ночью после битвы, без сна, они прошли по заснеженным дорогам тридцать семь километров и вышли на плато Риволи, где целые сутки участвовали в кровопролитном сражении. После победы — заметьте, опять не отдыхая, опять без сна — марш-бросок еще на семьдесят два километра. Выйдя к Мантуе, согласно моему плану, опять же в тяжелейшем бою, они решили судьбу кампании. За четыре дня — сто десять километров и три победы… Корпус Массена появлялся внезапно, как «летучий голландец», вызывая панику, ужас и обращая врага в бегство… При Аустерлице мои солдаты, перед тем как выиграть величайшую битву в истории, проделали марш-бросок в сто двадцать километров… Они ворчали, но шли! Я позволял им ворчать — так им было легче. И после победы они шутили: «Малыш, — так они меня звали, — уже выигрывает свои битвы не нашими руками, а нашими ногами..».

Так я учил их воевать. А врагов учил заключать мир. И был беспощаден в своих условиях. Король Пьемонта, подписывая мир, отдал мне все свои главные крепости… Ломбардия, Милан — были теперь в моих руках… Герцоги Пармский и Моденский оплатили мир самой суровой контрибуцией. Я оккупировал Болонью и Феррару и поколебал тиару на голове Папы. Я наголову разбил его войска, мог занять Рим…

Бедный старый Пий Седьмой послал на переговоры своего племянника. Он шел на любые условия. Но я понимал — духовный повелитель всего католического мира должен пригодиться мне в будущем. И потому аннексировал лишь малую часть его владений. Правда, забрал из его музеев множество бесценных картин и статуй… не говоря о тридцати миллионах золотом. Но все это я отправил в Париж — Директории. Эти воры были довольны. Они всласть пограбили мои трофеи. Но зато я заставил их молчаливо признать: теперь я сам, без всяких представителей Директории, заключаю мирные договоры с европейскими державами.

Захватив Мантую, я двинулся на Вену и со своими вчерашними голодранцами заставил могущественнейшую империю просить у меня мира. Австрия отдала Бельгию, правый берег Рейна, Ионические острова… Я уже становился… да — легендой! Не без удовольствия я читал свое описание в миланской газете: «Он худощав, бледен, на лице его печаль разочарования… Молодости к лицу великие победы и разочарованность… Этот преемник славы Цезаря и Ганнибала с презрением наблюдает, как выродился ныне род человеческий, как жалки современные престарелые полководцы. Молодая Европа охвачена бонапартоманией».

«Вождь нового поколения… Вызов молодости дряхлой Европе..». — так писали в Италии. А парижские газеты захлебывались от восторга: «Перед ним трепещут монархи, в его сундуках могли бы храниться сотни миллионов, но Первый генерал Великой Нации все отдает республике..». И все, что тогда обо мне писалось, находило отклик в простом народе. Я думаю, что после столетий обожествления королей Франции нужно было кого-то обожать. И она радостно бросилась в мои объятия… Улицу, где я жил, переименовали, к радости толпы, в улицу Победы.

Однако, читая все это, я конечно же понимал — я стал опасен для Директории, с каждым днем терявшей свою власть. Для нее было бы куда лучше, чтобы я оставался в Италии. Они уже страшились моего возвращения в Париж. Но в Италии я был уже не генералом, а государем. Я образовал Цизальпинскую Республику — Милан, Модена и Болонья, — где сам правил… И самые умные в Директории поняли, что с каждым днем я все больше приучаюсь повелевать. Так что после заключения мира, все взвесив, Директория предпочла поторопить меня вернуться в Париж.

Освобожденная Италия — моя Италия! — расставалась со мной с великой печалью. На штыках моей армии я принес в эту землю идеалы свободы, равенства и братства. И я постоянно твердил солдатам: «Мы не завоеватели. Мы друзья этого великого народа — потомков Брута и Сципиона. Мы пришли пробудить к новой жизни народ, нынче скованный рабством!»

Вчера, гуляя по палубе, я думал: когда я был вполне счастлив? Пожалуй, в Тильзите. Я продиктовал там условия мира. Вся Европа… и русский царь, и прусский король, и австрийский император были у моих ног. Но счастливейшим я был все-таки в Италии… Представьте тысячные толпы, кричавшие мне: «Освободитель!» И это в двадцать шесть лет!

Я вернулся во Францию. В Люксембургском дворце Директория устроила великолепный прием в мою честь. Когда меня везли во дворец, за каретой бежала толпа, оравшая приветствия. И я подумал: если завтра меня повезут на эшафот, та же толпа будет орать свои проклятия — и так же громко… Цена любви толпы!..

Во дворцовом дворе весьма живописно расставили разноцветные трофейные знамена, рядом картины в золотых рамах и мраморные статуи работы великих итальянцев — я прислал их в Париж. В самой глубине двора был воздвигнут Алтарь Отечества, и пять Директоров в римских тогах (глупее зрелище трудно придумать!) ждали моего появления. Под грохот салюта, под крики: «Да здравствует республика! Да здравствует Бонапарт!» — у Алтаря появился я. И начались славословия тому, о ком всего год назад никто не слышал… Я с любопытством слушал это соревнование в лести. Чего стоили только словесные ухищрения министра иностранных дел Талейрана — пройдоха сразу понял, кому надо служить: «Скупая природа! Какое счастье, что ты даришь нам от случая к случаю великих людей!» — проникновенно обращался он ко мне. Пафос времен революции был еще в моде…

Моя ответная речь была краткой: «Наша революция преодолела восемнадцать веков заблуждений, когда Европой управляли религия и монархия. Но теперь, после моих побед, наступает новая эра — время правления народных представителей». Не преувеличиваю — был всеобщий вопль восторга…

Кстати, встретившись со мной в тот день на банкете в мою честь, наш епископ-расстрига[15] сказал загадочно: «Вы были правы, оставив Папе Рим. Наместник Господа и вправду вам еще понадобится». И улыбнулся… Он, как и я, предвидел будущее. И я это оценил.

Да, я был тогда абсолютно счастлив…

Думаю, он лукавил. На самом деле он был тогда и очень счастлив… и очень несчастлив. Ибо уже в Италии его терзали слухи, что Жозефина в Париже отнюдь не безутешна… Он писал ей безумные письма, а она со смехом читала их вслух мадам Т., которая была для нее (как я догадываюсь теперь) больше чем подруга…

«Не проходит ни дня, чтобы я не любил тебя. Не проходит ни ночи, чтобы ты мне не снилась, чтобы я не сжимал тебя во сне в объятиях. Я не выпил утром ни одной чашки чая, чтобы не проклинать славу и тщеславие, которые держат меня вдали от тебя… от ночей с тобой… Люби меня, как свои глаза… Нет, мало! Люби, как саму себя! Нет, больше, чем саму себя, больше, чем свою жизнь, больше, чем все! И только тогда ты будешь любить меня так, как люблю тебя я… Я опять буду спать без тебя. Прошу тебя, молю — дай мне уснуть!.. Вот уже которую ночь я держу тебя во сне в своих объятиях… И до утра поцелуи твои жгут мою кровь..».

Но он тщетно ждал ее в Италии. И уже все поняв, написал в Париж: своему другу генералу X[16]. (который тотчас передал письмо Баррасу, тот — Жозефине, а та — мадам Т.): «Я в отчаянии, моя жена не едет… у нее есть любовник, и это он удерживает ее в Париже».

И ей — письмо-крик: «Я тебя ненавижу! Я тебя не люблю! Ты уродлива, глупа, неуклюжа, не любишь своего мужа. Почему от Вас нет писем, мадам? Что удерживает Вас от желания написать мужу? Ваши письма холодны, как после пятидесяти девяти лет брака… Берегись, однажды твоя дверь будет взломана и я грозой явлюсь перед тобой».

Она смертельно испугалась. Еще бы — тот, кто умел столь стремительно и неожиданно появляться перед врагом, вполне мог… Теперь любовники избегали посещать ее дом.

Но (как рассказала мне мадам Т.) достаточно Жозефине было написать что-то вроде «мой милый, я была больна» да еще намекнуть при этом на беременность — тотчас в ответ полетело его безумное счастливое письмо: «Я был не прав, я негодяй, я смел обвинять тебя, а ты… ты была больна! Моя возлюбленная, прости, это любовь лишила разума твоего мужа! Напиши мне хотя бы десять страниц, только это сможет меня успокоить… ах, как мне хочется видеть тебя… хотя бы один день… Но все-таки согласись, твои письма холодны, дружелюбие и холодность — это гадко, подло с твоей стороны!.. Разлюби, возненавидь меня — это я буду приветствовать! Мне ненавистно только твое равнодушие… холодное сердце из мрамора, тусклый взгляд, унылая походка. Прости, прости… я люблю — все оттого… и тысяча поцелуев, нежных, как мое сердце».

И вдогонку новые письма: «Судьба предназначила мне любить тебя, можешь ли ты проявить хотя бы сочувствие к человеку, который живет только тобою… Еще раз вскрываю письмо, чтобы поцеловать его тысячу раз! Ах, Жозефина, Жозефина..».

«Любимая! Мир с Римом подписан. Болонья, Феррара, Романья в моих руках! Но что мне до того, если нет ни слова от тебя. Боже мой! В чем я провинился? Ах, какой властью безграничной ты обладаешь надо мной. Твой до конца моих дней..».

Наконец она (после долгих уговоров Барраса) отправилась к нему в Милан. И, как рассказала мне со смехом все та же мадам Т., Жозефина не удержалась — в дороге завела интрижку с красавцем Ипполитом, адъютантом Бонапарта, сопровождавшим ее в Милан.

Да, у Жозефины не было никаких тайн от мадам Т., а у нее — от меня (к счастью, об этом мало кто знал). Предусмотрительная Т. делала копии с писем Бонапарта, которые давала ей легкомысленная подруга, и передавала их мне. И я, в свою очередь, не преминул скопировать эти письма для себя… Но воспользовались мы ими по-разному. В дни империи постаревшая Т. нуждалась в деньгах и решила попросить свою бывшую подругу выкупить эти копии. Ответ она получить не успела — внезапно умерла. Господин Фуше, тогдашний министр полиции, был очень заботлив…

Я же воспользовался своими копиями только для Истории. И только теперь, после смерти императора.

Вчера, после диктовки, я рискнул спросить императора, был ли он счастлив в браке?

— О да, — ответил он безмятежно. — Она любила меня безумно… она умела любить. — Внимательно посмотрел на меня и сказал уже тоном приказа: — Она никогда не давала мне повода для ревности, и я никогда ее не ревновал… Лишь однажды, это было в Италии: пуля вдребезги разбила на моей груди медальон с ее волосами. И вместо того чтобы обрадоваться, я чуть было не залился слезами… Я подумал: это знак свыше — она мне изменяет. Только потом я понял — это действительно был знак свыше, но совсем иной: ее прекрасные волосы, ее любовь защитили мое сердце. Она любила меня всегда, — закончил он все тем же тоном, не терпящим возражений.

В каюте портрет Жозефины стоит на столике у «кровати из Аустерлица», а рядом с портретом — прядка белокурых волос другой жены, Марии-Луизы, в открытом медальоне…

— Жозефина… она порой меня очень ревновала, хотя я редко давал ей повод. Я знаю все глупости, которые про меня говорили… на самом деле мои любовные приключения были наперечет. В Италии у меня была интрижка с восхитительной певицей-красавицей Г., затем история с фрейлиной Жозефины мадемуазель Д. — она была чудо как хороша. Вот, пожалуй, все! Но ни одной женщине я никогда не позволял управлять собой. Когда Жозефина посмела только дернуть ручку двери в комнату, где я объяснялся с мадемуазель Д. — я пришел в бешенство, даже заговорил о разводе… Впрочем, все это не надо записывать. Не спальня, а поле сражения — там ищите подробности о Наполеоне!

На самом деле: знаменитая певица Грассини, фрейлина Дюшатель, мадемуазель Жорж — премьерша «Комеди Франсэз», мадам Лакост, мадам Веде, мадам Фурес, мадемуазель Элеонора Денюэль, мадам Газани — это только начало бесконечного списка его любовниц. Есть известный памфлет «Любовные похождения Бонапарта», где довольно забавно описано, как он, «не отрываясь от государственных бумаг, кивком головы отправлял женщин на ложе. И, не снимая шпаги, занимался любовью..».

То, что я когда-то увидел в ванной комнате императора в Елисейском дворце, Маршан подтвердил мне спустя двадцать лет: «Когда императора обмывали, мы все поразились: у него был член, как у ребенка..».

Так что Жозефина была спокойна. Она знала его тайну, и только она могла дать счастье его крохотному «дружку». Ее опытная «киска» постигла все премудрости любовного ремесла и умела продлить его страсть (слишком быстро истекающую семенем, чтобы дать счастье женщине и самому почувствовать радость и мощь, которую он так ценил во всем). Она не боялась его измен. Она понимала его: он покорял этих дур, чтобы получить доказательство своей полноценности. Но выходило наоборот: мгновенно утолив бешеную вспышку страсти, похожую на гнев, он становился холоден… и даже враждебен…

«А война все-таки лучше», — сказал он одной из них, поднимаясь с кровати. Так что во фразе «не снимая шпаги, занимался любовью» есть некоторый смысл…

«Набеги» — так насмешливо, по-военному, он называл свои похождения. «Набеги» он совершал тайно — это его распаляло. В Фонтенбло (обычно через окно) он спускался в сад, где его ждала карета. В Тюильри по винтовой лестнице, тайному ходу королей, он проникал в комнату мадемуазель Дюшатель. Эта красавица с золотистыми волосами гармонично сочеталась с арфой, на которой Жозефина часто просила ее сыграть, милостиво награждая аплодисментами.

Отсутствовал император весьма недолго. И Жозефина, наблюдая из окна его отъезд и быстрое возвращение, загадочно улыбалась… А на следующее утро он рассказывал Жозефине все подробности своей победы — все, что могло задеть или польстить самолюбию жертвы «набега». И горе красавице, уступившей ему, коли она не была сложена, как Венера. Ибо его остроты были беспощадны. Так он мстил: им — за холодность, Жозефине — за предыдущие измены.

Но однажды случилось необычайное. В тот день он приказал Меневилю и Мюрату сопровождать его в «набеге». Он надел широкополую шляпу, черный плащ. На маленькой карете они отправились в ночь. Недалеко от Одеона остановились, он зашел в дом… Сопровождавшие не раз бывали его спутниками в «набегах» и знали — не пройдет и четверти часа, как он, весело напевая, появится в дверях. Однако, к их изумлению, прошел час, потом другой, а император все не выходил.

Они не выдержали — ведь на него было столько покушений… Мюрат велел Меневилю войти в дом. К счастью, именно в тот момент, когда секретарь подходил к двери, она раскрылась, и появился император. Когда Меневиль поведал ему про их страхи, император сказал: «Что за ребячество! Разве во Франции есть место, где я не дома?»

Фраза настолько ему понравилась, что он разрешил сделать этот эпизод достоянием Парижа.

Дама, у которой он задержался, была графиня Мария Валевская, приехавшая тогда тайно в Париж. В бесконечной череде маленьких, золотоволосых, похожих на девочек глупеньких женщин, которые робели перед ним (его обычный выбор), Валевская занимает особое место.

Эта маленькая светловолосая красавица была единственной женщиной, которая его беззаветно любила. С ней он все испытал… и с ней был любовником, а не торопливым наездником. А к пышным, высоким, опытным дамам он был не просто безразличен — его крошечный «дружок» их попросту боялся. Особенно если эти дамы были еще и умны. И претендовали на влияние…

Я думаю, отсюда его презрение и ненависть к прусской королеве, управлявшей своим мужем, и к мадам де Сталь, мечтавшей управлять императором (как и всеми своими любовниками). Холодная и развратная, она откровенно преследовала его. Как рассказывала мадам Т., он даже жаловался Жозефине: «Эта уродина попросту пыталась залезть ко мне в штаны». А мне он сказал на острове: «Бог знает, как неприлично она со мной кокетничала! Она сделалась непримиримым моим врагом именно потому, что я отверг ее..». И добавил: «Я всегда ненавидел женоподобных мужчин, равно как и женщин, которые хотели исполнять роль мужнины».

И все-таки любил он только ее — Жозефину. А Марии Валевской он позволял любить себя.

* * *

Я спросил его мнение о том памфлете, и он ответил с усмешкой:

— Да, девица Жорж… Она меня попросту боялась, и в «главные моменты» я ловил ее вопрошающий взгляд: так ли она е…ся? К сожалению, вслед за ней все красавицы из «Комеди Франсэз» начали выдумывать, что они — мои любовницы… Запишите: все это фантазии! Я с трудом доползал до постели, ибо единственной моей возлюбленной была неустанная работа… — И он добавил важно: —…на благо Франции!

А любил я только своих жен… Но я напрочь исключил привычки королей — ни Жозефина, ни Мария-Луиза… ни одна женщина в мире никогда не влияла на мои решения! И еще: имена всех дам, так некстати всплывшие в вашей памяти, мой друг, незамедлительно вычеркните.

Кстати, — он засмеялся, — знаете ли вы, что Веллингтон после моего первого отречения решил ухаживать за дамами, с которыми я был, по слухам… — Он повторил: — По слухам, в связи? Захотел хотя бы в постели со мной сравняться! Начал он с итальянской певицы, даже сначала разузнал, сколько я ей платил. Правда, я платил ей за великолепный голос, а он за п…у.

На острове император часто вспоминал про Веллингтона. «При Ватерлоо судьба сделала для него куда больше, чем он заслуживал, — говорил он. — Глупость Груши, бездарность Нея… а потом паника и наступившая темнота докончили дело. Моя беда, что я не мог быть повсюду… Мне писали, что когда Нея приговорили к смерти, его жена умоляла Веллингтона спасти несчастного. Конечно, он уклонился… Разве он понимает, что такое солдатское братство?»

И добавил: «Нет, Веллингтон всего лишь крепкий генерал, и ему не место в сонме военных гениев».

Сегодняшний закат испугал меня. Солнечный диск, падавший в океан, был угрожающе темен и не излучал сияния. Гряда облаков какого-то зловещего цвета… Свет медленно угасал — наступила темнота. Огромные звезды висели над самой палубой. Судно шло, ныряя в волнах. Начиналась качка — все усиливавшаяся, выматывающая… Мы попали в шторм.

У меня выворачивает внутренности. Но император не замечает ни бури, ни моего жалкого положения. Я хожу блевать на палубу, а он преспокойно ждет моего возвращения… Вахтенный с усмешкой глядит на мою скорчившуюся фигуру.

Я возвращаюсь. Император неумолим. И мы продолжаем работу.

— В это время директора окончательно уверились: достаточно моего слова — и народ их сметет. Но я понимал — еще не время. Плод должен созреть… Люди должны были до конца понять, как бездарна власть воров и как опасна свобода при безвластии. Узда слабела, и голодная чернь вновь была готова на кровавые подвиги..

А пока я решил вновь покинуть Париж, ибо задумал небывалое! Как ни скучал я без Жозефины, я захотел променять ее на новое свидание со Славой… Я решил завоевать Египет и Сирию — этот неведомый, почти мифический мир. Пройти с моей армией путем Александра Македонского!

Это казалось абсолютным безумием. Надо было провести армию морем, где безраздельно властвовал флот Нельсона…

Император смотрел в окно каюты: в тревожном свете бешено качавшегося фонаря продолжалось низвержение воды с небес. Смотрел — и не видел… Он был там — во временах своей славы.

— Незадолго до этого я был избран членом Французской Академии. Теперь у меня появился новый титул, и я с удовольствием подписывался: «Член Академии»… В благодарственном письме академикам я написал: «Есть истинные победы. В отличие от кровавых побед на поле боя, они не влекут за собой никаких сожалений. Это победы над невежеством». Но я решил соединить несоединимое — поле боя с просвещением. Я пригласил принять участие в моем походе новых товарищей — коллег по Академии. Я написал им: «Как и положено члену Академии, я решил позаботиться, чтобы успехи французского оружия послужили новым открытиям и просвещению». Это был замысел, достойный родины Вольтера и энциклопедистов.

Итак, в Египет я вез не только солдат и оружие. В военную экспедицию я пригласил поэтов, историков, ученых. Взял с собой огромную библиотеку: Плутарх, Полибий, Фукидид, Гомер, Фридрих Великий, Вергилий, Тассо, Вольтер, Руссо, Лафонтен, Монтескье… можно перечислять бесконечно. Так что у меня и моих коллег по Академии была с собой главная пища — духовная. И она не занимала много места. Я приказал отпечатать книги в специальном крохотном формате — в одну восемнадцатую листа. Этот формат испортил молодые глаза моих тогдашних чтецов… Кстати, сам я оставил остроту зрения еще в военной школе и давно пользовался очками.

В Тулон, где ждали нас корабли, меня сопровождала Жозефина. Помню, меня спросили: когда я надеюсь вернуться? Я ответил: «Через шесть лет или шесть месяцев или шесть дней». Жозефина обняла меня и заплакала. Не скрою, эти слезы были приятны воину. Ведь воистину я отправлялся в неведомое…

Перед тем как выйти в море, я сделал так, чтобы слухи о готовящемся морском походе дошли до англичан. Уже вскоре об этом знали в Лондоне. И тогда через своих шпионов я запустил дезинформацию о цели похода: будто я готовлюсь пройти через Гибралтар и, подойдя к берегам Альбиона, напасть на Ирландию.

Уже отплывая из Тулона, я узнал — удалось! Нельсон с эскадрой на всех парусах шел караулить меня у Гибралтара. А я в это время держал курс на Мальту.

Подойдя к Гибралтару, Нельсон все понял. Он бросился за мной в погоню, но шторм разметал его корабли. Судьба берегла меня… И пока он собирал свой флот, я высадился на Мальте и захватил остров. Когда Нельсон достиг Мальты, я уже плыл в Египет! И адмирал продолжил погоню.

Мои генералы, сгрудившись на палубе, с ужасом ждали появления кораблей беспощадного англичанина. Эти сухопутные вояки чувствовали себя на корабле беспомощными, как в западне… А я в это время лежал в каюте и преспокойно слушал чтение Бурьена[17] — я был уверен в судьбе. Он читал мне по утрам Плутарха — описания походов Александра, которые мне предстояло повторить, а на ночь — любимого Гомера. Читал античных путешественников по Египту, и, конечно же, Коран, чтобы я мог общаться с местным населением. И еще две самые любимые книги — я всегда беру их с собой: «Страдания молодого Вертера» и поэмы Оссиана.

Все остальное время я беседовал с моими знаменитыми коллегами по Академии. Мы много говорили о Боге и о сотворении мира. Они славили Природу и, как положено передовым сыновьям века, осуждали Суеверие (так они именовали Бога). Я не спорил с ними. Но душными ночами, лежа на палубе и глядя на звезды, я был в недоумении. Если они правы, кто же сотворил все это так щедро, прекрасно и, главное, так разумно? И кто управляет моей судьбой так заботливо и милостиво, коли Высшего Существа нет? Нет, я не зря не тронул Папу. Я должен быть особенно милосерден со слугами Господа…

Между тем судьба продолжала одаривать меня своими милостями. Нельсон, который пришел на Мальту позже меня, в Египет приплыл немного раньше. Увидев, что меня нет, он стремительно отплыл — продолжил меня искать. Так что оба раза англичанин премило разминулся со мной. И мои триста судов благополучно достигли Египта. Теперь я просто обязан был уверовать: судьба бережет меня для великих дел.

В Египте нас встретили несусветная жара и раскаленный ветер пустыни. И я обратился к армии: «Вас ждут труднейшие переходы и великие битвы! Но за нас судьба. Нам предстоят завоевания, которые нанесут Англии самый страшный удар. Его последствия для всемирной торговли трудно представить. И это свершите вы! Тираны-мамелюки, эти прислужники англичан, угнетают и грабят бедных египтян. После ваших побед они перестанут существовать… Вы встретите здесь обычаи, чуждые европейцам, но привыкайте к ним. Народы Египта — мусульмане. Уважайте их веру!»

Я подавал пример — присутствовал на всех религиозных праздниках. И, конечно, посетил главный — день рождения Магомета. Парижская сплетня рассказывала, будто в тот день я даже надел турецкий костюм. Действительность была прозаичней: я пришел в мундире. Хотя мне сшили одежду шейха, но я надел ее только однажды. Ибо некая дама заметила тогда, что она мне не к лицу. Я был и на празднике в честь разлития Нила. Это древнейшее торжество, где восстают призраки фараонов и время убегает назад на тысячелетия. И я чувствовал себя немного Антонием… правда, без Клеопатры…

Я отлично знал, что Клеопатру заменяла в Египте «некая дама». Едва я подумал об этом — он уже строго смотрел на меня.

— Маленькие сплетни окружают великие дела… Но продолжим. Если хочешь завоевать страну малой кровью, ты обязан завоевать сердца ее влиятельнейшей верхушки. Я показал себя ревностным католиком, чтобы покончить с войной в Вандее, и монтаньяром — завоевывая Италию. Мое правило: на освобожденной от рабства части острова Сан-Доминго я буду прославлять свободу, а на порабощенной — рабство. Да, я таков, как завоеванная мной страна. И, конечно, я старался походить на мусульманина в Египте. Но это ложь, будто я принял мусульманство… Хотя… — Он улыбнулся. — Если бы пала Аккра, кто знает… Но мы еще поговорим об этом удивительном знаке судьбы…

Первого июля мы приплыли к Александрии, где я узнал: всего за два дня до нас здесь был Нельсон! И, не найдя нас, он решил, что мы направились к берегам Сирии — и без промедления отплыл туда. Я сказал адмиралу Брюэсу: «Вы слышите все тот же голос постоянно к нам милостивой судьбы! Немедленно высаживайте войска, пока Нельсон не вернулся». И мы благополучно сошли на берег.

Александрию захватили приступом без особого труда, только генерал Клебер был ранен. Нельсон возвратился к Александрии, когда мы уже готовились выступить к Каиру. Теперь англичанам оставалось только наблюдать с моря за моими победами.

Поручив выздоравливавшему Клеберу начальство в Александрии, я отправился с основными силами к столице Египта. По дороге несколько раз разбил кавалерию мамелюков. В конце июля я подошел к Каиру, где меня поджидала армия Мурад-бея… Уже на подходе мы начали встречать неприятельские авангарды. И гнали их от селения к селению, пока не оказались перед главными силами неприятеля…

Я приказал дивизиям генерала Дезе и Ренье занять позиции на правом фланге, отрезав неприятелю дорогу к отступлению. Теперь мы должны были его уничтожить. Но Мурад-бей оценил опасность моего маневра. И направил против моих дивизий отважнейшего из своих беев с лучшим отрядом. Всадники на великолепных конях с быстротой молнии обрушились на обе дивизии. Генералы хладнокровно подпустили их на пятьдесят шагов и только тогда осыпали конников градом пуль и снарядов. Погибло множество мамелюков, оставшиеся в живых бросились отступать и… оказались меж двух дивизий! Загнанные под перекрестный огонь, они были уничтожены все. Так началась битва, которая длилась девятнадцать часов. И закончилась она сокрушительным поражением мамелюков. Большая часть беев попала в плен или полегла в сражении. Сам Мурад-бей был ранен — пуля изуродовала его лицо. Мы потеряли сорок человек убитыми и сто двадцать ранеными. И все!

Ночью мамелюки бежали из Каира, и чернь до утра жгла и грабила их дома. Двадцать четвертого июля я въезжал в величайшую столицу древности. И пирамиды, видевшие победы Александра, увидели мою победу.

Но судьба тотчас потребовала продолжения подвигов. От Клебера явился нарочный и сообщил, что Нельсон сумел настичь наш флот в дельте Нила. Недалеко от мыса Абукир он навязал бой и сжег наши корабли. Флот, на котором мы прибыли из Франции, более не существовал. Весь берег был покрыт трупами наших моряков, выброшенных прибоем…

В палатке собрались бледные генералы. Я сказал им: «Наши триста судов сожжены. Можно ли назвать это катастрофой? Можно ли считать, что мы теперь в западне? Ничего подобного! Римляне, высаживаясь далеко от родины и начиная поход в глубь страны, сами сжигали свои корабли, чтобы оставить себе два выхода — победа или смерть. За нас эту работу исполнил враг… Возблагодарим же судьбу, оставившую нам лишь два исхода: остаться в этой земле навсегда или уйти отсюда, увенчанными лаврами, как Александр!»

И были великие победы. Из Египта я пошел в Сирию. И города Газа и Яффа пали… И была великая жестокость. Древняя Яффа, укрытая тысячелетними стенами, была взята приступом с немалой нашей кровью. Я понимал, какова будет ярость ожесточенных солдат, и повелел не допустить резни. Приказ, конечно же, был выполнен, и несколько тысяч защитников крепости, албанцев и арнаутов, были взяты в плен. И тут же возник проклятый вопрос — что с ними делать? У меня не было ни лишних солдат, чтобы их сторожить, ни провизии, чтобы их кормить. И я не мог переправить их ни во Францию, ни в Египет, ибо у меня не было кораблей. Целых три дня я медлил, оттягивал единственно возможное в этой ситуации решение. Все ждал — не появится ли в море желанный парус. Войско уже начало роптать на урезанные пайки, ибо мы кормили пленных. Я вынужден был приказать… Их расстреляли… всех…

И была великая непреклонность. Поход продолжался — я шел по пустыне вместе с моей армией… вкус песка на зубах, пылающее солнце и несколько капель мутной воды в день… Когда адъютант посмел меня унизить — привести мне коня, он перестал быть моим адъютантом. Ибо всех лошадей я приказал отдать больным и раненым… И опять — пешком по пустыне без воды и под немыслимо раскаленным солнцем. И я все чаще был вынужден говорить солдатам: «Учитесь умирать с честью!» Ибо за нами уже спешили чума и враг…

* * *

Он задумался. Потом сказал:

— Какой роман вся моя жизнь… Нет, куда точнее: вся моя жизнь — роман, который нельзя написать. Что описывать? Огонь? Ярость огненного солнца в пустыне? Или огненного мороза в России? Или огонь, пожирающий города? Мельканье великих столиц, тонущих в огне? Или огонь походной страсти? Семя, которое торопливо извергаешь в лепечущую на чужом языке испуганную женщину? Или этот вечный букет запахов бивуака — потных тел, вонючих сапог… мочи, когда торопливо, неряшливо ходишь по нужде… прибавьте запах разлагающихся трупов… таков он — аромат победы! И главное, никакого ощущения времени… оно будто исчезает в этой спешке постоянных маршей… Нет, нет! Лучше изберем простое перечисление событий. Так моя жизнь предстанет честнее…

Итак, оставляя на пути трупы людей и павших лошадей, мы подступили к Аккре… Удивительно, но в Египте и Сирии, в адовой жаре среди всех испытаний, я чувствовал себя… как бы это объяснить… я чувствовал себя дома, на родине. Будто после долгих странствий, как Одиссей, я вернулся на Итаку. Здесь я был свободен от пут предрассудков ограниченной Европы. И потому в Египте я стал называть себя «султаном Эль-Кабиром», как бы похоронив свое европейское имя… Из пленных мамелюков я взял к себе одного грузина по имени Рустам. Его глаза красноречиво говорили о рабской верности, которая осталась только на Востоке. И теперь, как верный пес, он спал перед моей дверью, свернувшись на циновке и положив под голову саблю. Как тысячи лет спали преданные слуги перед покоями цезарей и фараонов… И я совсем не стремился возвращаться в нашу жалкую цивилизацию лавочников…

Должен уточнить — разочарование в цивилизации имело еще одну причину. Как рассказала мне мадам Т., император или кто-то из его генералов получил письмо из Парижа. В нем говорилось, что Жозефина, купившая имение Мальмезон на деньги мужа, на глазах всего Парижа живет там с юным Ипполитом.

Император написал ей: «Я знаю все! И если это правда — прощай. Я не хочу стать посмешищем для фланирующей публики на бульварах. Ты сделала все, чтобы даже Слава наводила на меня скуку. Мое чувство, душу ты изодрала в клочья. В двадцать девять лет я старик. Я хочу сейчас только одного — купить дом и жить там в полном одиночестве… У меня не осталось никого, кроме матери и братьев. Прощай навсегда».

Жозефина показала письмо подруге. Она была так невероятно испугана, рассказывала мне мадам Т., что даже мне не удалось ее успокоить. Она твердила, что слишком хорошо знает характер мужа и опасается за свою жизнь. «Этот безумец может примчаться в любую минуту, с его темпераментом он способен на все… Поверь, он убьет меня!»

Жозефина перестала ночевать дома. Но потом довольно быстро повеселела и сообщила мадам Т. радостную новость: Баррас, к которому она всегда обращалась в затруднительных ситуациях, успокоил ее, объяснив, что возвращение Бонапарта ей не грозит, ибо Нельсон, к ее счастью, лишил его флота. И мадам Т. сказала ей: «Ну вот, а ты тревожилась. Можешь теперь спать спокойно, моя дорогая».

«Правда, я не добавила с кем, — смеялась мадам Т., — ибо список был чересчур велик».

Проклятая морская болезнь… Только через пару дней, когда море успокоилось, я смог выползти на палубу и отправиться к императору.

— Мамзель Лас-Каз (высшая степень презрения), неужели вы наконец выздоровели и можете продолжать?

И, не дожидаясь ответа, император начал диктовать:

— Осада Аккры продолжалась. Второй месяц мы топтались у ее стен. Армия таяла от болезней, стычек с превосходящим противником… Крепость держалась! Если бы она пала — я получил бы ключ к воротам всего Востока! Оттуда я мог продолжить поход — напасть на Индию! Завоевать ее! И величайшая восточная империя была бы создана… Иногда мне кажется, что тогда я вообще не вернулся бы во Францию. Я уже видел себя новым Александром, едущим на слоне со священной книгой в руках, где записана новая религия. По примеру великих древних завоевателей я объявлялся в ней богом нового культа… Нет, не зря Александр Македонский задумал перенести свою столицу в Египет. Каир создан быть столицей всемирной державы, он один мог связать Европу, Азию и Африку! Жаль, что я это не осуществил… а ведь мог… — Он вздохнул: — Но Аккра продолжала упорно сопротивляться.

В то время я уже научился понимать голос судьбы. В Египте я часто с ней разговаривал. И порой даже в мелочах ощущал ее заботу… Помню, мои ученые восторженно рассказывали об античных камеях, и я страстно захотел получить ее. И тотчас нашел! Во время очередного марша мы остановились на отдых у древней крепости. Я лег в тени разрушенных стен. Шелест… это осыпались тысячелетние стены… Вся крепость была как гигантские песочные часы. Я тронул рукой лежавший рядом камешек и увидел под ним полузасыпанную камею! Она оказалось бесценной — времен императора Августа. Мои ученые не верили своим глазам! Я подарил ее потом Жозефине…

Как рассказала мне мадам Т., он подарил ее сначала «некоей даме», с которой у него был роман в Египте. К сожалению, я мало о ней знаю. Он потом отобрал у нее камею и подарил Жозефине.

— И тогда, у Аккры, я сумел понять голос судьбы. Я спросил себя: отчего я не могу взять жалкую крепость? И ответил: это значит — судьба не хочет видеть тебя более в африканских песках. Ты должен немедля оставить Аккру и Восток. И я приказал снять осаду. Уже двадцатого мая я начал поход обратно в Египет.

* * *

Император избежал более точного слова — отступление.

— Госпитали в Яффе были завалены больными чумой. Я не мог их везти… пришлось оставить… В чумном бараке я простился с несчастными. Мои генералы войти туда не посмели. Но я знал — судьба меня охранит… Я велел врачу дать чумным яду, пусть умрут без страданий, ибо за нами по пятам шел враг. Но глупец величественно ответил: «Мое дело лечить их, а не убивать». И всего через несколько часов враг сжег их всех заживо…

Стояла неслыханная жара, впрочем, обычная здесь в эту пору года. Люди умирали на марше от солнечных ударов. Меня будут упрекать: воюя, я никогда не учитывал климат. Да, не учитывал, ибо мои солдаты должны быть сильнее любой погоды, и я учил их этому. Только в России «генерал Мороз» сумел одолеть мою армию. Впрочем, тогда это была уже совсем не моя армия…

Между тем обнаглевшие турки при поддержке англичан высадились в Абукире и захватили крепость. Я поспешил туда. В эту немыслимую жару мы стремительно преодолели пустыню. И в страшном сне не могли увидеть турки, что я столь быстро явлюсь перед ними…

Крылья неприятельской армии были разделены красивой долиной. Туда я и направил свою кавалерию. С быстротой молнии она оказалась в тылу неприятеля. И бой начался… А закончился он тем, что десять тысяч турок были сброшены обратно в море, остальные изрублены на суше. Они нашли свою могилу там же, где высадились — в Абукире. Берег, который Нельсон покрыл трупами французов, теперь был покрыт телами наших врагов… Главнокомандующий турецкой армией Мустафа-паша был взят в плен вместе со всем штабом. И Абукир — бывший символом нашего поражения, теперь стал местом нашей славы…

Запишите, Лас-Каз, я всегда заботился о получении информации. И в Египте совершил невозможное — сумел организовать доставку газет прямо с кораблей той самой английской эскадры, которая сторожила нас на рейде. Правда, за бешеные деньги… Из английских газет я понял, что во Франции возникла новая ситуация. И она звала меня в Париж.

Безудержное воровство властей уже приготовило народный взрыв. Я читал в газетах, как чиновники бесстыдно грабили, зарабатывая на всем. И самое постыдное — на солдатской крови. Миллионы делались на поставках (точнее, непоставках) в армию: в итоге солдаты в Италии остались без провианта и оружия. И результат: великие завоевания в Италии, которые я оставил республике, отобрал русский полководец[18]. Вот что сделали негодяи с моими победами, оплаченными французской кровью!

Я понимал, как страшится моего прибытия Директория. В тех же газетах я прочитал явно оплаченные слухи о моих поражениях, о том, что я расстреливал своих больных солдат… и даже о моей гибели. Я понял: времени больше нет — я должен ехать! И немедленно!

Приказав Клеберу остаться в Египте за главного, я велел подготовить два корабля, уцелевших после бойни при Абукире. На фрегате «Мюирон», названном в честь адъютанта, отдавшего за меня жизнь, плыл я сам, а также мои лучшие генералы — Мюрат, Бертье, Ланн и прославленные ученые Бертолле и Монж. На второй корабль погрузились несколько сотен отобранных мною солдат.

Я понимал, что опасно не только море. Куда опаснее была суша, к которой мы так стремились. Во Франции меня могли обвинить в том, что я бросил армию без приказа. И попытаться арестовать. Так что и на родном берегу мои солдаты могли мне понадобиться… Хотя я был почти уверен — не посмеют!

Как только мы вышли в море, начался сильный ветер. Адмирал Гантом объявил, что мы должны вернуться обратно в гавань. Команда поддержала его. Но я слушал не адмирала и не команду, а судьбу. И был непреклонен. Приказал плыть вдоль африканских берегов, не уходя далеко в море… И вскоре задул ровный попутный ветер, обещавший «Мюирону» хороший ход! К тому же он принес и сильный туман. Белое мокрое облако нависло плотной завесой. Мы шли в царстве тумана, рискуя наткнуться на мели и рифы. Капитан то и дело промерял глубину. Но я смеялся над его страхами. Я знал, мы приплывем невредимыми… И приплыли! Вскоре мы уже высадились во Фрежюсе.

Путь до Парижа… Города, которые проезжали, сверкали иллюминацией в мою честь. Солдаты выходили на парады, хотя никто не отдавал им такого приказа… В Париже они прошли передо мной под барабанный бой, выкрикивая приветствия.

Как я и предполагал, Франция была готова соединить свою судьбу с моей. Плод созрел в мое отсутствие!

15 августа — день рождения императора — мы встретили в море. Императору исполнилось 46 лет. В кают-компании устроили маленькое торжество — сказали несколько тостов в его честь.

Орудийный салют, фейерверки, грандиозный прием в Тюильри — все это было так недавно в дни его рождения! А теперь…

Он вышел на палубу. Стоит, опершись на «пушку императора» — так ее теперь называют англичане. Смотрит в океан.

Матросы поймали огромную акулу и разделывают ее… Он подошел слишком близко — усмехаясь, смотрит, как вспарывают беспомощное великолепное тело недавней повелительницы океана. Его мундир забрызган ее кровью… В этот день он гулял один, до самого вечера, так и не сменив забрызганный кровью мундир.

Вечером он позволил себе впервые перерыв в диктовке. В кают-компании играл в карты. Играл с отсутствующим видом — и тем не менее впервые выиграл восемьдесят золотых наполеондоров. К радости Маршана, у которого денег становилось все меньше…

* * *

Наступила ночь. Мы пересекли экватор. Горячее дыхание океана… Вместо Полярной звезды — Южный Крест над головой.

Маршан позвал меня в его каюту. Император усмехается:

— Мой день рождения… праздник в Тюильри, фейерверк — все суета! Давайте-ка лучше продолжим… Вернувшись из Египта, я остановился в своем доме на улице Шанторен, переименованной в улицу Победы… Там меня ждали моя мать… — Он помолчал. — И Жозефина…

Мадам Т. рассказывала мне, что креолка была в гостях у очередного любовника, когда ей сообщили: «Он прибыл в Париж». Она уже знала, что ему все известно, и от страха подумывала развестись — смертельно боялась его темперамента. Но когда увидела встречу героя… К тому же у нее было долгов на два миллиона…

Она примчалась домой и нашла свои вещи внизу у консьержа. Муж: выставил их из квартиры. Она поднялась наверх, но он заперся в кабинете. Она поняла: это хороший знак — он боится увидеть ее. У запертой двери кабинета молила о прощении, но он не открывал. Она вызвала на помощь детей — он очень любил Эжена и Гортензию. Они пришли и вместе с матерью молили его открыть дверь. Но из кабинета не доносилось ни звука. А она все молила… и выдержать все это было свыше его сил. Он впустил ее.

Позже она сказала мадам Т.: «Я смогла тут же доказать ему, что он не ошибся, простив меня… благо в кабинете был диван».

— Она ветрена, да… непостоянна… как Франция, — ее надо все время завоевывать. Но тогда я решил обладать обеими. И не ошибся.

Я теперь часто вспоминаю: короткий отдых после обеда, она читает мне вслух, а я лежу без сил на кровати. Но это лишь мгновения — и вот я вновь надеваю на себя железный ошейник верного пса Франции! Смотрю на Жозефину. Она порой чертовски умна… легкое движение — дотронулась до моей шеи… Поцелуй… И фраза: «Это я поправила на тебе твой железный ошейник».

И еще она умела, как никто, варить кофе… Нет, я не ошибся, простив ее. Да, был повод… но потом она сумела стать истинно корсиканской женой! Была мотовкой… ну и что? Меня всегда окружали мотовки, одна сестра Полина в день тратила состояние! Только мать тратила мало, смешно экономила деньги и, когда я смеялся над ее бережливостью, говорила: «Боюсь, настанет день, когда вам придется занимать деньги, и я не хочу, чтоб вы их просили у чужих людей».

Все это вычеркните, Лас-Каз, и — к делу! Пишите: Директория уже привела к краху финансы, пропасть безвластия могла поглотить республику. С каждым днем на страну надвигался хаос. Хаос — это раскрепощение толпы и закрепощение личности. Богатые были испуганы и не хотели этой жалкой власти, которая уже не могла защитить их, — они хорошо помнили ужасы революции. И бедные тоже ненавидели воров из Директории.

И это рассказывал в моем доме… член Директории! Да, знаменитый аббат Сийес, вечный крот — он первым начал рыть яму для власти, частью которой был сам! Сначала я невзлюбил его, относился к нему с открытым презрением. Впрочем, он отвечал мне взаимностью — назвал «маленьким нахалом, которого не худо бы расстрелять». Но потом мы раскусили друг друга, и он стал поддерживать меня.

Затем в моем доме появился Талейран и показал мне донесения провинциальных лидеров в Директорию. Они были красноречивы: «Мы живем в краю, кишащем разбойниками. Чтобы проехать по нашим дорогам, надо заручиться пропусками от главарей банд. Промышленность остановилась, в больницах умирают, но не от болезней, а от недостатка лекарств. Мы превратились в нацию, равнодушную ко всему, кроме удовольствий столичной жизни».

Всем осточертел беспорядок, все хотели с ним покончить. Не приди я, кто-нибудь другой сделал бы это. Налицо были все элементы для создания будущей империи. И разумная часть Директории, понимавшая, что нужно не только спасать страну от них самих, но и самим спасаться вместе со страной, была со мной.

На квартире Талейрана мы три недели обсуждали план смены власти. Талейран опасался, что Баррас в отчаянии может решиться на «безумие». Сопротивление уже называлось «безумием»! Помню, ночью мы заканчивали обсуждение и неожиданно услышали цокот копыт полицейского патруля. В ужасе Талейран бросился тушить свет. В абсолютной темноте я чувствовал, как он дрожит. Вцепившись в мою руку, он повторял: «Безумие… безумие..». Я расхохотался: «Вы слишком хорошо помните времена революции. Тех решительных людей уже нет, они давно в могиле. Как и положено во времена великих событий, «сильного зарежут, слабого удавят, а ничтожество сделают своим предводителем» — эту пословицу я услышал в Египте. Поверьте, Баррас, да и все остальные — дерьмо! Эти ничтожества ни на что не решатся, все слишком сгнило..». Правда, я не сказал ему главное: «Я знаю свою судьбу!»

И, конечно, одним из самых первых пришел ко мне другой умнейший и подлейший — Фуше. Он сказал моему секретарю: «Если ваш генерал не поторопится, все погибнет». Так он дал мне понять, что ему все известно.

Я немедленно встретился с ним. И услышал: «Государственный корабль не может плыть без четкого курса. Должен появиться настоящий капитан, который приведет его в желанную гавань. Только преданная идеалам свободы шпага защитит нас всех от надвигающегося хаоса, в который ввергли страну. — (На всякий случай бывший кровавый якобинец не забывал об обязательной революционной риторике.) — Как мне хорошо известно, из подлинно влиятельных членов Директории в вашем заговоре не участвует один Баррас. Он, думаю, тоже не против примкнуть к заговору против себя… но, видимо, вы против. И правы — он слишком одиозен. Да и кого-то ведь придется объявлять виновником нынешней ситуации..».

При этом мерзавец улыбался, подло намекая: «Я знаю, скольким вы ему обязаны, и понимаю, как вы должны его не любить. Ибо, как известно со времен Рима, ни одно благодеяние не должно оставаться безнаказанным».

Однако подлец ошибался. Я соблюдал правило: в политике нет места личным чувствам — и всегда умел быть деспотом для самого себя. Но Фуше прав был в другом: Баррас — главный вор в глазах толпы, и его необходимо было убрать из власти.

Я спросил Фуше, что он думает об управлении страной после переворота. Он еще раз нагло улыбнулся: «Точнее, вы хотите узнать, что думают они? Они заблуждаются… я имею в виду Сийеса и других участвующих в заговоре членов Директории. Они полагают, что генерал, который имеет лишь опыт управления армией, позволит им и дальше разваливать страну — уже под защитой его шпаги».

«А что вы сами думаете о генерале?»

«Я уверен, что управлять он будет сам, и очень жестко, с помощью одного… в крайнем случае двух… (Так он показал, что знает и об участии Талейрана.) воистину деятельных и осведомленных министров. — И добавил: — Я слышал, что заседание Палаты будет перенесено в предместье Сен-Клу И это произойдет восемнадцатого брюмера».

Да, он знал все наши секретные планы! Я промолчал, а он продолжил: «Видимо, вы хотите узнать, как поступит министр полиции? В тот день он прикажет закрыть городские шлагбаумы, отделив Сен-Клу от столицы. Опасная парижская толпа останется со мной… за шлагбаумом».

Так он присягнул мне. Но я все-таки хотел понять — откуда он все знает? И я спросил его.

«Дело в том, генерал, что мои глаза и уши всюду. И если угодно, даже в вашем собственном доме»… Я только потом узнал, что он заагентурил всю Францию и даже всю эмиграцию.

Я вспомнил, как мадам Т. убеждала меня, что Фуше завербовал даже Жозефину — этой мотовке постоянно требовались деньги…

* * *

Император строго посмотрел на меня и продолжил:

— Впрочем, и у него бывали проколы. Став впоследствии моим министром, Фуше хвастался, что сделал своим агентом даже герцога Блака, ближайшего друга графа Прованского[19], и герцог сообщает ему о каждом шаге Бурбонов. И когда этот тухлый Людовик вернулся, он первым делом потребовал, чтобы Фуше рассказал, кто следил за ним в эмиграции. После некоторых колебаний (для приличия) мерзавец раскрыл герцога Блака. «Сколько вы ему платили?» — спросил Людовик. Фуше назвал сумму. И король сказал: «Значит, герцог меня не обманывал — честно отдавал мне половину»… У Фуше хватило смелости рассказать мне это после моего возвращения с Эльбы… чтобы не успели рассказать другие. И еще он объяснил мне, что Людовик жалок, но очень хитер. Но нынче сам Фуше забыл об этом.

Однако продолжим… Стоял теплый ноябрь. На лужайку перед домом вынесли большой стол, и я сел обедать с Мюратом и другими генералами. Во время обеда я дурачился с Гортензией, изображал черта. Впрочем, я только делал вид, что дурачусь. Между взрывами детского смеха я шепотом обсуждал с Мюратом детали предстоящей операции. Говорить в своем доме в полный голос я теперь боялся — подозревал всех лакеев… Было решено: на рассвете восемнадцатого брюмера я должен собрать верных генералов — Мюрата, Леклерка, Макдональда и прочих — и призвать их к спасению республики. В это же время обоим законодательным органам — Совету Пятисот и Совету Старейшин — будет объявлено, что открыт заговор, готовится переворот и что во имя безопасности депутатов следует перенести заседание обеих Палат в загородный дворец Сен-Клу… а ликвидацию мятежа поручить, естественно, первой шпаге республики — генералу Бонапарту.

Все шло по плану. Все генералы поддерживали меня — за исключением Бернадота. Но он был военным министром! Жером (они с Бернадотом были женаты на сестрах) привел его ко мне утром восемнадцатого брюмера.

Я сказал ему: «Ваша Директория ненавистна всем, даже самим директорам». И назвал имена членов Директории, участвовавших в заговоре. После чего перечислил генералов, которые выступят вместе со мной. «Наденьте мундир, генерал, и отправляйтесь в Тюильри, там ждут вас ваши товарищи».

Но он был непреклонен: «Я могу лишь обещать, что как частное лицо — останусь в бездействии. Но если Директория отдаст мне приказ… я исполню долг военного министра».

Я вынужден был сделать вид, что желал именно такого ответа. И обнял того, чьи ум и храбрость могли стать очень опасными…

Явившись в Тюильри, я увидел на лестнице секретаря Барраса и на глазах множества людей прокричал маленькую речь: «Во что вы превратили Францию?! Уезжая, я оставил вам выгодный мир и славу побед, а вы преподнесли мне по возвращении горечь войны и бесславие поражений! Где тысячи героев, деливших со мной славу в Италии? Они мертвы! Вы — их убийцы! Пойдите и передайте все это вашему хозяину!»

Бледный секретарь что-то лепетал, а в это время Баррас получал от Талейрана мой дар — весьма увесистый мешочек с золотом и дозволение уехать из Парижа, куда он пожелает. Правда, зная алчность Талейрана, я и поныне не уверен, что он передал тогда Баррасу мое золото…

Через час мне принесли желанный декрет, который принял Совет Старейшин: ввиду существования роялистского заговора заседания обеих Палат переносятся в Сен-Клу. Национальная гвардия и войска поступили в мое распоряжение для охраны депутатов.

Я прочел этот декрет войскам. Под тревожный барабанный бой его расклеили по всем кварталам Парижа… А потом из города тронулась кавалькада. Ехали экипажи с депутатами, за ними гарцевала конная гвардия. И когда они покинули город, находчивый Фуше, как и обещал, приказал опустить шлагбаумы на всех заставах. Все шло как по маслу!

Заседания обеих Палат были назначены на девятнадцатое брюмера. Депутаты, участвовавшие в нашем деле, должны были выступить с речами о тяжелом положении в стране. После чего предложить Палатам самораспуститься, а мне — составить проект новой Конституции.

Утром девятнадцатого брюмера в открытой коляске, сопровождаемый эскортом офицеров, я прибыл в Сен-Клу. Я ожидал решений Палат в парке. Но время шло, а они не принимали нужных декретов. Более того, вскоре они все поняли. И уже зазвучали голоса: «Почему мы окружены войсками?»

И тогда я решил выступить перед ними. Говорил я очень дурно… это можно записать. В Совете Старейшин я сказал что-то вроде: «Я не Кромвель. И коли я вас обманываю, пусть найдется Брут..». и прочее в этом духе. Они меня явно не слушали. И уже уходя из зала, я жалко прокричал им: «Кто любит меня, тот пойдет со мной!»

Да, готов признать: в этом заговоре хуже всех вел себя я. Знаю, историки будут писать, что я попросту растерялся, что привык держать речи перед солдатами и потому не сумел обратиться к депутатам… и прочую чепуху. Неправда! Здесь — совсем иное… Во мне были живы дух революции и ненависть к диктатуре, олицетворенной в имени Кромвеля. И в то же время я… должен был стать Кромвелем! Чтобы спасти завоевания революции и страну, которую толкали в пропасть! Вот почему я говорил жалко и неубедительно…

Но если Совет Старейшин проводил меня мрачным молчанием, то в Совете Пятисот меня ждала настоящая головомойка. Я вошел, окруженный несколькими гренадерами, и сразу же почувствовал ярость зала. Я успел бросить генералу Ожеро: «Помнишь Аркольский мост?» Больше я не смог сказать ничего. Депутаты набросились на меня, они кричали мне в лицо: «Генерал, неужели ваши великие победы были для этого?! Позор! Изменник!.». И уже послышался любимый и страшный клич революции: «Вне закона его! На гильотину!»

Тщетно мой брат Люсьен, который в этот день был очередным председателем Совета, пытался их успокоить. Его слова тонули в яростных криках. Кровавые мантии окружили меня… теснили… кто-то огромный схватил меня за горло, нечем стало дышать… я терял сознание…

Очнулся я уже в парке… Гренадеры во главе с Мюратом с трудом меня отстояли. Люсьен рассказал мне потом, будто я выскочил из зала с криком: «К оружию!» Но я ничего не помнил… Сам Люсьен появился следом за мной. Когда они объявили меня вне закона, он догадался сбросить с себя тогу председателя и выбежал из зала, выкрикивая: «Заговор! Измена!»

От нервности меня сжигала чесотка, которую я подцепил под Тулоном. Видимо, машинально я расчесал лицо… оно было в крови. И находчивый Люсьен закричал гренадерам: «Вот что сделали заговорщики с вашим генералом! Вот — награда за все победы! Кучка «бешеных» снова мутит воду, Совет живет под постоянной угрозой кинжалов якобинцев. Во имя народа, который столько лет служит игрушкой этим презренным остаткам времен ужаса, я, председатель Совета Пятисот, поручаю вам избавить собрание от этих преступников! Пусть ваши штыки оградят честных депутатов от кинжалов, чтобы они могли свободно заниматься делами республики!»

Это был приказ председателя Совета (мой они уже получили). К солдатам вернулась уверенность. И Мюрат, захохотав, смог весело скомандовать: «А ну-ка, ребята, вышвырните эту публику к такой-то матери!»

Гренадеры с ружьями наперевес вошли в Совет Пятисот. Под неумолчный барабанный бой, заглушавший проклятья и призывы депутатов, они в три минуты очистили помещение. На моих глазах депутаты выпрыгивали из окон, их красные мантии цеплялись за ветви…

Правда, гренадеры немножко погорячились, выгнав из зала всех депутатов — надо же было кому-то принять нужный закон. К счастью, к вечеру погода сильно испортилась, пошел холодный дождь. И когда солдаты отловили нескольких продрогших, совершенно мокрых депутатов, те с большим удовольствием вернулись в теплый зал. И единодушно за все проголосовали — в том числе и за собственный роспуск.

Пришлось не отстать и Совету Старейшин — там приняли декрет, по которому вся власть передавалась трем консулам. И в два часа ночи три консула — Сийес, Роже Дюко и я — принесли присягу республике…

Я уезжал из Сен-Клу в смутном настроении… Древние иудеи спрашивали: что правит миром — женщина, вино или истина? И отвечали — истина. Но, как правило, она торжествует после смерти тех, кто за нее борется. А обычно в этом мире правят меч и страх. Да, «большие батальоны всегда правы». Особенно в политике… И в ту ночь я окончательно убедился: политика — погрязнее самого грязного бивуака.

Я стал Кромвелем. Но иного пути не было! И сейчас, оглядываясь назад, могу только повторить слова великого римлянина: «Свидетельствую, в тот день мы спасли Отечество. Идите же вместе с нами благодарить за это богов»… Меня назовут «убийцей революции» те, кто не понимал ни меня, ни ее… Я дитя революции, я из эпохи крови, оттуда я родом… И я спас революцию, когда она валилась в яму… Жалкая Директория вела страну к неминуемому возврату Бурбонов. Недаром в те годы все больше людей вспоминали со вздохом королевскую Францию, где был хотя бы порядок!

Император походил по каюте и добавил:

— Расширим эту мысль. Это была великая революция, ибо она явилась не результатом борьбы династий, а плодом общего движения народа. И если до нее история Франции была историей королевского двора, после нее она стала историей двадцати пяти миллионов… И я пришел, чтобы уничтожить все излишества революции, сохранив ее благодеяния.

Вот так завершился девяносто девятый год. Накануне конца века закончилась и старая эпоха. Начиналось мое время — время великой новой Франции!

Теперь Бурбоны захотят уничтожить завоевания революции. Но попомните мои слова и запишите их: «Через двадцать лет, когда меня уже не будет на свете, Франция преподнесет миру новую революцию».

Боже мой, ведь так и случилось!

И вновь император вернулся в прошлое:

— Но оказалось, Фуше был прав: люди из бывшей Директории, участвовавшие со мной в перевороте, уже поделили власть между собой. Агенты Фуше подпоили секретаря Сийеса, и вскоре на столе у меня лежал плод их истинного представления обо мне — проект новой Конституции. Я прочитал и расхохотался. По сей Конституции я становился верной шпагой, защищавшей этих недоумков, этаким почетным болванчиком без власти. Я получал забавный титул «Великого Избирателя». Должен был жить в Версале, получать целых шесть миллионов, причем единственной моей обязанностью было назначать двух консулов, которые к тому же должны были утверждаться Сенатом… Да, они были уверены, что генерал, командовавший только своими солдатами, даст им вновь покомандовать Францией. Как они были счастливы в те первые дни!

Вскоре Сийес торжественно принес мне свою Конституцию. И, глядя на кипу страниц, написанных этим забавным фразером, я сказал ему:

«Конституция должна быть краткой».

«И ясной», — подобострастно добавил он, думая, что имеет дело с идиотом.

«И темной, — сказал я ему. — Ибо в ней всегда должно быть второе толкование, нужное правителю..».

Впервые он посмотрел на меня с уважением. Точнее — со страхом. Небрежно перелистав рукопись, я спросил напыщенного глупца:

«Неужели вы думаете, что человек, хоть сколько-нибудь честный, я уж не говорю — способный, согласится играть роль безмозглого барана за шесть миллионов? Побойтесь Бога! Впрочем, про вас говорят, что вы человек находчивый и у вас в кармане про запас всегда лежит нужная Конституция. Так что считайте, что эту нужную вы сейчас вынули».

И я положил перед ним свою Конституцию. Он был совершенно растерян. Согласно моей Конституции (которую, конечно же, им пришлось принять), вся полнота власти принадлежала отныне Первому консулу. А остальные двое становились куклами — роль, которую они посмели предназначить мне. Это было справедливо. Ибо так и должно быть в стране, где требуется быстро навести порядок, которого ждет все общество.

Власть оказалась в нужных руках. Я умел наслаждаться властью, как хороший музыкант — своим инструментом. Гамлет говорит: «На простой флейте трудно научиться играть, а вы хотите играть на мне — на человеке!» На самом деле все наоборот! На людях играть куда проще, чем на флейте. Есть всего лишь два маленьких рычажка, которые прекрасно управляют людьми: страх и личный интерес… точнее — человеческая алчность. И когда мне говорят, что в некоем государстве подданные ничего не боятся, потому что некий король очень добр, я неизменно отвечаю: «Какое, однако, неудачное там царствование». Ибо страх — самый могущественный рычаг. Но им надо умело пользоваться. Правитель должен быть и львом, и лисой. Вся наука — это понять, когда и кем быть. И вначале я был, конечно же, львом.

Франция изнемогала от бесчисленных банд. Эта была пена прошедшей революции, стыдный результат владычества черни при якобинцах! Они не только брали поборы на дорогах. Главари банд посмели проникнуть на высокие посты, они открыто контролировали провинцию… Я направил в провинцию войска, приказав не брать бандитов в плен, а попросту расстреливать на месте, какой бы пост они ни занимали. Расстреливали и полицейских, которые были с ними связаны, и тех несчастных, которые бандитов укрывали, естественно, за деньги… Эта непреклонность льва в две недели покончила со страшной заразой.

Не повезло и спекулянтам. Я вызвал самого знаменитого олигарха богача Уврара. В период всеобщего воровства и вседозволенности он создал целую финансовую империю. Но явно не понял наступивших перемен. И тотчас поплатился!

Я слышал об этой истории от маршала Жюно. Уврар действительно не понял, с кем имеет дело. Он знал, что новая власть остро нуждается в деньгах и что сам консул беден как церковная мышь. И решил продемонстрировать силу.

В это время Первый консул увлекся некоей дамой. Он уже договорился с красавицей и готовился совершить свой «набег»… как вдруг прелестница сообщила, что внезапно занемогла. Но Фуше тотчас доложил Первому консулу истину. Оказалось, Уврар, узнавший об интрижке, попросту перекупил пассию, заплатил ей бешеные деньги за ужин с ним. После чего позаботился, чтобы Париж узнал о его подвиге. И на бульварах поняли: Францией по-прежнему правят деньги.

Император улыбнулся, видимо, моим мыслям. И продолжил:

— Итак, я вызвал Уврара. Привыкший открывать ногой дверь в кабинеты Директории, он посмел опоздать. Войдя в кабинет, начал обычно (то есть нагло): «Какие глупцы ваши финансисты! Я знаю, что по их милости правительство… да и вы, гражданин консул… в трудном положении. У меня есть несколько предложений для Французского банка..».

«А у меня только одно, — прервал я глупца. — Посадить вас, и немедленно, в Венсенский замок».

И я посмотрел на него. Строго.

Уврар верно понял новые обстоятельства и молча подписал чек. И каждый раз, когда я вызывал его, мы отнюдь не беседовали. Он молча подписывал чеки, и на много миллионов. Так я заставил его постепенно возвращать наворованное. Когда он уходил в тот первый раз, я сказал ему: «И запомните, я сам буду решать все проблемы. Дело остальных мне подчиняться. А ваше дело — подчиняться и платить. Безоговорочно».

В дальнейшем он все-таки посмел забыть это правило, и тогда пришлось ему побывать в Венсеннском замке. Но об этом позже…

Я изменил стиль работы моих министров. Я заканчивал работу много позже полуночи. И, глядя как они падали от усталости, говорил: «Господа, в чем дело? Мы с вами должны до конца отрабатывать деньги, которые платит нам Франция».

Обычно я просыпался перед рассветом и после ванны работал. И когда мне нужны были мои министры, их беспощадно поднимали с постели. Если я жил в загородных дворцах, например в Фонтенбло, они жили там же, чтобы быть всегда под рукой. Они должны были, как и я, помнить все… а мне память никогда не отказывала. Я мог указать, допустим, военному министру во время его доклада об укреплениях в Бретани, что он упустил из виду две пушки. И показать, где я в свое время распорядился их поставить. Да, всего две пушки из тысячи орудий, но забывать о них нельзя! Мой министр обязан знать все свое хозяйство! И когда я их назначал, я честно предупреждал: «Я не дам вам состариться! Человек, которого я назначаю министром, уже через шесть лет должен быть не в состоянии даже помочиться!» Эти глупцы думали, что я шучу…

Я спал мало, но засыпал мгновенно. Я ценил эти короткие минуты сна, и строго-настрого запретил себя будить. Только если будут дурные известия. Ибо при добрых нечего торопиться.

Став Первым консулом, я тотчас перевел свою резиденцию в Тюильри. Простота хороша только в армии. Власть должна привлекать к себе внимание… Когда я вошел в этот дворец королей, голос сказал мне: «Вот ты и дома!» И я понял: целый этап моей жизни завершился.

Помню, как прошел по дворцу в первый раз. Тяжелые тона расцвета королевской власти — пурпур и золото — властвовали в одних залах… и нежные, слабые цвета ее заката — лазоревый, золотистый — в других… Много свечей и зеркал, в которых недавно отражалась жизнь самых могущественных королей Европы… И все промелькнуло, как сон… Я попросил внести во дворец бюсты Брута и прочих великих римских республиканцев. Чтобы всем было ясно: здесь поселился Первый консул Французской республики.

Кабинет мой был на первом этаже. Огромный стол в глубине кабинета был обращен к окну, выходившему в сад Тюильри. Мне пришлось позаботиться, чтобы оградить это окно от любопытства гуляющей в саду публики. Решили создать естественный барьер — сделали высокую насыпь и насадили на ней кустарник.

Прямо у окна стояли конторка и кресло Меневиля. Он и приглашенные секретари сидели лицом ко мне, спиной к саду. И я диктовал, глядя на мраморные статуи, смотревшие на меня из сада. В кабинете за моей спиной стояли часы — этакий регулятор моей жизни, напоминавший мне, что удача не вечна и надо торопиться. И я использовал тогда каждую минуту… В центре кабинета был камин и у камина мое любимое кресло. Здесь я сидел в одиночестве, порой часами, если нужно было принять важное решение. По стенам кабинета — мои друзья: книжные шкафы. В них — моя библиотека и книги, оставшиеся от прежних хозяев — покойных Людовиков.

Обычно я сплю совершенно без снов. Помню, в юности был потрясен, узнав, что людям видятся сны. Но теперь я тоже начал видеть сны. Прошедшей ночью мне приснился кабинет в Тюильри. Проснувшись, долго не мог понять, где я… и только потом все вспомнил…

Теперь я обязан был вернуть Франции то, что Директория пустила по ветру в мое отсутствие. Я должен был вернуть мою Италию. И вторая Итальянская кампания началась.

Я придумал, перейдя через Альпы, появиться перед австрийской армией, как гром с ясного неба. Для этого мы должны были одолеть перевал Сен-Бернар. До меня это удалось только Ганнибалу. Но он же это сделал — значит, должен был сделать и я. Впрочем, если бы Ганнибал видел мой переход, он посчитал бы свой сущей безделицей.

Я шел с дурно экипированной голодной армией и с артиллерией. На одной доблести мои солдаты волокли к снежным вершинам разобранные пушки — тяжеленные орудийные стволы, зарядные ящики, лафеты. Через пропасти, обвалы, в жестокий холод… Отдых и сон были только в снегу.

Там, на перевале, на самой вершине, жили монахи. Крыша, покрытая соломой, на ней крест, высокие стены, сложенные из каменных глыб, крохотные оконца, а вокруг — слепящий снег и вершины гор. Они проводили дни в этой вечной тишине посреди мироздания, и вот мы взорвали ее. Ржанье коней, говор тысяч солдат… Они высыпали из дома, смотрели на нас с изумлением, как на привидения… или на воинство, спустившееся с небес. И только громкая солдатская ругань доказывала, что мы отнюдь не Божье воинство… Последнюю фразу вычеркните.

Мы преодолели! Ночью, среди белевших во мраке горных вершин, мы подошли к австрийской крепости. Я велел начинать. И все осветилось… пушечные залпы, непрестанная канонада. Австрийцы решили, что началось светопреставление. Они сдали крепость, и мы спустились в долину. Теперь мы были в тылу у австрийцев.

А потом началась решающая битва при Маренго. Надо отдать им должное — на этот раз австрийцы дрались отчаянно, я кое-чему их научил. И в три пополудни, казалось, я проиграл эту битву. Глупцы отправили в Вену курьера с известием о своей победе. Но я был спокоен. Я все рассчитал. Я верил в судьбу. И ждал. Мой генерал Дезе в решающий миг боя должен был явиться с подкреплением. И ровно в пять часов он появился.

Все было кончено. Это была великая победа. Но во время сражения Дезе убили…

Маршан рассказывал мне: когда император умирал, он вспоминал Маренго и все шептал в агонии: «Дезе! Где ты? Дезе… судьба моей победы..». И на смертном одре, и тогда, в каюте, император был там — он все видел вновь…

— Атака… Как великолепен строй… — шептал император. — Но вот они уже бегут! Австрийская армия перестала существовать. Я обходил поле сражения, и увидел маленькую собачку, скулившую над телом хозяина. Собачья преданность долговечнее человечьей… И совсем недалеко от австрийского офицера и его собачонки лежал мой Дезе. Лежал, уткнувшись лицом в землю, примяв головой траву. По щеке полз черный жук… Мне не пришлось обнять Дезе после победы. Но я накрыл его знаменем и плакал в палатке… плакал в первый раз…

И прямо на поле боя я написал послание к королям Европы: «Я обращаюсь к вам после победы, окруженный умирающими, стонущими людьми, с предложением мира!»

Я вернулся в Париж с победой и миром. Французы хотели покоя — страна устала от войн и революций. Благодарный Париж высыпал на улицы. Полиция докладывала: толпа била окна в домах, где посмели не зажечь иллюминацию в мою честь. Люди окружили Тюильри, они звали меня…

Но я не вышел. Я решил показать: наступил новый порядок. Вождь будет теперь выходить к своему народу, когда он сам того захочет, а не когда этого требует чернь. Я никак не мог забыть лицо жалкого короля во фригийском колпаке в окне дворца… теперь моего дворца…

А потом зашевелились якобинцы, уцелевшие после великого самоистребления. Точнее, остатки якобинцев… привидения из эпохи террора… Каждое утро Фуше докладывал мне об их разговорах — о «Кромвеле, сожравшем республику». Всегда ненавидел этих кровавых глупцов! Я и поныне уверен, что революцию делают из тщеславия, а все слова о свободе — только прикрытие.

Они по-прежнему грезили о крови. Через секретных агентов Англия передавала им деньги, о чем большинство этих глупцов и не подозревало. Был составлен заговор — «бешеные» собирались заколоть меня кинжалом в Опера. Кинжал Брута и смерть Цезаря не давали им покоя!

Заговорщики были схвачены, но и далее враг не забыл про мою любовь к музыке. В рождественский вечер в Опера давали ораторию Гайдна «Сотворение мира». Жозефина, как всегда, собиралась до бесконечности. А я не умел и не хотел ждать. Повторяю, я всегда чувствовал, что судьбой мне не отпущено много времени… Пока мадам в третий раз меняла шаль, я отправился в Опера. Она должна была выехать следом. Но, покидая дворец, я вынужден был задержаться — отдал несколько распоряжений министрам. И уже сильно опаздывая, велел кучеру гнать лошадей.

Мы ехали в Опера, как обычно, по улице Сен-Никез. Со мной в карете были Ланн, Бертье и, кажется, Лористон[20]. Зная мое обычное нетерпение, кучер гнал на бешеной скорости. Увидев впереди тележку водовоза, преградившую нам дорогу, я крикнул кучеру: «Не останавливайся! Опаздываем!» На той же бешеной скорости мы обогнули тележку, и тотчас сзади раздался взрыв. Грохот был такой силы, что даже в Тюильри вылетели стекла. Дома вокруг были разрушены, и пара десятков мертвецов и полсотни раненых валялись на улице. Оказалось, на тележке была установлена адская машина… такой мне приготовили рождественский подарочек… Но я появился в Опера абсолютно спокойным. Только сказал директору, пришедшему в мою ложу: «Эти ребята хотели меня взорвать по дороге. Дайте либретто». Взял либретто и начал его читать.

К счастью, Жозефина долго перебирала наряды, и это спасло ее и Гортензию. Но, проезжая, она увидела весь ужас — развороченную мостовую, оторванные руки и ноги, умиравших людей… и чуть не потеряла сознание. В Опера с ней началась истерика. Она рыдала — и это слышал весь зал.

Когда я вернулся в Тюильри, мои дорогие министры были уже в сборе. Я сказал Фуше, прошляпившему взрыв… много чего ему сказал! Он невозмутимо выслушал мою брань и ответил, что это «дело рук роялистов, и меры уже приняты».

Услышав про роялистов, я не выдержал. Я орал на него: «Я старый воробей, и меня на мякине не проведешь! Нет, аристократы и шуаны тут ни при чем! Это они, ваши друзья-якобинцы! А вы… вы попросту бережете своих… все не можете забыть, что вы один из них! Эти мерзавцы в революцию жили по колено в крови! И сегодняшних кровавых демонов извергнул все тот же ад девяносто третьего года! Нет, видно, их нельзя усмирить… Значит, их надо раздавить! Надо раз и навсегда очистить Францию от этой сволочи!»

И я не играл — это был настоящий гнев. Я и моя жена чудом избежали смерти, а Франция — величайших потрясений. Нетрудно понять, что значила моя жизнь для республики!

Я с трудом записывал за императором, но несколько иные размышления о случившемся бродили в моей голове.

— Я верил в это! — хмуро сказал он.

За окном уже было совсем темно, в открытое окно каюты слышался все тот же шум волн… Император продолжил:

— Фуше промолчал. Но на следующий день он принес мне длиннейший список якобинцев, которые подлежали, по его мнению, наказанию. Бывший вождь кровавых фанатиков не пропустил никого из прежних друзей и предложил для них самую суровую кару. Мне оставалось только утвердить приговор. Одних казнили, других заключили в тюрьму, третьих отправили в Гвиану (на «сухую гильотину», где их угробил невыносимый климат), четвертых выслали из страны…

Но не прошло и месяца, как мерзавец молча положил передо мной отчет. И с тем же бесстрастием (за которым мне всегда чудилась насмешка) ждал, пока я прочту… В отчете были неопровержимые доказательства того, что адскую машину действительно подложили роялисты. Более того — главные виновники уже были схвачены и ждали казни.

«Как видите, я был прав».

«Отчего же вы не сопротивлялись? Почему составили те списки?»

«Я подумал, Сир, что покушение — прекрасный повод избавиться от всех этих людей, которые, уверен, будут сильно сопротивляться тому, что неизбежно должно случиться… в самое ближайшее время!»

Я уставился на него.

«Я говорю о возвращении монархии, — улыбнулся он. — Не так давно кем-то была напечатана брошюра “Параллели между Цезарем, Кромвелем и Бонапартом”. Это умело составленное сочинение справедливо доказывает необходимость восстановления королевской власти в вашем лице, гражданин консул. Брошюра конечно же анонимная, но не прошло и получаса после того, как она легла ко мне на стол, а я уже знал, кто ее автор. Сие сочинение написал и издал ваш брат Люсьен. Впрочем, как и он, я тоже уверен: это будет полезно для Франции. Но якобинцы… к которым вы причисляете почему-то и вашего покорного слугу… пошли бы на что угодно, лишь бы помешать этому. И я решил, что..».

«Что я негодяй, убивающий людей из предусмотрительности?»

«Нет, что вы — великий политик».

Император неодобрительно посмотрел на меня.

— И вы тоже так думаете… Нет, тысяча раз — нет! Хотя я не жалею об этих мерзавцах. Скольких невинных они погубили в дни террора. Так что я оказался лишь невольным возмездием. Моя мать недаром цитировала Библию: «Ассур, жезл гнева Моего! И бич в его руке. Мое негодование». Я выступил только бичом Божьим. И народ это оценил. Когда якобинцев везли в ссылку, их с трудом спасли от разъяренной толпы.

Что же касается существа вопроса, Фуше был прав: уже тогда я начал подумывать о возвращении королевской власти. Я имел на то право. И сочинение Люсьена должно было подготовить общество… Впрочем, про Люсьена все вычеркните.

Итак, Франция благоденствовала. Я дал республике главное — справедливые законы, и ни одна страна мира не имела подобных. В Тюильри я собрал цвет мысли Франции, мы работали над Гражданским кодексом по десять часов ежедневно… Запомните: мой Кодекс я ценю больше, чем все свои победы! Да, были великие победы. Но слава моя не сводится к сорока выигранным битвам. И даже если Ватерлоо перечеркнет их, мой Гражданский кодекс пребудет вовеки. Он собрал воедино плоды великой революции, в нем идеи великих философов. И главное: собственность объявлялась священной. Ибо в стране, где правит собственность, — правят законы, а в стране, где правят неимущие, — правят законы природы.

Изменился и облик страны. За короткий срок были прорыты каналы, проложены новые дороги. Теперь эти дороги и каналы накрепко связали Францию и завоеванные мною земли.

Каждый мой шаг теперь должен был объединять. К примеру, я учредил орден Почетного легиона. Эти глупцы в Сенате уговаривали меня сделать орден чисто военным. Но я объяснил: в стране тридцать миллионов. И триста тысяч профессиональных военных — ничто по сравнению с этой массой. Чтобы орден Почетного легиона стал воистину почетным, он должен объединить заслуги военных и штатских. И я первый подал пример, когда на поле брани подписывал свои приказы «Бонапарт, член Академии».

В результате побед (и, следовательно, контрибуций) промышленность развивалась, музеи были переполнены сокровищами искусства побежденных стран. Никогда Франция не знала такого процветания! Не хватало лишь стабильности в управлении. По тогдашней Конституции я — главная причина благоденствия страны — в любой момент мог потерять свой пост по прихоти Сената. Чувствуя несуразность положения, сенаторы предложили продлить мои полномочия на десять лет. Я отказался и попросил провести плебисцит. И не ошибся — миллионы избирателей единодушно потребовали, чтобы я стал пожизненным консулом. Сенат наконец-то все понял и торопливо преподнес мне это звание.

В это время я окончательно развалил коалицию врагов Франции — выбил из нее Австрию. Мало выиграть войну, надо уметь заключить мир… Я умел это делать. Я послал брата Жозефа на переговоры с австрийцами — так я начал приучать Европу к новому блеску моего семейства. Но всю работу на переговорах, конечно, сделал Талейран. И сделал отлично… Правда, потом Фуше показал мне список подарков, которые Талейран получил от австрийцев во время подписания договора.

Я был взбешен — вызвал Талейрана. Прохвост объяснил: «Я брал эти подарки нарочно, чтобы австрийский двор поверил, будто я на их стороне. И что в результате?.. Как жаль, что Фуше, справедливо информировавший вас о подарках, не сообщил вам о перехваченной депеше Кобенцля[21]. — И Талейран с удовольствием процитировал: — «Вот он, несчастный договор, который мне пришлось подписать… он ужасен».

«Надеюсь, я не обманул ваши ожидания, генерал?» — спросил негодяй, не скрывая радостной улыбки. Мне оставалось только поздравить прохвоста с этой… дипломатической победой.

Мир принес мне всю Бельгию, Люксембург и германские владения по левому берегу Рейна. Я заставил Габсбурга признать и образованные мною республики — Батавскую, Гельветическую, Цизальпинскую и Лигурийскую. Все они становились практически частями Франции. Это уже были контуры величайшей державы — новой Римской империи.

Тогда же я сумел перетянуть на свою сторону еще одного вчерашнего врага — русского царя Павла. Я никогда его не видел, но сразу его понял. Это, пожалуй, был последний рыцарь… взбалмошный, сумасшедший, но рыцарь, заблудившийся в нашем жалком веке. Пленить его можно было только великодушием. Я отправил ему подарок — всех русских солдат, захваченных во время войны, велев одеть их в новенькие, с иголочки мундиры. И ничего не попросил взамен. И он стал моим! Я написал ему письмо, где предложил разделить мир. В ответ он обещал направить своих бородатых казаков в поход на Индию. Да, он тоже был мечтателем…

Теперь Англия осталась одна… и начала действовать! Англичане расправились с несчастным русским царем. Субсидировали заговор и возвели на престол этого хитрого византийца Александра. Они промахнулись на улице Сен-Никез, но попали в меня в Санкт-Петербурге… Однако я был слишком силен, а новый царь слишком нерешителен, чтобы тотчас начать войну. Да и в самой Англии в это время шли рабочие бунты.

И англичане вынуждены были заключить со мной мир. Мир этот был для них очень тяжелый: все колонии, захваченные у французов, голландцев и испанцев, пришлось отдать… фактически мне. И вернуть Мальту мальтийским рыцарям… то есть опять мне. За это я обещал вывести мои войска из Египта… естественно, на английских кораблях! Брошенная в Египте армия была моей головной болью. Я не знал, как вернуть на родину из раскаленного ада тех, кого увез так далеко. Теперь это согласились сделать мои враги. Так что эта уступка англичанам на самом деле была еще одной моей победой.

Я обещал также вернуть Рим Папе. И сделал это с великой готовностью, ибо уже тогда у меня были большие надежды на понтифика. Они были связаны с будущим, которое было теперь уже не за горами…

Итак, Франция после одиннадцати лет непрерывных войн могла теперь наслаждаться прочным миром. «Мирные договоры были для вас всего лишь перемириями между битвами». Это посмеет сказать мне впоследствии Меттерних. Нет, заключая мир с Англией в Амьене, я верил, что мои дела и дела Франции если не навсегда, то надолго урегулированы. В Европе впервые за много лет молчали пушки. Я становился хозяином мирной Европы…

Император карандашом быстро набросал на листе бумаги карту Европы, изобразив свои, исчезнувшие нынче владения, и с удовольствием перечислил:

— Бельгия, Голландия, Италия, Пьемонт, левый берег Рейна… Делом ближайшего времени было присоединение беспомощной западной Германии. Причем слабая Пруссия и дважды поверженная Австрия уже были не соперники… — Его карандаш заштриховал обе великие державы. — Но тогда я надеялся… это непременно запишите, даже выделите — завоевать их мирным путем! Я уже тогда мечтал о едином европейском доме, где народы Европы объединятся под главенством французов. Мечта становилась явью, чтобы в конце…

Император не закончил фразу и зачеркнул все нарисованное.

— Я готов повторить тысячу раз: я хотел завоевать Европу мирно. Завоевать своим Кодексом, культурой великой нации, освободившейся от предрассудков дряхлого мира королей! И я тотчас продемонстрировал, насколько верю в прочный мир. Я объявил: теперь мне не нужна полиция! И упразднил ведомство Фуше.

Министерства полиции более не существовало. Я уже тогда тяготился опекой Фуше — он слишком старался. Я чувствовал себя постоянно окруженным агентами этого мерзавца. Я дал ему отступного — большие деньги, которые он так любил. Фуше купил на них огромный трехэтажный особняк на улице Дюбак, совсем недалеко от моего дворца. Как он сказал мне: «Чтобы мне легче было ждать, когда вы меня вернете»… И мерзавец оказался прозорливее меня — скоро, очень скоро пришлось его возвращать…

К тому времени я уже заключил конкордат с Папой. Католичество вернулось во Францию. Запишите: одно из главных моих достижений — возвращение в страну религии. Я признал католицизм религией большинства нации. Но отнюдь не государственной религией, как это было при королях… Если цезарь и церковь соединяются — все заканчивается фарисейством и ложью. Но я постоянно подчеркивал свое покровительство религии. Я сказал прелатам в Милане: «Я предам смерти всякого, кто осмелится нанести оскорбление нашей религии!» Я выпустил из тюрем всех священников, отправленных туда в дни террора. В ответ Папа обязался никогда не требовать возвращения конфискованных церковных земель. Верующие, которые ими владели и мучились, ощущая свой грех, были благодарны мне за мир с наместником Господа.

Я помню, как впервые после революции состоялась торжественная месса в Нотр-Дам по случаю Амьенского мира. Я присутствовал на ней… правда, с условием не целовать Святые дары и не участвовать в прочих безделицах, выставляющих на смех разумного человека. Запишите мой разговор с Сийесом перед этой мессой. Узнав о предстоящем богослужении, бывший аббат сказал:

«Двести тысяч полегли, чтобы этого не было».

«Но теперь это будет».

«Осмелюсь спросить: разве вы сами верите, что Бог существует?»

«Как человек, я не знаю ответа на этот вопрос. Зато как Первый консул, знаю отлично: народ без религии — жалкий корабль без компаса. Нет и не будет примеров, чтобы великое государство могло существовать без алтарей. Без религии человек ходит во тьме. Только она указывает ему его начало и конец. Христос полезен государству».

«Но целое поколение просвещенных французов воспитано Вольтером… они смеются над религией. Вы не боитесь, что вас сегодня попросту освищут, генерал?»

«Если кто-то посмеет свистнуть, мои гренадеры попросту вышвырнут его из собора».

«Но ведь они солдаты революции и их учили думать, что..».

Я прервал глупца: «Запомните, гражданин, хорошие солдаты не думают, они исполняют приказы. А у меня — хорошие солдаты».

Mecca прошла отлично. И даже Фуше, еще вчера привязывавший Евангелие к хвосту осла в Лионе, почтительно стоял в соборе. Пришел и епископ-расстрига Талейран… Теперь в пустое небо Франции вновь возвратился Бог.

Но наши безбожники и вправду волновались. Ожеро, Ланн и Бертье — все заядлые вольтерьянцы — не захотели идти в Нотр-Дам. Но я настоял — заставил их прийти и простоять всю службу. И потом любил расспрашивать их о впечатлении…

Но, упоенный успехами, я забыл, с кем имею дело. Британский парламент ратифицировал Амьенский мирный договор с оговоркой: «В ожидании, пока события не примут более благоприятный оборот». Проклятое английское коварство! Проклятая Англия… мой вечный враг!

* * *

В который раз я подумал тогда: «Но зачем же он сдался англичанам?» А он поглядел на меня… мне даже показалось, что он хотел что-то ответить. Но лишь загадочно улыбнулся.

— Они всегда мечтали меня уничтожить, — продолжал император, — и, как поймет будущий историк, всегда на меня нападали… Они не могли мне простить, что я — лицо нового мира, молодость Европы…

Непрестанная травля в английских газетах! Я составил целый список английских газет, ежедневно клеветавших, несмотря на заключенный мир. Но я отвечал им в «Монитере». Разоблачал английских дипломатов, которые плели интриги в Австрии и России — сколачивали против меня новую коалицию. При всем этом англичане нагло позволяли себе не выполнять условия мира. Они не ушли с Мальты… Так что пришла пора действовать!

Двадцатого мая я известил Законодательное собрание и Сенат, что обязан заставить Англию соблюдать мирный договор и уважать достоинство французского народа. Францию принуждают начать войну, и мы будем вести ее со славой. Обе Палаты согласились со мной.

Король Георг (этот текст ему, конечно же, написали) посмел обратиться к моему парламенту: «Вы вооружаетесь против Конституции и независимости английского народа. В итоге Франция покроет себя стыдом и падет в бездну великих бед..».

В этот момент за окнами каюты прошел адмирал Кокберн — как некое осуществление пророчества старого короля. Император на миг вернулся в действительность.

— Что ж, насчет бед, может, и правда… Но стыдом, как видите, покрыли себя они. А тогда я довольно удачно ответил королю в «Монитере»: «Ваша Конституция и ваша независимость — что общего они имеют с возвратом Мальты?»

И в конце мая восемьсот третьего года заговорили пушки. В Ганновере я разгромил английскую армию, постыдно брошенную командующим герцогом Кембриджским. И тогда же решил перенести войну на территорию проклятого острова. Добить Англию в ее логове!

Немедля я выехал в Булонь и начал создавать мощный военный лагерь. Оттуда я должен был перебросить армию в Англию. Мне нужны были всего три туманных дня, чтобы проскользнуть мимо английского флота и высадиться на проклятом острове. Плюс несколько дней, чтобы Лондон, парламент и сердце этих сквалыг — Лондонский банк — стали моими… И британский премьер Питт понимал это. Нет, они не забыли, как я ускользал от их кораблей… И они действовали. Как обычно — деньгами. И щедро платили наемным убийцам.

Около каюты вновь появилась тощая фигура адмирала Кокберна. Император засмеялся. И мы прекратили диктовку до вечера.

Вечером, когда я пришел в каюту, император пересказал мне свой разговор с адмиралом. Кокберн сообщил: когда прибудем на остров, мы будем жить пару дней на корабле, пока приготовят наше жилище… Еще адмирал предупредил, что «остров — довольно печальное место».

Сообщив все это, император добавил странную фразу:

— Ну что ж, чем хуже, тем лучше.

И продолжил воспоминания:

— Моя власть — крепкая, желанная для нации — становилась все ненавистней этим недобиткам, остаткам кровавых фанатиков. И дворцовая полиция продолжала докладывать мне их остроты: «Мы свергли полуторатысячелетнего кумира и не потерпим двухнедельного». Я понимал — мне придется уничтожить остатки этих паразитов, забившихся в складки мантии победителя… А пока я приучал страну к блеску новой власти.

Теперь я выезжал в карете, запряженной восьмеркой великолепных лошадей. За мной следовала целая вереница правительственных экипажей — второй и третий консулы в сопровождении эскорта адъютантов и консульской гвардии. Все напоминало о былом блеске королей… Я вернул ливреи для слуг. Орден Почетного легиона помог мне основать класс благородных людей — свой патрициат. И в тайниках души великой нации я все яснее читал благодарность за возвращение к низвергнутым формам правления. Нация желала обновленной монархии. Монархии, оплодотворенной революцией — великими идеями равенства людей перед законом.

Именно тогда Англия в очередной раз попыталась лишить меня жизни. Фуше сообщил мне о новом заговоре — во Франции появился знаменитый Кадудаль с адской машиной. В свое время я с ним встречался. Он был тогда вождем вандейских повстанцев — гигант с крохотным разумом, этакий могучий Голем, управляемый Бурбонами. В Вандее я пригласил его для переговоров, обещая полную безопасность. Генералы умоляли меня не оставаться наедине с этим фанатиком-роялистом, мечтавшим о самопожертвовании. Но я никогда не отказывался лишний раз проверить судьбу. Он вошел в мой кабинет, и в его глазах я прочел свой приговор.

И тогда я посмотрел на него… как умею. И вся его суть жалкого крестьянина тотчас проснулась. Он вмиг превратился в заскулившую собачонку… Я сказал ему, что католическая вера навсегда вернулась во Францию, и предложил стать генералом в моей армии. Его хватило лишь на то, чтобы выкрикнуть: «Нет, нет!» — и выбежать прочь из моего кабинета.

И вот теперь его прислали убить меня… В заговоре оказались также генералы Моро и Пишегрю. Моро в начале революции считался самым… одним из самых блестящих генералов. И не мог простить мне моих успехов — верил, что я похитил его судьбу… Кадудаля схватили. Во время ареста он искалечил пару агентов и потом храбро сложил свою голову на гильотине. Моро я простил за прошлые заслуги перед республикой и выслал из Франции. Генерал Пишегрю получил срок. Он не выдержал неволи — повесился в камере… Все эти разговоры о том, что его удавили — глупость. Если мне надо было кого-то казнить, я казнил открыто.

Я понял, что этот террор против меня не прекратится. Бурбоны, за спиной которых стояла Англия, почему-то решили, что я беззащитная мишень, что меня можно преследовать, как зайца. Они посмели внушать мне страх! Я должен был раз и навсегда отбить у них эту охоту. Я решил им напомнить, что я — Французская революция и сумею защитить себя. Нужна была показательная казнь, нужна была кровь одного из Бурбонов, чтобы они вспомнили про топор девяносто третьего года.

Кадудаль на допросах упомянул Людовика де Бурбона Конде, герцога Энгиенского. Во время совещания министров я повторил это имя. И Талейран тотчас подхватил: «Вот он — кандидат на отмщение!»

Герцог Энгиенский жил в Германии, совсем недалеко от границы. И все тот же Талейран предложил арестовать его, привезти в Париж и расстрелять! И я сказал: «Ну что ж, покажем им, что моя кровь не менее ценна, чем кровь Бурбонов. Чтобы они раз и навсегда забыли об охоте на нового властелина французов».

Отряд драгун ночью пересек границу и преспокойно увез герцога в Париж. Его поместили в Венсенском замке. Надо сказать, он держался храбро. На допросе отрицал участие в заговоре. Но Савари[22] приготовил для него главный вопрос: «Если бы англичане позвали вас принять участие в войне против Франции, вы бы согласились?» И герцог ответил, что «как истинный Конде, он пошел бы против революционной Франции с оружием в руках». Этого было достаточно. По законам республики подобное заявление каралось смертью. И военный суд на основании… я подчеркиваю: закона! — приговорил его к расстрелу.

Да, Жозефина умоляла простить его. И брат Жозеф — тоже… Да, законы великодушия требовали помилования, но законы политики — крови! Простить было нужно… и нельзя! Если простить, не только не будет никакого урока негодяям, напротив, они почувствуют мою слабость… Пока я раздумывал (мучительно раздумывал!), мне принесли известие от Савари: герцога расстреляли. И тотчас после этого Мельвиль передал мне письмо герцога с просьбой о помиловании. Письмо, полное достоинства и храбрости. Оказалось, верный Савари, чтобы избавить меня от муки колебаний, задержал это письмо… Я не спал всю ночь. Быть повелителем для человека с чувствами подчас мучительно!

Впечатление от расстрела было огромное. Фуше сказал: «Это больше чем преступление, это ошибка» (впрочем, я слышал, что это высказывание приписывали и Талейрану). Но это лишь ловкая фраза… В том-то и дело, что ошибки не было, а преступление — было. Преступление против великодушия!

Да, меня проклинали в Европе. Но пусть проклинают, лишь бы боялись! А теперь меня… очень боялись. Бурбоны поняли: решив мстить, я не остановлюсь ни перед чем. Цель была достигнута, хотя и печальными средствами. С покушениями на какой-то период было покончено…

Повторюсь: враги неистовствовали. Русский царь посмел обвинять меня в бесчеловечности, называл «корсиканским чудовищем». Но он забыл, что я, в отличие от иных государей, умею и люблю отвечать. Я тотчас ответил ему в «Монитере». Я написал, что герцог был замешан в покушении на правителя страны. К убийцам, готовящим покушение на правителей народов, следует быть беспощадным! Например: если бы русский царь, узнав, что убийцы его отца находятся за границей, захватил их, я бы не возражал… Так я напомнил русскому царю, посмевшему учить меня морали, что убийцы его отца находятся на свободе в его собственной стране! Стрела попала в цель, ибо мои статьи читала тогда вся Европа…

Император замолчал, потом вдруг добавил:

— Герцога расстреляли во рву Венсеннского замка… я поехал потом на это место. Там до сих пор растет одинокое дерево… Была безлунная ночь и в свете факелов… Савари мне рассказал… на стене замка возникла огромная тень несчастного герцога… и этого дерева, около которого его расстреляли… Да, впечатление было огромное…

Он еще помолчал и продолжил:

— После этого печального события оба блистательных негодяя поняли: пора! И в один голос заговорили о том, что я так хотел услышать: как страшно, когда судьбы Французской революции и великой нации зависят от жизни одного человека! И я не прав, решив, что с покушениями теперь покончено. Отнюдь! Смерть герцога может оказаться тщетной, если мы не покончим с нынешним положением… Враги республики должны понять раз и навсегда — убийство Первого консула ничего не изменит… Ибо, как это положено во всех европейских странах, тогда на трон Франции взойдет… его наследник!.. Короче, чтобы обезопасить республику, я обязан вернуть монархию и основать новую династию… Фуше и Талейран бесконечно повторяли мне это… И я сдался.

Я не мог не улыбнуться.

— Запишите, — хмуро сказал император, — впервые о монархии заговорил не я! Было решено провести плебисцит. И нация подавляющим большинством голосов вручила мне право быть императором французов.

Восторг обоих негодяев! С каким шармом епископ-расстрига склонился в изящнейшем поклоне, обратившись ко мне впервые — «Сир». Но на дне глаз… самом дне… презрительная насмешка аристократа над вчерашним безродным лейтенантом… А Фуше с его иссушенным лицом (кто-то сказал: «Он украл свою голову у скелета»), обратившись ко мне впервые — «Сир», напротив, отвесил нарочито неловкий поклон вчерашнего якобинца, голосовавшего за смерть короля. И в глазах — обычный мрак. Но в уголках рта — та же насмешка над лейтенантом республики, назвавшимся императором.

Эта пара… Бывший монастырский учитель, который умудрился предать сначала Бога, потом Конвент и Робеспьера, потом Директорию и Барраса… но зато какой был блестящий министр полиции! Какой мастер сыска!.. И второй — выходец из знаменитой фамилии, носивший когда-то фиолетовую мантию епископа, этот великий ум и великий порок его не очень тайные страсти — разврат и деньги, бесконечные женщины и бесконечные взятки… Но какой революционер не будет спокоен, зная, что министр полиции — это вчерашний якобинец, палач Лиона? И какой аристократ не будет надеяться, если министр иностранных дел из стариннейшего рода, бывший епископ Отенский? Один охранял меня слева, другой справа — и вместе они объединяли нацию, указывая дорогу, по которой могут идти все. Они ненавидели друг друга как пес и кот, но как были при этом схожи! Талейран — это Фуше для аристократов, Фуше — это Талейран для каналий. Я всегда знал им цену. Меня мало заботили их убеждения — лишь бы следовали моим правилам… Но уже тогда они не всегда им следовали!

Например, Фуше обожал вмешиваться не в свои дела. И не всегда следил за своими. В дни первой польской кампании, когда слухи о больших потерях в армии, о суровости зимы стали удручающими, мне пришлось напомнить ему, что за настроением парижан надо следить ежечасно, как за настроением ветреной любовницы. Я велел печатать в газетах о том, что русская армия значительно ослабела, что в некоторых полках осталось по сто пятьдесят человек и они уже просят мира… и прочую необходимую чепуху. И попросил Фуше позаботиться о салонах, где слишком блистало парижское остроумие. Он действительно вызвал хозяев самых блестящих салонов и попросил их внимательнее следить за разговорами… При этом он умел так взглянуть своими мертвыми глазами, что они ушли от него в большой тревоге. Правда, вскоре в Париже откуда-то стало известно, что все это повелел ему сделать я!

О, этот хитрейший негодяй обожал перекладывать на меня непопулярные распоряжения! Хотя, признаю, благодаря ему я знал все обо всех… порой самые интимные подробности… Но с ним нельзя было терять бдительность. Я всегда проверял его донесения, сравнивая с тем, что приносил Дюрок. И ему это надоело!

Он как-то сказал мне:

«Поверьте, Сир, я знаю все, что знает Дюрок, и еще нечто, о чем не знает никто».

Его хвастовство меня разозлило.

«Например?»

Он издал странный звук, который у него обозначал смех.

«Например, я знаю, что вчера человек невысокого роста в сером сюртуке покинул Тюильри, пользуясь потайным ходом. Его сопровождал только слуга. В карете с зашторенными окнами он отправился к синьоре Грассини… Впрочем, все это знаете вы сами… — Он выдержал эффектную паузу и добавил: — Но то, что певица изменяет вам со скрипачом Роде, знаю только я!»

Император засмеялся, и этот смех будто разбудил его. Он вздрогнул, посмотрел вокруг, словно пытаясь понять, где он. Никогда не видел, чтобы кто-нибудь так умел уходить в прошлое. И сказал хрипло:

— Последний кусок — в мусор! — И добавил: — Идите спать.

Но сегодня я совсем не устал. И на часах была только полночь. Видно, ему было тяжело вернуться в реальность. Столь жалкую…

Когда я уходил, император вдруг сказал:

— Сегодня штиль… Рано утром я вышел на палубу… Все это время я видел лишь картины прошлого. Сегодня я впервые увидел океан. Вода была прозрачна на сотню метров или больше… Я видел желтые водоросли в воде, стаи креветок, мелкой рыбешки… Там, внизу, шла бесконечная война, они поедали друг друга… Огромный студенистый пузырь с фиолетовыми щупальцами плескался весело под водой… а на самом деле ждал кого-то… Какие-то рыбы, видимо, тунцы, выпрыгивали из воды, бросаясь с размаху на мелкую рыбешку… А потом проскользнула она — огромная, фиолетовая… показавшись из воды, стала серебристой… И вот уже удаляется высокий сверкающий плавник… Акула, главная убийца океана. Все так красиво, но всюду убийство… Вечером я вышел из каюты поглядеть на продолжение подводной бойни, но вода уже стала темной. Чернильно-синий полог весьма заботливо закрыл это безостановочное истребление… Ладно, идите спать.

* * *

Утро. Сегодня будем записывать его коронацию. Я помню, как горевали его поклонники в Европе, когда он решил возложить на себя императорскую корону. Я жил тогда в Англии. Кто-то горько пошутил: «Быть Бонапартом и стать императором — какое понижение!»

Помню мои разговоры с герцогом де Л.[23] Он сказал с горечью: «Тьму лет назад Карл Великий поехал в Рим к Папе, который возложил на него корону. Нынче вчерашний лейтенант вызвал Папу к себе. Наместнику Господа приказано короновать республиканского офицера-атеиста. И Папа приехал. Церковь проглотила небывалое унижение перед лжецезарем. Как все выродилось! О жалкий век и жалкие души!»

Император, как всегда, пил кофе, когда я пришел в каюту. Сидел с отсутствующим видом с чашкой в руках. Потом поставил ее на стол и начал диктовать, даже не поздоровавшись:

— Коронация… Это было… будто в другой жизни… Не записывайте — фраза банальна. Тысячу лет назад Папа короновал Карла Великого. С тех пор ни один из королей не мог похвастать, что его короновал наместник Господа. И вот я, будущий объединитель Европы, объявил себя наследником великого императора. И Папа согласился возродить тысячелетнее прошлое. Да еще с важнейшей поправкой — не я к нему, а он ко мне приехал. Иначе я попросту отобрал бы у него все его владения. Так что у него было два выхода — приехать или очень пострадать. Он предпочел приехать… Чтобы сохранить достоинство, Папе пришлось пошутить: «В конце концов Рим отомстил галлам: Бонапарт, родом итальянец, будет теперь управлять этими варварами».

Я встретил его в Фонтенбло. Чтобы не целовать ему руку, я не вышел из экипажа, его пересадили в мою карету. Я едва сдерживал смех, глядя на этого хитрющего итальянского графа, ставшего Папой. В его глазах вместо святости я прочел лишь нетерпеливое ожидание. Он хотел знать, что получит за свой приезд… Я отвел ему дворцовый «Павильон Флоры», перестроенный в знак уважения в стиле Ватиканских дворцов. Ему подарили драгоценную тиару, столь дорогую, что он постеснялся ее носить и выставил в Сикстинской капелле. Великолепный экипаж, увенчанный папской тиарой, должен был везти его в Нотр-Дам…

И тут выяснилось, что мы с Жозефиной… не венчаны! Я как-то об этом никогда не думал… А оказалось, что она «от этого всегда очень страдала».

Перед коронацией состоялось наше тайное венчание. Она была счастлива. И конечно же, приняла самое пылкое участие в создании своего туалета для коронации. Она порядком надоела знаменитому ювелиру, который делал (точнее, бесконечно переделывал) ее корону.

Я был автором всего действа — разработал его детально, как диспозицию сражения. Мои ученые по пергаментам изучили древнюю церемонию коронации Карла Великого. Но я придумал внести в нее некоторую неожиданность, которая должна была всем показать: коронуется император республики! Но об этом после…

Повторюсь: я занимался всем — утвердил великолепный декор Нотр-Дам во время коронации, убранство ложи, где должна была сидеть мать… Мне показали коронационные костюмы приглашенных в собор (список составлял я). Маленьких куколок в этих костюмах расставили на моем столе в кабинете. Я и Жозефина склонились над ними: Папа, кардиналы, придворные (так теперь именовались вчерашние республиканцы) выстроились на столе. Я чувствовал себя судьбой, смотрящей сверху на крошечных жалких людей. Я также утвердил корону и скипетр, который скопировали со скипетра Карла Великого. И свое новое имя — «Наполеон Первый, император французов».

Наступил день коронации. Все шло великолепно, как я и задумал. Папа шествовал в собор, окруженный духовенством. Правда, по древнему обычаю, впереди него шествовал осел, напоминая о въезде Христа в Иерусалим, что весьма повеселило парижан и несколько нарушило торжественность шествия… В собор я прибыл после Папы. Нотр-Дам сверкал золотом и драгоценностями коронационных костюмов. Сверкала и моя мантия, которую надели на меня в соборе — все те же драгоценности, то же золотое шитье… Весила она изрядно, но я терпел.

Папа сидел в окружении кардиналов. Мы с Жозефиной преклонили колени, и он совершил обряд помазания, благословил нас. И наступил главный момент, которого все ждали, думаю, со злорадством: я, коленопреклоненный, должен был получить корону из рук Папы. И он уже протянул руки к алтарю, где лежала корона, чтобы возложить на мою голову…но я преспокойно поднялся и взял корону сам. И, повернувшись спиной к Папе и лицом к собравшимся, сам возложил ее на себя! После чего надел корону и на голову коленопреклоненной Жозефины.

Да, я сам заработал свою корону — и сам должен был надеть ее на себя. Недаром эта корона была сделана в виде лаврового венца из золотых листьев — языческая корона императоров Римской республики. Ибо я — император республики Французской! И весь Нотр-Дам ахнул от восторга!

Когда я возлагал корону на голову Жозефины, я увидел слезы на ее глазах. И хотя вначале я много шутил по поводу этого несколько маскарадного зрелища, но в тот момент тоже был взволнован…

Потом я сел на трон с вензелем моего нового имени. Золотые пчелы и орлы, украшавшие трон, олицетворяли постоянный труд и воинский подвиг. И сидя на троне, я прошептал достаточно громко, чтобы услышал Жозеф: «Если бы наш отец увидел все это!»

Правда, когда все закончилось, я тотчас сбросил мантию и сказал брату: «О счастье! Теперь я могу хотя бы свободно дышать».

Когда я вышел из собора, сразу спросил Фуше:

«Как все прошло?»

«Великолепно».

«А что враги?»

«Хвалят зрелище, но своеобразно: “Золотое шитье, пудра на париках — все как в добрые старые времена. Недостает только трехсот тысяч французов, которые сложили голову, чтобы сделать такую церемонию невозможной”».

Еще он сообщил, что Байрон и Бетховен отказали мне в былой любви. Он умел отравить настроение…

Император помолчал и добавил загадочно:

— Ничего, скоро я верну любовь лучших людей Европы, поверьте…

И продолжил диктовать:

— За ужином я сказал Жозефине: «Слава Богу, и это вынесли… Четыре часа церемонии! Теперь королям придется называть меня братом». Но она не принимала шуток. Она была потрясена. И я попросил Жозефину о том, чего она хотела больше всего: «Не снимай корону за ужином». Она была счастлива и ужинала в короне.

А ведь это действительно было чудо! Чудо, которое сотворил я сам. Моя жена — в короне! Боже мой, моя жена — императрица!

Вот так появилась во Франции Четвертая династия. Меровинги, Каролинги, Капетинги и вот теперь Бонапарты… И надпись, вызывавшая вначале улыбки, но для меня полная смысла: «Император, согласно Конституции республики». Все как в любимом Риме. Я вернул времена Цезаря…

А потом я короновался в Италии, где все повторил: кардинал протянул корону, но я сам возложил ее на себя — самую древнюю в Европе железную корону ломбардов. «Мне дал ее Бог. И горе тому, кто на нее посягнет», — повторил я древние слова… Естественно, потом я навестил могилу Карла Великого.

Но трон оставался для меня не больше, чем куском дерева. Коронации, все эти титулы нужны были только моему государству. Никто в моем доме не заметил, чтобы я хоть как-то после этого изменился. Огонь в камине, одеколон после бритья, разбавленный «Шамбертен» и ванна два раза в день — вот все, что мне было нужно.

Ибо подлинные времена величия и поклонения прошли. Я как-то сказал Жозефине: «Я слишком поздно родился. Я прошел прекрасный путь, чего тут гневить Бога. Можно считать, что я уже повелеваю Европой и вскоре всю ее завоюю. Может быть, покорю Англию, и моя империя охватит больше земель, чем империя Александра Македонского. Но и тогда нельзя будет сравнить мое могущество с величием Александра. Завоевав Азию, он объявил себя сыном Зевса, и весь Восток ему верил. Если бы я объявил себя сыном Отца Небесного, любая рыбная торговка подняла бы меня на смех..».

Жозефина посмотрела на меня в ужасе, как на сумасшедшего. А я ведь шутил. Да, шутил…

Император помолчал и добавил глухо:

— Жалкий век лавочников! Величия не осталось на мою долю… Всюду стена!

Он долго сидел, задумавшись. Потом сказал:

— Вычеркните… — И продолжил: — Коронация примирила меня со старыми аристократами. Я разрешил им вернуться. И они радостно возвращались. С каким изяществом они произносили знакомые слова: «Сир… Мадам..». Слова их молодости!

После коронации мои генералы стали маршалами. Эти вчерашние сыновья лавочников, трактирщиков, булочников должны были носить придворные костюмы. Но бархат, золотое шитье плохо сидели на израненных телах… Их супруги теперь учились танцевать и вести беседу так, чтобы Европа не померла от смеха. И это было ох как нелегко! К примеру, жена маршала Лефевра, камергера моего двора, известная в юности в одном портовом заведении под прозвищем «Мадам без церемоний», никак не могла забыть свой живописный жаргон…

Нашли чудом уцелевших в революцию гофмейстера двора Людовика Шестнадцатого и камеристку Марии-Антуанетты. И еще я позвал Тальма. Они учили всю эту компанию поддерживать достоинство самого могущественного двора Европы.

Вчерашние консулы теперь именовались архиканцлером и архиказначеем, Талейран — обер-камергером, а Фуше — графом… Первое время многие (как и я) сохраняли юмор и подшучивали над переменами. Но уже скоро желание придворного мундира или крестика Почетного легиона у всех этих вчерашних якобинцев превратилось в какую-то неукротимую страсть. Даже у Фуше, столь нелепого в роскошной мантии и шитом золотом мундире… даже у него появился этот голодный блеск в глазах. Кровавому якобинцу и члену Конвента стало мало титула графа, и мне пришлось сделать его герцогом Отрантским и навесить на него Большой крест Почетного легиона. И он гордо вышагивал во всем этом великолепии — узкоплечий, с лицом мертвеца…

Теперь у меня был настоящий двор… и… такой ненастоящий! Настоящим двором должны править женщины. А моим правили военные. И для них мой двор был лишь паузой между бивуаками. Да и женщина для них — только «отдых воина». Пожалуй, прав был Талейран, когда сказал: «Какой скучный двор! Но что делать: веселье не слушается барабана».

Создавая империю, я вынужден был позаботиться и об идеологии. Французы — как хорошенькая женщина, их тянет к запретному. И газеты порой слишком весело смеялись над властью. Так что из ста шестидесяти газет, которые славили мой приход к власти, я оставил только четыре… Для того чтобы управлять прессой, нужны хлыст и шпоры. И я требовал от Фуше неустанной бдительности. Но он не всегда был на высоте. Например, в газете «Публисите» осмелились намекать на наши трудности на польском фронте. Фуше не проверил статью. И мне пришлось написать ему: «Небрежность, с которой Вы осуществляете надзор за прессой, заставляет меня закрыть эту газету. Это сделает несчастными ее сотрудников. Их беды целиком на Вашей совести».

Постепенно я уменьшал размеры газет, чтобы было поменьше соблазна и места печатать рискованные материалы. За эти убогие размеры англичане презрительно называли их «носовыми платками». На что я искренне отвечал: «Моя мечта — свести все публикации к объявлениям». Теперь важные статьи все чаще спускали из моей канцелярии. А когда какой-то жалкий редактор посмел сказать, что «Мольер трудно жил при короле, но теперь ему жить было бы невозможно», я попросил передать глупцу, что «люблю Мольера, но без колебаний запретил бы «Тартюфа»! И чтобы запомнили раз и навсегда: царство смутьянов закончено!

Пришлось заниматься, конечно, и книгами по истории. Имена Марата, Робеспьера, Дантона были напрочь вычеркнуты из них. Но нашлись хитрецы, которые придумали писать о них… как бы их осуждая! Я попросил Фуше все объяснить нашим умникам. И мерзавец со своей неподражаемой иезуитской усмешкой сказал авторам: «Нельзя писать ни в каком варианте, ибо рождает печальные воспоминания о столь печальном прошлом. Дух нации должен быть бодр!»

И тогда же якобинец Фуше ввел забавный термин — «скрытое якобинство». Это значит: при помощи аллюзий критиковать режим… Особенно преуспевали в этом театры. Я внимательно следил за их репертуарами. Например, «Тамплиеры». Эта трагедия красочно рассказывала о преступлениях королевской власти. Я велел закрыть этот, скажу прямо, отличный спектакль. И приказал Фуше объяснить нашим театрам: спектакли, которые можно трактовать как нападки на сильную власть (пусть даже королевскую!), будут запрещаться немедленно. Я сделал выговор Фуше и попросил его чаще помогать театрам — настойчивыми советами и, главное, деньгами… если будут играть то, что нам нужно. Например, были даны средства на полезный спектакль о библейском царе Сауле. Сюжет поучительный: великий человек Давид наследует царство жалкого царя-вырожденца Саула. И прославляет народ свой… Кстати, на мою критику Фуше сначала молча обижался, а потом демонстрировал свою обиду, доводя мои пожелания до абсурда… Например, он заказал и передал большие деньги на постановку оперы «Триумф Траяна»… тотчас после Тильзитского мира и унижения русского царя. Музыка была превосходна, но лесть в мой адрес — столь бездарна, что мне пришлось покинуть зал до конца представления, чтоб избежать насмешек.

Мне нужен был порядок, единая страна, похожая… да — на военный лагерь! Я говорю об этом без стеснения. Ибо республика жила, окруженная ненавистью монархической Европы. И против меня уже собралась очередная вооруженная коалиция. Так что в конце концов я, обожавший разум, вынужден был сформулировать: «Мысль — вот главный враг цезарей».

Да, милый Лас-Каз, все короли при вступлении на трон клянутся в верности свободе и просвещению, но сами царствуют для того, чтобы надеть на них узду… если, конечно, они хотят остаться королями… Но несколько интеллектуалов — Шатобриан, Бенжамен Констан, Жермена де Сталь, которые требовали свободы для бунтующей и подчас развращенной мысли, отнюдь не составляли большинство нации. Французы, славившие свободу, вовсе не любят ее, впрочем, как и остальные народы. На самом деле их единственный кумир — равенство… они обожают подводить всех под один уровень. И я подарил им это равенство — перед моим Кодексом. Никакого преимущества происхождения, все имели одинаковые права в моем государстве. И в ранце каждого солдата был спрятан жезл маршала. Равенство связывает народ незримыми узами с абсолютной властью.

Да, я был прост, даже смешлив с моими солдатами — они проливали кровь… Но с интеллектуалами всегда держался сухо и строго, чтобы у них не возникло ложной надежды на независимость суждений. Чтобы знали: муха, пролетевшая без моего приказа, будет считаться мятежницей! Я оставил народу одно право — быть хорошо управляемым.

Когда-то я говорил своей матери: «Люди мне надоели, почести наскучили, сердце мое иссохло, слава мне кажется пресной». Это было в двадцать девять лет… Но теперь Великая империя, боевая империя, объединенная властью одного человека, была создана. И мираж объединенной Европы манил меня… Я хотел жить!

Мой Булонский лагерь продолжал грозить Британии. Двухсоттысячная армия ожидала со дня на день приказа о нападении на остров. Пятьсот судов стояли в порту… Когда я прибыл в Булонь, войска приготовились к немедленному отплытию. Я сделал вид, что готовлюсь возглавить немедленную высадку на ненавистный остров.

На постаменте было воздвигнуто подобие трона. Меня окружали все мои знаменитые маршалы — Сульт, Мармон, Ней, Даву, Удино… Я принимал присягу на верность империи: «Господа генералы, офицеры, воины и граждане, клянетесь ли вы честью, что посвятите свою жизнь службе империи, охране ее владений, защите императора и законов республики?»

Общий возглас: «Клянемся!»

И другой: «Да здравствует император!»

После чего — фейерверк. Ночь над проливом стала днем. Огневые сполохи хорошо были видны на другом берегу, пугая и без того перепуганных британцев… Но я уже знал — войны на острове не будет. Война будет на континенте.

Кстати, не забудьте вставить поучительный эпизод: во время торжеств в Булони ко мне привели двух английских моряков. Они были захвачены в плен, находились в тюрьме. Но им удалось бежать. Из оружия у них был только нож. И они умудрились обработать им несколько кусков дерева. Соединили их, превратив в подобие жалкого челнока, и попытались уплыть, зная, что наверняка погибнут в море. По законам военного времени их следовало немедленно расстрелять. Я же наградил их деньгами и отпустил восвояси. Потому что всегда ценил храбрость и старался быть великодушным к храбрецам. Например, после победы под Аустерлицем я вызвал к себе пленного русского кавалергарда князя Репнина и сказал ему: «Соберите своих товарищей и отправляйтесь домой. Я не могу лишить вашего государя таких мужественных гвардейцев». В ту же кампанию, заняв Вену, я обратился к ее жителям: «Прошу вас принять как дань моего уважения к вашей прекрасной столице ваш арсенал, по законам войны принадлежащий мне. Пользуйтесь им для сохранения порядка. Все перенесенные вами беды считайте неминуемым следствием войны, а добрые дела моей армии — знаком заслуженного вами уважения»… Я могу бесконечно рассказывать о подобных случаях. И вот что я получил в ответ от тех, с кем обращался столь благородно!

Однако вернемся к тогдашним событиям. Британия не дремала. Этот проклятый народ, обожавший загребать жар чужими руками, уже соблазнил деньгами и хитростью Австрию и Россию. И направил их против меня! Двести пятьдесят тысяч фунтов платил Альбион за каждые сто тысяч русских солдат… Австрийский полководец Мак уже стоял с армией в Ульме… К этой коалиции мечтала (но пока боялась!) присоединиться Пруссия с ее жалким монархом. И тогда я сказал своим маршалам: «Ну что ж, если эти господа не хотят, чтобы я был в Лондоне, я буду в Вене!»

Император глядит на меня, засыпающего над листом бумаги. Мои попытки не дать голове упасть тщетны… Он смеется и объявляет:

— На сегодня хватит.

И диктует на прощание наш дальнейший план. Точнее, историю своей империи — до конца:

— Восемьсот пятый год: Аустерлиц.

Восемьсот шестой: Рейнский союз. Жозеф — король Неаполя, Луи — Голландии.

Восемьсот седьмой год: битвы при Эйлау и Фридланде. Мир в Тильзите. Жером — король Вестфалии.

Восемьсот восьмой: Мюрат — король Неаполя. Жозеф — Испании.

Восемьсот девятый год: битва при Ваграме. Изгнание Папы из Ватикана.

Восемьсот десятый: развод с Жозефиной и обручение с Марией-Луизой.

Восемьсот одиннадцатый: рождение римского короля.

Восемьсот двенадцатый год: поход в Россию. Декабрь — возвращение в Париж.

Восемьсот тринадцатый: война в Европе. Битвы под Дрезденом и Лейпцигом.

Восемьсот четырнадцатый: сдача Парижа, отречение и отъезд на Эльбу.

Восемьсот пятнадцатый: возвращение с Эльбы, прибытие в Париж. И Ватерлоо…

И все это случилось с одним человеком. Идите спать!

Император Наполеон

Итак, меня ждала война с тремя главными державами Европы — Англия не оставила мне иного выхода. Зато в случае моей победы должна была возникнуть новая Европа — Европа, поверженная мной. И ее поведу я против коварного острова!

Тогда мне больше не нужен будет ни этот лагерь, сжирающий деньги и солдат, ни трусливый, благодетельный туман. Я попросту объявлю Англию… несуществующей! Ей будет отказано от континента. Не только английские товары, не только английские газеты и журналы, но и сами англичане не будут иметь права появляться в Европе — под страхом немедленного ареста! С покоренного материка без всяких битв я задушу ненавистный остров!

Это должно было стать битвой суши и моря, невиданной в истории. Я назвал ее «Континентальной блокадой».

Но пока это были мечты. Сначала нужно было победить новую коалицию…

Австрийская армия уже шла на Запад, русские войска спешно двигались с ней на соединение. Они весьма разумно предполагали, что я нескоро появлюсь перед ними. Конечно же, они подсчитали, сколько времени потребуется, чтобы свернуть огромный Булонский лагерь (создававшийся два года), построить в боевой порядок двести тысяч солдат и провести их через пол-Европы.

Но они исходили из своих сроков. Мои, как всегда, были совсем другие.

В это время в Булони я окончательно создал невиданное доселе устройство армии. Я разбил войска на семь корпусов во главе с моими маршалами. Каждый корпус превратился, по сути, в самостоятельную небольшую армию со своими артиллерией и кавалерией — главными силами современного боя.

Но основную массу пушек и конницы я соединил в особые части. Они не входили в корпуса и подчинялись только мне. Главой моей кавалерии стал отважнейший из отважных (жаль, что глупейший из глупых) — Мюрат. Артиллерией командовал я сам. Мне подчинялась и императорская гвардия. Это были полки пеших и конных егерей, гренадер, эскадроны жандармов, полк мамелюков, «итальянский» полк, где служили французы, бывшие со мной еще в итальянском походе… Многих из моей гвардии я знал по именам, знал их судьбы и даже их детей. Да и сами они были для меня как мои дети. Я придумал величественную форму для своих гвардейцев: высокие мохнатые шапки, синие мундиры, малиновые и красные кокарды, перевязи, золотые кирасы…

На привале, в жару, я обычно сидел у палатки, разрабатывая план сражения. И мои гвардейцы образовывали сплошное каре, защищая меня своими телами от ядер и шальных пуль. Окруженный восторженными взглядами, в которых была одна преданность, я обдумывал битву, где предстояло погибнуть стольким из них…

Все эти корпуса (как и подчинявшиеся лично мне части) могли теперь сами постоять за себя и принять сражение совершенно самостоятельно. Это позволяло нам стремительно передвигаться, не загромождая, как прежде, дорогу друг другу. И сходились мы вместе только накануне главной битвы. Запишите: мы шли раздельно, но сражались вместе. Внезапность и стремительность! И запомните: можно терять людей, но не время. Моя армия теперь, как призрак, появлялась перед противником, вырастая прямо на глазах. Причем главный резерв, как «летучий голландец», страшно и неожиданно возникал перед врагом в последний, решающий миг боя…

Перед тем как свернуть Булонский лагерь, я, как обычно, обратился с воззванием к солдатам: «Воины Великой армии! Ваш император опять среди вас! Вы — авангард нации, которая поднялась, чтобы сокрушить лигу наших врагов, объединенных ненавистью к Франции, оплаченных золотом Англии. Вперед же, друзья, навстречу победе! Водрузим наших орлов на земле неприятеля!»

Совершив молниеносный переход, все семь моих корпусов подходили к Ульму — здесь расположился авангард австрийской армии во главе с командующим Маком. Но сначала, как страшный мираж, перед ним возникли первые два корпуса… Я тотчас послал шпионов заговаривать Маку зубы: будто мы весьма слабы и, попугав, скоро снимем осаду… В результате лишь небольшая часть его армии успела отступить, когда появились остальные пять корпусов, отрезав ему отступление. Мак очутился в мешке. И когда он наконец-то все понял, было поздно. Он все-таки попытался вырваться, но и дальше все шло по моему плану.

Находившийся в тылу австрийцев Ней отбросил Мака назад в крепость… А потом Ней и Ланн взяли высоты над Ульмом. Мак был обречен. Я предложил ему выбор: позор безоговорочной капитуляции или тотальное уничтожение. Конечно, жалкий австриец захотел жить…

Двадцатого октября я стоял на возвышении и принимал этот позорный парад. Двадцать семь тысяч австрийцев, восемнадцать генералов и шестьдесят орудий — вся эта отлично экипированная армия во главе с Маком прошла передо мной. В течение шести часов они сдавали мне свое оружие и знамена. Первым отдал шпагу сам Мак.

В тот день за моей спиной, помню, ревел Дунай. Дул штормовой ветер. Река буйно разлилась — такого половодья в октябре, говорят, не видели сто лет. И эта яростная, бушующая река была предзнаменованием великой крови австрийцев. Но они этого не поняли.

Я отпустил бездарного командующего. На прощание сказал ему в присутствии его генералов: «Я, право, не знаю, господа, за что и почему мы деремся и что хочет получить от меня ваш император. Можете передать ему это».

Так я протянул руку австрийскому императору, но он не захотел принять ее… И наступила главная битва — Аустерлиц.

Здесь против меня стояли две армии — русская и австрийская. Это была битва трех императоров. Правда, ожидали четвертого. Прусский король и русский царь поклялись в вечном союзе. При этом они почему-то надумали клясться у гроба великого Фридриха, который, как всем известно, отчаянно воевал с русскими. Это придало клятве забавный оттенок. Особую пикантность добавило участие в церемонии прусской королевы, которую, как сообщил мне Фуше, «давно е…т русский император». Все это меня позабавило…

Я должен был уничтожить русских и австрийцев прежде, чем к ним присоединится пруссак. Здесь, у Аустерлица, я решил завершить кампанию — удар молнии должен был сокрушить этот союз двух глупцов-европейцев и тщеславного византийца. У них было вдвое больше солдат, и, конечно, они были уверены в успехе. Чтобы они были уверены еще больше, я согласился на перемирие. И терпеливо выслушал назидательную лекцию посланца русского императора об их превосходстве… попутно изучая карту местности, которую выбрал для боя. Когда я гляжу на карту, я всегда вижу местность воочию. И, составляя план операции, я представлял каждый холмик, каждую деревушку, каждую речушку на позиции.

Передо мной лежало поле будущего сражения, над которым с утра висел густой туман. В этом тумане так удобно было прятать войска… Операция стала мне настолько ясна, что я не мог обождать, пока из палатки вынесут складной столик. И, держа бумагу на коленях, начал торопливо записывать…

Уже через час я подробно продиктовал адъютанту весь ход операции. Порядок и длительность маршей, места встреч колонн, маневры и возможные ошибки противника, а также изменения маневров после этих возможных ошибок — все было учтено. Я решил заманить их в ловушку… Я уступал противнику Праценские высоты. Десять тысяч моих солдат накануне отошли в болотистую местность. Теперь они стали невидимы в густом тумане, поднимавшемся над мокрой землей.

Во время боя я должен был показать, что у меня слабый правый фланг. И когда они начнут атаку на этот якобы слабый фланг, они ослабят свой центр на Праценских высотах. Вот там я и «открою засов». И десять тысяч солдат пойдут в атаку на изумленных глупцов! Я представлял, какая неразбериха начнется в австро-русском лагере во время сражения, где бездарные решения генералов будут отменяться еще более дикими распоряжениями обоих императоров. И в ночь перед сражением…

Он не закончил фразу. Сидел в задумчивости, смотрел в раскрытое окно на темную, тяжко дышащую бездну… Наконец продолжил:

— В ночь перед сражением я обошел бивуаки. Я хотел остаться незамеченным, но солдаты сразу признали меня… Какой был восторг! Тысячи пучков соломы были привязаны к палкам и зажжены. Так они поздравили меня с первой годовщиной коронации. Я видел их любовь и имел право сказать: «Сегодня лучший день твоей жизни», хотя понимал — многие из них завтра навсегда закроют глаза… Но я старался об этом не думать. Первое правило: ты должен быть весел и уверен накануне битвы. Ибо твое настроение непостижимо передается им…

Той декабрьской ночью, греясь у костра в потной рубашке и потертом, замусоленном мундире, я заставил себя размышлять не столько о сражении, сколько об устройстве Европы после победы: о новых королевствах, которые я образую, о государствах, которые уберу с ее карты. Измененная мной, вся исчерканная карта Европы уже лежала в моей палатке… А потом я выпил немного разбавленного «Шамбертена» и крепко заснул.

Император добавил с усмешкой:

— Вот на этой самой кровати… Но в три часа ночи я уже был на ногах. Чувствовал себя превосходно. Надевая мундир, понял, как разжирел за это время. «Если, сражаясь с тремя монархами, я стал таков, какое же круглое брюшко я приобрету, коли врагов-королей будет поболее?» — так я написал Жозефине. Я понимал, что слухи о предстоящей битве уже дошли до Парижа, и много шутил в этом письме, чтобы унять ее волнение.

Наступило ясное утро. Сражение началось. В девять утра я велел Сульту, который был на правом фланге, начать отход и постепенно перейти к стойкой обороне. Яркое солнце постепенно рассеяло туман. К величайшей моей радости, я увидел: они попались! Поверив в мой слабый правый фланг, они начали спешно обходить Сульта, стремясь отрезать его и уничтожить. Поднявшееся солнце освещало неприятельские войска, потоком спускавшиеся на равнину… и оставлявшие покрытые зеленью Праценские высоты — самую нужную мне точку. Теперь их центр был ослаблен — они сами открыли для меня место прорыва. Взошло солнце Аустерлица! И я сказал моим маршалам: «Все! Они обречены!»

Из рассеявшегося тумана перед изумленным противником появились мои десять тысяч солдат. И тогда в бой пошла конная гвардия русских — гиганты на тяжелых конях. Я бросил против них черных кирасир. И они вернулись с победой и встали позади своего императора.

Это было кровавое сражение. Со своего холма я видел, как побежали в беспорядке маленькие фигурки. Но я оставил им одну дорогу — лед замерзших прудов…

Сброшенные на тонкий лед, осыпаемые ядрами, они тонули, тонули… Битва, а точнее, избиение противника закончилось лишь с наступлением темноты. Оба императора в постыдной панике, без эскорта, бежали с поля боя. Мы едва не захватили их в плен. Я отправил солдат снимать шинели с мертвецов, чтобы укрыть ими раненых. И около каждого дышащего велел разложить костер.

Теперь я мог отдохнуть и написать Жозефине: «Дружочек! Я разбил армии русских и австрийцев… Восемь дней жил в лагере под открытым небом… Каждый день под дождем со снегом промокал до нитки, и ноги были холодные. (Эти детали почему-то интересовали ее больше, чем результаты сражений. Во всяком случае, она всегда о них спрашивала.) Теперь нежусь в постели в красивом замке графа Кауница… надел свежую рубашку впервые за восемь дней и собираюсь поспать два-три часа. Я захватил сорок пять знамен, сто пятьдесят пушек, тридцать тысяч пленных и среди них — двадцать генералов. Убито двадцать тысяч… (Их было куда больше, но она всегда боялась упоминаний об убитых.) Австрийской армии более не существует». Это был самый краткий и оттого самый правдивый отчет о великой битве.

Отнятые у неприятеля пушки я велел расплавить и соорудить из них ту колонну на Вандомской площади, которую нынче разрушили. Но верьте — время ее восстановит.

Я также распорядился, чтобы вдовы погибших получали пожизненную пенсию. Их дети должны были воспитываться за мой счет. И независимо от данного им при рождении имени, они имели право добавить к нему мое имя — Наполеон. Дети павших храбрецов стали моими детьми…

Уже на следующий день после Аустерлица я принимал австрийского императора. Так запоздало (и оттого с куда большими жертвами) пришлось ему ответить на мой призыв о мире, посланный через отпущенного Мака… Мой штаб помещался на сеновале, и я принял Франца в палатке. И сказал ему: «Это и есть мой дворец. Уже два месяца я не знаю другого..». — подразумевалось: «По вашей милости». «После такой победы он не может вам не нравиться», — льстиво ответил Франц.

Австрия вышла из коалиции. Перемирие было подписано. Францу пришлось потерять Венецию, Истрию и Далмацию — я присоединил их к своему Итальянскому королевству. Моих союзников, герцогов Баварского и Вюртембергского, я сделал королями — они получили Тироль и Швабию. Я воистину становился императором Европы!

Но русские хотели продолжить воевать. Безумцы! И я обещал Жозефине: «Завтра я обрушусь на русских, они обречены». Но обрушиться пришлось не на них. К разбитой России внезапно присоединилась столь долго колебавшаяся Пруссия. У глупца прусского короля колебания закончились именно тогда, когда должны были начаться. П…а королевы Луизы победила! Она заставила короля вступить в войну на стороне ее русского е…ря. Эти жалкие глупцы возомнили себя наследниками великого Фридриха! Что ж, сие только означало: после Вены мне придется побывать и в Берлине.

Правда, снова пришлось успокаивать Жозефину. После ее несколько встревоженного письма я написал ей: «Дружочек! Ноги у меня в тепле. И предстоящая кампания, поверь, будет недолгой. Дела прусского короля уже вскоре будут так плохи, что я искренне его жалею. Пожалей и ты: он очень глуп, но добр..».

Что делать: беда монархов в том, что ими часто управляют б…ди! Этого я не допускал никогда!

Император придвинул к себе тарелочку с любимыми пастилками. Только сейчас я заметил, что тарелка была из императорского сервиза — с изображениями его побед. На этой было написано: «Йена».

— К вечеру тринадцатого октября я вошел в Йену — тихий городок в горах. С вершины я наблюдал, как по равнине к Веймару текла человеческая масса. Это сосредоточивалась прусская армия. Они не знали, что я уже решил их судьбу…

Ночью перед битвой я прошел с фонарем по дороге, которую саперы прокладывали на горе для пушек. Завтра эти пушки должны были уничтожить мирно храпевших внизу пруссаков. Да, они хорошо выспались перед смертью… Я же не спал. До рассвета следил, как поднимали артиллерию на высокое плато. И сам расставлял орудия.

Поднялось солнце. Я объехал строй армии. На сей раз я был краток: «Солдаты! Сегодня мы победим. Уже к вечеру Пруссия будет у наших ног!» И отдал приказ к наступлению.

С высоты гор удачно расставленная артиллерия обрушила шквальный огонь — град ядер. И корпуса лучших моих маршалов, Сульта, Ланна и Ожеро, двинулись на противника.

Это была ожесточенная битва… Храбрец Ланн был контужен, у Даву прострелен мундир в нескольких местах. Пруссаки держались, но я уже знал — из последних сил. Как всегда, я физически чувствовал пульс боя. И вот пришел черед кавалерии Мюрата… Я приказал: «Пора!» — и Мюрат с саблей наголо, счастливый, пьяный от упоения боем, поскакал впереди, возглавляя яростную атаку…

Разгром оказался пострашнее Аустерлица. Пруссаки потеряли двадцать две тысячи убитыми, двадцать генералов полегли на поле боя. Мы захватили десять тысяч пленных и множество знамен. Прусская армия вслед за австрийской перестала существовать…

Я написал Жозефине: «Дружочек, я провел неплохой маневр против пруссаков… взял тридцать тысяч пленных, множество пушек и знамен, причем всю неделю мне удавалось сохранять ноги в тепле». Чтобы она перестала наконец бояться, я постоянно писал о войне шутливо и старался почаще не забывать правило — не писать об убитых, а просто присоединять их к пленным.

А потом погибла и последняя надежда пруссаков — их лучший полководец герцог Брауншвейгский. Я разгромил его войско в двадцати километрах от Йены. Бегущие остатки его армии смешались с беглецами из-под Веймара… В девяносто втором году герцог обещал прийти во Францию с прусской армией и сжечь революционный Париж. Так что я имел право поступить точно так же и с его Брауншвейгом и Берлином. Но, конечно же, не стал. Хотя при взгляде на архитектуру Берлина люди с хорошим вкусом непременно одобрили бы меня. Взгляд здесь постоянно оскорблен самым дурным подражанием греческой архитектуре и французским дворцам.

Как я и обещал своим солдатам, я въехал в Берлин на белом коне через знаменитые Бранденбургские ворота, которыми жители очень гордились. За ними начиналась главная улица столицы Унтер-ден-Линден — «улица под липами». Здесь не так давно разгуливали свиньи, и высаженные липы были защищены от них забором. Нынче вместо забора прусские короли понастроили вдоль улицы здания в любимом античном вкусе — с тяжелыми коринфскими колоннами, напоминающими прусских солдат, и площадями, подозрительно похожими на строевые плацы. Дурные копии греческих богов глядели в небо на крышах дворцов. Впрочем, само Прусское государство — плод безвкусной выдумки деда великого Фридриха. Сей бранденбургский курфюрст придумал никогда не существовавшее «королевство Пруссия» и стал именовать себя его королем…

Однако вернемся к моему въезду в Берлин. Итак, я миновал Бранденбургские ворота (они ужасны: греческая колоннада, увенчанная римской квадригой!). Меня торжественно встретил бургомистр с ключами от города. Тысячи горожан высыпали на улицу, испуганно глазели на меня, окруженного маршалами и гвардией. Я приказал бургомистру, чтобы жизнь в столице шла как обычно. Горожане подчинились безропотно, магазины и кафе тотчас открылись.

Да, этот народ воспитан в духе абсолютного подчинения власти! Слепое повиновение своему королю является здесь честью для подданных. Самое раболепное государство Европы! К примеру, история с квадригой, венчавшей Бранденбургские ворота. (Этой римской колесницей правила богиня Мира. Богиня, как оказалось… существовала в действительности. Ею была красотка берлинка, кузина знаменитого здесь медника. С нее он и отлил богиню.) Мне пришло в голову лишить берлинцев этой статуи — обезглавить эти ужасающие ворота, которыми они так гордились. Я заметил, что если варварские народы лишить любимого символа, это как бы заставляет их окончательно принять поражение. В Москве, например, я придумал вывезти главную гордость русских — колокол с самой высокой колокольни в Кремле. Там я сделал это по-русски — дал деньги какому-то пьянице, и тот влез на головокружительную высоту… В Берлине я это сделал по-немецки: позвал того самого медника и приказал ему снять его квадригу. И он по-немецки аккуратно исполнил мое приказание. Я отправил ее в Пантеон. Излишне говорить, что немцы, войдя в Париж в четырнадцатом году, тут же повезли обратно в Берлин свое жалкое сокровище.

Но вернемся в дни моей победы… Фридрих Великий — единственный великий король из всех этих тупых Гогенцоллернов (недаром в молодости он решился бежать от немецкой тупости из собственной страны!). Он всю жизнь издевался над глупыми подданными. Когда, к примеру, его спросили, как строить университет, он показал на изящно изогнутый дворцовый комод и сказал: «Так!» Болваны, не поняв юмора, точно так и построили… Выстроив театр, он поставил в нем одно-единственное кресло — для себя. Остальные должны были стоять, но они не чувствовали себя ущемленными — ведь таков приказ! Этот воистину великий немец ненавидел все немецкое. Он говорил про отечественных певиц: «Я скорее разрешу вывести на сцену лошадь, чем немецкую певицу». Недаром он возненавидел берлинский дворец и построил свой — за городом. И жил там в одиночестве — чужой среди сограждан…

Кстати, берлинский дворец Гогенцоллернов — на редкость бездарное, жалкое подражание Тюильри. В тронном зале, обитом красной материей, на постаменте под балдахином — безвкусный трон… Помню, когда я осматривал дворец, за нами все время плелся лакей. И когда Мюрат взял на память с камина какую-то золотую кружку, лакей страшно закричал, бросился к маршалу и ухватился за кружку, беспрерывно и жалостливо бормоча по-немецки. Оказалось, он объяснял нам, что старший лакей приказал ему следить, чтобы ничего не пропало!

Я велел спросить его: не заметил ли он часом, что уже пропала другая довольно заметная вещь — его государство? Но он не слушал и по-прежнему молил поставить назад кружку.

Мюрат поинтересовался, не боится ли тот, что сейчас его разрубят ровно напополам? Лакей побледнел, сказал, что очень боится, но должен выполнить приказ, и все продолжал твердить о кружке. Я велел гнать его в шею. Но пока мы обходили парадные комнаты, лакей постоянно возникал в дверях. Его били, даже ткнули разок шпагой, однако он не отставал. В конце концов я велел оставить его в покое. И он плелся за нами, продолжая причитать… Я велел Мюрату отдать ему кружку, и лакей отнес это сокровище обратно на камин… Естественно, поселившись во дворце великого Фридриха, после этой истории я приказал выгнать оттуда всю немецкую прислугу, прежде чем я туда войду!

Во дворце я нашел забавное письмо от перепуганного прусского короля, где он «надеялся, что меня радушно встретила его столица и что мне понравится Сан-Суси, любимый дом великого Фридриха». Мне он понравился, и я остался там жить. Я обедал за столом, где великий Фридрих собирал великих философов. Здесь обитала тень Вольтера, которого великий король столь часто звал «погостить у него в Сан-Суси». И оттуда я забрал самое ценное — шпагу Фридриха и часы, отсчитывавшие его время…

* * *

Император посмотрел на часы на столике.

— Часы я оставил себе — и они глядят на нас с вами. А шпагу, его генеральский шарф и знамена, под которыми он сражался, я отправил в Париж, в Дом Инвалидов — дом нашей славы. И конечно же, немцы, войдя в Париж, увезли назад все это… вместе с любимой квадригой!

На следующий день я сделал смотр своей армии, а потом отправился к гробнице великого Фридриха, где так трогательно клялись меня уничтожить русский император и прусский король. Фридрих покоился в склепе, в деревянном гробу, обитом медью, без всяких украшений…

Завоевание Пруссии продолжилось. Мои маршалы двинулись из Берлина в глубь страны. Штеттин, Пренцлов, Любек, Кюстрин — победа за победой!

В Берлин ко мне привезли сдавшегося под Любеком (вместе с четырнадцатью тысячами солдат и всей артиллерией) маршала Блюхера. Когда я увидел его — огромного, старого, с отвислыми седыми усами, этакого седого моржа, — странное чувство овладело мной… я вмиг почувствовал холод… Я смотрел на Блюхера, жалкого старика, прятавшего от стыда глаза, и не понимал, чем он мог меня так напугать. Во время Ватерлоо, когда его конница рубила моих несчастных солдат, я вспомнил эту встречу…

Но это потом… А тогда пал Магдебург. Прусский король укрылся в жалком городишке на окраине собственной страны. Я объявил кампанию законченной. За месяц я поставил на колени одну из великих держав Европы!

Во дворце Фридриха я принимал многочисленных государей немецких княжеств — они приезжали ко мне соревноваться в раболепстве. Здесь, в кабинете великого Фридриха, я решил было вообще стереть с карты Европы выдуманную Гогенцоллернами Пруссию. И, клянусь, старый Фридрих улыбнулся мне с портрета — уж очень он не любил своих подданных… Как я теперь жалею, что «из уважения к Его Величеству Императору Всероссийскому» изменил свое решение! Немцы, проклятые немцы… они всегда хотят воевать и всегда в конце концов терпят поражение…

После взятия Магдебурга я подписал официальный декрет о континентальной блокаде. Моя идея была теперь как нельзя кстати. Пока я завоевывал славу на суше, англичане уничтожили мой флот на море. Трафальгар — черный день для Франции… Нельсон разбил нас в пух и прах, но поплатился жизнью. Теперь было невозможно и думать высадиться на острове! Что ж, блокада должна была поставить их на колени и без грома пушек. Поверженной Англии предстояло увидеть, как от ее товаров откажется вся Европа, как ее корабли будут скитаться по бескрайним морям, как «летучие голландцы», пытаясь найти хотя бы один порт, хотя бы один остров, готовый их приютить…

Император, видно, понял, как забавно звучат его слова сегодня, в пути на затерянный в океане остров, куда отправила нас эта самая «поверженная Англия».

Он прервал диктовку. И глухо сказал:

— На сегодня хватит.

Я собрал записи. Император неожиданно предложил прогуляться по палубе. Мы вышли. Уже темнело. Несколько офицеров инстинктивно вытянулись, увидев императора (хотя им приказано не делать этого).

Он сказал:

— Да, подлый остров спасся своим флотом… Разгромив испанскую армаду, они завладели океаном — понимали, что только владычество над морями защитит их. И даже после великой победы под Аустерлицем я так и не смог высадиться на острове… Проклятый Трафальгар! Да, Нельсон — великий человек, и судьба послала ему завидную смерть — во время победы! У меня не было Нельсона. Хотя я не переставал искать такого человека… но тщетно. В этом роде военного дела есть некая особая техника, которой я так и не смог овладеть. И все мои морские замыслы потерпели крах. Встреться мне человек, который мог бы воплотить на море мои идеи… что бы мы с ним сотворили! Но такого человека не нашлось… Идите спать.

Я откланялся и пошел в свою каюту. Уже совсем стемнело. Когда я обернулся, император, скрестив руки, глядел в темную даль, где дышал, ворочался океан. Английские офицеры по-прежнему стояли поодаль, жадно наблюдая и не смея нарушить размышлений великого человека.

На следующий день океан был по-прежнему смирен. Стояла ужасная жара. Император, видимо, совсем не спал: под глазами — черные круги. Он начал диктовать:

— Все это время ко мне в Потсдам приезжали поляки — умоляли отвоевать у России их родину. Польская мечта воскресить Речь Посполитую… так понятная рожденному на Корсике…

Александр решил предупредить мой приход в Польшу. «Стотысячная русская армия готовится двинуться в поход, за нею должна следовать гвардия», — сообщали мои шпионы. Что ж, я должен был поторопиться встретить их.

И мои войска вступили в Польшу. Войдя в страну, я объявил: «Рабство отменяется, все граждане равны перед законом». Но с независимостью Польши решил немного обождать. Я хотел, чтобы поляки заслужили ее на поле битвы, сражаясь вместе со мной. И еще: в случае мирных переговоров с русскими это могло бы стать камнем преткновения. Отобрать назад независимость я уже не смог бы, а для русских это наверняка было бы главным условием… Короче, политика! Всегда и всюду — проклятая политика!

А потом была та битва с русскими под Прейсиш-Эйлау… Не все мои маршалы из-за снежных заносов вовремя привели свои корпуса. И к началу сражения случилось недопустимое: моя артиллерия оказалась малочисленнее русской!

Битва началась обычно — моя пехота пошла в атаку. Но ее встретил снег, холодный и столь непривычный для нас… он бил, хлестал в лицо! Подул ледяной ветер, началась пурга — так здесь называют ужасающий ледяной вихрь. Он вмиг ослепил пехоту, и она попала под ураганный огонь русской артиллерии. Наступление захлебнулось. И тогда четыре тысячи русских гренадер бросились в атаку под нашими ядрами. Я мог только сказать: «Какая отвага!»

Я следил за битвой с окраины городского кладбища. И уже вскоре земля вокруг меня превратилась в новое кладбище. Русская артиллерия делала свою работу, и трупы двух адъютантов, семи офицеров и десятка солдат окружили меня полукругом. После каждого залпа огромные ветки срывались с деревьев. Меня умоляли уйти. Но я понимал — только мое присутствие удерживает солдат от бегства. Пока они стояли. Это были страшные, бесконечно медленно идущие часы!.. Я выжидал, когда почувствую решающий момент боя! Великий момент! И вот он! Есть! Пора!..

Глаза императора выскакивали из орбит. Он был ужасен.

— Вперед! — прохрипел он. — Я велел атаковать Мюрату… Звездный час! Это была самая отчаянная и самая красивая кавалерийская атака, которую я когда-либо видел. Восемьдесят эскадронов, собранных в единый кулак, обрушились на русских. Потеряв, как всегда, ощущение опасности, хмельной от ярости Мюрат вел их в атаку. Звон копыт — прекрасный, стройный, — по замерзшей земле… Эта атака решила все! И за нею последовал мощный удар Нея по правому флангу. Русские начали отходить…

Двадцать пять тысяч убитых русских на восемнадцать тысяч французов… Но это не было привычной победой. Не было бежавших, не было обычной массы пленных. Были только раненые и убитые. Русские просто отступили с поля битвы.

Всюду валялись ружья, сабли… Иногда это были целые холмы из оружия и трупов, постепенно заметаемые снегом… Никогда на небольшом клочке земли я не видел столько трупов. Помню склон холма, за которым укрывались русские, — он весь был покрыт окровавленными телами моих солдат. Здесь колонна Ожеро сбилась с пути и оказалась прямо перед русскими пушками. Сначала они были расстреляны в упор, а потом, видно, пошла рукопашная… уцелевшие были переколоты русскими штыками. Помню занесенного снегом мертвого драгуна… Он умер, привалившись к дереву, и ветер намел огромный сугроб… Из снега торчали рука с тесаком и кусок щеки с застывшей кровью… А рядом еще сугроб… и опять из снега — руки и ноги мертвецов и слышались стоны умирающих. И вокруг — искалеченные лошади. Они еще жили, бока их раздувались, приподнимая наметенный снег… Одни медленно подыхали, уткнувшись мордой в снег, другие еще судорожно бились… Их глаза — покорные, страдающие, человеческие глаза…

Я пропадал на этом страшном поле несколько дней, считая своим долгом смотреть на эти горы трупов. Радость победы? Какая тут радость… Отец, потерявший детей… Душа страдала при виде стольких трупов!

Вот что такое Прейсиш-Эйлау! Только много позже я понял — в этой беспощадной пурге, в заметенных снегом трупах мне показали призрак будущего. Но я его не увидел. А если бы и увидел?..

Император задумался, потом сказал:

— Вычеркните про «призрак будущего»… Итак, я должен был подвести итог. Мои офицеры не раздевались два месяца, а некоторые — и четыре. Я сам последние две недели не снимал сапог. Армия жила в снегу, у нее не было вина, мои люди ели картошку и мясо без хлеба, им приходилось биться врукопашную под беспощадным обстрелом пушек. Мы вели войну против русских, калмыков, татар — против варваров, захвативших когда-то Римскую империю. Я должен был дать отдохнуть своей армии, чтобы потом одной решительной битвой закончить кампанию… Думал ли я тогда, что эти дикари придут в Париж?!

Полночь. Диктовка опять закончилась моим полным истощением. Я ухожу из его каюты, Маршан, сидящий у дверей, желает мне доброй ночи. Уже на палубе, обернувшись, вижу через окно, как император продолжает расхаживать по каюте.

Маршан входит в каюту и опускает занавески.

Как много написано его портретов… Давид, Гро — величайшие художники Франции изобразили императора в блеске побед. Увидев очередное полотно, он снял перед кем-то из них шляпу…

Но лучший его портрет так и не был написан. Между тем я вижу его каждый день. Это император, не просто вспоминающий, но живущий там, среди своих побед, мечущийся по тесной каюте, полной слышных ему одному звуков: стонов раненых, выстрелов ружей, грохота артиллерии, храпа лошадей… и возвращающийся в жалкую действительность с ранеными глазами…

На следующее утро — знакомая картина: он торопливо допивает кофе и, не поздоровавшись, начинает диктовать, вышагивая по каюте:

— Я дал своим войскам отдохнуть с марта по май на зимних квартирах. И отдохнул сам. Я жил в старинном прусском замке Финкенштейн. Здесь была моя штаб-квартира. И все это время сотни курьеров скакали в замок и обратно в европейские столицы. Отсюда я управлял завоеванной Европой…

Я только успел подумать, как император сказал:

— Да, вы правы, свое уединение я делил… вы знаете — с кем… Вот эта походная кровать была придвинута к необъятному ложу. И каждое утро завтрак сервировали на двоих. Горел огромный камин, и по вечерам мы молча сидели подле него…

Я хорошо знал эту историю, ее в подробностях рассказал мне дальний родственник героини, словоохотливый князь Р.[24]

Император увидел ее впервые в Варшаве на балу. Ей было 18 лет. Графиня Мария Валевская, хрупкая красавица с золотыми волосами. Она была из знатного обедневшего рода. Ее отдали замуж за графа Валевского (внучка графа была старше ее на 10 лет).

Император забросал ее письмами. Она не отвечала. Он написал: «Бонапарту женщины отказывали, но Наполеону — никогда!» Она вновь не ответила.

Но великий дипломат сочинил наконец нужное письмо: «О, если бы Вы захотели! Только Вы одна можете преодолеть преграды, разделяющие нас. Придите, и Ваша родина станет мне еще дороже, если Вы сжалитесь над моим сердцем..».

После чего и состоялся этот трагифарс. Вся многочисленная родня уговаривала несчастную Марию изменить престарелому мужу во имя любимого миража — восстановления независимой Речи Посполитой. Именно это ловким намеком пообещал в своем письме император…

И — свершилось… А потом он умолил ее приехать в замок…

— Она приехала ко мне, пожертвовав многим, для нее — всем… Чтобы видеть меня лишь глубокой ночью и просыпаться утром уже на пустом ложе. Весь день я работал: писал приказы, диктовал письма, читал донесения… Я чувствовал ее нервность — ей казалось, что я не оценил ее жертву.

И однажды, тем редким вечером, когда я не работал и мы сидели вдвоем у камина, я перечислил ей дела (лишь некоторые, чтобы не утомить ее), которыми я занимался в тот день. «Испанские дела»: король обещал поставить в мою армию пятнадцать тысяч солдат, но пока я не получил ни одного, и пришлось написать об этом глупцу Бурбону, и людям, на него влиявшим, и нашему послу, влиявшему на этих людей. Затем — приказ о «ревизии прусских земель». Их следовало описать для определения будущей контрибуции. Мне предстояло сломить наглость прусского короля, который, укрывшись в Мемеле, несколько воспарил духом, уповая на действия русского союзника. К сожалению, вместо того чтобы стереть с лица земли его самозваное разбойничье королевство, я предложил ему суровые… очень суровые условия мира. Но он посмел заартачиться — верил в русские войска…

Кстати, русскую армию возглавлял генерал Беннигсен — один из главных убийц отца царя. Говорят, он нанес последний удар и даже наступил ногой на труп несчастного Павла… И сын поручил свою армию убийце отца! И после этого он смел приказать, чтобы с амвона церквей меня объявляли «Антихристом, который предался сразу Синедриону и Магомету». Только невежество северных варваров могло выдумать этакую чушь!

В это время я преподнес Александру ответный подарок, и куда посерьезнее, — турки развязали войну с русскими. Из замка я следил, чтобы султан действовал энергично… Но меня беспокоил Париж. Я стремился преодолеть отдаленность этого опасно своенравного города, посылая туда ежедневно курьеров. Но напряжение возрастало — биржа отреагировала падением бумаг на трудности кампании, мадам де Сталь осмелилась слишком язвить в салонах, литературные журналы были полны намеков на отсутствие свободы слова, министерство финансов позволяло ошибки в отчетах (так покрывалось воровство)… Для начала пришлось послать распоряжение насчет мадам де Сталь, и она была изгнана из Франции, чтобы напомнить остальным — я не Людовик Шестнадцатый!

Пришлось позаботиться и о Германии. Для примера немецким издателям (и, конечно, французским) я приказал расстрелять книгопродавца, который торговал брошюрами, возбуждавшими население против Франции.

Но я понимал всю ничтожность этих мер — только великая военная победа могла успокоить всех. В замке я разработал подробный план кампании. Проблема продовольствия стала моей головной болью… Польские крестьяне были нищими, с них нечего было взять. Из Парижа провиант приходил с перебоями. К тому же в этой местности мало рек, и для перевозок нужно небывалое количество лошадей… Но я не сомневался — победа не за горами, я добуду ее уже ранней весной… И тогда я — хозяин мира!

Он остановился, вспомнив, что не закончил рассказ о женщине.

— Да, Мария… Я ей сказал тогда: «Я всю жизнь так работаю. Раньше я был желудем, одним из многих желудей, теперь я дуб, который питает свои собственные желуди. Мне нравится эта роль. Но с тобой я хочу вновь стать маленьким желудем»… Однако дела, дела… И по-прежнему нам оставалась только глубокая ночь.

Император усмехнулся:

— Любил ли я ее? Во всяком случае, я писал ей смешные, совсем юношеские письма: «Мария, Мария, моя первая мысль о тебе… Мы будем общаться так… если я прижму руку к сердцу, ты поймешь: оно целиком твое. Но в ответ прижми цветы к груди, чтобы и я знал о твоей любви. Люби меня, моя чаровница! Не выпускай цветы из прелестных рук..». И она прижимала… не выпускала. Но ей не было двадцати, а мне шел четвертый десяток… Каков глупец! Счастливый тогда глупец… Прощаясь, она подарила мне кольцо с надписью: «Если ты меня разлюбишь, помни — я буду продолжать любить тебя».

Император произнес эти слова почти сердито. Он будто очнулся.

— Вы записали? Надеюсь, вы поняли — это надо уничтожить! И на будущее: коли я рассказываю подобное, никогда не записывайте…

Зачем же он это рассказывал? Все затем же — хотелось вновь пожить там…

И он продолжал:

— Уже весной я стал готовить армию к решающей битве. В мае мы взяли Данциг, открыв дорогу на Россию. В Кенигсберге англичане накопили для моих врагов большие запасы оружия, боеприпасов и, главное, продовольствия… И я сделал ложный маневр — показал, что направляюсь на Кенигсберг.

Это заставило русских защищать драгоценный для них Кенигсберг. И командующий — цареубийца Беннигсен решил атаковать меня с фланга у Фридланда. Этого я и хотел. Они оказались зажатыми у излучины реки. Хуже позиции трудно было придумать. Они были обречены.

Бой начался на рассвете. Я смотрел с холма, как вставало солнце, как строились в колонны русские — сверкали на солнце пушки, были видны даже белые перевязи на зеленых мундирах… Они не знали, что все для них уже кончено. Сколько их, радующихся сейчас солнцу, ясному утру, будут лежать на этом поле… на дне реки…

Огонь открыли корпуса Ланна и Мортье. И моя артиллерия показала, что такое настоящая работа! Потом в бой пошла кавалерия. Как живописно зрелище кавалерийской атаки… особенно в такой великолепный день! Солнце играет на шлемах, саблях, кирасах… Трубные звуки… беспощадная сеча между храбрецами… Кстати, в той атаке принимали участие мои союзники, удалые саксонские кавалеристы — рослые, с косицами, в красных куртках с зелеными отворотами. Те самые, что изменят мне через несколько лет в решающий миг под Дрезденом!

К пяти часам вечера я приказал завершать дело. Русские к тому времени были оттеснены к реке. Ней овладел высотами за их спиной. После сокрушительной бомбардировки он захватил Фридланд и мосты через реку, по которым русские могли отступить. Я приказал сжечь мосты, и теперь они были в ловушке. Это был конец.

В наступивших сумерках моя пехота и кавалерия полукольцом окружили русских у самой реки. Вперед выдвинулась конная артиллерия, и ядра посыпались на несчастных. Им надо было сдаваться, но они предпочли смерть. Они потащили свои пушки в реку, но оказалось, что там не было брода. Я видел, как они захлебывались, тонули под нашими ядрами… крики, вопли… Тяжелые гиганты — русские кавалергарды в сверкающих кирасах на красавцах конях под ураганным огнем моих пушек срывались в реку с высокого песчаного берега… Итог: двадцать пять тысяч убитых и раненых, восемьдесят взятых орудий.

Победа была полная… правда, знамен я взял всего семь, и пленные оказались по большей части ранеными… Как и при Прейсиш-Эйлау, они предпочитали умереть, но не сдаваться.

Вскоре пал и Кенигсберг с щедрыми запасами столь нужного мне провианта. Теперь вся территория, вплоть до Немана, где уже начиналась Российская империя, была моя. Я мог ждать самых выгодных предложений от Александра. Шпионы из царской ставки сообщили мне о разговоре царя с его братом Константином. Константин участвовал в сражении при Фридланде и своими глазами видел гибель кавалергардов — весь беспощадный разгром. И у него хватило ума сказать царю: «Если вы, Ваше Величество, решили продолжать войну, не лучше ли дать по пистолету каждому солдату — чтобы они могли пустить себе пулю в лоб? Потому что в следующем сражении они все равно погибнут!.». И Александр попросил мира.

Император усмехнулся.

— Я предложил великолепную, очень зрелищную картину мирных переговоров, которая безоговорочно была принята царем. Посредине Немана построили два плота — большой и малый (для свиты). Бревна укрыли красными коврами. На плотах воздвигли шатры с моими и царскими вензелями. По обеим берегам реки выстроились наши войска, ставшие зрителями… точнее, свидетелями моего торжества.

Как воспринимали меня тогда молодые русские офицеры? Шпионы рассказывали — так же, как когда-то в юности я воспринимал Александра Македонского и Юлия Цезаря. Я был для них ожившей легендой, возвращением времен античных героев. И еще — осуществленной мечтой, к которой каждый тщеславный юнец теперь стремился! Я был доказательством возможности невозможного… и они старались не замечать величайшего унижения их царя и религии. На виду у своей армии их Государь должен был обнять человека, которого еще вчера его церковь именовала Антихристом и которого он сам поклялся победить.

Церемония началась. В час дня раздались два выстрела из пушек. От противоположных берегов одновременно отплыли две лодки. На моей гребли матросы из гвардейского морского экипажа в великолепных синих куртках, украшенных красными гусарскими шнурами, на лодке царя — рыбаки в жалких белых куртках и шароварах… (Мои ребята так ему понравились, что он собезьянничал и вскоре учредил подобный экипаж в России.)

Я не мог скрыть нетерпения и торопил гребцов. Мои матросы гребли превосходно, так что прибыл я раньше, и когда подплыла лодка Александра, на глазах у всех помог ему подняться на плот. Сопровождавшие остались на малом плоту. Мы должны были решить все вопросы одни.

Царь оказался очень красив, правда, несколько женственен. Я протянул руки — мы обнялись и поцеловались: вчерашний Антихрист, корсиканское чудовище, безродный лейтенант, кровавое дитя революции (как только меня не честили в России все эти годы!) — и православный царь, потомок двухсотлетней династии. После чего мы рука об руку вошли в павильон.

Царь был создан, чтобы очаровывать… повторюсь, необычайно хорош и женственен… все в нем нежное, розовое, юное… И мне тогда он показался прелестно безвольным и добрым. Если бы он был женщиной, я сделал бы его своей любовницей… Я не понял, что передо мной византиец, в котором течет кровь коварных императоров Востока. Хитер, ловок, тонок и далеко пойдет!

Александр, видно, заметил мое заблуждение. И прелестно играл в наивность, которую я так ценю в женщинах. Он с жаром расспрашивал меня об искусстве боя. Я было увлекся, хотя в какой-то момент мне показалось, что он попросту издевается надо мной. И сказал ему: «Если мне еще раз придется поставить на колени Австрию, я дам вам покомандовать корпусом под моим началом». Так в отместку я напомнил ему и о его разбитом союзнике, и о его собственном поражении.

Потом я раскрыл перед ним карту мира и сказал: «Мы его поделим. Наш нынешний союз — это долгий будущий мир в Европе». И я пообещал заставить Турцию прекратить войну с ним, а он — Лондон со мной. А пока он согласился присоединиться к континентальной блокаде. Это была огромная жертва: экономика России требовала торговли с англичанами. И это был удар для англичан! Я обещал царю отдать за это черноморские проливы, чтобы Черное море сделалось русским… После чего он заговорил о Пруссии. Он намекнул мне «на долг сердца». И я поверил в этот обычный жалкий долг перед любовницей, который так часто определяет политику старомодных монархов. Теперь-то я понимаю: хитрый византиец уже тогда не верил в долгий мир и хотел иметь между нами укрепленный барьер в виде дружественной ему Пруссии.

Все долгие часы нашего свидания ждал решения своей участи прусский король. Царь попросил разрешить ему принять участие в нашей встрече, но я не стал это даже обсуждать. Я только сказал: «Подлая нация, жалкий король и глупая королева». Царь молча вздохнул. Я предложил ему попросту поделить Пруссию. Но царь продолжал уговаривать… нет, молить! — не делать этого. И Пруссия продолжила существовать… правда, я решил сильно сократить ее территорию. Я оставлял им всего четыре провинции: старую Пруссию, Померанию, Бранденбург и Силезию — и то, как было сказано: «Из уважения к Его Величеству Императору Всероссийскому». Все остальные земли на западе и на востоке я отнимал у прусского короля — они должны были войти в новое королевство Вестфальское. Я отдавал его брату Жерому. А Великое герцогство Варшавское (восточные земли) решил передать моему союзнику, саксонскому королю. Плюс присоединение Пруссии к континентальной блокаде, плюс огромная контрибуция. Я решил заставить прусского короля дорого заплатить за поражение. Кроме того, во всех крепостях Пруссии я оставлял свои гарнизоны. Александр умолял меня хотя бы вывести войска из прусских крепостей, чтобы «окончательно не унижать короля». Я обещал, но… «как только позволит обстановка».

Все дни до его отъезда мы не расставались с царем. Он мистик, и я с удовольствием рассказывал ему необыкновенные истории из моей военной жизни. Как в Египте я заснул у древней стены… Стена рухнула, но меня не коснулась… я проснулся и с изумлением увидел — в руках у меня была древняя камея с лицом императора Августа… Царь слушал восторженно, как очарованная женщина, — с широко раскрытыми глазами.

На следующий день появился прусский король — холеный, с аккуратненькими бачками и усиками. Он был в бессильном ужасе от моих условий. На помощь была призвана красавица королева Луиза. Конечно же она понимала: во многом по ее вине страна претерпела великие бедствия и супруг должен теперь потерять огромную территорию. Она решилась помочь ему — и встретиться со мной…

Я согласился. И даже сказал о ней: «Она божественно хороша. Так и тянет не только не лишать ее короны, но положить корону к ее ногам..». Ей передали, и она посмела поверить, что ей достаточно пустить в ход «самое сильное оружие» — и она отстоит территории, за которые заплатили кровью мои солдаты.

Она приехала в Тильзит шестого июля в полдень. Ей было уже тридцать два года, но… «свежа как роза»… Она была в великолепном белом платье. Я появился через два часа после ее приезда. Приехал с прогулки верхом, был в егерском мундире и с хлыстом, что весьма контрастировало с ее роскошным туалетом. Я имел на это право, я был победитель!

Но она решила поменяться со мной ролями. И уединилась со мной в кабинете — «обсудить мирный договор». Нежно глядя своими лазоревыми глазами, она молила сократить территориальные потери и контрибуции. Сокровище моего вчерашнего врага Александра явно решило перейти к новому владельцу! Уже на прелестных губах блуждала томная улыбка, вселявшая большую надежду на мой скорый успех, когда… вошел король. Не выдержал постыдного ожидания в приемной… Надо сказать, он вошел вовремя. Еще немного, и мне пришлось бы уступить Магдебург. И в первый раз изменить своим принципам… Она была очень хороша, и я уже был не против, чтобы на головах обоих монархов возникло некое украшение…

Внезапный приход короля, к счастью, изменил ситуацию. Я холодно изложил ему прежние условия.

«Вы не захотели заслужить мою вечную благодарность», — печально сказала королева, прощаясь со мной.

«Я достоин сожаления», — ответил я, помогая ей сесть в экипаж.

Она вздохнула. В ответ последовал и мой вздох. И слова: «Несчастная моя звезда..».

Глаза ее зло сверкнули, хотя моя насмешка была заботливо скрыта. Что делать, я ненавижу злых, распутных и властных женщин, которые вмешиваются в политику. Я люблю совсем иных…

В это время военный суд должен был приговорить к смерти немецкого князя Харцфельда. Я назначил его управлять побежденным Берлином. И каково было мое негодование, когда я узнал, что человек, которому я так доверял, вел тайную переписку с прусским королем… Жена Харцфельда пришла ко мне молить за мужа. Я показал ей перехваченное письмо князя — неоспоримое доказательство его вины.

Я спросил ее:

«Это его почерк?»

Она упала на колени и сказала, захлебываясь слезами:

«Да, его почерк, но… пощадите его!»

И были в ней такая наивность, бесхитростность и доброта, такая искренняя любовь к мужу… что это спасло князя. Я бросил письмо в камин и сказал ей:

«Теперь у меня нет доказательств вины вашего мужа, он в безопасности».

Ибо я всегда любил добрых, нежных и наивных женщин…

Тильзитский мир с Россией… В Париже — бесконечный праздник, фейерверк приемов. Тюильри, Фонтенбло, Сен-Клу, Мальмезон до утра горели огнями. Моя знать, поражая роскошью нарядов, толпилась в залах вместе с покорными европейскими владыками… Моих маршалов я осыпал золотом, которое так любят французы. Ланну подарил миллион франков золотом, Бертье — полмиллиона… и все они получили огромную ежегодную ренту. Да, я брал их кровь. Но и щедро платил за нее!

Император взял лист бумаги.

— Вершина моего могущества…

Он быстро, умело набросал на листе очертания Европы, перечисляя при этом некоторые свои титулы. Мне нелегко описать, как он их произносил. Это было невозможное сочетание насмешки над собственной судьбой и ощущения своего величия!

— Император Франции… Величайшая империя… я упразднил границу у Альпийских гор, и Франция продолжалась Французской Италией, состоявшей из пятнадцати департаментов, раскинувшейся от Турина и впоследствии до Рима… плюс Бельгия, Западная Германия, Пьемонт, Саксония… — Его рука умело рисовала на бумаге контуры зависимых областей. — Протектор Рейнского союза — этих бесконечных немецких княжеств, повелитель Голландии и Неаполитанского королевства, где королями сидели мои братья Людовик и Жозеф, всей Средней и Восточной Германии, которая вошла в Вестфальское королевство, где правил мой третий брат Жером… Хозяин ганзейских городов — Гамбурга, Бремена, Любека, Данцига и Кенигсберга, — рука императора продолжала штриховать Европу, — и австрийских земель, отданных мною Баварскому королю, и польских земель, отданных королю Саксонскому… Адриатики, Ионических островов… Пруссия и Австрия, Испания, Португалия трепетали, Россия подчинилась… К восемьсот одиннадцатому году я свяжу Париж стратегическими дорогами со всеми отдаленными уголками великой империи.

Он аккуратно провел на бумаге линии этих великих дорог.

— Кстати, качество этих дорог я испытал на себе. Эта тряска на рытвинах и ухабах… Но я объединил Европу не только дорогами, но главное — Гражданским кодексом. В империи и в вассальных странах я ввел общие законы!

Император задумчиво смотрел на рисунок. Вся Европа была заштрихована — оставалась только Англия…

— Подписав Тильзитский мир, я, казалось, до конца блокировал ненавистный остров. Теперь Александру пришлось подписываться под всеми моими (они назывались «нашими») декларациями о том, что по нашему призыву «континент восстал против нашего общего врага». И что наша война с островитянами должна «уничтожить их промышленность и поставить под наш контроль моря, где они смеют нынче хозяйничать..». Мы объявили англичан «вне цивилизованного мира».

Очень скоро я добился падения фунта… но падал и рубль. Русская экономика громко стонала, отлученная от английской торговли. Шпионы доносили то, что я и сам отлично понимал: присоединение России к блокаде — удавка на шее Александра. Ропот внутри страны начал расти, и русские аристократы долго этого не вытерпят. Так что я не обольщался насчет «вечного мира с Россией»… да, признаться, и не желал этого мира надолго. Ибо понимал великую перспективу, которую открывала мне неизбежная война с северным колоссом, этой вечной варварской угрозой Западу. Призрак будущего стоял между нами — со штыком в крови по дуло.

И когда в Париже все славили меня после Тильзитского мира, я сказал Бурьену: «Неужели и вы такой же глупец? Неужели не понимаете, что истинным властителем я буду только в Константинополе? Занять Москву… А дальше — путь до Ганга. И французская шпага в Индии коснется английского горла! Представьте, что Москва взята, царь усмирен или убит своими же подданными, и мы посадили на трон своего человека. И тогда наша армия через Кавказ дойдет до Ганга и одним ударом с тыла разрушит всю пирамиду английского меркантилизма… И только тогда я истинный властелин, только тогда воцарится вечный мир..».

Меня всегда тянуло на Восток, там живет до сих пор магия власти… Только на Востоке понимают, что такое повелитель. Иногда мне кажется: главная моя ошибка, что я уехал из Египта… мне надо было закончить войну с турками… причем руками арабов, греков и армян… Своих солдат я сделал бы героями некоей Священной армии. Я стал бы повелителем Востока. И в Париж я вернулся бы через Константинополь… или не вернулся совсем…

Глупец Бурьен смотрел на меня с испугом. Я казался ему ненасытным безумцем…

Император остановился.

— Но вернемся в дни Тильзита… Я понимал ограниченность моих ресурсов. Я знал, что французские порты хиреют, нищают без английских судов, да и все завоеванные и зависимые страны будут стонать в удавке континентальной блокады… Но главная беда — Франция и Европа не смогут все время платить налог кровью — поставлять новых солдат. Вот что говорил мне здравый смысл! Но сколько раз я побеждал этот здравый смысл, этот пошлый опыт — ум глупцов! Да, я ощущал себя полубогом. Я столько раз был награждаем судьбой, что мои желания стали для меня единственной реальностью.

Мать сказала тогда Жерому: «Я боюсь, он гонится слишком за многим и поэтому потеряет все». Моя набожная мать в это время прислала мне Библию с заложенными страницами. Я был слишком занят, чтобы читать то, что она там для меня отметила. Дела, суета… И еще: меня раздражали ее страхи… Но совсем недавно я нашел эту Библию и прочел то, что она для меня отметила: «Но хотя бы ты, как орел, поднялся высоко и среди звезд устроил гнездо твое, то и оттуда Я низрину тебя, говорит Господь». И еще: «Погибели предшествует гордость, падению надменность».

Впрочем, если бы даже я прочел это тогда, то только улыбнулся. Тогда я уже был всеми мыслями в Испании и Португалии…

Император усмехнулся:

— Все это — вычеркнуть… После Тильзита сразу переходим к войне в Испании. Я узнал, что испанский Бурбон и португальский Браганса[25] тайно разрешают британцам торговать, и английские суда по ночам швартуются в здешних портах.

Талейран, как всегда, первым сказал то, о чем я начинал только подумывать: «Дело не сдвинется, пока на этих тронах не будет наших королей». И еще Талейран много рассказывал мне о золоте и сокровищах индейцев, хранящихся в испанской казне. И я приказал…

Маршал Жюно уже через полтора месяца взял Лиссабон. Королевская семья бежала, конечно же, на английском корабле. Трон Брагансов стал моим.

И наступил черед Испании. Тот же Талейран обстоятельно информировал меня о распрях в испанской королевской семье. Это была мрачная дворцовая драма в средневековом стиле. Сын восстал против отца. Отец[26] жаловался на коварство сына[27] и хотел его арестовать. В центре интриги был всемогущий королевский фаворит Годой — он-то и был подлинным королем Испании… По предложению Талейрана я решил попросту прогнать испанских Бурбонов — отправить их вслед за Брагансами… Мои корпуса уже стояли в Испании, когда я позвал королевскую семью в Байонну улаживать их семейный конфликт. Когда они съехались, я заставил престарелого Карла передать корону «своему другу Наполеону» (так он именовал меня в письмах). После чего велел брату Жозефу стать испанским королем.

Я обратился к испанскому народу с воззванием: «Ваше правительство одряхлело, и мне суждено возродить мощь и славу Испании. Я улучшу ваши законы, и если поможете мне, то без всяких потрясений изменю течение ваших печальных дел. Я хочу, чтобы ваши потомки имели право сказать обо мне: «Ему наше великое Отечество обязано своим возрождением». Я решил вернуть эту когда-то великую страну, дремавшую в Средневековье, в наш век. Сажая на трон брата, я собирался отменить позор инквизиции, забрать часть земель у всесильных монастырей.

Нужны были реформы, на которые, как я считал, есть достаточно денег в испанской казне. Здесь была моя первая ошибка. Казна оказалась пуста, индейские сокровища — давно промотаны.

Вторая ошибка была пострашнее. И гранды, и испанские либералы меня поняли, но неожиданно поднялись крестьяне, будем откровенны — восстал народ. Надо признать, я очень неловко провернул смену власти — безнравственность предстала слишком явной, несправедливость слишком циничной. Бесцеремонность смены власти оскорбила народ. И они, надо сознаться, повели себя, как положено людям чести.

Так началось это восстание темного фанатичного народа… да еще вдохновляемое изуверами-монахами. В считаные недели сформировалась стотысячная армия, возглавляемая плебеями. Их предводители именовались прозвищами, как у разбойников: Однорукий, Удалой…

Сначала я отнесся к испанскому сопротивлению несерьезно. Я не был осведомлен о духе этой нации, я привык биться с феодальными армиями, но не с народом. Я не понимал, что сражаюсь с испанской Вандеей, причем охватившей не одну область, как это было во Франции, а всю страну… И я был поражен, когда эти крестьяне и погонщики мулов, вооруженные кольями и пиками, нанесли поражение моим лучшим генералам… Генерал Дюпон, храбрец, которого я так любил, был окружен и разбит в битве при Байлене. Его двадцатитысячное войско сложило оружие перед вооруженным сбродом, и Дюпон дал согласие, чтобы ранцы солдат были обысканы, как чемоданы каких-то воров. Ничтожество! Это было хуже всего, что можно представить. Он потом что-то лепетал о том, что решил избавить солдат от смерти. Лучше бы все они погибли с оружием в руках! Их смерть была бы славна, и мы отомстили бы за нее. Но раны, нанесенные чести, неизлечимы! Узнав об этом, я мог только в ярости метаться по кабинету в Тюильри и бессмысленно твердить: «Верни мне честь, Дюпон!.».

В это же время я потерял Португалию. Там Веллингтон с шестнадцатью тысячами англичан разбил моего Жюно.

Между тем повстанцы взяли Мадрид. Мой брат — их король — бежал от вооруженного сброда. Так началась эта народная война.

Все мои прежние войны были молниеносны и дешевы. Из каждой кампании я извлекал прибыль в виде контрибуций. Мои войны всегда кормили сами себя. В Испании я впервые завяз — эта страшная и, главное, нескончаемая война начала пожирать огромные деньги. И еще она создала печальные трудности: общественное мнение в Европе было против. Оно расценило эту войну как «посягательство на слабого и слишком доверчивого союзника». И со злорадством следило за поражениями моих генералов.

Нет, я обязан был примерно наказать Испанию. Однако для этого нужно было послать туда не новобранцев, а подлинную армию…

Но испанское пламя уже перекинулось в Австрию. Франц заволновался, как бы моя расправа с испанскими Бурбонами не стала началом посягательств на все древние династии Европы. Мне передавали эти разговоры при австрийском дворе: «Сегодня Испания, завтра Австрия..».

Мои испанские неудачи взбодрили Вену. Я узнал, что Австрия начала военные приготовления, и Англия, естественно, поспешила дать средства… Мне совсем не улыбалось вести войну на два фронта. И я решил поручить русскому царю быть надсмотрщиком над австрийцами. И заодно проверить прочность нашего союза…

Я объявил Талейрану: «Мы едем в Эрфурт. Подготовьте договор с Александром, который удовлетворял бы царя, ущемлял Лондон и устраивал меня. Мне нужна уверенность, что в результате этого договора Австрия присмиреет, и у меня будут развязаны руки для того, чтобы чувствовать себя свободным в Испании… В остальном рассчитывайте на меня, я устрою царю великолепный спектакль, который, надеюсь, его очарует».

Я вызвал целый цветник немецких принцев и королей из Рейнского союза. Этот великолепный съезд величеств и высочеств должен был, как некий греческий хор, постоянно выражать восторг союзом Франции и России.

Зная слабость царя к прекрасному полу, я привез в Эрфурт труппу «Комеди Франсэз». Все красавицы «Комеди» — мадемуазель Жорж, мадемуазель Дюшенуа, мадемуазель Бургонь, мадемуазель Марс — прибыли в Эрфурт. И, конечно, великий Тальма. Александр плохо слышал, и я велел переоборудовать сцену так, чтобы актеры играли прямо перед нами… И Тальма обратился к царю со словами из пьесы: «Дружба великого человека есть дар богов». Царь встал и галантно указал на меня. Мы обнялись под гром аплодисментов.

Не ошибся я и в красотках. Правда, вкус у Александра оказался неожиданно вульгарен, и слишком пышные формы мадемуазель Бургонь произвели на него неизгладимое впечатление.

Александр спросил меня прямо:

«Вы думаете, она мне не откажет?»

«Уверен, нет, — ответил я. — Правда, через несколько дней весь Париж получит подробное описание Вашего Величества с головы до пят… не говоря уже о самом подробном рассказе о..».

Он поблагодарил меня за разъяснение, точнее, за спасение. Но это был, пожалуй, единственный момент, когда мы поняли друг друга и были солидарны.

Переговоры наши с самого начала зашли в тупик. Я откровенно объяснил царю, что в Европе должны существовать только две системы — Север и Запад… Север — его, Запад — мой… Посредниками между нами будут Австрия и Пруссия. Мы с ним — властелины мира. А наши страны — как бы Западная и Восточная Римская империи. Я предлагал ему вернуться во времена величия. Но в его глазах читал недоверие. Он жил в жалком девятнадцатом веке — веке сытых лавочников…

Перешли к делам. Я согласился, чтобы он отнял у Турции Молдавию и Валахию, обязался не восстанавливать независимость Польши. После этих подарков перешел к главному — предложил подписать договор, где были два важнейших пункта: немедленная переброска русских войск к границам Австрии и вступление царя в войну с австрийцами, если она начнется.

Но этого он не подписал! Вместо договора царь разразился упреками, отчего я до сих пор не вывел свои войска из прусских крепостей, где обещанные проливы и Константинополь?! Он не подписал даже простого письма с угрозами, которое я отправил австрийскому императору, — ограничился вялым советом послу Австрии не вступать в войну.

Я продолжал настаивать на договоре, даже накричал… испробовал любимый прием — швырнул треуголку под ноги и начал ее топтать «в приступе ярости». Ничего! К моему изумлению, царь преспокойно дождался конца расправы над треуголкой и сказал: «Со мной ничего нельзя поделать, Сир, при помощи гнева. Давайте рассуждать спокойно, или я ухожу!»

Неуступчивость царя меня поразила… Только впоследствии я узнал правду. Все сделал Талейран! Мне рассказал об этом другой негодяй, Фуше, узнавший все подробности от очередной любовницы Талейрана. Оказалось, после событий в Испании мерзавец почувствовал мою слабость и начал двойную игру. Он предупредил царя не пугаться моего гнева. Он сказал ему в своем духе: «Властитель России цивилизован, его народ — нет, во Франции, к сожалению, все наоборот… Наш император абсолютно невменяем, он жаждет новых войн, и все закончится невиданной катастрофой..».

Каков нюх! — император сказал это почти с восхищением. — Нет, я не зря ему прощал многое. Сохрани я его, и поныне был бы на троне… Впрочем, надо отдать ему должное — нечто подобное о грядущей катастрофе он высказал вскоре и мне.

В Эрфурте я впервые вынужден был заговорить о новом браке… пришлось… Став императрицей, Жозефина приняла на себя священную обязанность — дать Франции наследника престола. Но выяснилось, что она не могла более иметь детей (я мог — имел незаконных)… Законы жизни монархов жестоки. И корона, которая ей так нравилась, к сожалению, диктует свои правила: Жозефина должна была уйти.

Первыми об этом, конечно, заговорили со мной Фуше и Талейран. Да, я любил Жозефину, но империи нужен наследник, я не мог оставить престол добрым глупцам — моим братьям… И в Эрфурте я решил поставить политический опыт. Я попросил Коленкура (будучи послом в России, он был в доверительных отношениях с царем) поговорить об этой ситуации с Александром. Но повести дело так, чтобы царь сам предложил мне брак с русской великой княжной… Это должно было показаться царю желанным, разумеется, если он хотел упрочить наш союз…

Коленкур поговорил с царем. Но тот… ускользнул! Сказал, что в семейных делах все решает его мать, вдовствующая императрица… Уклонился!

После этого разговора я окончательно понял: Александр не хочет более нашего союза. Лошадь решила покинуть загон. России нужна Англия. Это была будущая война! Вот каков был итог…

Хитер был царь! Но при этом до смешного тщеславен. Оттого с ним бывало легко… У царя был превосходный министр Сперанский — великий ум, ненужный этой варварской стране. Мне не хотелось, чтобы царь на пороге войны имел такого министра. И я решил избавить царя от него. Для этой цели я стал… его хвалить! Я сказал: «Какой ум! Не угодно ли вам, Государь, поменять этого человека на какое-нибудь королевство?» Этой шутки оказалось достаточно. Вскоре Сперанский пал. Говорят, одним из обвинений было… что он мой шпион!

Да, Эрфурт оказался для меня печален… Немного утешила встреча с Гете. Ему было за шестьдесят, но он выглядел очень молодо для своих лет. Он был моим кумиром в юности, и я всегда возил с собой «Страдания молодого Вертера». Когда он вошел, я сказал торжественно: «Се человек!»

Беседа принесла мне радость. Я указал ему на слабое место в его великом романе, сказал, что отвергнутая любовь — великая трагедия и одного этого удара судьбы вполне достаточно Вертеру для самоубийства. И последующее оскорбление Вертера — уже лишнее, ибо любовь в юности бывает важнее жизни.

Гете согласился. Великий поэт умел беседовать с правителями. Он и дальше соглашался во всем. Заговорили о роке. Я сказал ему, что нынче рок — это политика. Она определяет судьбы народов. Он согласился.

Я пригласил его в Париж. В этой столице Запада мне так нужен был король поэтов Запада… Он опять согласился. Но не приехал.

Открывая сессию Законодательного собрания, я сказал: «Я принимаю личное начальство над моей армией и с помощью Божьей короную в Мадриде испанского короля и вновь водружу моих орлов на стенах Лиссабона». Я отбыл в Испанию во главе стошестидесятитысячной армии. И после нескольких выигранных сражений подошел к Мадриду. Сначала испанцы решили сопротивляться, строили баррикады, но после сокрушительного огня моей артиллерии повстанческая армия оставила столицу, и власти города подписали капитуляцию.

Я объявил о реформах: инквизиция упразднялась, количество монастырей сокращалось на треть, пошлины упорядочивались — короче, феодальные пережитки были отменены. Испанское средневековье наконец-то кануло в Лету. Я написал в прокламации: «Я желаю быть орудием вашего возрождения. Нет такого препятствия, которое я не смог бы преодолеть… Но своим сопротивлением вы сами заставили меня присоединить к правам, которые предоставила мне ваша династия, право победы. Что ж, да будет так! Но если вы и впредь не ответите мне доверием на заботу о вашем благе, мне придется поступить с вами как с завоеванной областью, а моего брата возвести на трон более достойного народа».

В это время англичане, оставив Португалию, уже спешили на помощь Мадриду. Что ж, я поторопился к ним навстречу. При Вальядолиде я разбил англичан вместе с повстанцами — десять тысяч мертвецов оставили они на поле боя. Я отомстил за позор Дюпона!

Но в разгар успехов мне пришлось срочно выехать в Париж. Ибо в Испании я узнал нечто грозное: Австрия решила воспользоваться моим отсутствием — захватить Баварию и поднять против меня Германию.

Была и еще одна новость — не менее тревожная: я узнал, что на приеме у Талейрана, к полному изумлению гостей, появились под руку два заклятых врага — Талейран и Фуше. Эти ненавидевшие друг друга «кошка и собака» явно демонстрировали свое примирение. При этом оба повсюду рассказывали, как не одобряют войну в Испании, что эта страна уже превратилась во вторую Вандею, откуда я, возможно, к их прискорбию, не выйду живым. Более того: я узнал, что они написали письмо Мюрату, где предложили ему… трон — в случае моей смерти!

Я почувствовал: запахло переворотом. И они уже начали подыскивать удобного кандидата — ширму, за которой смогли бы править. Я не понял тогда, что они не одни. Это был голос уставших от моих завоеваний богачей… Им надоели мои победы, похожие на легенды, сытые лавочники хотели спокойно наслаждаться благополучием, которое дал им я. Они не верили, что легенда может длиться вечно. Недаром Фуше все последнее время настойчиво сообщал мне о бунтах во время рекрутских наборов.

Я был в ярости, помчался в Париж и появился перед негодяями — изумленными и перепуганными… Не ждали! Забыли, с кем имеют дело!

Я с трудом сдерживал себя. Но на первый разговор с Фуше мне хватило выдержки! Я сказал ему только: «Запомните, вы — министр полиции. И все! Что же касается моей внешней политики — сделайте милость, не вмешивайтесь в нее. Ибо измена начинается с сомнений, продолжается критикой и заканчивается пулей!» Мерзавец молча поклонился, его лицо трупа, как всегда, было непроницаемо.

Но когда я вызвал Талейрана… сдержаться уже не смог! Этот подлец, который первым посоветовал мне прогнать испанских Бурбонов, теперь за моей спиной меня же за это и поносил!.. Он услышал от меня все матерные слова, все солдатские ругательства…

Император носился по душной каюте и бешено кричал:

— «Вы вор и подлец, для которого нет ничего святого! Вы… (Непечатное.) Это вы сообщили мне, где находится герцог Энгиенский, и заставили меня поступить с ним так жестоко! (Непечатное.) Это вы заставили меня ввязаться в дурацкую авантюру с Испанией… (Непечатное.) А теперь поносите меня и объявляете, что вы меня предостерегали! Вы мразь, говно в шелковом чулке! Вы… (Непечатное.) Заслуживаете, чтоб я стер вас в порошок, но я слишком вас презираю, чтобы пачкать руки о вас! (Непечатное.)»

Он опомнился и сказал как-то устало:

— Это был не лучший монолог… Негодяй спокойно слушал. Он это умел. Он был знаменит тем, что однажды, слушая памфлет о себе… заснул! Думаю, пока я на него орал, негодяй готовил ответную реплику. И приготовил. Когда я закончил, он попросил разрешения удалиться. И, выйдя от меня, сказал: «Как жаль, что такой великий человек так плохо воспитан!» Я не мог не оценить этой фразы.

Да, вскоре я вернул Талейрана… что делать: он был единственный, с кем мне было интересно беседовать. У него был блистательный ум… и самое ужасное — я и теперь, после всех его предательств, по нему скучаю. Хотя многое теперь о нем знаю… Знаю, что вскоре после Эрфурта русский царь начал получать регулярные доносы из Франции, подписанные «Анна Ивановна». Их писал Талейран!

Нет, он не был просто шпионом. Это был все тот же голос богатых. Очень устали они от моих грандиозных планов, очень боялись потерять нажитое… Ладно! Бог, которому он служил когда-то в юности, будет ему судьей.

Император помолчал. Потом продолжил:

— После моего отъезда из Испании войну продолжали мои маршалы. Испанцы не вняли ни угрозам, ни обещаниям — сражения шли непрерывно. Это были кровопролитные битвы, и какие! Ланн взял Сарагосу, причем штурмом пришлось брать каждый дом. Уже взятый город еще три недели продолжал сопротивляться! Против солдат воевали женщины и дети… трупы лежали вповалку. На улицах копыта коней скользили в лужах человеческой крови. «Какая грустная победа, — сказал мне потом Ланн. — Я никогда не убивал столько бесстрашных, пусть и сумасшедших людей». Он был подавлен… и вскоре погиб. Мне кажется, что смерть именно тогда вошла в него. Он был лучшим моим маршалом…

Я чувствовал: штурм Сарагосы произвел тяжелое впечатление на Европу. Да, я пребывал в раздражении, но не мог отказаться от Пиренейского полуострова, это был бы конец Континентальной блокады. А между тем испанский груз давил и связывал мне руки… А руки должны были быть свободны, ибо в это время я уже понял: Австрия и Пруссия не просто волновались — император Франц окончательно надумал воевать.

Пятнадцатого августа восемьсот восьмого года Меттерних прибыл в Сен-Клу поздравить меня с днем рождения. Так они старались усыпить мою подозрительность. Но я старый воробей и прямо сказал ему, что знаю о настроениях в Австрии. «Надеюсь, ваш император не забыл, что не так давно я захватил вашу столицу и большую часть вашей страны. Но вернул почти все! Я часто думаю: если бы кто-то из моих врагов захватил Париж, поступил бы он с такой умеренностью?» Эти слова оказались пророческими. Думаю, Меттерниху придется их вспомнить на Страшном суде. А тогда я предупредил: если Австрия вновь начнет войну, ожидать от меня новой «умеренности» не стоит…

Но все было тщетно. Военный угар охватил Австрию. Мне доносили: в Вене сочиняют песни, зовущие к войне, их распевают прямо на улицах под овации зевак, поэты пишут подстрекательские стихи, драматурги — такие же пьесы: их играют в театрах под нескончаемые аплодисменты зала. Двор требовал войны. И Меттерниху — умному, осторожному и трусливому, — сжав зубы, пришлось идти у них на поводу. Он заявил мне: «Ваша власть и сохранение европейских престолов — несовместимы».

Я потребовал действий от русского царя, тот, конечно же, привычно уклонился. Я был очень раздражен и, пожалуй, впервые не контролировал эмоции. Я начал ссорится с Папой, который не хотел присоединиться к Континентальной блокаде…

Десятого апреля австрийские войска начали наступление на земли моего союзника, короля Баварии. Всего восемьдесят тысяч моих солдат стояли тогда в немецких землях, а австрийцы поставили под ружье полмиллиона. Инициатива была в руках врага — впервые я позволил это неприятелю. Армия под предводительством эрцгерцога Карла вторглась в Баварию. Австрийцы разбрасывали листовки с призывами к немцам объединиться против французов. И вскоре король вынужден был оставить Мюнхен.

Но я был уверен в своей армии. И я обещал солдатам в своем обращении: «Мы троекратно победили австрийцев, которые троекратно не сдерживали своего слова. Вы были свидетелями, как австрийский император просил мира на моем бивуаке и как теперь он этот мир нарушил. Пойдем же на врага, и пусть, увидев вас, они узнают победителей. Солдаты! Через месяц вы будете в Вене»…

Вначале я быстро сумел образумить австрийцев — нанес им шесть поражений за шесть дней. И уже двадцать третьего апреля въезжал в отбитый мною Мюнхен. Правда, неприятелю впервые удалось взять в плен отряд французов в тысячу человек. Но я поклялся, что австрийцы смоют своей кровью этот позор. И в битве при Экмюле взял двадцать тысяч пленными, почти всю их артиллерию и пятнадцать знамен.

До сегодняшнего дня я изумляюсь непостижимой памяти императора. Я проверял потом цифры — все точно.

— Эрцгерцог Карл с трудом спасся от плена — ускакал с поля боя. А потом была битва при Регенсбурге. Опять непривычно ожесточенная… Я даже был легко ранен — шальная пуля задела ступню… Весть моментально распространилась по армии… Я понял: медлить нельзя. Тут же, на поле боя, мне наспех перевязали ногу, и я вновь сел на коня при радостных кликах солдат. Но это было еще одно предупреждение — прежде пули меня избегали.

К вечеру мы взяли город и восемь тысяч пленных. Но множество австрийцев предпочли смерть в бою. Так что успех не заслонил правды — я столкнулся с непривычно упорным, ожесточенным сопротивлением австрийцев. И, пожалуй, впервые! После нескольких выигранных сражений, уже направляясь к Вене, я вынужден был сжечь замок Эберсберг, стоявший насмерть. Запишите: австрийцы потеряли двенадцать тысяч убитыми и пленными, и я опять занял прославленное Молкское аббатство, где уже стоял в восемьсот пятом году. Тогда я не тронул ничего. Теперь я разрешил моим солдатам опустошить знаменитые винные подвалы монастыря.

Через два дня я уже был под Веной. Защищать город император Франц поручил брату, эрцгерцогу Максимилиану. Я предложил ему сдать столицу — пощадить дома и имущество несчастных горожан, а самому заняться каким-нибудь более полезным делом, поскольку сопротивление бесполезно. Глупец гордо отказался. Тогда я приказал батареям громить Вену. Уже через пару часов город был объят пламенем. Эрцгерцог, объявлявший еще накануне, что будет защищаться до конца и живым не сдастся, поспешил бежать, бросив столицу.

Моя ставка была в Шенбрунне — австрийском Версале. Сюда и прибыла делегация горожан с ключами от города. И я мог теперь сказать своим воинам: «Солдаты! Прошел месяц с тех пор, как неприятель вторгся во владения нашего союзника. Ровно через месяц, как я вам обещал, вы в Вене… Будьте же снисходительны к бедным горожанам, к этому доброму народу, имеющему все права на наше уважение».

Итак, Вена пала, но сопротивление не было сломлено! Воспользовавшись нашей нерасторопностью, эрцгерцог Карл успел переправить армию через Дунай и сжег все мосты. Я был в изумлении и от везения неприятеля (это было что-то новое!), и от его непривычного упорства. Я все яснее понимал — это другая война.

Теперь мне предстояло форсировать Дунай. План был совершенно ясен — переправить армию по отмели до острова Лобау, оттуда навести понтонный мост и высадить войска на левом берегу. И началась битва… столь яростная, что я еще раз почувствовал — передо мной другая армия! Они заразились духом Испании, теперь мне приходилось выцарапывать победу… И когда храбрец Ланн уже рубил австрийцев, рухнул мост. Еще один знак — судьба начинала отворачивать свое лицо! Но тогда я прогнал эту мысль…

Мне пришлось приказать отступать от столько раз битых австрийцев. Они храбро теснили нас, артиллерия била непрерывно — они многому у меня научились. И (проклятье!) я потерял лучшего — Ланна. Ему оторвало ногу ядром. Он лежал на земле уже в забытьи. А я сидел над ним. Он умер на моих глазах. Как мне будет его не хватать в Москве!

В тот день я потерял двадцать тысяч. Мы отошли обратно на Лобау — зализывать раны… Вся Европа гудела о моем отступлении. В Париже распространились слухи о моем поражении, Австрия торжествовала, говорили, что я заперт на Лобау и даже… погиб! Самое смешное: Франц послал прусскому королю радостное сообщение о моей смерти. И пригласил поглядеть на мою могилу.

По Германии прокатились бунты. В Тироле, в Вестфалии вспыхнули восстания. Это были нехорошие зарницы… В это же время англичане высадили десант в Нидерландах и грозили Бельгии.

В Париже, отвыкшем от неудач, началась паника, и ее умело раздувал Фуше. Он тотчас издал забавное воззвание: «Докажем миру, если гений Наполеона и придал великий блеск Франции, его присутствие вовсе не обязательно, чтобы отразить угрозы врага». Этот вчерашний якобинец вспомнил дни революции и возродил Национальную гвардию — расторопно мобилизовал сорок тысяч гвардейцев «для отпора врагу». Вернувшись в Париж, я, конечно же, одобрил его меры, но хорошо запомнил: «Его присутствие необязательно». И уже вскоре Фуше расстанется с министерством полиции…

Обострились отношения и с Папой. Я настаивал на соблюдении правил Континентальной блокады и Конкордата. Папа объявил мне, что Конкордат соблюдает и моего права предлагать французских епископов не оспаривает, но лишь размышляет по поводу моих кандидатур, поэтому порой возникают задержки. Что же касается блокады, то миссия Папы на грешной земле запрещает ему принимать чью-то сторону в размолвке между чадами церкви. «Наместник Бога должен сохранять мир со всеми..».

Я написал ему, что англичане — еретики с точки зрения его Римской церкви, я же его союзник и он обязан поддерживать меня. Ибо моя борьба с Англией должна стать борьбой Римской церкви с англиканской ересью. Но мои религиозные размышления его не убедили, и порты Папской области по-прежнему остались открыты для английских судов. И после моей первой неудачи на Дунае Папа начал распространять слухи, что это Божья кара за непочтительное обращение с Его наместником на земле.

Я угрожал: «Вы, Ваше Святейшество, духовный глава Рима, а я — его император». «Императора Римского не существует», — сообщал он мне.

Пришлось убедить его в обратном. Я написал ему, что если торговля с англичанами будет продолжаться, мне придется лишить его папских владений. В ответ Папа пригрозил: «Я не буду сопротивляться оружием. Я стану на пороге крепости Святого Ангела, у входа в мои владения, и Вашим войскам придется маршировать по телу наместника Бога, который помазал Вас на царство..». Он угрожал предать меня анафеме. Я ответил, что эта оригинальная средневековая мысль немного запоздала. И просил помнить, что корона мне досталась по воле народа и по воле Божьей. И я буду для него всегда Карлом Великим, но не Людовиком Кротким.

И я приказал генералу Миолли занять Рим и Папскую область. Из Шенбрунна я подписал декрет о присоединении к Франции Папской области. Над замком Святого Ангела Папа смог увидеть печальный для него финал нашего спора — развевавшийся флаг Франции… Я понимал последствия этого шага. И вообще я чувствовал, как все заволновалось вокруг. И как нужна сейчас впечатляющая победа!

Я укрепил Лобау, дал армии забыть неудачи и пополнил ее корпусом Макдональда, пришедшим из Италии. После побед в Далмации подошел и корпус Мармона. Теперь отдохнувшие солдаты рвались в бой — отомстить за поражение от столько раз битых австрияков… Я дочерна загорел на здешнем солнце, здоровье окрепло, нервность прошла. Я знал, в каком месте ждут меня австрийцы. Но они забыли: я всегда появляюсь совсем в другом — и неожиданно. Так было, конечно, и на этот раз.

В ночь на пятое июля, в ужасную грозу под беспощадно хлеставшим ливнем, я форсировал Дунай. Я вымок до нитки, но после удушающей жары последних дней это было даже приятно… На следующий день мои войска развернулись у Мархфельда. Не ждавший меня здесь эрцгерцог Карл торопливо отступил к Ваграму. Там и должна была произойти решающая битва. Эрцгерцог расположил свои войска так, чтобы зажать меня в тиски обоими флангами своей армии. Против левого крыла австрийцев я выставил корпуса Удино и Даву. Против правого — Бернадота и Массена…

Главные силы — победоносную Итальянскую армию и мою гвардию — я оставил в резерве. Маневрируя, я все время перебрасывал их на самые уязвимые участки сражения, когда судьба боя висела на волоске, и они не раз переламывали ход битвы. Эти удачные маневры все решили. После одиннадцати часов кровопролития я разгромил эрцгерцога. Пятьдесят тысяч австрийцев легли на непросохшем после ночных дождей поле. Мне не удалось уничтожить их всех, как при Аустерлице, не хватило кавалерии… да и немецкие войска, сражавшиеся на моей стороне, не лучшим образом себя проявили. Был подозрительно ненастойчив и Бернадот. Так что Карлу удалось увести остатки войск в Моравию. Но и свершившегося было достаточно…

Император помолчал.

— Над долиной Ваграма в последний раз взошло мое солнце… Двенадцатого июля ко мне явился князь Лихтенштейн, адъютант императора Франца. Я принял его нарочито мрачно. Австрийцы просили перемирия. Я сказал, что не я начал эту войну и оттого вынужден их наказать за коварство и злонамеренность. «Я знаю — ваш государь хотел встретиться на моей могиле с другими государями, моими врагами. Но, как видите, им пока придется повременить. Сообщите императору, что все города, куда вошли мои солдаты, остаются в моих руках. Это залог, пока не будет заключено перемирие..». Он испуганно согласился со всем. Кампания была закончена.

Тогда же я узнал и о тупости моих офицеров. В день битвы при Ваграме они арестовали Папу. Все наши несогласия с ним происходили во многом оттого, что Святого отца натравливали на меня кардиналы. Арестовать следовало их, и прежде всего — главного папского советника, зловредного кардинала Пакка, а Папу надо было задобрить и оставить в Риме… Что делать, мои солдаты не мастера сложных интриг… И генерал Роде (которому нужно было добиться от Папы только признания аннексии папских владений) повел себя как слон в посудной лавке. С отрядом жандармерии он вошел в Квиринальский дворец и после пары часов тщетных уговоров сообщил мне в Вену: так как Папа не захотел подписать одобрение аннексии, они его арестовали. Причем, как мне потом рассказали, генерал долго извинялся перед Папой, говорил, что он верный католик и сын Римской церкви, но приказ есть приказ (то есть, как часто бывало, свалил всю вину на меня). Мне же в этот момент было не до Его Святейшества — я готовился к заключению мира с австрийцами. Я попросил Роде продолжить переговоры с Папой. Все это свелось к тому, что генерал еще раз попросил Папу одуматься и отказаться от владений Папской областью. Но тот, конечно же, не одумался, и его повезли в изгнание.

Итак, на «религиозном фронте» все свершилось. Моя армия заняла Рим, Папу и кардинала Пакка увезли из Вечного города… В Италии, Испании, да и во всем католическом мире, арест Папы вызвал, конечно же, осуждение. Во Франции взбунтовались еще вчера покорные епископы, которые все были у меня на жаловании (религиозные газеты печатали военные бюллетени куда чаще, чем жития святых, и прославляли мою армию — называли ее «небесным воинством»)… Да, история с Папой была еще одной моей ошибкой… я теперь постоянно делал ошибки. И сам с удивлением чувствовал это.

Папу доставили в Савону, где он оставался целых два года, с радостью играя роль затворника. Сам стирал свой подрясник и все время молился, устрашая охранявших его солдат. В июне одиннадцатого года я решил поселить его в Фонтенбло. Я все еще надеялся с ним помириться и перенести папский престол в Париж — новую столицу мира. «Столицей мира» Париж окончательно должен был стать после победоносной русской кампании. В том, что она случится, я уже тогда не сомневался.

Свое сорокалетие я встречал в Шенбрунне. Когда-то в этот день папа хотел канонизировать Святого Наполеона. Теперь он приготовил мне иной подарок — отлучил меня от церкви. Узнав об этом, я «сделал хорошую мину..». Я сказал: «В наше просвещенное время папского проклятья боятся одни дети и старухи. Меня объявляли вне закона и восемнадцатого брюмера, и на Корсике. Но это принесло мне только счастье». Однако, повторяю, я все время теперь совершал ошибки.

Нужно было успокоиться… В Шенбрунн я пригласил прекрасную панночку. День рождения провел в ее объятиях… и узнал, что она беременна! В очередной раз я понял — бесплодна Жозефина, со мной все в порядке… Я был обязан серьезно подумать о судьбе самой могущественной династии Европы, под чьим владычеством должна была объединиться европейская цивилизация.

А пока я составил мирный договор с Австрией. Мир, который я предложил, душил Австрию контрибуциями и потерями земель. Платой за ее вероломство были — часть Галиции, большая часть Хорватии с Истрией и Триестом, земли на западе и северо-западе… все это отходило ко мне. Мой союзник, баварский король, получил Зальцбург и верховья реки Инн… Нет, я прилично пощипал глупого Франца за самонадеянную подлость. Вдобавок теперь он не имел права держать армию более чем в полтораста тысяч. Но все это озлобило не только будущего тестя.

Накануне подписания договора я принимал парад в Шенбрунне. Венцы любопытны, и на площади собралось огромное число зрителей. Сидя на коне, я увидел, как, рассекая толпу, ко мне протискивается молодой человек с прошением в руках. При этом он неумело прятал что-то под сюртуком. Да так неумело, что даже я, занятый парадом, это заметил. Благодушие охраны, избалованной покорностью населения, привело к тому, что его схватили совсем рядом с моей лошадью.

Оказалось, сей Брут прятал под одеждой огромный кухонный нож, которым собрался поразить меня. Я велел подвести его ко мне. Он оказался сыном протестантского священника. При обыске на груди у него нашли портрет очаровательной девушки.

Он был напуган, но взял себя в руки и заговорил решительно и вызывающе:

«Да, я хотел убить вас».

Я спросил его:

«Неужели вы способны на подобное преступление?»

«Убить вас — долг, а не преступление, — ответил он. — Ибо вы причиняете великий вред моей стране».

Он был совсем мальчик, сумасшедший идеалист, как и положено в юности одаренному человеку. Я решил его помиловать.

«Ладно, просите прощения, и я вас отпущу».

«Мне прощение не нужно, я и сейчас жалею, что не убил вас».

Я указал на портрет очаровательной девушки:

«Одумайтесь! Ведь если я вас помилую, как это обрадует ее».

«Ее обрадует только одно — если я вас убью! И, клянусь, я вас убью!»

Мне пришлось… Но его образ и потом преследовал меня…

Во время этого допроса я узнал, что мой несостоявшийся убийца приехал из Эрфурта. И я спросил его, почему он не попытался убить меня, когда я был в Эрфурте. Он ответил: «Тогда я считал, что вы дали мир моему Отечеству, теперь знаю, вы хотите его уничтожить».

«Тогда» и «теперь»… Хотя по-прежнему я был в зените могущества и славы, но уже почувствовал: близится ужасное… Тот нюрнбергский книгопродавец, которого казнили за подстрекательскую брошюру… и сегодняшний студент, которого пришлось расстрелять… и эта ярость сопротивления австрийских солдат… Вулкан просыпался. В Европе не поняли меня — они не готовы были стать Соединенными Штатами Европы… по-прежнему хотели ютиться по жалким национальным уголкам.

Я вернулся в Париж. Гудели колокола, гремели салюты в честь моих побед… Но я был раздражен, точнее, опечален тем, что обязан был теперь сделать. После этого покушения я окончательно понял — наследник необходим Франции! Еще раз повторю: не я придумал развод. Все вокруг требовали: мои сестры, не любившие Жозефину, Фуше и Талейран, хорошо к ней относившиеся… Прежде я говорил обоим негодяям: «У меня человеческое сердце, я не могу выгнать женщину только за то, что поднялся выше… что у меня обязанности монарха».

Но теперь пришла пора признать — они были правы. И тогда мне пришло в голову то, о чем я подумал еще в Шенбрунне, в объятиях панночки…

Император остановился.

— Про панночку мы все уберем. И про ее беременность тоже. Оставим лишь: в Шенбрунне я начал думать о будущем династии Бонапартов… и о побежденной Австрии. Точнее, о ее правящей династии — Габсбургах. Древнейшая династия Габсбургов — вот кто мне нужен! Мария-Луиза, дочь Франца, сумеет подарить мне сына! Мать Марии-Луизы родила десять детей, а ее бабушка семнадцать. В этом роду женщины были плодовиты как крольчихи. И я сказал: «Вот матка, которая нужна Франции». К тому же не худо было иметь могущественного союзника, которого связала бы со мной не только кровь на поле боя, но и кровь в жилах будущего младенца. Это стало бы упрочением династии Бонапартов в глазах Европы.

И австрийцы не только не посмели отказаться, напротив, как только я намекнул, Меттерних пришел в буйный восторг. Кто-то потом сказал, что в этом было нечто варварское. Да, варвары, осаждая Константинополь, требовали себе в жены византийских принцесс. Но я бы сказал иначе: в этом было напоминание о временах великих завоевателей!

Как только Фуше понял, что я решился, он стал особенно настойчиво требовать… того же: немедленного развода с Жозефиной и брака с австриячкой. Нынче мерзавец выставляет себя человеком, противившимся моим желаниям, на самом же деле он всегда им потакал. Да и попробовал бы иначе!

Короче, он как бы взял дело в свои руки. Сначала по его подсказке несколько сенаторов явились к Жозефине и убеждали ее «совершить благодеяние для Франции» — самой предложить мне развод. Потом Фуше сам поговорил с нею. Он сказал, что рано или поздно, но Его Величеству придется взять другую жену и сделать ей детей. Ибо пока нет наследника, всегда есть опасность, что внезапная смерть нашего обожаемого повелителя (так он тогда меня называл) станет сигналом ко всеобщему распаду.

Но негодяй не мог не интриговать — он решил угодить мне и не потерять доверия Жозефины. Он имел дерзость намекнуть ей, будто я подослал его с этим разговором…

Я вызвал Фуше — и наорал на него. Он пропустил мимо ушей мои обвинения и сказал:

«Сир, вы сами уже давно это решили, но никак не можете пойти к мадам! И не сможете, Сир. Это для вас — самое трудное!»

Мерзавец помолчал, а потом посмел прибавить:

«Если бы императрица внезапно скончалась, это устранило бы трудности».

Я ответил ему достаточно выразительно:

«Если это “внезапно” случится, я расстреляю вас в ту же минуту!»

Однако негодяй был прав — как прийти к любимой женщине и сказать ей… Она, конечно же, все давно поняла… но как сказать?!

Наконец я решился. Я вошел к ней и начал без предисловий: «Мадам! У вас есть дети, у меня нет. Но мой сын нужен Франции, мне необходимо принять меры для упрочения моей династии. И для этого мне надо развестись с вами и жениться вновь… Слезы бесполезны, интересы Франции для вас и для меня должны быть превыше всего». Она упала в обморок… и мне с адъютантом пришлось переносить ее на кровать.

Я собрал семейный совет в Тюильри — в нашем дворце, который она должна была теперь покинуть. Мать, братья, сестры и она сидели за моим круглым столом, заваленным военными картами. Я и здесь обошелся без предисловий. Я сказал: «Одному Богу известно, как мне трудно исполнить свое решение. Я люблю эту женщину и буду любить до конца моих дней. Но я должен принести в жертву свои чувства. Это жертва ради Франции. Пятнадцать лет мы были вместе. Я хочу, чтобы ты, Жозефина, сохранила титул императрицы и считала меня своим лучшим другом… навсегда!»

Я положил перед ней протокол о разводе и подписал его. Она подписала вслед за мной. Я назначил ей ренту в три миллиона франков — больше, чем Папе. Еще полмиллиона я оставил ей в Мальмезоне.

За время семейного совета она не проронила ни слова. Она уехала в Мальмезон, и три дня я не мог ничего делать — впервые.

Все эти дни ее видели плачущей. После развода я отправил ей письмо в Мальмезон: «Этот замок — свидетель нашего счастья и наших чувств, которые никогда не смогут и не должны измениться. Мне очень хочется навестить тебя… но сейчас это невозможно. Я должен знать, что ты сильная и не поддаешься страданию… Я же… немного поддаюсь и очень страдаю. Прощай, Жозефина. Доброй ночи..».

Я часто писал ей. Я очень тосковал… И наконец решился повидать ее.

Я приехал в Мальмезон впервые после развода. Она исхудала… очень мучилась. Я сказал ей: «Не поддавайся меланхолии, думай о своем здоровье… только оно и дорого мне. Покажи, что сильна и всем довольна, и ты докажешь, что любишь меня». И вернулся в Тюильри. Никогда дворец не казался мне таким… чужим.

Можно по пальцам перечесть наши свидания после развода, ибо они были мучительны для нас обоих. Помню, в самом конце декабря я пригласил ее в Трианон с Гортензией. Ужин накрыли в моем кабинете. Как в былые времена, я сел напротив нее, она — в свое кресло… Все было, как прежде. Только во время ужина стояла мертвая тишина. Она была не в состоянии что-то проглотить, и я видел, что она близка к обмороку. Я и сам дважды тайком утер глаза… Они уехали сразу после ужина.

А потом была встреча с невестой… Мои придворные долго разрабатывали этикет. Но я все поломал, у меня не было времени на эти придуманные глупости. Я встретил ее в Компьене и… прыгнул к ней в карету!

Император помолчал и добавил почти мстительно:

— И там лишил ее невинности! Завтрак нам подали уже в общую постель. — Он засмеялся. — Именно так император милостью революции должен был стать родственником Людовика и Марии-Антуанетты, казненных этой революцией… У новой жены были полные губы, пышная грудь… Несколько великоватый габсбургский нос, но зато молода… у нее тело пахло яблоками… Жениться надо на австриячках, Лас-Каз. Они свежи как розы и пахнут яблоками…

Я, конечно же, подумал: как странно все это ему говорить теперь, когда он уже знает, что «свежая как роза» тотчас его предала и нынче живет с австрийским генералом, которого подсунули ей Меттерних и заботливый папа Франц…

Но император повторил, глядя на меня в упор:

— Жениться надо на австриячках… свежи, как розы… — И добавил, помолчав: — Вот так я развелся с императрицей Жозефиной.

Маршан рассказал мне: «Перед смертью он был в полузабытьи… и вдруг очнулся и произнес: «Я видел мою славную Жозефину, но она не разрешила мне себя обнять».

— Тринадцать епископов отказались присутствовать на церемонии бракосочетания в знак протеста против высылки Папы из Рима. Пришлось сослать и их, лишив сана.

Париж устроил блестящий праздник. Я и новая императрица присутствовали на обеде в ратуше, потом — на Марсовом Поле, где выстроилась моя гвардия. От лица всей Великой армии гвардейцы славили брак своего императора.

Австрийский посол решил не отстать и первого июля устроил торжественный прием. И тут случилось ужасное — во время фейерверка загорелась бальная зала. Жена посла и много гостей сгорели заживо. Насмерть перепуганную Марию-Луизу я сам вынес из горящих комнат… И я еще раз убедился: мои отношения с судьбой складываются по-новому — и опасно.

Вскоре Фуше, делая доклад, подробно рассказал, что говорили в Париже. Конечно же, вспоминали торжества в честь брака Людовика и Антуанетты, когда во время фейерверка сгорело множество народа, говорили, что Мария-Луиза тоже австриячка и родственница той, «от которой пошли все несчастья». Говорили и о других зловещих совпадениях и предзнаменованиях…

Фуше докладывал мне об этом с плохо скрытым злорадством. И я позаботился, чтобы этот год, кроме брака, принес мне еще одну радость — избавление от этого мерзавца. В последнее время я постоянно не ладил с ним. Он взял привычку преследовать людей моим именем, и часто я ничего не знал об этих преследованиях. Когда в ярости я вызывал его, он холодно доказывал, как опасны эти люди и какую услугу он мне оказал, посадив или выслав их. Он ловко выскальзывал из моих рук… и продолжал рыть, рыть и рыть!

Но в десятом году он наконец попался. Я узнал, что, не имея от меня никаких полномочий, он тайно начал вести переговоры с англичанами о мире. Вел он их через того же банкира Уврара. Я велел тотчас арестовать Уврара и отправить в Венсенский замок, где он быстро все выложил следствию.

На первом же заседании Совета министров я спросил Фуше:

«Правда ли то, что показал Уврар?»

Он ответил совершенно спокойно:

«Да, Уврар сказал правду. Я вел переговоры с Англией… тайно. Ибо хотел сделать вам подарок, подготовив мир с самым опасным вашим врагом, Сир».

«Вы заслуживаете эшафота… вы понимаете это?»

«Скорее благодарности, Сир», — ответил Фуше.

Я обратился к министрам:

«Что полагается за подобные деяния?»

И они дружно подтвердили:

«Смерть!»

Но Фуше был абсолютно спокоен. Он отлично знал — наказания не будет. Он обладает изумительно изворотливым умом, так что вообще отказаться от его услуг я не мог. Но освободить от него министерство полиции — должен был. Чтобы не слишком злить опасного негодяя, я решил назначить его губернатором Рима. Главное — держать его подальше от Парижа…

Я велел ему прибыть в Тюильри и сказал:

«Я решил вас простить, хотя уверен, что совершаю большую ошибку».

Он вежливо поклонился.

«В моем сердце, — продолжал я, — есть только два города — Париж и Рим. Второй я отдаю вам».

Он вновь поклонился. И поблагодарил.

Новым министром полиции я назначил боевого генерала Савари. Знаю, выдвижение Савари заставило умных людей пожимать плечами. Да, человек он второстепенный, у него нет ни опыта, ни способностей, чтобы стоять во главе такой машины. Но зато он был мне предан, как верный пес. Он безропотно расстрелял герцога Энгиенского. Да что герцог! Вели я ему отделаться от собственной жены и детей, он и тогда не стал бы колебаться.

Фуше попросил у него три недели на сборы, чтобы «вывезти принадлежащие ему вещи». И простодушный Савари, не спросив меня, согласился. Я узнал об этом лишь на третий день и велел ему немедля ехать в министерство и гнать оттуда Фуше. Но было поздно: архив, секретные досье, знаменитая картотека осведомителей — все было предано огню или вывезено. Концы в воду! Но главное — исчезли мои бумаги! Несчастный Савари, вернувшись, сказал мне: «У меня было такое ощущение, что министерства полиции на набережной Малакке не существовало вовсе».

Я велел Савари передать Фуше: «Все мои заметки, инструкции, моя переписка… должны быть немедленно переданы мне». На что мерзавец преспокойно ответил: «Как жаль, что я не смогу исполнить желание Его Величества. Передайте императору, что я все сжег». После чего сказал в салоне Каролины[28]: «Да, я принадлежу к партии интриганов, но к партии жертв — никогда». Так мерзавец открыто намекнул, что все припрятал.

Я вызвал его в Тюильри и потребовал:

«Отдайте бумаги».

«Я их сжег… Конечно, это наивно. Куда осмотрительнее было бы их припрятать. Вдруг Вашему Величеству придет в голову со мной расправиться..».

Так он посмел мне угрожать.

«Вы играете с огнем, Фуше. Отдайте бумаги!»

Мерзавец вздохнул и сказал, глядя мне прямо в глаза:

«Что делать, Сир… Вы столько раз на меня гневались, что я привык укладываться спать “с головой на эшафоте”… Я не стал их хранить, Сир, только потому, что верю — ваше благоволение ко мне будет неизменным. Я их сжег».

«Отдайте бумаги!»

«Я их сжег».

«Убирайтесь!»

«Я их сжег!»

«Катитесь, я вам говорю!»

И он ушел со своей гнусной усмешкой…

Вскоре после моего брака произошло еще одно событие, которое следовало причислить к числу роковых. Я совершил непростительную ошибку: королем Швеции стал Бернадот. Старую династию Ваза шведы попросту изгнали из страны… И избрали Бернадота. Он был не только моим маршалом, он был и моим родственником. Поэтому шведы имели все основания думать, что я одобрю их выбор… Но он всегда был моим врагом! И не только из зависти. Мои невинные отношения в юности с его женой Дезире вызывали мрачную ревность этого человека, да и в ее душе со временем окрепла странная обида…

Я осмелился спросить императора: не следует ли подробнее рассказать об этом? В ответ услышал обычное:

— Про Дезире, конечно же, следует все вычеркнуть и оставить только: «Бернадот всегда был моим врагом». Его не покидало чувство, будто я перехватил его судьбу. Это он, оказывается, должен был стать вождем революционных армий и повелителем мира. На самом деле он был хорошим генералом — и только! Да и то не всегда. Несколько раз из-за его бездарных действий мы оказывались в трудном положении.

Я не любил его, и он это знал. И боялся, что я помешаю его избранию. Демонстрируя покорность, он пришел просить моего согласия. Он говорил, что примет корону, только если это будет приятно мне. Я сам был избран народом и не стал противиться воле другого народа. Я слишком часто бывал непозволительно великодушен для истинного политика. И забывал главное правило: «Врага можно простить, но предварительно его надо уничтожить».

Так что, все зная о Бернадоте, я допустил… нет, хуже… потворствовал врагу — помог ему сесть на трон. Конечно, я сказал Бернадоту о так называемых «моих условиях». Эти условия я когда-то изложил в письме королю Голландии[29], который посмел меня убеждать, как важна для Голландии торговля с Англией. И я написал ему: «Помни, первый твой долг служить мне, второй — Франции… все другие обязанности, даже по отношению к народу, которые я тебе доверил, второстепенны».

Все это слово в слово я высказал и Бернадоту. Но с самого начала он постарался забыть мои условия. Впрочем, как забывали их и мои братья, тотчас после того, как я сажал их на очередной трон… И уже вскоре я узнал, что Бернадот тайно не исполняет условий Континентальной блокады. Но в это время я не мог его обуздать. Я готовился к войне, которая должна была сделать всех их покорными!

К тому же случилось радостное событие, непростительно затмившее для меня все: девятнадцатого марта моя Луиза родила! Перед родами доктор спросил меня: «Если случится что-то непредвиденное — кого спасать?» Но разве я зверь? Я сказал: «Заботьтесь о матери».

Но гром пушек возвестил Франции о рождении наследника! И я сказал, показывая его придворным: «Вот он — истинный Римский король!» Никогда новорожденный в колыбели не был окружен таким сиянием славы.

Правда, Савари вскоре принес мне парижскую сплетню: дескать, отнять у Папы Рим — великий грех! И титул непременно принесет мальчику несчастье. Я не суеверен, хотя… Да, признаюсь, меня это тогда впечатлило.

Император остановился, и я уже ждал следующую — столь частую! — фразу. И он произнес:

— Это вычеркните!.. Все короли Европы спешили меня поздравить! А сколько знаменитостей и самых простых людей прислали поздравления! Одно было особенно мне приятно — от князя Харцфельда, которого я когда-то помиловал. Он стал теперь посланником короля Пруссии при моем дворе.

Напишите, что в это время я всеми силами старался избежать войны. Я отправил Коленкура в последний раз переговорить с «моим братом» — русским царем. Я велел без обиняков заявить царю о том, что сами русские, почти открыто не желающие поддерживать Континентальную блокаду, вынуждают меня думать о войне. Я велел передать Александру: «Император созывает съезд своих союзников в Дрездене. Все монархи Европы приедут поклониться императору. Это будет съезд ваших многочисленных будущих врагов. Их солдаты, поверьте, составят невиданную армию..».

Коленкур все добросовестно изложил. Но хитрый византиец полез в амбицию, заявив: «Если ваш император первым вынет шпагу, я вложу ее в ножны последним!» Он повторил слова, которые я когда-то сказал англичанам! И после этого осмелился еще и угрожать: «Пример плохо вооруженных испанцев, успешно сражающихся на своей земле с армией императора, доказывает, что европейские государства прежде губил недостаток упорства. Люди на Западе не умеют терпеть. Мои же подданные приучены терпеть всей нашей историей, и они умеют это делать получше испанцев. Это будет долгая война. Вашему же императору, Коленкур, нужны результаты быстрые, как его мысль. В России этого не будет! Французы храбры, но долгие лишения и страшный климат изнурят их. Нас будут защищать беспощадные воины: наша зима и наши ужасные дороги. Они будут сражаться до конца вместе с нами..».

Все это Коленкур старательно мне пересказал. Он чувствовал, что делает ошибку, ибо рассказ его был мне неприятен — в нем было все, чего я опасался. Но я заставил себя внимательно выслушать Коленкура.

Я не поверил в выдержку этого женственного царя — предпочел считать сказанное хитростью византийца, человека фальшивого и слабохарактерного. Мне казалось, что он попросту боится своих бояр… боится, что они, теряя из-за блокады свои богатства, в конце концов попросту убьют его, как некогда придушили его отца. И оттого он вынужден мне угрожать. Ведь его армия — все те же русские солдаты со своими никчемными генералами, которых я бил при Аустерлице и Фридланде… Две-три такие победы — и всевластные бояре заставят его просить мира. Я считал, что русские лишены испанского патриотизма — недаром все их вельможи говорят по-французски, недаром русским все страны кажутся лучше той, где они родились, и оттого они готовы месяцами жить в Париже!

Все это я высказал Коленкуру. Он молча поклонился. Я не убедил его. Но я отнес это на счет его привязанности к Александру… И Фуше, который нынче лжет, будто остерегал меня вступать в битву с этой современной Скифией, на самом деле тоже тогда молчал. Правда… выразительно молчал! Лишь однажды сказал в чьей-то гостиной: «Карл Двенадцатый похоронил свою славу в этой дьявольской стране».

Это был все тот же голос наших богачей! Я знал: эти сытые коты не хотят более ловить мышей. Но моя судьба — иная! Что мне слава и все богатства, коли моя мечта не сбылась?! Только когда я объединю все народы Европы и Париж станет подлинной столицей мира, я смогу закончить свою войну! Я верил, что варварские народы суеверны и примитивны. Достаточно одного удара в сердце империи, достаточно занять священную для них Москву — и вся эта слепая бесхребетная масса покорно падет к моим ногам.

Итак, я решился. Рано утром я вызвал в Сен-Клу министра военного снабжения де Сессака и сказал: «То, что вы сейчас услышите, более не должен знать никто. Я решился на величайшую экспедицию, но для нее мне нужны фургоны, множество фургонов, чтобы переправить на большие… нет, на огромные расстояния, причем в разных направлениях, небывалые массы людей. Поезжайте в Тюильри, там в подвалах лежит четыреста миллионов золотом. Не останавливайтесь ни перед какими расходами». И чтобы он все понял до конца, я добавил: «Отправным пунктом моей экспедиции будет Неман. Но об этом не должен знать никто». Мне показалось, что де Сессак побледнел. И он тоже не хотел большой войны!..

В Дрездене я собрал зависимых от меня властителей Европы. Тридцать монархов покорно приехали поклониться мне. Прусский король и австрийский император, немецкие князья — все стояли с обнаженными головами, а я — в треуголке с кокардой Французской республики. И вдруг я подумал: «А ведь это… в последний раз! Ты будто решил напоследок явиться миру во всем блеске и могуществе..».

Об этой не снятой мною треуголке много писали. На самом деле я сделал это не нарочно. Я просто был занят своими мыслями и заботами. Обо всех этих жалких монархах я не думал. Я завоевал это право — не думать о них… Я продолжал мучительно размышлять о войне с Россией. Все было так ясно, но что-то мучило… Тревожили последние события, доказывавшие, что судьба начала отворачиваться от меня…

Впрочем, в дрезденской суете, которой я все-таки отдался, меня тревожили и куда менее серьезные мысли. На торжественном обеде мой тесть вместе с мачехой моей жены сидели рядом с нами. И Луиза не придумала ничего лучше, как надеть мой подарок — колье с великолепным, необычайно крупным жемчугом. Это очень обидело ее мачеху — на австрийской императрице жемчуг был куда скромнее. И тесть попросил меня… короче, мне пришлось запретить Луизе надевать ее любимое колье. Это сражение оказалось потруднее многих! Она плакала, настаивала… Да, она была не очень умна, но для меня это всегда было великим достоинством в женщине!

Я недолго гостил в Дрездене — пора было спешить на берега Немана… До начала военных действий я побывал в Кенигсберге и Данциге. Меня сопровождали Мюрат, Бертье и генерал Рапп — начальник Данцигского гарнизона. Все трое сидели со мной в карете с тоскливыми лицами.

И я сказал: «Вижу, господа, вы разлюбили воевать. Мюрата тянет в свое королевство — еще бы, там прекрасный климат. Бертье хочет охотиться в своем великолепном поместье, где спотыкаешься о зайцев, а Рапп — жить в своем особняке. Не так ли, господа?»

Так я заставил Бертье сказать от лица всех: «Вы правы, Сир. Но ваш приказ для нас закон. И с сегодняшнего дня мы предпочитаем войну неверной дружбе с русским царем».

«Браво!» — сказал я.

После чего Рапп попросил меня снова назначить его моим адъютантом. Он сказал: «Ваш Рапп, Сир, не разучился сидеть на коне и владеть шпагой — и не желает отсиживаться в Данциге, как жалкий инвалид».

И я смог еще раз воскликнуть: «Браво!»

Но настроение у всей троицы осталось смутным. Впрочем, сомнения не покидали и меня. Я целыми часами лежал на софе, погруженный в задумчивость, и вдруг вскакивал. Мне казалось, что кто-то меня зовет… спорит со мной: «Нет, рано! Ты еще не готов! Надо отложить годика на три!.. Да и твои союзники тоскуют о вчерашней свободе. Уверен ли ты в них? Нет!.». Видимо, я громко бормотал это вслух, потому что Рапп несколько раз появлялся в комнате: «Вы меня звали, Сир?»

Я собрал невиданную армию, состоящую из солдат всех моих союзников: голландских улан, прусских гусар, драгун из Гессен-Дармштадтского герцогства (откуда русские цари брали своих жен), польской кавалерии, португальских егерей, баварцев, саксонцев, итальянцев, хорватов, швейцарцев, испанцев. Европа шла воевать с азиатским колоссом, новый Рим готовился сразиться с варварами…

Император угадал мой вопрос и посмотрел на меня. И я осмелился:

— Вы поставили под ружье, Сир, шестьсот тысяч разноплеменного войска. Вы, который побеждали с двадцатью тысячами…

— Я захотел увидеть под знаменами Франции всю Европу. Я отлично понимал, что большинство из них — жалкие вояки, которые будут только обузой. Но в войнах будущего будут действовать именно такие огромные армии. Мне не терпелось опробовать первым… Но главное — я хотел, чтобы в битвах и победах (в которых тогда не сомневался) мы, европейцы, стали единым народом! Запишите: такое объединение рано или поздно произойдет! Военный марш под моим началом был маршем в будущее, к единой Федерации европейских наций… И еще: это было предупреждение старушке Европе: не забывай, Россия — это Азия, географически оказавшаяся в Европе, но ничего общего с ней не имеющая. Я демонстрировал Европе будущего врага… ибо в один прекрасный день Россия наводнит Европу своими казаками… Как только у них появится настоящий царь — царь с большим х…м! — вся Европа окажется у него в руках.

Три группы войск действовали против русских. Я стоял в Восточной Пруссии — с двухсотпятидесятитысячной армией. В центре с девяноста тысячами стоял вице-король[30]. Он — хороший полководец и отличный администратор, я в нем не ошибся. И на правом фланге (в герцогстве Варшавском) расположился мой бездарный брат Жером.

В своем обращении к Великой армии я написал: «Побежденные посмели вести себя как победители. Рок влечет за собой Россию, и ее судьба должна свершиться!.».

Только потом я вспомнил, что где-то лежала та самая ученическая тетрадка со странной надписью: «Святая Елена, маленький остров..». И далее шли пустые страницы… которые нам с вами надо теперь заполнить, дорогой Лас-Каз!

Здесь император смилостивился и разрешил мне отправиться спать. Был третий час ночи.

На следующее утро стояла ужасная духота. Солнце палило нещадно, на палубу нельзя было выйти. Несмотря на ранний час, в каюте было сущее пекло! Но император этого не чувствовал — он с яростным нетерпением поджидал меня. И, как всегда, не поприветствовав, возобновил беспощадную диктовку:

— Двадцать третьего июня, завернувшись в плащ и напялив на голову польский картуз, я отправился выбрать место для переправы. И нашел — на изгибе Немана, рядом с городком Ковно. На следующий день моя армия перешла эту реку, где я когда-то обнимался с русским царем.

Уже войдя в Россию, я узнал, что царь сумел подписать мирный договор с Турцией. Эти недостойные потомки Магомета, которые могли с моей помощью взять реванш за целый век проигранных войн, почему-то подписали этот невыгодный мир… Изменил мне и Бернадот. Если бы он был со мной, я мог бы ударить одновременно на Москву и Петербург, и обе столицы должны были пасть. Но у меня не было Бернадота, более того, уже вскоре я знал: он с моими врагами!

Итак, с юга и с севера царю теперь ничего не грозило. Оставался только запад, откуда шел я. Будто в последний раз судьба предупреждала меня… Но я был уверен в себе.

План казался ясен и так легко выполним: разбить царя в двух-трех сражениях, как я бил его прежде, отвоевать у него Польшу и территорию до Смоленска. Одна-две победы (но великие!), и можно будет подписать, как всегда, быстрый и почетный мир «на барабане». Если царь заупрямится — перезимовать в Вильно. Да, это будет нелегко для населения, но, как говаривал великий Фридрих: «Я не могу носить свою армию в мешке, она должна что-то есть». Если же и на следующий год царь не заключит мир на моих условиях, я дойду до центра России. И останусь там, пока Александр не смягчится или его, как водится в Азии, не убьют.

Но за Неманом меня ждал некий невиданный казус: я не мог разбить русских, потому что… никак не мог их отыскать! Впереди был только дым — отвратительный запах гари от спаленных деревень… а сзади меня преследовал другой запах — страшный трупный запах от павших лошадей. Они сотнями дохли от бескормицы и нестерпимой жары… И вскоре стало понятно: русские решили изнурить мою армию трусливым отступлением по нищей местности, избегая вступить в генеральное сражение. Отступая, они увозили и население, и все припасы. Они не оставляли ни лошади, ни коровы, ни барана, ни жалкой курицы… только полусгоревшие избы. Мне передали слова царя, отступавшего вместе с армией: «Если императору так хочется, я доведу его до Урала… если он прежде не умрет с голода». Тактика варваров!

К счастью, из перехваченной переписки Жозефа де Местра[31] я узнал, что план этот, вызвавший тогда насмешливое изумление в Европе, уже начали осуждать и при дворе русского царя, и в обществе. Командующего обвиняли в трусости, даже в предательстве. Как писал де Местр: «Любимец царя маркиз Паулуччи сказал командующему русской армией генералу де Толли: «Из одного только чувства чести вы должны или подать в отставку, или переменить трусливый план. А того, кто вам его посоветовал, надо отправить в сумасшедший дом, а еще лучше — на виселицу!» Хотя… Я готов отдать должное этому варварскому, но весьма эффективному плану. Мои солдаты грозили превратиться в изголодавшихся зверей. Я понял, что если это будет продолжаться, у нас вскоре не будет даже хлеба, а у лошадей сена.

И я обрадовался этому известию об осуждении трусливого варварства. Но… оно продолжалось. Русские отступали. Я по-прежнему не видел противника, и по-прежнему впереди были однообразная степь и обгоревшие избы.

Наконец мы настигли их у Смоленска… После трехдневного сражения они оставили нам опустошенный город. Утром я осмотрел крепостные стены, построенные еще русским царем Борисом Годуновым. Оглядывая со стены через подзорную трубу пустую равнину, я понял: русская армия опять ускользнула, исчезла, как призрак.

Я отправил в Париж победный бюллетень: Россия низведена до границ древних владений московских царей! Но я уже подсчитал истинные — и печальные! — итоги: пройдя без сражений от Немана до Двины, я потерял сто пятьдесят тысяч человек и множество лошадей. Бескормица, болезни, дезертиры… И я решился. В Смоленске я отпустил взятого в плен русского генерала. Я просил его сказать царю, что самое мое большое желание — это мир. «Но передайте царю — пусть поспешит. Иначе мне придется взять Москву. Столица, занятая противником, похожа на непотребную девку… я не смогу уберечь ее от разрушения». И еще я просил передать искренний совет «моему брату, русскому царю»: покинуть армию, и как можно скорее. «Я все время недоумеваю, что он делает в армии? Я — другое дело, это мое ремесло, — сказал я генералу. И объяснил свою заботу: — Я хочу воевать с сильным врагом». Так я подчеркнул, что хочу воевать по рыцарским правилам. И что моя война так не похожа на варварскую войну без правил, которую ведет царь, заставляя меня идти по опустошенной земле…

В Смоленске у меня был выбор: прервать кампанию, как я и предполагал раньше, и остановиться в этом сожженном городе — обустроить его, доставить сюда продовольствие. Я даже сказал Коленкуру: «Мы отдохнем здесь, укрепим свои позиции, я пополню армию поляками, и посмотрим, каково будет Александру!» Можно было также отойти назад и перезимовать в Вильно (как я задумал раньше), выписать туда из Парижа «Комеди» и с удобствами перезимовать. А потом, объявив Польшу независимым государством, опять же призвать в армию благодарных, привычных к голоду и здешнему климату поляков… Я всегда говорил, что идти дальше Смоленска — самоубийство.

Император помолчал, потом продолжил:

— Почему я все-таки пошел? Я торопился закончить кампанию, ибо Париж — как женщина, его нельзя надолго оставлять… Но главное, — сказал он с какой-то странной болью, — близость Москвы. Она пьянила… Занять Москву, а оттуда повернуть на юг — в Индию. Ведь если русский царь решит заключить мир, этого уже никогда не будет! Надо было спешить, пока он не предложил мира… И я сказал маршалам: «Не пройдет и месяца, как я буду в Москве. Поверьте, сражение не за горами, без него они не посмеют отдать столицу. И мы разобьем их! И через шесть недель получим мир. Впереди — слава!»

Я был прав — генеральное сражение было не за горами. Мы продолжали перехватывать письма де Местра и узнали, что в Петербурге теперь «самое модное — ругать Барклая де Толли за его отступление». Я давно этого ждал. Когда нация унижена, она всегда находит козла отпущения.

И вскоре де Местр с восторгом написал своему королю: все советовавшие отступать прогнаны царем, и главнокомандующим собираются сделать фельдмаршала Кутузова. Они оба были членами масонской ложи, и оттого Кутузов был особенно мил сердцу хитрого пьемонтца… И действительно, был назначен старик Кутузов (которому в каком-то сражении прострелили голову). И наконец де Местр сообщил: «Все сведущие люди полагают генеральную баталию неизбежной».

Я повеселел. Русские сами не выдержали своей страшной тактики! Они решили дать бой у стен Москвы — своей древней столицы. Кроме того, мы узнали, что русский царь последовал моему совету и уехал из армии. Кто-то из иностранцев-фаворитов (русские никогда не осмелились бы на это!) прямо сказал царю, что «одно его присутствие выводит из строя тысячи человек, необходимых для его охраны». Наконец-то они поняли, что любой говнюк во главе армии, даже этот одноглазый старик, которого я бил при Аустерлице, лучше их бездарного царя. И я сказал своим маршалам: «Как видите, они со мной согласились во всем. Пусть царь носит военный мундир, но уберет в сундук свою бесполезную шпагу. Давайте готовиться к решительной битве, которую я вам предсказал».

Отъезд царя спасал русских от многих его абсурдных решений. Все тот же де Местр написал прелестную фразу, над которой я много смеялся: «Уважение к власти в России таково, что если император захочет сжечь Петербург, никому и в голову не придет сказать, что это повлечет за собой некоторые неудобства». Он был прав — русские не могут возражать своему царю, ибо они слишком хорошие подданные. Страна рабов…

Я все чаще напевал в палатке. Из Парижа привезли несколько забавных новых романов, но я их теперь не читал. Я вновь был прежний. И маршалы повеселели. «Император — сама энергия», — сказал герцог Эльхиненский[32] Коленкуру.

Однако тон писем де Местра меня настораживал. Мы приближались к Москве, а пьемонтец писал: «Настроение в армии решительное. Да и разум говорит мне, что теперь Бонапарту не выбраться отсюда..». Они, видимо, хорошо знали о множестве могил, которые моя армия продолжала оставлять за собой — европейские желудки не выдерживали ужасной пищи. Знали и о дезертирах, которые по ночам покидали части… Великая армия таяла на глазах.

И, наконец, она состоялась — желанная битва под Москвой.

В тот день я хотел быть счастливым, но был… озабоченным. Я повелел выставить портрет Римского короля перед моей палаткой, мимо которой шла гвардия занимать боевые порядки. Но потом повелел убрать. Я чувствовал неискренность в приветственных криках. «Сын австриячки» — так они его звали между собой… Мне донесли — кто-то уже болтал, что он-де принесет нам несчастье… что через него отомстит нам его двоюродная бабка — принесет гибель армии республики… Я повелел убрать портрет. И сказал: «Ему слишком рано глядеть на поле сражения..».

Я что-то предчувствовал — и оттого был в дурном настроении. Да, четыре месяца я жаждал этой битвы… и теперь не был весел! Я поймал себя на том, что странно бормочу: «Военное счастье — продажная девка!»

Я надел свой счастливый мундир с орденом Почетного легиона и крестом Железной Короны, долго натягивал сапоги… и вдруг ясно ощутил: старею… ноги пухнут… С трудом помочился… От простуды был заложен нос… Нет, не было обычной радости перед битвой! Подвели лошадь, я вскочил на нее… но тяжело… тяжело…

Я смотрел в подзорную трубу, как по равнине бежали в атаку маленькие фигурки. Взвился дымок — ударила батарея. Все-таки война — примитивное, варварское занятие, вся суть которого — в данный момент оказаться сильнее…

Но «данного момента» все не было. Русские в тот день стояли насмерть. Они были неузнаваемы… нет, узнаваемы — Прейсиш-Эйлау! Клочки земли, усеянные мертвецами, переходили из рук в руки. Прибежал адъютант от Нея. Маршал умолял о подкреплении, просил ввести в бой гвардию. Я сказал: «Он предлагает мне рискнуть остаться без гвардии за тысячи километров от Франции?»

В тот день победа оспаривалась с таким упорством, огонь был так губителен, что генералам приходилось платить своими жизнями, пытаясь обеспечить успех атак. Ни в одном сражении я не терял столько генералов… Моя артиллерия палила, кавалерия рубила, пехота шла врукопашную, но русские не двигались с места. Они были, как цитадели, которые можно разрушить только пушками — стреляя в упор!

Наступила ночь — русские не отступили. И только к рассвету они организованно отошли, оставив нам… двенадцать орудий! И это были все мои трофеи! Я велел отправить в Париж реляцию о победе, но я знал: русские не бежали! Мы не взяли ни одного знамени, не было пленных, одни мертвецы… Утром я прошел по полю сражения. Оно все было усеяно трупами и свежими могилами… Я узнал потом, что пятнадцать тысяч русских ополченцев всю ночь хоронили своих. И, только похоронив всех, они отошли.

Возвышенность за деревней находилась в центре нашей атаки. Теперь она вся была покрыта телами моих павших солдат… Помню, я спросил одиноко стоявшего на холме молоденького офицера, что он тут делает и где его полк. И он ответил: «Здесь». И показал на землю, усеянную синими мундирами.

Сколько погибло русских? Не знаю. Их ополченцы навсегда похоронили истину вместе с трупами. Мы же потеряли пятьдесят восемь тысяч солдат и сорок семь генералов. Русские должны были потерять намного больше… думаю, около ста тысяч. Целый народ погиб с обеих сторон. Но они были дома. А я — за тысячи километров от Франции.

Днем мы окончательно выяснили, что Кутузов отходит к Москве, и двинулись вслед за ним. Я жаждал продолжения боя. Но русская армия прошла через Москву и оставила нам город… правда, не посмев его сжечь, как Смоленск. Маршалы умоляли меня не входить в Москву, преследовать русскую армию, навязать еще одно сражение — добить одноглазого старика. Но я так ждал этой встречи со столицей Азии… загадочной Азии… И еще: я не мог дать тотчас новую битву. Непреклонность врага на поле боя надломила дух армии… я чувствовал это…

Шпионов в Петербурге у меня не было. Основным источником информации продолжали быть перехваченные письма де Местра. Из них мы узнали, что настроение в столице смутное. Мать царя и цесаревич Константин просили Александра немедля начать переговоры. Они меня боялись! Де Местр писал: «У всех при дворе вещи упакованы. Все уже одной ногой в карете и ждут, когда Бонапарт сожжет Москву, после чего отправится к Петербургу». Но в конце письма сообщал неприятное: «Слава Богу, о мире ни слова. Царь полон решимости и отвергает все предложения о мирных переговорах, идущие от матери и брата».

Почему я не пошел на Петербург? Дело тут не только в усталости истощенной, поредевшей армии. Просто я уже предвидел исход… звезда моя тускнела… вожжи ускользали из рук. Я ясно видел: чудесное в моей судьбе пошло на убыль. Судьба больше не осыпала меня своими дарами, я их вырывал у нее как бы насильно… Я все сделал, как обычно, в московской битве. Но судьба не дала мне победу…

И я решился войти в Москву. Чтобы… хотя бы увидеть мечту! Сколько раз мне снился во сне этот город!

Я стоял на высоком холме. Город лежал у ног. Как сверкали золотые купола церквей на солнце!.. Но где завораживающий колокольный звон, о котором я столько слышал? Я начал понимать… значит, и здесь нет людей?! Но, слава Богу, хотя бы нет и отвратительного запаха гари, который преследовал меня с тех пор, как я перешел Неман…

Я ждал обычной церемонии встречи победителя, которую видел столько раз. Ждал делегацию магистрата с ключами от города, как положено в цивилизованных странах. Но никто не шел. И я спросил Коленкура: «Может, жители этого города не умеют сдаваться?» Я постоянно забывал, что имею дело с варварами, с азиатской страной, где не соблюдают европейских обычаев.

Я послал офицеров в город — привести кого-нибудь из бояр. Привели… нескольких французов — гувернеров и книгопродавца.

Я спросил его:

«Где городской магистрат?»

«Уехал».

«А где народ?»

«Выехал».

«А кто же сейчас в городе?»

«Никого».

И я понял, что он не врет.

Надо было занимать пустой город. Я дал знак — заиграл военный оркестр, и войска пошли по кривым улочкам мимо особняков с палисадниками, этаких маленьких дворцов… На улицах действительно не было людей. В зловещей тишине вымершего города музыка звучала как-то слишком громко и гулко. Пустые дома были открыты. В некоторых (как мне потом донесли) еще теплились печи. Очевидно, решение о сдаче было принято внезапно, и люди второпях оставляли столицу.

Под звуки «Марсельезы» я въехал на главную площадь города и увидел стены с островерхими башнями. В полуденном солнце купола церквей нестерпимо сверкали… Мы подъехали к главным воротам в эту крепость, называемую «Кремль». Над воротами висела икона. На площади перед Кремлем стояла огромная церковь, вся разрисованная каменным орнаментом.

Я въехал в Кремль. Здесь жили и были погребены московские цари. В этих стенах родилось их варварское могущество. Множество самых почитаемых древних храмов… Века смотрели на меня с сонных золотых куполов. Здесь застыло время. Я оказался в азиатском Египте…

Я бродил под сводами древних палат и даже присел на золотой трон московских царей. И вдруг подумал: «Мне следует умереть здесь, в Москве!»

Не успел я поразиться этой внезапной мысли, как вошел Даву. Он сообщил, что русские бросили в городе множество пушек, а вот оставшиеся пожарные насосы старательно испортили. У них не было времени увезти пушки, но было время испортить насосы. Зачем?

И как ужасный ответ принесли воззвание губернатора Москвы. В нем варвар похвалялся, что сжег свой дом, чтобы не оставлять его нам. К вечеру Даву сообщил, что один саксонский драгун рассказал ему о фитилях, найденных в доме, где он встал на постой. Даву сказал мне, что боится, как бы русские не зажгли город. Я тоже думал об этом, но все-таки в подобное варварство поверить не мог. Сжечь свою древнюю столицу! Нет!.. Но утром схватили русского полицейского офицера, который кричал, что «скоро, скоро будет огонь!» Его привели ко мне. Сначала он показался мне сумасшедшим, но потом я подумал, что все это делается нарочно: царь решил меня запугать перед тем, как предложить мир. Я велел основательно допросить офицера. К сожалению, приказ «допросить основательно» гвардейцы поняли по-своему и несчастного расстреляли. Я не хотел этого…

Семнадцатого августа я узнал самое неприятное: русские разбили корпус Удино, который угрожал Петербургу (как мне не хватало Бернадота!). И теперь они могли не беспокоиться. Однако, как сообщалось в перехваченном письме де Местра, «все сокровища в Петербурге остаются упакованными, и двор по-прежнему готов к переезду в глубь страны». Из этого я мог заключить, что меня боятся по-прежнему и уже вскоре я увижу его — царского посланца с предложением о мире.

И опять император будто очнулся и с изумлением обвел глазами каюту. Потом усмехнулся и сказал:

— Да, мне следовало умереть в Москве… — И, помолчав, продолжил: — Москва, Москва… Уже через три дня город загорелся! Под окнами раздался крик: «Кремль горит!» Я выглянул из окна — во дворе гвардейцы расстреливали трех поджигателей, а вокруг была стена огня. Жуткое зрелище… и завораживающее! Они сжигали свою столицу… Какая решимость! Нельзя было проклинать их, не восхищаясь ими. Какие люди! Они воистину скифы… Они тоже из древности… из времен гигантов…

Маршалы потребовали, чтобы я немедленно покинул горящий Кремль. Но я не мог оторваться от этого зрелища — огонь повсюду… ярость пламени… Я ходил по залам и во всех окнах видел огонь. Попытался сесть за работу, но гарь, дым… трудно было дышать… Привели какого-то русского, который будто бы признался, что ему приказали взорвать Кремль. Мне показалось, что он попросту пьян. Думаю, мои люди подговорили его испугать меня, чтобы я наконец покинул Кремль. И я согласился… Гвардейцы вели меня по какой-то кривой горящей улочке… Я ослеп от пепла, оглох от грохота рушившихся балок и сводов…

Меня перевезли в Петровский замок за городской чертой, где русские цари проводили ночь перед коронацией. Через пару дней, когда огонь погасили, я вернулся в Кремль. Кремль пострадал куда менее, чем можно было ожидать, но ехал я туда по совершенно выгоревшим улицам. И самое гнусное, самое страшное — я повсюду видел солдат, грабивших полусгоревшие дома. Армия на глазах превращалась в банду мародеров!..

Ко мне доставили пленного русского офицера, с которым я передал печальное письмо царю: «Государь, брат мой, великолепной красавицы Москвы более не существует, Ваши люди сожгли ее… Вы хотели лишить мою армию продовольствия, но оно в погребах, куда не добрался огонь… Мне пришлось взять Ваш город под свою опеку… Вам следовало бы оставить здесь органы власти и полицию, как это было в Вене, в Берлине и Мадриде. Так поступила и Франция в Милане, куда вошел Ваш Суворов. Так положено поступать в цивилизованных странах, где заботятся о собственных городах… Вместо этого из города вывезли все пожарные насосы, хотя оставили сто пятьдесят пушек! Я отказываюсь верить, что Вы с Вашими принципами и чувствительной душой дали согласие на эти мерзости, недостойные великого народа и его властителя..». И далее я во второй раз предлагал царю мир (такое было со мной впервые!)

Но ответа опять не было! Я понял — и не будет. Пять недель я провел в Москве, и все это время меня дурачили рассказами о мире. Дурачили при помощи глупца Мюрата, которому я приказал преследовать отступавших русских. Но, вместо того чтобы громить их, он вступил с ними в бесконечные переговоры. Они восторгались его идиотскими, расшитыми золотом куртками, чуть ли не обедали с ним вместе и говорили, что царь вот-вот согласится на мир, и оттого «не стоит стрелять друг в друга». И болван передавал мне все эти глупости. И я сам себя обманывал, не желая понимать, что над дураком попросту издеваются… А за это время армия Кутузова отдохнула и, самое страшное, — к ней подошли казачьи части, которые станут чумой для моей армии…

Император остановился:

— Последнее вычеркните. Запишите просто: я понял, что надо уходить из сгоревшего города. И побыстрее, пока еще было тепло. Да и запасы продовольствия иссякали… Маршалы предлагали зимовать в Москве и ждать подвоза продовольствия из Литвы. Но я понимал — зимой от армии уже ничего не останется, она окончательно превратится в свору мародеров.

Пятнадцатого октября я велел выступить из Москвы. Погода была отличная — сухо, тепло. Я сказал: «Нас пугали морозами, а тут прелестная осень, как в Фонтенбло. Я привез тепло с собой, друзья! Верьте в мою звезду..». Но я лукавил. Я знал — звезда моя заходит, и неудачи строятся на горизонте…

Огромный обоз, обещавший многие беды, следовал с нами из Москвы. Но я не мог запретить везти трофеи — они были напоминанием о наших успехах. Мы как бы уходили с победой… Слово «отступление» никто не произнес.

Но перед отходом я собрал свою гвардию и сказал им правду: «Солдаты, мне нужна ваша кровь».

И они прокричали: «Да здравствует император!»

Так я их предупредил. Они были самые отважные. И они все поняли. Да, мне нужна была их кровь… вся кровь. Ибо я уже знал, каким будет наше отступление…

Уходя, я решил все-таки наказать царя — приказал взорвать Кремль со всеми дворцами и храмами. Докончить то, что начал пожаром он сам. Но взрыв… не удался! Я еще раз понял: теперь мне предстоит постоянно бороться с судьбой. И принял вызов.

Помню, я написал в одном из бюллетеней: «До двадцать четвертого октября армия отступала в порядке». На самом деле беды обрушились на нас тотчас после ухода из Москвы. Я еще сумел огрызнуться, разбив русских под Малоярославцем, но после этого дела пошли совсем плохо. Начались жестокие холода, и теперь мы ежедневно теряли несколько сот лошадей.

Так мы дошли до Смоленска. Хоть и тяжело было продолжать идти в такой холод, но оставаться в сожженном городе без продовольствия и зимней одежды было еще тяжелее! И мы пошли дальше… Уцелевшие лошади скользили по обледенелой земле… падали… И все чаще гремели выстрелы. Сначала стреляли, чтобы не мучились лошади, потом… чтобы не мучились обмороженные люди, которые больше не могли идти.

Запишите, Лас-Каз: я шел по ледяной дороге в обжигающий мороз, шел пешком, как когда-то в Египте, шел, опираясь на березовый посох, вместе со своими солдатами. Ни бараний тулуп, ни меховая шапка не спасали от проклятого холода. Мюрат проиграл Тарутинское сражение, и мы отступали теперь по разоренной Смоленской дороге.

От великого до смешного — один шаг… Сколько раз мне придется это произносить во время русского отступления. Как хохотала судьба! Солдаты армии, именовавшейся Великой… оборванные, в полусгоревших в Москве шинелях, которые не грели… и поверх шинелей накручено всякое тряпье… Это была не армия, а какие-то грязные кучи со свалки… А мороз все крепчал. Единственный талантливый русский полководец, «генерал Мороз», добивал моих солдат, и они падали от холода и голода… и умирали прямо на глазах. Но ни ропота, ни слова осуждения я не услышал! Запишите: никогда и никому солдаты не служили так, как мне, — до последней капли крови, до последнего крика, который всегда был: «Да здравствует император!»

Только Старая гвардия сохранила доблестный вид. Они сбросили обтрепанные шинели и шли в одних мундирах. В высоких медвежьих шапках, синих мундирах и красных ремнях мои гренадеры были по-прежнему великолепны, они презирали русские морозы.

«Тебе очень холодно, мой друг?» — спросил я старого солдата.

«Я смотрю на вас, Сир, и мне тепло», — таков был его ответ…

На моих глазах гвардию атаковали казаки. Они налетели, как саранча. Но мои гвардейцы, повидавшие со мной все виды смерти, сомкнутым строем прошли сквозь это месиво людей и лошадей…

Я надеялся достичь реки Березины прежде русских. Холод достигал двадцати градусов, дороги обледенели, лошади падали и околевали уже тысячами: все кавалеристы шли пешком, приходилось бросать пушки, уничтожать боеприпасы.

К четырнадцатому ноября моя армия осталась без артиллерии, кавалерии и обоза. Без кавалерии я не мог разведать положение русских, а без артиллерии — вступить с ними в бой. И русские пользовались этим — казаки постоянно атаковали наши колонны. Все, что отставало от армии, становилось их добычей. Эта нерегулярная кавалерия оказалась в тех обстоятельствах полезной для русских и страшной для нас.

У реки Березины мы должны были погибнуть… русские заняли все переправы. Эта река имеет сорок туазов в ширину, берега покрыты незамерзшими болотами, и форсировать ее в лютый мороз — отчаянно. Три армии русских должны были вот-вот соединиться. Перед нами стоял Чичагов, с тыла меня неторопливо нагонял старый циклоп Кутузов (не понимавший, что шанс разом покончить с Наполеоном выпадает единожды в жизни), а с севера подходил бездарный Витгенштейн. Причем у каждого из них было больше солдат, чем во всей моей поредевшей армии.

И ночью в палатке, пытаясь согреться в жалких лохмотьях когда-то великолепного мундира, наш модник Мюрат спросил меня: «Это — конец?» Я сел и при нем стал думать за русских — как им вести сражение. И настолько увлекся (уж очень хороша была у них позиция!), что даже забыл, против кого я выстраиваю победу. Я показал Мюрату, как нас следует уничтожить. Но ему было чуждо наслаждение красотой диспозиции. Он сделал нормальный вывод храбреца: «Ну что ж, значит, мы все погибнем — нельзя же нам сдаваться!»

Я его успокоил: «Это случится, если они будут действовать, как я, но, к нашей с вами радости, меня с ними нет..». И все-таки ночью я приказал сжечь знамена Великой армии и все донесения из Парижа. А на рассвете показал Мюрату ложный маневр, которым я обману русских, — и мы перейдем Березину. Надо было видеть, как радовался этот не самый умный и совершенно доверявший мне храбрец!

Все получилось. Я начал наводить ложную переправу южнее городка Борисова и этим маневром обманул адмирала Чичагова (с благодарностью вспоминаю имя этого ничтожества). Освободив для настоящей переправы берег реки севернее Борисова, я приказал понтонерам возвести два моста. Стоя по грудь в ледяной воде, они вбивали в илистое дно брода сваи. Был страшный мороз… кто сочтет, сколько их замерзло, ушло на дно?.. Но мосты они навели.

Наконец глупец Чичагов все понял и поспешил к настоящей переправе. Нам надо было спешить, по мосту уже били орудия. Копошащаяся масса людей и повозок торопилась перебраться на безопасный берег. Они давили друг друга, стараясь побыстрее войти на мост. Понтонеры и охрана пытались навести порядок. Но напиравшие сзади давили, затаптывали друг друга, люди падали в реку, на лед. Один из мостов рухнул, и великое множество солдат нашло приют на дне Березины… Они так и остались стоять под водой, я видел это… Обоз с московскими трофеями и казной (он вошел на мост последним) оказался там же — на дне, с мертвецами…

Русские уже подходили, когда генералу Эбле, начальнику понтонеров, пришлось взорвать второй мост. И на берегу осталось тысяч десять несчастных, не успевших переправиться. Их порубила в ярости вражеская кавалерия. Так бездарные русские генералы выместили злобу на беззащитных солдатах и маркитантах.

И все-таки после переправы я был в хорошем настроении. Это была первая маленькая победа в череде ужасов. Мне удалось сохранить пятьдесят тысяч солдат. Такова была теперь Великая армия…

Замечательно проявил себя при переправе герцог Эльхингенский. Кстати, он доставил мне особенную радость уже во время отхода из Москвы. После неудачного сражения под Красным мне сообщили, что герцог то ли погиб, то ли захвачен в плен (что куда ужаснее). Он — мой любимый маршал. Я назвал его после Фридланда «храбрейшим из храбрых». И какой был восторг, когда я узнал, что тот, которого мы уже было похоронили, жив и, главное — не попал в плен. Редкая победа приносила мне такое счастье! Помню, я обнял герцога Эльхингенского, и мы расцеловались.

Я тогда впервые отметил, что император старательно именует своих маршалов, этих вчерашних плебеев, громкими титулами, которые он сам им присваивал.

— Дальнейшее отступление продолжалось при тридцатиградусном морозе. Падали последние лошади, не имевшие сил тащить жалкие остатки артиллерии, и тут же на них набрасывались люди, вырывая куски мяса из еще теплых трупов… Чаще всего умирали ночью. Костры наших бивуаков горели вдоль всей дороги… опасные костры! Горе тем ослабевшим, кто, немного отогревшись, засыпал возле них в эти морозы. Товарищи их будили, но несчастные умоляли оставить их и засыпали навсегда с блаженной улыбкой покоя. И дорога была покрыта замерзшими улыбающимися трупами…

Но мои усачи-гвардейцы по-прежнему поражали мощью и выправкой. Батальон Старой гвардии, являвшийся ко мне на ежедневное дежурство, всегда был в полном порядке, изумлявшем в те страшные дни. Они по-прежнему расплывались в улыбке, когда видели «своего императора».

В Вильно я смог подвести итоги кампании: Великая армия стала достоянием истории… она осталась в русских снегах. Я собрал маршалов и спросил их совета. Я сказал: «Вы знаете мою присказку: «Париж — как женщина, которую нельзя надолго оставлять одну». Я должен вернуться в Париж раньше, чем туда придут сведения о… случившемся».

«Но путешествие слишком опасно, кругом казаки, Сир», — стали возражать маршалы… Еще раз хочу отметить, Лас-Каз: казаки — это лучшая легкая кавалерия в мире. Они появлялись как привидения, нападали и исчезали. Они терзали наши тылы, перехватывали курьеров — моя связь с Францией была прервана… Однако я сказал маршалам: «Это не более опасно, чем мой отъезд из Египта. Не забывайте, господа, о моей звезде».

Но на их лицах было написано: где она, эта звезда?

Мне и самому было интересно выяснить это до конца. К тому же: жалкая, разбитая армия, привыкшая к поражениям, — что я мог с ней сделать?! И я подытожил: «Итак, господа, я вас оставляю. Я уезжаю, чтобы набрать триста тысяч новых солдат. Нужна новая армия, эта кампания — не конец войны. И русские еще заплатят мне за победы их климата!»

Пятого декабря вместе с Коленкуром я отправился в Париж. А в ночь на девятнадцатое мы уже въезжали в Тюильри… Коленкур вам рассказал об этом путешествии? Принесите мне завтра его рассказ.

— На сегодня хватит, — сказал император и добавил насмешливо: — Вы, как всегда, изнемогли. «Изнеможение» — слово, достойное дам…

Я был уже в дверях, когда он добавил:

— Кстати, Лас-Каз, у вас появилась привычка править мои слова. Этого делать не следует. Стиль — это дыхание… я хочу, чтобы читатели услышали мое дыхание… А ошибки, огрехи… надеюсь, они простят их старому солдату!

Император не прав. Я правил его речь весьма редко, когда ошибки были вопиющи…

Коленкур рассказал мне об этом путешествии в ту самую последнюю ночь в Елисейском дворце, и тогда же я все добросовестно записал. Привожу его рассказ:

«Пятого декабря около десяти часов вечера император и я сели в деревянный возок — грубо сколоченный ящик, поставленный на полозья. На запятках сидели два совершенно замерзших адъютанта в тулупах. Несмотря на то, что император тоже был в огромном тулупе, ему должно было быть очень холодно, ибо стояли чудовищные морозы. Из четырех окон возка (весьма дурно застекленных) нещадно дуло обжигающим ледяным ветром. И всю дорогу до Германии я старательно укрывал императора полой своей огромной шубы. Но он совершенно не замечал ни неудобств, ни моей заботы.

Всю дорогу он размышлял вслух. И был удивительно оживлен… и весел, как ни странно! Впрочем, так всегда бывало с ним, когда он принимал важное решение… Много шутил, терзал меня насмешками вроде: «А что, если нас захватят по дороге и передадут англичанам? Хороши вы будете, Коленкур, в железной клетке!» (Правда, каков он сам будет в этой железной клетке — ничего не говорил.)

И вообще, к моему изумлению, он будто совершенно не переживал случившееся! Хотя не переживать было невозможно. Я помнил дорогу от Москвы до Вильно — она напоминала гигантское поле сражения. Всюду валялись трупы… До смерти не забуду колодец у пустой избы, где мы останавливались напоить лошадей, колодец был забит трупами французов, и в самой избе лежали полуобгоревшие тела. Это «партизаны» (так именуют русские банды своих крестьян, преследовавших нашу отступавшую армию) заживо сожгли спавших солдат. И куда ни взглянешь, только вороны, на павших лошадях и человеческих трупах. И еще — пурга… ледяной ветер гнал снежные вихри, покрывавшие трупы и падаль белым ковром, что делало картину чуть менее безобразной…

Наконец император перешел к анализу случившегося. Сначала повторил свое любимое: «Меня победил только климат, и русские ответят за эту победу, они будут наказаны!» Потом сказал: «Фортуна была слишком благосклонна ко мне. Я решил в один год достигнуть того, что могло быть выполнено только в течение двух кампаний. Это была ошибка… Но я должен был взять эту столицу Азии. Кто знает, приду ли я сюда когда-нибудь еще?» И начал подробно разбирать ошибки маршалов в московском сражении. Про свои сказал весьма кратко: «Я просидел в Москве слишком долго, надеясь заключить мир. Я совершил грубую ошибку. Но в моих силах ее исправить».

И он заговорил… о новой трехсоттысячной армии, которую он наберет! Признаться, я был изумлен. Император вел себя как шахматист, проигравший очередную партию и уже думающий о следующей. Он будто забыл, что он — полководец, потерявший почти полмиллиона воинов. Население целой страны осталось на полях России… а он уже весь в мыслях о новой войне!..

Я не знаю, успели ли вы заметить, что с ним опасно и одновременно легко разговаривать — он читает мысли. И император сказал мне: «Вам непросто понять меня, Коленкур. Есть большая разница между тем, что я чувствую и что сейчас говорю. Как сносить поражение — этому я учусь впервые в жизни. И здесь главное: не сокрушаться (если ты задумал продолжить кампанию), а делать выводы. И что еще важнее — надо вернуть веселое чувство победителя, которое было со мной все эти годы и которое передается армии. Я собираюсь продолжать не оттого, что честолюбив. Бессонные ночи, бивуаки, жизнь в палатке, причуды погоды, которые надо терпеть, — все эти радости войны в моем возрасте уже тяжелы. Нет, Коленкур, больше всего я люблю покой, и все-таки… я хочу завершить свое дело. Враги сами порождали и мои войны, и мои победы. Австрия вынудила меня к Аустерлицу, Пруссия — к Йене. Но за обоими монархами всегда стояла могущественнейшая Англия. Все коалиции против меня были созданы Англией. Глупые монархи заставляют своих солдат умирать за английское богатство! Однако могущество англичан не вечно, оно обречено. Образование Соединенных Штатов в Америке — только начало… Это мое предсказание».

А потом он начал мечтать о будущих победах с новой армией… Мне тогда показалось, что император несколько запамятовал, что армии у него пока нет и набрать ее после случившегося вряд ли возможно. Но я забыл: для этого человека не было ничего невозможного…

С неправдоподобной скоростью мы покинули Россию и устремились в Польшу. Увидев в поле первого мирного крестьянина, император вдруг сказал: «Я завидую этому бедному крестьянину. В моем возрасте он уже выполнил свой долг перед родиной и может оставаться дома с женой и детьми. Мне же все только предстоит..».

В Варшаве он вызвал в гостиницу двух польских аристократов и устроил великолепное представление. Изумленным полякам, которые таращили глаза при виде императора в огромном тулупе, он заявил столь часто им повторяемое: «От великого до смешного — один шаг..». После чего долго рассказывал им о своей победе под Москвой (не распространяясь о дальнейшем) и сразу перешел к будущим победам… Потом он все-таки вынужден был рассказать о происшедшем, но весьма скупо: «Я, к несчастью, оказался не властен над русскими морозами… десять тысяч лошадей гибли у меня каждый день… Отсюда и многие беды, которые постигли армию. Но ничего — это прекрасное испытание для сильных духом! Настоящий солдат ценит испытания. И сейчас я чувствую себя великолепно. И если самому дьяволу удастся сесть мне на шею, я буду чувствовать себя так же… Я весел, господа, а нынче особенно, потому что обожаю преодолевать трудности! И оттого из всех своих великих побед я особенно ценю битву при Маренго, где сначала я вчистую проигрывал сражение, чтобы через два часа его выиграть! Через месяц я наберу триста тысяч резервистов, и вскоре ждите меня на Немане». Когда он заговорил про триста тысяч, в глазах поляков было большое сомнение. Они, как и я, забыли, что для этого человека нет ничего невозможного…

И вот наконец мы в Париже. Была ночь, когда мы въехали в великий город, проехали под Триумфальной аркой, и, к моему удивлению, никто нас не задержал. Император постарался увидеть в этом не проявление беспорядка, а хорошую примету. Он предпочитал теперь видеть во всем только обещание будущих удач.

Часы на башне пробили третью четверть двенадцатого часа ночи, когда мы высадились у подъезда Тюильри. Швейцар, вышедший на стук, не узнал ни меня, ни императора. Он позвал жену, поднес фонарь к самому моему лицу… и только тогда они меня узнали… так я зарос русской бородой.

Они тотчас позвали дежурного лакея, и тот, увидев моего спутника, скромно стоящего в стороне, вскричал: «Император! Ваше Величество!»

Император расхохотался и сказал: «Спокойной ночи, Коленкур. Вы нуждаетесь в отдыхе после такого пути… Впрочем, как и я».

Император прочел мою запись рассказа Коленкура.

— Что ж, он все понял в меру своих возможностей… — И добавил: — Она уже спала… и встретила меня сонным объятием, простодушной радостью… Женитесь на австриячках, Лас-Каз, они чужды интриг, ибо слишком глупы, чтобы в них участвовать, и подставляют свое тело со спокойной радостью исполненного долга, как будто исправно платят по векселю…

В ту ночь я долго сидел у кровати малютки. Как я его любил! Моя мать — единственная женщина, которую я по-настоящему уважал… и вот это крохотное тельце — сын… два самых дорогих существа в этом мире… Как вы поняли, Лас-Каз, все это записывать не надо…

Ну а теперь — беритесь за перо. Уже в пути я узнал о заговоре генерала Мале. Кратко опишите в рукописи этот заговор сумасшедших. Впрочем, не знаю, известны ли вам самому истинные подробности дела.

Этот Мале, полоумный роялист, содержался в Венсенском замке, а потом в Шарантоне — в сумасшедшем доме. Но иногда сумасшедшие дьявольски изворотливы, и фантазии безумных могут перевернуть мир… В конце октября этот Мале придумал сочинить прокламацию о моей гибели в России. После чего бежал из психиатрической больницы вместе с двумя другими безумцами. Дома переоделся в генеральскую форму и на рассвете приехал в казармы. Велел разбудить коменданта и сообщил полусонному глупцу о моей смерти и о том, что ему поручено… сформировать правительство!

Затем Мале освободил из тюрьмы Ла Форс двух своих друзей-генералов — участников весьма противоположных мятежей — роялистского и республиканского (так что роялисты и республиканцы отлично спелись в ненависти ко мне!). Один из них, генерал Лагори, был начальником штаба у заговорщика Моро. И этот Лагори умудрился арестовать и моего министра полиции Савари, и префекта полиции Паскье! После чего они объявили о создании нового правительства. Префект департамента Сена уже готовил зал заседаний для этого правительства сумасшедших, когда наконец-то во всем Париже нашелся один здравомыслящий! Генерал Гюллен[33] с десятком солдат попросту арестовал всех безумцев.

И я сказал себе: «Если бы министром был Фуше, никакого заговора не случилось бы..». Хотя, зная Фуше, я все-таки проверил великого интригана: не участвовал ли в заговоре он сам? Когда мы с ним встретились, я спросил его об этом в упор. Фуше ответил достойно: «Если бы я участвовал, Сир, заговор победил бы». Все это он произнес с вечной дьявольской усмешкой…

Перед приездом я послал в столицу откровенный бюллетень, где сообщил правду о гибели армии, но в конце обратился к нации с важными словами: «Люди, недостаточно закаленные, чтобы подняться над изменчивостью судьбы и военной удачи, утратили силу духа и бодрость. Но тот, кто сохранил отвагу, увидел в новых трудностях лишь новую славу». И чтобы у народа не было сомнений в этом, я приписал: «Здоровье Его Величества лучше, чем когда-либо».

Но в столице, которую я отучил от несчастий и трудностей, эти слова вызвали злорадство врагов. Савари передал мне полицейское донесение о гнусной фразе Шатобриана, которая тотчас начала гулять по салонам: «Сироты без числа, утрите слезы — ваш император здоров!»

И все-таки я рассчитал правильно. Появившись в Париже невредимым и полным энергии сразу после того, как страна прочла опасный бюллетень, я вселил уверенность во многие слабые души.

Остатки Великой армии, переданной мною Мюрату, сильно поредели. Мюрат и Ней своими бездарными действиями докончили ее разгром. Нет людей решительнее и храбрее на поле битвы, чем Ней и Мюрат, и нет нерешительнее и трусливее их, когда надо самим принять решение. Меньше двадцати тысяч солдат они вывели из России.

Я набрал новую армию. Это было нелегко. Я, конечно же знал о страхах, которые сеяли в деревнях уцелевшие калеки, рассказывая об ужасах русской кампании. Так что немало малодушных уклонилось от набора. Но триста тысяч солдат я все-таки получил. Большинство из них — необстрелянные юнцы. Весной они прошли весьма упрощенную военную подготовку, и я выступил навстречу противнику… К сожалению, я принужден был держать в Испании огромную армию столь нужных мне опытных солдат. Там высадились англичане, действовали партизаны. И я не мог оголить свой южный фронт, несмотря на все мольбы моих маршалов. Это кончилось бы мгновенным крахом империи!

Все дальнейшее мне видится, как в тумане… и похоже на сон, где предательство сменялось предательством. «Дедушка Франц», мой родственник… я могу только презирать его. Интересы дочери, внука — плевать на них! В жилах европейских монархов течет не кровь, а замороженная политика… Очередным предателем стал Бернадот, которому я дал все — славу, богатство, возможность стать шведским королем. И вот он, француз и вчерашний якобинец — гонитель королей, сражается вместе с этими королями против Франции!.. Впрочем, вычеркните весь этот жалостливый абзац.

Но Рейнский союз оставался верен. Пока. И прислал мне солдат. Правда, тоже юнцов. И вот с этими жалкими новобранцами я начал кампанию великолепно: разбил русских и пруссаков под командованием Блюхера при Люцене. Напомнил им, что звезда Франции еще не погасла! В воззвании к армии я написал: «Вы показали, на что способны французы. И ваша победа достойна Аустерлица и Фридланда». Эти слова должны были укрепить их дух. Но я знал, что неприятель всего лишь отброшен и отнюдь не разгромлен, как в тех великих битвах. А я теряю драгоценных солдат, которые сейчас так нужны мне! Я уже чувствовал — биться придется против всей Европы. Но я был готов.

Я вновь овладел Дрезденом, и саксонский король вернулся в отвоеванный мною город… Я основательно напугал союзников — они заговорили о перемирии. Но я решил не торопиться. Чтобы заключить нужное мне перемирие, я продолжал наказывать их кровью.

Но мои маршалы… они стали так робки… Будущее их пугало, и они час от часу становились все печальнее. Они страшились потерять свое… Свое богатство, свою жизнь… Они забыли, что смерть в бою — великая честь для воина. Впрочем, честь многие из них уже потеряли, ибо теперь они жаждали только одного — жалкого мира любой ценой! Даже мой верный Дюрок с ужасом говорил: «Вот теперь и надо воспользоваться нашими победами и заключить выгодный мир. Но император прежний, он не изменился, он ненасытно ищет боя — там его жизнь. Конец будет ужасен». Как выяснилось вскоре, это была опасная фраза. Но и в глазах начальника полиции (который доносил мне об этих разговорах) была все та же мольба: «Заключите мир! Любой ценой!» Никто меня не понимал…

Я продолжал преследовать союзников и разгромил их в новой битве — при Бауцене. Тысячи убитых! И только нехватка кавалерии, погибшей в России, не позволила мне добить врага. Но я дорого заплатил за эту победу — был убит маршал Бессьер. Как всегда перед битвой он бесстрашно объезжал позиции, и ядро попало ему прямо в грудь. Он погиб, не успев ничего понять… не страдая…

Кроме Бессьера, я лишился и Дюрока — в битве под Макерсдорфом. Отчасти он сам виноват: нельзя думать о мире во время сражений. Бог войны был обижен… И ядро… я все видел, я стоял рядом… оно летело в меня, и я подумал: мечта сбылась, вот она — смерть на поле чести во время победы! Но, как и прежде бывало много раз, в меня ядро не попало. Проклятье! Оно встретило на пути дерево и, отлетев рикошетом, разорвало несчастного Дюрока… Умирая, он молил меня уйти из палатки, чтобы вид его страданий не измучил меня. Уходя, я сказал ему: «Прощай… может, мы скоро встретимся». А он ответил: «Не ранее, чем через много лет, Сир, после того как вы их всех победите». И поручил мне свою дочь…

Потом я долго сидел на пне, и ядра продолжали рваться вокруг. Но я был равнодушен, знал, что они меня не тронут… к сожалению… ибо у меня другая участь… Бедные мои маршалы шепотом говорили друг другу: «Он ищет смерти. Он хочет умереть в ореоле побед». И думаю, они молились, чтобы это случилось, — тогда они тотчас смогли бы заключить позорный мир и сохранить свое жалкое достояние и свою жизнь. Ибо теперь их все больше пугало ожесточенное сопротивление врага. Даже пруссаки научились сражаться до конца, превращая в бойню поле боя!

Мне нужны были новые солдаты. Сенаторы безропотно согласились — они еще были покорны, я еще правил прежней силой. Новый набор в армию и чудеса моих побед произвели впечатление, союзники вновь попросили перемирия. Они предложили мне вернуть Пруссии отвоеванные у нее земли, распустить Рейнский союз и оказаться, как они это назвали, «в почетных границах восемьсот первого года». В границах завоеваний моей молодости. Они хотели отобрать у меня мои победы и загнать Францию в прошлое. Они не понимали меня…

В это время Пруссия и Россия попытались надавить на меня через «дедушку Франца». Австрия, подлая страна, вероломство которой я столько раз прощал, почувствовала возможность вернуть свои земли. Столько раз битые австрийцы посмели заговорить со мной языком угроз: если я не соглашусь на «почетный мир», Франц разорвет наши соглашения и примкнет к коалиции моих врагов… Даже несмотря на мой брак с его дочерью! Как сказал тогда принц Шварценберг: «Политики благословляют браки, но они же устраивают потом и разводы».

В Дрезден, где я стоял с армией, приехал князь Меттерних. По трусости, изворотливости и хитрости он превосходил Фуше и Талейрана, вместе взятых. Еще вчера эта лиса угодливо ловила мои желания и пребывала в восторге от моего брака с австрийской самкой. Но теперь обнаглевшая лисица решила держаться тигром.

Мы разговаривали девять часов. Он посмел начать с угроз. И я понял: австрийцы уже решили предать меня.

Он сказал, что Европа устала от войн и если я буду препятствовать миру…

«Какому миру?» — прервал его я.

«Справедливому миру в границах начала ваших завоеваний, Сир. Это единственно возможный мир после ваших поражений в России».

«А после моих нынешних побед?»

«Ваши победы временны, ваши силы на исходе, вы погубили стольких солдат. У Франции, как нам известно, воевать больше некому, а ваши союзники в Европе уже готовятся стать вашими врагами».

«И мой тесть, как я понял, решил стать первым в числе предателей?»

«Его Величество прежде всего обязан думать о своем народе: Австрия — его семья».

«Я трижды оставлял на троне этого “семьянина”. В четвертый раз я не совершу эту ошибку. И, как вам известно, мне не надо указывать путь на Вену — я его хорошо освоил!»

Он хотел возразить. Но я не дал ему раскрыть рта:

«Вы хотите войны? Вы ее получите! Под Люценом я уничтожил пруссаков, под Бауценом — русских, а с вами я увижусь в Вене! У меня есть все сведения о вашей армии… к вам засланы тучи шпионов. Я знаю про вас все!»

И я бросил на стол ворох бумаг. Но он даже не потрудился на них взглянуть.

«Вы придумали жалкий мир и хотите гусиным пером отнять у меня завоеванное кровью моих солдат? Но для этого, поверьте, не хватит чернил в вашей чернильнице! Вам надо будет мобилизовать миллионы, как мобилизовал их я, и пролить столько же крови, сколько пролил ее я. Крови, князь, а не чернил! Ваши короли рождены во дворцах и, потерпев хоть сотню поражений, преспокойно возвращаются в свои дворцы, а я… я — сын военного счастья, сын великих побед, и у меня нет ничего, кроме чести и славы… А их я вам не отдам! Я не могу вернуться униженным к своему народу!»

Но он опять затянул старую песню:

«Я проходил мимо ваших солдат. Вы уже набрали детей. Когда их убьют, кого вы призовете в армию? Младенцев?»

В ответ я швырнул ему шляпу под ноги — как и в прежние времена, когда он приводил меня в ярость. Но тогда он тотчас бросался ее поднимать, а теперь остался недвижим. И смотрел на меня с иезуитской улыбкой.

Я сказал презренному хитрецу:

«Вы не солдат. Вы не знаете, что такое душа солдата. И вам не понять, что такое привычка презирать человеческую жизнь, когда это нужно. Что для меня эти двести тысяч жизней!»

Потом он будет спекулировать этой фразой… Запишите, Лас-Каз: она вырвалась… это был гнев… я его ненавидел… хотел любой ценой его разозлить… Но ничто не могло пробить его спокойствия. Он был в себе уверен.

И я сказал тогда:

«Единственная ошибка, которую я совершил, — это женитьба на вашей эрцгерцогине. Я попытался влить молодое вино в старые мехи… Но берегитесь: если эта ошибка будет стоить мне империи, то под ее развалинами погибнет весь мир!»

Я посмотрел на шляпу на полу. Он так и не поднял ее.

Я понял — это война! И преспокойно сам поднял свою шляпу. Комедия окончилась.

Уже уходя, он сказал:

«Да, вы не изменились, Сир… Европа и вы никогда не придут к взаимопониманию. Ваши мирные договоры всегда оказывались лишь перемириями, а неудачи только с новой силой толкают вас к войне. Теперь с вами будет воевать вся Европа».

«Только не забудьте, если вы и вправду решили со мной воевать, что мне от Дрездена куда ближе до Вены, чем вашему императору до Парижа».

Меттерних молча поклонился. В приемной он сказал Бертье — сказал громко, чтобы я услышал: «Ваш повелитель попросту сошел с ума».

И тесть вступил в войну против меня. Первые двести тысяч австрийских войск присоединились к коалиции. Счастье, как говорят на моей родине, «не уставало показывать мне свою задницу».

Собираясь проучить «дедушку Франца», я хотел быть спокоен за тыл. Мог ли я оставить у себя за спиной великого интригана? Присутствие Фуше в Париже стало невозможным. Я велел привезти его ко мне в Дрезден.

«Поручаю вам генерал-губернаторство в Пруссии — я принял окончательное решение упразднить это гнусное королевство, как только его разгромлю».

В глазах мерзавца было написано: «Но для этого вам надо его разгромить, во что я не очень верю… да и вы тоже!» После чего он поблагодарил меня за оказанную честь и удалился.

Вскоре я узнал, что убрал его из Парижа вовремя. Оказалось, по дороге ко мне он остановился в лагере у Ожеро, и оба будущих предателя имели беседу, о которой мне донес осведомитель. «К несчастью, мы хорошо научили сражаться наших врагов, теперь они умеют нас бить, — сказал Фуше. — Боюсь, что эта война покончит со всеми нами». А позже я узнал, что осведомитель передал мне эти слова… по приказу Фуше! Он все надеялся меня образумить. Призывал отказаться от войны и заключить унизительный мир!.. Его бледно-голубые, начисто лишенные блеска, глубоко посаженные мертвенные глаза… я буду помнить их до могилы…

Я разбил русско-австрийскую армию при Дрездене. Насмешка судьбы: на моей стороне сражались три немецких короля, а против меня — два бывших французских генерала — Бернадот и Моро. Моро был воистину блестящий генерал. Он приехал из Америки и по представлению предателя Бернадота стал советником у русского царя. И как только началось сражение — первым ядром был смертельно ранен. Ему ампутировали обе ноги, но спасти его не удалось — истек кровью… Так что Моро совершил длинное путешествие за своей смертью. И я тогда подумал: «Моя звезда! Опять?.». Но вскоре я буду завидовать даже его мучительной смерти, ибо он нашел ее на поле чести…

Однако тогда, во время Дрезденской битвы, я имел право вновь поверить в свою судьбу. На рассвете князь Шварценберг, еще недавно воевавший со мной против русских, а ныне командовавший войсками моих врагов, дал сигнал к началу сражения. Закончилось оно только к девяти вечера. Тридцать тысяч австрийцев и русских было убито, новые союзники потеряли большую часть артиллерии, весь обоз. Я разгромил их!

Погода в тот день была ужасная — шел чудовищный ливень! Когда я вернулся во дворец, на мне не было сухой нитки. Саксонский король рискнул заключить меня в благодарные объятия, и в ответ на него обрушился целый поток воды. Вода была всюду — в мундире, в сапогах. Моя треуголка превратилась в бесформенное месиво. «Человек, упавший в реку, был бы куда суше», — сказал мой камердинер. Я страшно продрог и чувствовал себя настолько истощенным, что не смог принять даже любимой ванны. Я рухнул в постель и велел не будить меня, что бы ни случилось.

На следующий день надо было преследовать врага и добить его, но… я не мог! Началась какая-то странная болезнь. Мучительно болело все тело, я совершенно обессилел, даже начал думать, что меня отравили… С трудом я вернулся к жизни… Судьба стала преследовать меня повсюду, она лишила меня даже результатов завоеванной мною победы!

Едва оправившись от этой странной болезни, я должен был… спасать своих маршалов! Они вдруг стали совершенно беспомощны… Макдональд был разбит в Силезии, и я избавил его от гибели, примчавшись из Дрездена на помощь. Удино потерпел поражение на пути в Берлин, я заменил его Неем… Но и Ней был разбит изменником Бернадотом, и я должен был спасать уже его… Союзники прозвали меня «Бауценский курьер». Не забыли свою кровь под Бауценом! Все эти «малые битвы» уничтожали мою армию, в то время как враг получал новые и новые подкрепления. К тому же в тылу появились отряды немецких партизан, и действовали они по образцу варварской России. Мой брат Жером, король Вестфальский, вынужден был оставить свою столицу — туда уже готовились вступить русские войска…

Мне следовало немедля идти на Берлин и занять его. Но маршалы настаивали, чтобы я остался на Рейне. Они опасались длинных переходов. А я настолько обессилел во время странной болезни, что у меня не хватало энергии их переубедить. И я отошел к Лейпцигу.

Там и состоялась главная битва. Это побоище тысячекратно описано моими врагами, как «битва народов». Да, против меня сражались все народы Европы — мои вчерашние союзники. Так что точнее было бы назвать эту битву «предательством народов». Предатель Бернадот, предатель «дедушка Франц», пруссаки со своим трусливым королем и русские с «моим братом Александром». У меня было сто шестьдесят тысяч, у врага в два раза больше. Но я побеждал и с меньшими силами!

Итак, полмиллиона человек сошлись под стенами Лейпцига. Невиданная битва — сражение будущего! Судьба Европы!

Но перед битвой я почувствовал мучительную резь в животе. Хотели вызвать врача — я запретил. Моя палатка была слишком хорошо видна отовсюду, на нее смотрела с надеждой вся армия! Нет, пока я на месте, каждый будет на своем посту… Я приказал, чтобы никто не входил в палатку, и сел на кровать, корчась от боли. Наконец она чуть поутихла. С трудом я сел на коня… И боль прошла! Волей я сумел победить ее!.. Но меня не покидала мысль: болезнь, не давшая мне довершить разгром… и эта острая боль в день решающего сражения — что это? Предчувствие? Конец?..

Битва началась счастливо. Удино с Виктором опрокинули пруссаков, Макдональд был просто великолепен против австрийцев. И поляки с Понятовским превосходно держались, а Ожеро, Мармон и Ней были достойны всяческих похвал… Но сокрушить противника до конца не удавалось. Время шло, пульс боя лихорадило… Опять русские! Они стояли насмерть и заставили отступить в беспорядке мою конницу. Они не дали развить начавшийся великий успех.

Так закончился первый день. Вечером я произвел в маршалы бесстрашного Понятовского. И хотя превосходство в этот день было на нашей стороне, я был печален — потери оказались ужасны! Я не имел права терять стольких солдат, слишком мало их было у меня. Еще один такой победный день — и я останусь без армии!

Ко мне в плен попал австрийский генерал Мерфельд. Я приказал вернуть ему шпагу и отпустил, поручив передать моему тестю: «С некоторых пор я желаю только покоя под сенью мира. Я думаю теперь о счастье Франции так же горячо, как прежде думал о ее славе». Но союзники после столь неудачного для них дня, к моему удивлению, не откликнулись на предложение мира. Теперь я понимаю — они уже знали, что случится: завтра подлость должна была победить отвагу.

Наступил последний день битвы. И это случилось! В разгар сражения саксонцы, находившиеся в центре, внезапно повернули пушки против меня. И тотчас мне изменила вюртембергская кавалерия… Оказалось, Бернадот подослал к ним своих людей — уговаривал вспомнить, что они немцы. И уговорил… они доказали, что они — продажные немцы, позор Германии! Забыв, что такое рыцарство, они стреляли в спину вчерашним товарищам…

Но это был не конец несчастий. Беды продолжились и закончились катастрофой… Сапер, который должен был взорвать мост после отступления всей армии, услышал невдалеке случайный выстрел и принял его за условный сигнал. Мост взлетел на воздух. Четыре корпуса, двести орудий — половина моей армии и артиллерии — остались добычей противнику. И началась бойня — русские, немцы, австрийцы, шведы рубили моих беззащитных солдат. Храбрец Понятовский, пытаясь наладить переправу, бросился на коне в реку. И остался там навсегда…

В похоронном настроении собрались вокруг меня маршалы. А я сидел на скамеечке и преспокойно писал приказы. Так я их успокаивал… пока моя армия (точнее — жалкие остатки) уходила по улицам Лейпцига. Сто двадцать тысяч человек с обеих сторон полегли в этой битве. Неприятель овладел Лейпцигом, и его трусливо приветствовал мой вчерашний союзник, саксонский король, за которого я пролил столько крови своих солдат.

Я мог подвести итог: случай взорвал мост и лишил меня армии, как перед этим случай не дал воспользоваться победой под Дрезденом. Да, моя звезда зашла. Счастье окончательно отвернулось от меня!..

Впоследствии, когда я освободил Папу, мой почетный пленник, прощаясь со мной в Фонтенбло, сказал мне: «Вы решили объединить Европу железом и кровью… а Он с креста, без всяких армий, совершил это одной Любовью… Вы наказаны, Бог отвернулся от вас..».

Император остановился.

— Это вычеркните…

Впоследствии он припишет эти слова себе.

— Я отступил к Франкфурту, а потом и к Рейну. Но и отступая с жалкими остатками моей армии, я успел разбить союзников. Это дало мне передышку, и за несколько дней я выстроил линию обороны на Рейне.

Восьмого ноября вечером я вернулся в Париж. Перед моим приездом, словно в насмешку, в столицу привезли знамена. Те самые, которые мы взяли у врага в первый день печальной битвы под Лейпцигом…

Вскоре со мной простился Мюрат. Упросил отпустить его спасать свой трон в Неаполе и мои войска в Италии. Прощаясь, он смущенно прятал свои очаровательно-глупые голубые глаза. И я понял, что уже никогда не увижу его расшитые золотом куртки самых немыслимых цветов и фасонов… Смельчак бросил меня.

Отпала Голландия — генерал Лебрен бежал, мои войска покинули страну. Англичане привезли туда править принца Оранского… Была решена и судьба бедного Жозефа. Мои маршалы Сульт и Массена отчаянно сражались в Испании и Португалии — но что они могли без меня! В битве при Виттории Жозеф едва избежал плена… англичане уже готовились стать владыками Испании. И тогда я придумал… вернуть туда Бурбонов — посадить на трон Фердинанда. Я написал ему в Валансьен, где он жил в заточении, «англичане хотят насадить в стране анархию и якобинство». И предложил ему возвращение на трон и уход моих войск из Испании. В обмен он должен был подписать мирный договор и обменяться пленными — теперь мне нужен был каждый солдат. Говорят, он просто онемел, когда прочел мое письмо. Несколько раз его перечитывал, не в силах поверить свалившемуся счастью. И, конечно же, все подписал…

Я написал матушке: «Вся Европа восстала против меня. Мое сердце удручено множеством забот..». Впрочем, эту фразу вычеркните.

Я попросил Сенат о наборе новых трехсот тысяч. Потом еще ста восьмидесяти тысяч, а в октябре — еще ста шестидесяти: за счет призыва пятнадцатого года. Сенат согласился, но… да, я впервые услышал от сенаторов «но»! Они посмели заговорить… о моем деспотизме! Они заявили, что мое желание продолжать войну мешает «установлению желанного мира, в котором так нуждается нация». И я ответил им: «Я представляю нацию! Если вас послушать, то я должен согласиться на позорный мир и отдать врагам все, что они требуют. Нет, тысячу раз нет! Я заключу совсем другой мир через три месяца — и это будет почетный мир, достойный моего народа! Или я погибну!»

И, клянусь, я добился бы этого! Но я не знал, что и в армии меня ждет измена. Я никак не мог собрать в кулак свои силы. Мои маршалы с их корпусами вдруг перестали быть мобильны! «Приказываю вам выступить и через шесть часов быть на поле боя! — писал я Ожеро. — Я хочу увидеть ваш плюмаж в авангарде!» Но я так его и не увидел… Это было не просто предательство. Скрытая зависть, которую они столько лет таили, теперь торжествовала. И мой Ожеро потихонечку перекинулся к австрийцам…

В это время Фуше написал мне, что, так как разгромить Пруссию, к его величайшему прискорбию, мне не удалось (насмешка, насмешка!), он решил вернуться в Париж. Я немедленно велел ему отправиться в Неаполь, к Мюрату. Едва приехав туда, мерзавец тотчас предложил Мюрату вступить в антифранцузский союз, тем самым сохранив свое королевство. Правда, на всякий случай прохвост сообщил мне об этих якобы «планах Мюрата». Впрочем, и король Неаполя сообщил мне о предложениях негодяя.

Почему я допустил эту поездку Фуше? Я был совершенно уверен в Мюрате. Но вскоре я узнал, что Мюрат… женатый на моей сестре… который нес мою корону во время коронации и правил в Неаполе под именем Иоахим Наполеон… и моя родная сестра… примкнули к австрийцам! Мюрат встретился с Меттернихом и сделал первый шаг на пути предательства — разрешил в Неаполе торговлю с англичанами. После чего согласился помочь австрийцам изгнать мои войска из Италии. Глупец уже видел себя хозяином в Риме!

Но я сумел расплатиться с ним за предательство — освободил Папу, законного владыку Рима, и отправил его в Вечный город. Так что желанного Рима Мюрат не получил… И вообще, как положено глупцу, Мюрат все делал не вовремя. Он не вовремя предал меня и не вовремя выступил за меня[34]. Жалкий глупец не знал, что бог войны ревнив и не прощает храбрецам предательства. Представляю лицо бедняги, когда его вели на расстрел…

В конце тринадцатого года союзные армии форсировали Рейн и перенесли войну на территорию Франции. И осмелевшие сенаторы впервые обратились ко мне с требованием (да, уже с требованием!) немедленно заключить мир любой ценой. Савари предложил арестовать их, устроив «второй том дела герцога Энгиенского». Я объяснил простодушному вояке: «Первый том навсегда убедил меня в ненужности второго. Кроме того, мой бедный Савари, тогда у меня был союз с победой, а теперь мы разбиты. У Франции теперь другая роль: победительница стала жертвой».

Однако я был спокоен. Я знал, что враги пока еще боятся меня. Но, уезжая из Парижа на войну, я все-таки сжег свои секретные бумаги…

И было прощание. Я поцеловал мою Луизу и, перед тем как поцеловать сына, подбросил его к потолку и сказал: «Иду бить твоего дедушку Франца». Он смеялся. Бедный малыш… Я видел его в последний раз.

На Францию наступали три армии: предателя Бернадота и столько раз битых мною Блюхера и Шварценберга. При них находились «брат Александр», «дедушка Франц» и прусский король. Это двухсотпятидесятитысячное войско я должен был разгромить с восемьюдесятью тысячами необстрелянных рекрутов. На юге англичан Веллингтона должен был удерживать Сульт.

Моей армии не хватало обмундирования, седел. Порции галет, мяса и вина были урезаны. Недоставало госпиталей… и даже денег, чтобы платить жалованье солдатам. Все было не так! Но зато я… я был прежний! Два месяца я не слезал с коня. За сорок пять дней — девять побед. И это с необученной нищей армией… Запишите: кампания четырнадцатого года — венец моего искусства. И на поле боя я теперь сражался не только с неприятелем, но и с судьбой, посмевшей отказать мне в удаче.

Чтобы прокормить свои армии, Шварценберг и Блюхер разъединились. И я тотчас разработал единственно возможную тактику: передвигаясь форсированными марш-бросками, я бил их поодиночке. Русские были разбиты при Сен-Дизье, пруссаки и русские — при Бриенне. Я не посрамил город, где меня учили военному искусству, и выгнал Блюхера с пруссаками из Бриеннского замка. Они бежали, бросив раненых и обоз. В Шамбопере я вновь разбил русские войска. Тысячи остались на поле боя, в плен попали два генерала — Олсуфьев и Полторацкий. Корпус барона Сакена я отбросил за Марну, он потерял пять тысяч убитыми. При Вошане я еще раз разбил Блюхера. Целая армия бежала, оставив пятнадцать орудий и шесть тысяч мертвецов. Так напоследок я давал им наставления по военному искусству. Восемьдесят тысяч потеряли союзники на полях боев четырнадцатого года!

Но мои маршалы… они все губили! Удино и Виктор трусливо уступили Шварценбергу. Мне пришлось броситься к ним на помощь и продолжить свои уроки, заставив отступить в беспорядке превосходящие силы Шварценберга… Маршалы начали распускать слух, будто я веду «безнадежную войну только для того, чтобы погибнуть на поле боя». Это была ложь: я верил в победу, хотя… да, хотел погибнуть!

И союзники начали уставать от моей решительности. Они не вынесли постоянного кровопролития и с февраля опять повели переговоры со мной в Шатильоне. Они предлагали мир, правда, уже в границах королевской Франции. Они так и не поняли мое «все или ничего».

В это время союзные армии соединились. Я велел Мармону охранять Париж, а сам двадцатого марта напал близ Арси-сюр-Об на объединенную армию союзников под началом Шварценберга… Артиллерия била непрерывно! Я помню, как бомба упала перед наступающим каре, и мои гвардейцы бросились прочь от дымящейся смерти. А я… шагнул к бомбе. Но тщетно! Пламя полыхнуло в метре от меня, посыпались комья земли… а меня даже не задело… Повторю: я хотел смерти! Но куда больше — победы!

При том же Арси-сюр-Об русские казаки обрушились на моих драгун. Молоденькие новобранцы не выдержали — бросились наутек. Я врезался на коне в бегущую толпу: «Драгуны! Вы бежите, но я стою!» И поскакал, выхватив шпагу. За мной бросился полк Старой гвардии, следом за ним — мой штаб и… недавние беглецы! Славно рубились! И шесть тысяч казаков, столь грозных в России, дрогнули… побежали! Подо мной был убит конь, а я… опять остался невредим.

Но в тот день я получил иную рану, воистину смертельную: я узнал, что после битвы герцог Эльхингенский спросил генералов: «Не пора ли со всем этим кончать и не дать ему погубить Францию, как он погубил армию?» Так сказал «храбрейший из храбрых». Мои маршалы больше не хотели меня…

«Дедушка Франц», Россия, Пруссия и Англия подписали пакт, где обязались вести войну вплоть до моего разгрома. Почему они так осмелели? Нет, не потому, что моя армия таяла после каждой победы. Они знали, что мне хватит и тысячи, чтобы уничтожить их стотысячное войско! Просто — уже свершилось главное предательство!

Я решил стремительной атакой окончательно отбросить армию союзников к Мецу. Шел на редкость упорный бой. Я разгромил их кавалерию, будучи уверен, что это авангард, прикрывающий главные силы. Но за кавалерией… не было никого! И я понял — меня провели! Пока я воевал с кавалерией, союзники, и вправду вначале отступавшие к Мецу, вдруг резко изменили направление и стремительно двинулись к Парижу по дороге, которую я оставил неприкрытой… Должен признать, это был великолепный маневр! Потрясающий по дерзости ход! Я не мог поверить, что кто-нибудь из этих говнюков на него способен! И оказался прав — никто из союзников не был способен на это.

Способен был только он — самый умный (и самый подлый — «честь», которую он делил с Фуше) мой Талейран! Оказалось, он написал письмо русскому царю: «Идите на Париж, Вас там ждут все. Военное могущество императора по-прежнему велико, но политическое — ничтожно. Франция устала от него». И негодяй… да, он был прав. Устали не только мои маршалы, народ тоже устал… от славы и крови. Они все хотели покоя…

Когда я понял маневр союзников, у меня еще оставалось время. На подступах к Парижу стоял корпус Мармона. Я верил — он продержится до моего прихода. Но оказалось, Талейран и здесь все устроил — уговорил Мармона открыть дорогу на Париж. И сообщил об этом союзникам.

Мармон! Старый товарищ! Впрочем, среди стольких предательств стоит ли осуждать его? Не лучше ли просто отметить: и Мармон — тоже!..

Еще не зная ничего об измене маршала, я повернул войска и бросился к Парижу. Но когда подъехал к Сене, увидел — река в огне! Это отражались костры — враги готовили себе ужин в Париже! Они пели… Победно пели… А я стоял во мраке и глядел на ярко освещенный город… Мой Париж! Впервые за восемьсот лет неприятель вошел в столицу Франции!

Я недоумевал — где Мармон? Разбит? Убит? Что с сыном? С императрицей? С Жозефиной? Неизвестность… Одно мне было ясно: они легко заставят Сенат и Собрание изменить мне. Что делать? Я мог только приказать верному Коленкуру: «Скачите в Париж! Не дайте этим глупцам подписать..».

А пока я с войсками повернул на Фонтенбло. Наконец из Парижа прискакал гонец! Я все узнал! Когда союзники приблизились к городу, Жозеф исполнил все мои инструкции на этот случай. Он предложил императрице и сыну покинуть Париж. Мой сын плакал и лепетал: «Папа не велел нам уезжать, я не хочу!» Они отправились в Блуа, где моя Луиза… попросила защиты у своего отца! Она получила защиту «дедушки Франца», а мой сын и его внук — негласное заточение… Это все, конечно же, вычеркните!

А Мармон… никто по-прежнему не мог сообщить, где он! Я приказал любой ценой отыскать маршала и вручить ему приказ — немедленно занять позиции на другом берегу Сены. Я и подумать не мог, что он…

Я стянул в Фонтенбло семьдесят тысяч солдат. Этого было вполне достаточно, чтобы никто из вошедших в Париж союзников не ушел живым. Клянусь честью, я знал, как это сделать! Я собрал маршалов и начал объяснять задуманную диспозицию, но они… не захотели даже слушать! Кто-то из них попросту перебил меня: «Сир, если вам дорог Париж..».

Он не посмел сказать до конца! Да это было и ни к чему. На их жалких лицах я прочел: они уже сговорились между собой.

Наконец они заговорили. Один за другим, они все сказали, что сопротивление будет означать гибель Парижа! Что русские только и ждут этого! Что они хотят нам отомстить! И сожгут Париж, как Москву!..

«Другими словами, вы хотите моего отречения?» — спросил я.

Жалкие трусы молчали. Впрочем, один из них молча положил на стол воззвание Генерального совета департамента Сены. И я прочел: «Жители Парижа! Все ваши несчастья происходят от вопиющего произвола одного человека. Это он ежегодными рекрутскими наборами разрушил ваши семьи. Это он закрыл для нас моря, обескровив нашу промышленность..». И прочее… Далее шли слова «о наших добрых старых королях»… и призыв к возврату Бурбонов!

Я швырнул бумажонку на стол! Они безумны! Возвращать Бурбонов?

В это время Коленкур закончил первые переговоры с «моим братом Александром». И привез мне их результаты… Византиец хитрил — он обещал «попытаться (это слово особенно мне запомнилось) уговорить союзников сохранить корону за Римским королем, но за это..».

Коленкур не посмел продолжать.

«Так чего же они от меня требуют за это?»

«Больших жертв… чтобы сохранить корону вашему сыну. Отречения, Сир… “Иначе на трон сядут Бурбоны”, — так сказал Александр».

«Как? И он тоже думает об этом? — Я расхохотался. — Бурбоны во Франции? Да они и года не продержатся!.. Они там все с ума посходили! Они забыли, что была кровавая революция… для того, чтобы во Франции не было никаких Бурбонов! Навсегда!»

Коленкур молчал… Он привез мне прокламацию союзников. Они составили ее перед тем, как войти в Париж. «К вам обращается вооруженная Европа, собравшаяся у стен вашей столицы… — так нагло писал этот вонючий австрияк князь Шварценберг, который в русскую кампанию, командуя австрийским корпусом, бездарно погубил своих солдат. — Мы обязуемся сохранить ваш город в целости и сохранности..».

Еще бы! Они готовы были обещать что угодно, только бы меня прогнали. Ибо, даже войдя в Париж, они по-прежнему меня боялись!..

Утром я вновь собрал маршалов — ни я, ни они еще не знали о предательстве Мармона. Но зато они узнали от Коленкура о разговоре с русским царем. И все они — Ней, Макдональд, Лефевр… все, кому я дал титулы, славу, состояния, молча смотрели на меня, ожидая отречения.

Но я сказал: «У нас семьдесят тысяч солдат в строю!» Как я надеялся увидеть в их глазах знакомую жажду битвы… этот огонь! Ну хотя бы огонек… отблеск вчерашней славы… Но на лицах был только страх — они смертельно боялись, что я снова позову их в бой! И, перебивая друг друга, заговорили о выгодах моего отречения… Глупцы! Три месяца я вел успешную войну, имея лишь жалкие остатки моих войск. И тем не менее союзники заплатили дорогую цену — восемьдесят тысяч их солдат лежит в полях Франции. Если бы Париж продержался еще сутки, ни один немец не ушел бы обратно за Рейн!..

Я сказал это маршалам. Но они были непреклонны в своей трусости.

«Франция устала, Сир, — сказал “храбрейший из храбрых” герцог Эльхингенский. — И армия не хочет более воевать».

«Армия подчиняется мне!»

«Армия подчиняется своим генералам, Сир».

Это была открытая угроза. Но я не мог позволить им опозориться — предать меня перед всем миром. И я помог им.

«Хорошо… Итак, господа, во имя счастья моего народа я согласен пожертвовать его величием. Ибо это величие может быть добыто только усилиями, которых, как вы сейчас заявили, я более не вправе требовать от сограждан. Ну что ж, Франция действительно щедро отдавала мне свою кровь. Так что успокойтесь, господа: я проиграл — я один и должен страдать. Я согласен отречься. Вам не придется больше проливать кровь на полях славы, вы захотели покоя, что ж, получайте его! Но запомните то, что я вам сейчас скажу. Мы с вами не из тех, кто создан для покоя, и мирная жизнь на пуховых подушках скосит вас куда быстрее, чем война и жизнь на бивуаках!»

Уже подписывая отречение, я все-таки сказал: «А может, пойдем на них? Ведь мы их разобьем!»

Но мои маршалы испуганно молчали… Запишите, Лас-Каз: если бы они не предали меня, я в несколько часов выгнал бы союзников из Парижа и восстановил свое величие!.. Сейчас я стыжусь своего отречения — это была моя слабость, вспышка темперамента, подавленная ярость. Запишите: император был охвачен презрением, отвращением к своим вчерашним соратникам. И то, что произошло далее, случилось из-за этого…

В Фонтенбло есть комната на первом этаже, с окнами в шумный двор. Еще будучи Первым консулом, я всегда занимал ее. Жесткая кровать, похожая на походную, колокольчик, которым я звал секретаря посреди ночи, когда мысли приходили в голову… Там, на столике рядом с кроватью, я и приготовил пузырек с опиумом. Да, я решил умереть императором. Пусть не от руки врага, раз Господь мне этого не позволил, а от собственной руки… Но Он не дозволил и этого. Яд не подействовал, хотя были невероятные мучения. Привели медика, я просил дать мне еще… но, конечно же, он не дал. И слава Богу! Никогда не прощу себе этого! В подобном конце не было бы величия, только жалкая человеческая слабость. Герой должен бороться до конца… Тот, кто управлял судьбами человечества, не смеет быть похожим на проигравшегося игрока. Борьба до конца, непреклонность — вот удел тех, кто бросает вызов судьбе!..

Он замолчал. Сидел недвижно. Потом продолжил:

— Конечно, не надо об отравлении… Запишите: от десятидневного душевного волнения я сделался внезапно болен, однако после вмешательства медика уже наутро проснулся совершенно здоровым… К сожалению, утром я узнал, что мой любимый камердинер Констан и мамелюк Рустам, которого я вывез из Египта… — Император махнул рукой: — Впрочем, если предали маршалы, что спрашивать со слуг!..

В это время Коленкур ездил между Фонтенбло и Парижем. В моем Елисейском дворце разгуливали главы союзных держав… как некогда я в их дворцах… Во время одного из совещаний Александр подготовил сюрприз моему посланцу, сказав: «Вы предлагаете нам регентство императрицы как единственно возможную форму управления страной. Вы уверяете нас, граф, что исходите при этом из несокрушимой верности армии вашему императору. Но знаете ли вы, что многотысячный корпус маршала Мармона перешел на нашу сторону? При этом Мармон сделал знаменательное заявление. “Декретом нашего Сената армия освобождена от присяги императору. Отказываясь сражаться на стороне императора, я хочу тем самым способствовать сближению народа и армии, чтобы избежать гражданской войны…” Так что если ваш Сенат и даже некоторые маршалы считают себя свободными от обязательств перед Бонапартом, почему мы, воевавшие с ним, потерявшие сотни тысяч подданных, должны иметь какие-то обязательства перед династией узурпатора? Нет, потомки человека, погрузившего всю Европу в кровь и ужас, не должны занимать один из могущественнейших тронов мира».

Коленкур, вернувшись, пересказал мне все это и добавил:

«Да, Сир, ситуация совсем изменилась. Они против вашей династии на французском троне. Они требуют вашего отречения не только за себя, но и за сына. За это они готовы передать вам в управление небольшой остров. Это — Эльба, недалеко от Италии. Плюс два миллиона ренты… и армию в несколько сот..».

Я посмотрел на него, и он поправился:

«…и отряд в несколько сот гвардейцев».

«Ну что ж, Коленкур, они решили забрать из подвалов Тюильри все мое золото и драгоценности, щедро оставив мне из моих же ста пятидесяти миллионов два. Они решили также забрать все мои владения — владения императора, коронованного Папой, наградив меня жалким островом… Сколько раз я бил их всех, но был великодушен. Как выяснялось — непозволительно. Что ж, Бог нас рассудит, а сегодня я согласен на эти подлые условия… Я знаю этот крошечный островок, бывал там когда-то в юности. Воздух там чист, люди честны, и надеюсь, моей дорогой Луизе будет там хорошо… да и мне надо бы отдохнуть от пережитого и прийти в себя после бесконечных предательств».

«Но вы должны подписать..». — сказал Коленкур.

И протянул текст, составленный союзниками: «Поскольку Наполеон является единственным препятствием к миру в Европе, я отказываюсь за себя и потомков своих от тронов Франции и Италии..».

Но я приписал к бездарному тексту: «…ибо готов пожертвовать ради блага Франции всем, в том числе и жизнью».

За окном светало, взошло солнце, чудесный, помню, начинался денек… Оказалось, вчера в Фонтенбло приехала она… графиня Валевская… но мне об этом доложили только под утро. Не осмелились войти в кабинет, пока мы не закончили с Коленкуром, и бедная графиня прождала всю ночь. Когда я узнал об этом, попросил отнести ей записку: «Мария, ваши чувства тронули меня до глубины души, они так же прекрасны, как Вы и Ваше сердце. Вспоминайте обо мне по-хорошему».

Я не мог увидеть ее побежденным, я еще не привык к этой новой роли, сулившей… столь много интересного!

* * *

Император обвел глазами каюту. Я уже писал про эту странность его взгляда. В нем — недоумение. Он живет там и, когда возвращается из воспоминаний, часто в первое мгновение не может понять, где он находится. А поняв, начинает оценивать продиктованное.

Император усмехнулся.

— Да, вы правы. Я хочу вымарать все про графиню Валевскую. — И продолжил диктовку: — Но пора было прощаться с дворцом. И тут я с изумлением понял, что совершенно его не знаю… не было времени разглядывать — я слишком торопился жить. И теперь с любопытством, будто впервые, рассматривал комнату, где сидел… которую теперь будут называть «комнатой отречения»… Маленький трон с моим вензелем, розовый штоф на стенах… Напоследок я прошелся по роскошным залам — особенно меня поразили великолепные камины.

Я стал спускаться во двор, называвшийся (кажется, со времен Генриха Четвертого) «Двор Белого коня». И вдруг понял, что пологая лестница, по которой я шел, расходится в обе стороны, повторяя форму подковы. И только сейчас сообразил — в старину по ней во дворец въезжали на конях…

Во дворе выстроилась Старая гвардия. Барабаны били «поход». Я медленно спускался по лестнице-подкове и думал: что я им скажу? Им и истории… Я был в походном сером сюртуке и треуголке — таким они знали меня в дни нашей славы.

И я сказал им: «Двадцать лет мы шли вместе по дороге чести и славы. Союзники подняли против меня всю Европу… и часть моей армии изменила долгу. Да и сама Франция захотела иной судьбы. И вот я ухожу… но вы остаетесь. Если я решился продолжать свою жизнь, то только для того, чтобы поведать миру о ваших подвигах! Как бы я хотел прижать к сердцу, расцеловать на прощание всех вас… Позвольте мне по крайней мере поцеловать наше знамя. Прощайте, боевые друзья! Прощайте, дети мои!»

И я поцеловал край знамени моей гвардии. Они плакали, боялся заплакать и я… Я смог только добавить: «Служите Франции. И оставайтесь всегда храбрыми… и добрыми».

Уже из окна кареты я обернулся назад — на лестницу-подкову, на «Двор Белого коня». Теперь он навсегда станет «Двором Прощания»…

Все было кончено. Все здесь уже принадлежало Истории!

На этой фразе император отпустил меня на покой.

Последняя диктовка меня странно взволновала. Я долго не мог заснуть… А заснув, уже через час проснулся от яростного шума волн. Посреди ночи разыгралась буря. Огромный корабль плясал в гигантских волнах. Я подумал: неужели это конец… о котором он столько мечтал? Но на рассвете все стихло так же внезапно, как началось.

Утром я принес ему переписанное. Он спросил:

— Испугались ночью?

Я вынужден был кивнуть.

— Впредь не бойтесь. Мы оба обречены жить до тех пор, пока не свершим задуманное… Только после этого… — Он засмеялся. — Только тогда нас освободит Господь… В молодости я был совершенным вольтерьянцем, но теперь все больше убеждаюсь в Его присутствии… Ладно, продолжим…

Итак, мы уехали. Дворец исчез за поворотом. По пути во Фрежюс я сумел убедиться в «постоянстве народной любви». «Смерть тирану!» — вот что я слышал теперь из окна кареты вместо привычного «да здравствует император!». На первой же остановке сопровождавшие нас представители союзников убедили меня снять свой слишком знаменитый мундир. И мундир моих побед я сменил на платье жалкого беглеца, страшившегося собственного народа. Народа, которому я дал бессмертную славу… Из окна кареты я видел, как сжигали мое чучело, обмазанное дерьмом… все это надо было вынести… Я знаю, я все это уже говорил. Но я готов сто раз повторить этот рассказ о народной благодарности! Одно только радовало: я не увидел, как столько раз битые мною пруссаки и русские маршировали по парижским бульварам. Господь избавил меня от этого…

* * *

После диктовки император предложил прогуляться. Мы вышли на палубу. Стояла жаркая ночь, и звезды (совсем иные, чем у нас, очень крупные) низко сияли в небе, в темноте дышал океан… Расхаживая взад и вперед по палубе, император долго молчал, а потом вдруг спросил меня:

— Но вы, Лас-Каз, кажется, были тогда в Париже? И что же там творилось?

Я колебался.

— Нет-нет, говорите правду, мне следует наконец ее узнать. Тем более что я слышал много лжи обо всем этом.

И я рассказал императору, как русские гвардейцы шести футов росту шествовали по улицам, окруженные толпой парижских сорванцов, которые передразнивали каждое их движение. Победителей можно было принять за побежденных — так застенчиво (даже испуганно) они держались в столице мира. Особенно скромен был русский царь.

— Да, эта хитрая бестия не посмел поселиться в моем дворце. Робел «как римлянин среди афинян». Говорят, ходил по Парижу без всякой свиты, пешком, постоянно восхищаясь увиденным…

— Да, он был как-то величественно печален: дескать, пришлось ему против воли участвовать в унижении великого народа. Он сказал несколько удачных фраз, которые разлетелись по Парижу.

— Уверен, сочиненных ему Талейраном. Например?

— Его угодливо спросили: «Почему вы столько медлили? Почему раньше не пришли в Париж, где вас так ждали?» А он ответил: «Меня задержало великое мужество французов». Бурбоны предложили ему изменить название Аустерлицкого моста, как «пробуждавшее печальные воспоминания». Но он отказался, не захотел быть смешным.

На самом деле царь ответил очень удачно: «Зачем? Достаточно того, что я и моя армия прошли по этому мосту». Император слушал меня так ревниво, что я решил пощадить его и не сказал главного: тогда в Париже буквально все были влюблены в обворожительного и столь деликатного русского царя.

— Талейран! Уверен! Его стиль! А «брат Александр» — всего лишь лукавый женственный византиец. Говорят, когда он увидел Вандомскую колонну, то сказал, глядя на мою статую: «Если бы я забрался так высоко, у меня закружилась бы голова». Хитрец прав — никому из них так высоко не забраться. Античные времена великих героев, потрясавших Вселенную, воскресли с Наполеоном и умрут вместе с ним!

А теперь идите спать. Завтра мы запишем мою историю на Эльбе.

Я оставил его стоящим на палубе у пушки. Скрестив руки на груди — любимая поза! — император смотрел на звезды.

Утром он продолжил диктовку:

— Я высадился на Эльбе в тот самый день, когда ничтожный Бурбон въезжал в Париж. Эльба… конечно же, это была издевка Меттерниха. Меня, мечтавшего о Вселенной, наделили владением размером с королевство Санчо Пансы! Но я ничем не выказал разочарования. Только отметил: «Следует признаться, сей остров уж очень мал».

Приехали мать и сестра Полина. Матери на острове очень понравилось. Там были пейзажи нашей Корсики — те же горы, селения, утопающие в зелени, виноградники взбираются на холмы. И тот же климат — ветер с моря, пылающее солнце и лазурное небо. Да и я пережил здесь возвращение в прошлое: знакомая с детства картина — мать, спешащая к мессе. Я смотрел на нее из окна домика, который именовали моим дворцом. И видел, как она теряется среди одинаковых черных платков, которые надевают в храм женщины на Корсике и на Эльбе.

Мать говорила мне: «Господь подарил тебе этот маленький рай». И вначале я был счастлив. Страдают короли, лишившись трона, а я был только солдат, ставший властелином по воле случая. Дворец для меня всегда был в тягость, война и полевой лагерь — мой удел. Здесь я стал тем, кем был прежде, — солдатом, отдыхающим после битв.

Полина и мать рассказали мне новости о семействе. Жозеф и Жером бежали из Парижа в Швейцарию. Они умоляли Марию-Луизу уехать с ними. Но ее отец послал к ней князя Эстергази, и тот увез ее вместе с сыном… Я ждал ее, писал ей письма… правда, без ответа…

И тут последовало обычное: он посмотрел на меня и тотчас ответил моим мыслям:

— Они подсунули ей жалкого австрийского генерала[35], думали меня унизить… Кстати, вы слышали о нем?

— Да, Сир.

Он колебался, но не мог не продолжать.

— Граф молод?

— Ему под сорок, но выглядит как резвый юноша.

— Еще бы! Он не воевал или, в лучшем случае, как и все австрияки, много и ловко бегал с поля боя. Не могу простить себе — зачем я оставил существовать эту жалкую двуличную империю!.. Хотя, надо отдать должное, императрица неплохо справлялась с тем, что я поручал ей, пока бил союзников. Она могла стать действующим лицом великой трагедии! Но жалкой сучке предоставили красивого кобеля… Животное… она справляла свои супружеские обязанности, как ходят на горшок. Она не отдавалась, но предавалась в кровати. Без огня, без упоения. Это было брюхо… австрийское брюхо. Ей оставят несколько жалких строк в моей истории!..

Его несло, он с трудом остановился. И сказал:

— Вы уже поняли… это — забудьте! Мы будем с уважением… нет, с почтением относиться к императрице в нашей рукописи, ибо она исполнила свое великое предназначение — дала Франции наследника. Он должен править и будет править!.. И тогда, на острове, я написал ей: «Мадам, наш сын должен править Францией… вот почему я с нетерпением жду вас обоих». И потому, когда приехал некий очаровательный польский шляхтич с ребенком… да, это была графиня Валевская, переодетая в мужской костюм… мне пришлось поселить их в самом отдаленном уголке острова. Передохнув всего день, моя Северная Лебедь и наше дитя вернулись в Польшу. Ибо я ждал императрицу и Римского короля.

Но Луиза показала мое письмо отцу и попросила… защиты от мужа! Жаль… жаль… потому что в это время я уже окончательно выработал план…

С первых дней моего пребывания на острове я объявил, что сделаю из этого клочка земли процветающее крохотное государство. Эльба оказалась богата ископаемыми. Я велел разрабатывать железные рудники и строить дороги. Реформировал управление — образовал Государственный совет, который заседал в крохотном домике. Я хотел, чтобы на континент постоянно поступало одно и то же: «Император очень доволен жизнью, он обрушил на остров всю свою неукротимую энергию». И в европейских дворцах весело хохотали над моими «преобразованиями»…

Все это время я получал вести из Франции, которая так ужасно простилась со мной. Как быстро там все переменилось! Обнищавшие эмигранты, как саранча, набросились на несчастную страну — возвращали себе имения, титулы, звания, мундиры. Все, над чем потешались в Париже, теперь нужно было чтить, включая жалкого короля с тройным подбородком. Когда этот ничтожный подагрик впервые прибыл в Париж, он с трудом вылез из кареты. И мои гренадеры, пропахшие порохом, видевшие и смерть, и великие победы, должны были приветствовать старую развалину — эту жертву не поля сражений, но времени. И они надвигали свои медвежьи шапки на глаза, в которых было одно презрение… Мундиры моих маршалов должны были смешаться в Версале с красными мундирами гвардии короля. И израненный в боях маршал Удино шествовал к обедне рядом с герцогом Муши, сроду не подходившим к пушке. И оба презирали друг друга… По улицам расхаживали спесивые дряхлые эмигранты, чьи манеры и одежды давным-давно вышли из моды. Они были смешны — великая трагедия для всякого француза…

Главное для победы — наладить коммуникации. Я наладил, как только отдохнул, то есть на другой день по приезде. Информация из Парижа поступала теперь ежедневно! Да, пламя ярости уже клокотало, и жалкое новое время рождало тоску о прежнем величии. Пришло письмо от брата Люсьена (он жил в Италии). Брат деловито просил меня «побыстрее приготовить железо для доменных печей, которыми он владеет».

Люсьен просил… железа! И я отлично понял его тайный призыв. Что ж, железо непременно будет! И железная корона Италии вернется на голову того, кому она должна принадлежать! Второй раз после переворота восемнадцатого брюмера брат звал меня взять власть.

Вскоре очередной посланец Люсьена сообщил: на Венском конгрессе Талейран предложил союзникам отправить меня (точнее — сослать) подальше, на Азорские острова. Он предупреждал, как опасно сейчас оставлять меня рядом с Италией — родиной моих побед. И я понял: если великий хитрец забеспокоился, значит, воистину пора! Мне уже прислали его печальное резюме о вернувшихся Бурбонах: «Ничего не поняли, ничему не научились». Что ж, наши мнения совпадали.

Но эти идиоты на Конгрессе только посмеялись над ним. Они ведь знали, что отвоевать Францию с несколькими сотнями солдат — невозможно… Да и европейской «четверке» было не до меня. Как я и предполагал, меж ними уже начиналась драчка. И вчерашние союзники на Конгрессе обменивались язвительными колкостями…

Итак, я добился главного: европейские глупцы и вправду поверили, что я вечно буду отдыхать на острове, дожидаясь, когда Европа забудет мою славу и они отправят меня куда-нибудь на край света. Хотя иногда мне кажется, что Англия… эти воистину коварные сыны Альбиона, неверные, туманные, как погода над их злосчастным островом… с самого начала отлично понимали, что я убегу. Они хотели этого, чтобы получить наконец законное право покончить со мной навсегда! И заодно попугать моим возвращением слишком уж возгордившегося русского царя!

Но это я понимаю сейчас. А тогда понял одно — и Люсьен, и Талейран, и я сходимся: время настало! И, еще раз все обдумав, я принял решение. Никто о нем не знал. Все приготовления были сделаны мной в совершеннейшей тайне.

В день отъезда я, как обычно, поужинал с матерью. И уже после чая сказал ей, как бы между прочим: «Нынче ночью я уезжаю… в Париж». Она сначала не поняла. И тогда я добавил: «Я причинил Франции много бед, пора загладить вину».

Она была матерью солдата и женой повстанца. Она поняла и приняла мой поступок, как и то, что, скорее всего, меня ожидало. И сказала: «Господь, видно, не хочет, чтобы ты погиб от дряхлости, он определил тебе смерть с мечом в руке». Обняла и перекрестила.

Я составил обращение к нации: «Французы, я возведен на престол вами! В изгнании я услышал ваши жалобы и упреки своему императору. Вы упрекали меня за то, что ради своего покоя я жертвую благом Отечества. И вот я переплыл море, невзирая на все опасности. Я снова вступаю в свои права, основанные на правах ваших… Солдаты, мы не побеждены! Просто нашлись среди нас изменники — нашим лаврам, нашему Отечеству и своему Государю. Теперь ваш император снова с вами! Присоединяйтесь! И наш орел снова взлетит до небес и сядет на купол собора Нотр-Дам!»

Ночью я отдал приказ. Семь жалких суденышек было в моем распоряжении. Тысяча человек погрузились на них в темноте. Они не знали, куда и зачем мы отправляемся. Я также велел погрузить все золото, которое у меня было, и прикрыть его любимыми книгами. Одни сокровища — другими…

Посреди ночи, когда погрузка закончилась, я велел разбудить членов Государственного совета и коменданта острова. Полусонные, они почти испуганно смотрели на меня.

«Я удовлетворен своим пребыванием на вашем острове, — сказал я несколько насмешливо. — Но неотложные дела зовут меня покинуть сей райский уголок. Я оставляю на ваше попечение мать и сестру». Они так и не посмели спросить, куда я направляюсь.

Когда мы отчалили, я сказал моим солдатам: «Друзья, мы возвращаемся на путь Славы — если вы, разумеется, не против».

Как загорелись их глаза! Какой рев восторга вырвался из их глоток: «Да здравствует император!»

Но вскоре сильный встречный ветер заставил моряков заговорить о возвращении (что уже бывало в моей жизни). Я приказал продолжать плавание. И ветер, как по команде, вдруг улегся (и это тоже бывало!) Прохладная ночь… свежо… я сидел на палубе, завернувшись в плащ, и ждал рассвета. Я снова был достоин Истории.

Мы подплывали к Каннам. Потянуло ветерком, запели птицы, начало вставать солнце. Птицы!.. Это мой орел взмывал над перепуганными насмерть монархами, над Венским конгрессом!

И Конгресс поспешил объявить вне закона императора, коронованного Папой. Что писали в эти первые дни во Франции наши газеты! «Корсиканское чудовище, тиран..». Ачто обещали жалкому королю мои маршалы! Герцог Эльхингенский клялся Бурбону привезти меня в железной клетке. Сульт, ставший военным министром короля, разрабатывал диспозицию моего пленения…

А в это время те самые крестьяне, которые еще вчера мазали дерьмом мое чучело, сейчас, увидев меня… Восторг! Слезы! Это была встреча блудных сыновей с отцом, который сам нашел их — к ним вернулся! Я не ошибся. Прекрасная Франция хотела возврата величия — я отучил ее жить в унижении!

И наступил самый прекрасный день моей жизни… да наверное, и всего жалкого века, осиротевшего нынче без моей славы, навсегда потускневшего без моей дерзости. Еще там, на острове, бессонными ночами я мечтал, как это случится. Так и случилось! С горсткой солдат, окруженный толпой крестьян, которые шли со мной на возможную смерть, как на праздник, я увидел вдали их. Наконец-то! Это были войска, посланные меня арестовать. Они построились в каре и ждали…

И тогда я велел остановиться — и крестьянам, и своим солдатам. Приказал им опустить ружья. Сказал: «Теперь — мое дело!» И пошел вперед.

В стареньком зеленом мундире, в треуголке и наброшенном на плечи плаще я шел к тем, кто еще вчера были моими солдатами. Я сразу их узнал… вчерашних моих сыновей… потому что все солдаты — мои дети! Это были солдаты Пятого полка.

Раздалась команда: «Целься!» Они вскинули ружья. Я видел командовавшего ими офицерика, совсем молоденького, видно, из этих новых — «приехавших», не нюхавших пороха аристократов. Я подошел совсем близко… какие бледные были у них лица, как дрожали ружья в их руках…

«Пли!» — закричал каким-то жалким голосом офицер. Но они стояли недвижно.

И тогда, распахнув сюртук, я сказал: «Солдаты Пятого полка! Кто из вас хочет стрелять в своего императора? Стреляйте!»

И они, рыдая, бросились ко мне. Они целовали мне руки… Помню двоих — упав на землю, они обнимали мои колени!

Так начался великий марш на Париж, равного которому нет в истории. Я только стучал табакеркой в крепостные ворота — и они послушно распахивались передо мной. Фейерверки, ликование… и слезы на глазах людей… И, обгоняя меня, в Париж летели слухи о неприступных крепостях, сдававшихся без боя своему императору. Такой был народный восторг!

Толпа, как море — так же изменчива… И вскоре мой неверный маршал, поклявшийся королю доставить меня в железной клетке, вынужден был заявить: «Я не могу двумя руками остановить движение океана!» Ней присоединился ко мне, мы обнялись, и все было забыто!

Правда, угощая его изысканным обедом, я все-таки спросил у «храбрейшего из храбрых», заботливо подливая ему вина:

«А чем собирались кормить меня вы в уготованной мне железной клетке?»

И герцог Эльхингенский, созданный мною герцог, прошедший кровь и смерть, заплакал от унижения. И я задал ему еще один вопрос:

«Вы понимаете, что теперь мы навсегда вместе — до гроба?»

* * *

Уже на Святой Елене, когда император узнал, что великого маршала расстреляли ничтожные Бурбоны, он почти с ужасом сказал: «Как часто случайно оброненная мною фраза становилась пророческой!» И все представлял, как расстреливали славу Франции в Люксембургском саду…

— Так, в пирах и радости, без единого выстрела, я шел к своей столице. Оттуда все время приезжали вчерашние сподвижники, спешили присоединиться ко мне, привозили парижские слухи.

Мне донесли, например, что Шатобриан умолял короля остаться в столице. «Мы укрепимся в Венсенском замке и приготовим Париж к обороне. Да, скорее всего, мы погибнем, погибнете и вы, — обрадовал он короля, — но ваша гибель станет бессмертием Бурбонов!.». Он говорил с королем об истории! Но что могли понять выродившиеся Бурбоны?!.. История! Слава! К чему им? Набить брюхо, по…ся, в сытости и богатстве помереть от старости… вот и вся мечта! И вскоре король, уже успевший объявить, что смерть за народ будет достойным финалом его жизни, поклявшийся «умереть только на французской земле», бежал прямиком в Тент.

Въезжая в Париж, на мартовской дороге я увидел много ворон… и вспомнил о бежавших Бурбонах. «Монитер», еще вчера меня проклинавший, вышел с карикатурой: орлы влетали в Тюильри, откуда поспешно убегали надутые индюки!.. За девятнадцать дней, не сделав ни единого выстрела, не пролив ни капли французской крови, я вернул себе империю. Фантастика? А что не фантастика в моей судьбе?

Так начались мои три медовых месяца с Францией. Я обратился к нации и союзникам: «Я хочу упрочить свой трон, возвращенный мне любовью моего народа, и потому мне нужен мир. Нет для меня ничего дороже, чем оставаться в мире со всеми державами».

Но они не собирались мне верить. И Меттерних повторил: «Для этого человека нет мира, а есть только перемирие между войнами. Пока он в Париже, мира в Европе не будет». Точнее, ему надо было сказать: «Если он сегодня в Париже, мы боимся, что завтра он окажется в Вене».

Вся Европа приготовилась воевать с Францией. Новый рекрутский набор дал жалкое количество солдат — слишком много могил оставили войны. Но обожествление императора доходило до умопомешательства. Да, с таким числом солдат я не мог выиграть, но при таком энтузиазме не мог и проиграть!

Однако страшное слово «измена» уже бродило меж солдат. Они не верили моим маршалам, однажды предавшим. И не понимали, почему я вернул их в строй, вместо того чтобы отправить на гильотину, как это сделала бы революция. Но у меня не было других маршалов, я должен был воевать с этими…

В это время я решил предпринять некоторые шаги, чтобы помириться с «дедушкой Францем». Но мой глупый Мюрат — король Неаполитанский, изменивший мне и за это молчаливо признанный Венским конгрессом… сей глупец соскучился без битв и попытался возмутить Италию против Австрии. Он начал боевые действия.

Впоследствии на острове император говорил: «Мюрат никогда не понимал (как и все мои маршалы), что он был всего лишь командир моей кавалерии. Не более! Он мог храбро вести ее в атаку — и все! Но сражения выигрывал только я… И, конечно же, он был разбит австрийцами. И получил свою расстрельную пулю..».

— Так что мне не удалось отъединить Австрию от союзников. Глупец Мюрат заставил моего тестя поверить, что между Неаполем и Парижем есть тайный сговор. И Франц смертельно испугался. Теперь союзники были едины, как никогда. Они объявили, что сложат оружие только тогда, когда во Францию вернутся Бурбоны…

А пока я решил перестать быть самодержцем… на время, чтобы объединить нацию в борьбе со всей Европой. Я объявил, что сохраню за собой лишь столько власти, сколько нужно для эффективного управления государством. Созвал новое Законодательное собрание, министры теперь были подотчетны не мне, а парламенту, пресса — свободна (я отменил цензуру). И теперь сама нация — в лице своих депутатов — предоставляла в мое распоряжение войска. На этих условиях меня поддерживали все прежние авторитетнейшие враги «тирании». И республиканец Карно, и глава оппозиции интеллектуалов Бенжамен Констан были со мною. Вновь появился в парламенте аббат Сийес — символ минувшей Великой революции…

Тогда же Люсьен вернулся во Францию и наконец-то согласился принять титул принца. Но со мной не было ни сына, ни императрицы. И я не мог (увы!) вернуть прежнюю: Жозефина умерла… Это было очередное предупреждение судьбы: прежний мир не существовал более… И теперь на балкон к народу со мной выходила ее дочь Гортензия со своими детьми. Но мне нужен был мой собственный сын!

Конечно, либерализация власти, которую я предложил, сделала неэффективным управление страной. Но другого тогда быть не могло. Я ведь получил империю в подарок от нации. Чтобы получить от народа истинную власть, мне нужна была блистательная победа. Но я понимал, как трудно мне ее теперь добыть.

Со мной что-то происходило… Помню, я увидел вечного республиканца Лафайета, который теперь заседал в Законодательном собрании. Выслушав его очередную пламенную речь о свободе, я сказал ему: «Вы совсем не изменились». Как сообщил мне потом Фуше, этот простодушный глупец-идеалист не понял, решил, что я говорю о его внешности. И наивный Лафайет печалился домашним: «Но я не мог ответить ему тем же комплиментом, император очень изменился».

Я и вправду потучнел, расплылся… результат сытой жизнь на острове без бивуаков, без войны… Я стал как-то малоподвижен, исчезла молодая, наглая уверенность… Да, я перестал быть молодым. Я был императором, а сейчас нужен был молодой волк, беспощадный вояка, чтобы победить целую Европу. Ибо только разгром мог образумить врагов. Но я уже чувствовал — его не будет.

Выступая в поход, я обратился к армии: «Солдаты! Много раз вы решали судьбу Европы… Но после Аустерлица, Фридланда и Ваграма мы были слишком великодушны, поверив словам монархов, которых мы оставили на тронах. Теперь они вновь объединились и посягают на судьбу и священные права Франции. Пойдем же навстречу им, разобьем их, как уже били столько раз. Они оставили нам один выбор — победа или смерть!»

В каюте было невыносимо душно. Заходившее солнце било в закрытое шторами окошечко. Император сидел в расстегнутой рубашке, видна была его толстая грудь. Он диктовал непрерывно:

— Перед битвой при Ватерлоо у меня было всего сто двадцать тысяч — гвардия, кавалерия и пять армейских корпусов. Ней командовал левым флангом, Груши — правым. Я стоял в центре, готовый прийти обоим на помощь. У Веллингтона было девяносто тысяч: англичане плюс ганноверцы, бельгийцы и голландцы — все мои бывшие союзники. У Блюхера — сто двадцать тысяч. К ним на соединение двигались войска России и Австрии. План был ясен: разгромить пруссаков и англичан до прихода подкреплений.

Дело началось успешно. Ней заставил англичан отступить. Я форсировал у Шарлеруа реку Самбру и ударил в стык армий Блюхера и Веллингтона. И вместе с маршалом Груши разбил пруссаков (как обычно) и отбросил к Льежу. Но добить их мне не удалось — не подоспел вовремя корпус Друэ д’Эрлона. Он был храбрый солдат, но бездарный генерал.

Теперь мне необходимо было окончательно разделить Блюхера и Веллингтона. И я отправил корпус Груши добить пруссака. У Груши было тридцать шесть тысяч — треть моей армии! А пока я соединился с Неем. И мы повернули против Веллингтона.

Я нашел англичанина вечером семнадцатого июня южнее деревни Ватерлоо перед лесом Суань и встал перед ним, отрезав ему путь к отступлению. Я не стал атаковать с ходу — поле было размыто недавними ливнями, и я решил подождать, когда подсохнет — удобнее ставить пушки. Да и не худо было дать отдохнуть перед решающим боем усталым молодым солдатам. Я перенес сражение на следующий день.

В полдень восемнадцатого июня заговорили пушки. Задача была проста: я атакую англичан и разбиваю их прежде, чем Блюхер (он должен был надолго завязнуть в битве с Груши) придет к ним на помощь. Но когда я садился на коня, я услышал… у меня было некое чувство… короче, я уже знал, что меня ожидает. Я никогда не видел земли и неба перед сражением. Я видел только своих солдат и врага перед боем, и убитых и раненых — после боя. Но тут я странно отвлекся, впервые заметил, как дул ветер, обнажая сучья деревьев, как серебрились на ветру листья, как на солнце надвигалось темное облако. В воздухе чувствовалась сырость близкого дождя… Все было величественно и напряженно, как бывало перед грозой в Мальмезоне… когда под печальный шум дождя я любил ее…

Очнулся я от выстрела пушки. Сражение началось. Англичане стояли насмерть… До этой фразы, Лас-Каз, все вычеркните… Итак, англичане стояли насмерть, а я должен был любой ценой прорвать их центр. Но после непрерывной пальбы и кавалерийских атак, продолжавшихся много часов, англичане… по-прежнему стояли!

Маршалы просили бросить в бой Старую гвардию. Но я не мог отдать ядро армии и остаться с необученными новобранцами… В семь часов я бросил на прорыв всю свою кавалерию. Но со мной не было Мюрата, а Ней оказался бездарным кавалеристом. Прижатые друг к другу всадники на узком фронте (фронт составлял всего четыре километра, при Аустерлице, например, — десять) стали удобной мишенью для англичан. Они беспомощно кружились, как в водовороте, среди английской пехоты. Но я точно чувствовал пульс боя: еще немного… совсем немного, и мы их сломаем!

И я бросил в бой пять батальонов гвардии. Это был неотразимый удар! Великолепный завершающий аккорд!.. Я видел — мы побеждаем! Побеждаем!..

И в тот самый миг я пал в бездну! Именно тогда, в разгар атаки, я увидел их… войсковые колонны, стремительно двигавшиеся к полю боя. Сколько раз в решающий миг сражения подоспевший резерв давал мне победу!» Великий миг Маренго!.. А теперь… Теперь все было наоборот… Судьба била меня моей же победной картой! Я различил в подзорную трубу прусские знамена — это подходил Блюхер… А в это время Груши далеко отсюда тоже готовился к бою. Он решил, что обнаружил главные силы Блюхера, и собрался их уничтожить. На самом же деле пруссак его надул — перед ним стоял всего лишь жалкий отряд, который должен был его задержать…

Кавалерия Блюхера ворвалась на поле и начала рубить моих солдат! Да, это был конец. Вместе с пруссаками перешли в наступление англичане. Началась паника… позорное бегство… Месиво бегущих… их рубят… я посередине… лицо покрыто пылью и слезами… с трудом держусь в седле… И вместе с моей Славой погибала Старая гвардия. Я понимал, что мне надо умереть здесь, с ними. Но сколько раз в тот день я искал смерти, а так и не нашел! Рядом, впереди, сзади падали солдаты, но для меня не нашлось ни одного ядра, ни одной жалкой пули…

Император задумался.

— Почему я проиграл? Может, зря ждал, пока подсохнет размытое поле, и упустил полдня, вместо того чтобы тотчас атаковать Веллингтона? Или мне не следовало отсылать Груши — ведь это лишило меня трети армии? Это — ошибка? Или то — ошибка?.. Нет, думаю, дело в другом. Что бы я ни делал прежде, все было правильно. А теперь — все было ошибкой. Я перестал быть нужен… кому? Судьбе? Истории? Господу?..

Нет, вычеркните все это! Напишите просто: но Старая гвардия, как и моя Слава, в тот день осталась не сломленной. Мои гвардейцы закрыли своими телами отход остатков армии на Шарлеруа. И Груши, бездарно упустивший Блюхера, сумел увести свой корпус с поля сражения, сохранил всех своих солдат… И, возвращаясь в Париж, я понял: мне нужно жить, чтобы… выиграть!

Император остановился и сказал:

— Однако душно… Выйдем на палубу.

Смеркалось. Он смотрел на волны. И повторил:

— Я выигрываю… побеждаю… и падаю в бездну… Где началось падение? В Смоленске?.. Меня погубила мечта? Но зато какая величественная! Занять Москву, оттуда — в Индию… И там приставить шпагу к английскому горлу! Величайшая империя… бескрайняя…

В этот миг раздался крик с мачты: «Земля!» Люди высыпали на палубу. Вдалеке из волн океана вырастала черная скала. Одинокая скала, которую он получил взамен империи. Остров Святой Елены.

Сегодня 17 октября. Мы были в пути 71 день. Как всегда, все мистично в его судьбе — даже цифры…

Маршан принес подзорную трубу — ту самую, которая была при Аустерлице и других великих победах императора. Теперь он рассматривал в нее итог этих побед — встававший посреди океана остров. Точнее — гигантский выброс вулканической лавы.

Первое впечатление: огромная, без всякой растительности черная скала, вздымавшаяся между двумя столь же мрачными черными пиками. Это был страшный черный нарост посреди океана. После цветущих берегов Франции, после столь красочно описанных им, покрытых зеленью гор Корсики…

Я сказал:

— Похоже на испражнение дьявола по пути в ад.

— Зачем же так? — Император все глядел в трубу на ужасное место и говорил, клянусь, почти удовлетворенно: — Обычная скала… для Прометея… где трусливые боги придумали приковать мятежного героя…

Он усмехнулся. Сравнение было найдено.

Уже был виден порт, беленькие домики выглядывали из густой зелени, и дорога уходила вверх, кружась по мрачной скале.

— Что это за дорога? — спросил император у адмирала.

Тот смутился и объяснил:

— Это дорога на плато Лонгвуд, где вы будете жить. Вершина горы и плато были затянуты тучами — там шел дождь.

— Но пока будут готовить ваше жилище, вы будете жить внизу, — торопливо добавил адмирал.

Император засмеялся и сказал мне:

— Сравнение с Прометеем хоть и банально, но правдиво. Запишите его, Лас-Каз, и… не печальтесь. Запомните: люди не прощают властителям удачных судеб. Кто такая Мария-Антуанетта до гильотины? Хорошенькая потаскушка на троне. А после гильотины о ней начали писать стихи и романы, она стала трагической героиней истории. Несчастье — великий соавтор в судьбе королей. И эта скала нам очень пригодится…

И добавил, не отводя глаз от скалы:

— Я изведал все. Моей репутации не хватало только одного — несчастья. Ибо нет более возвышенного зрелища, чем великий человек, противостоящий невзгодам… он куда более велик, более свят и достоин почтения, нежели сидящий на троне. Я носил две короны — Франции и Италии. Англичане увенчали меня третьей, самой великой, которую носил сам Спаситель, — терновым венцом.

И тут меня осенило — так вот что он задумал! Вот почему он сдался англичанам!

Он прочел мои мысли и улыбнулся:

— Они попались, мой друг. Запишите в вашу летопись: семнадцатого октября после семидесяти одного дня пути император прибыл на остров Святой Елены. Свой сорок шестой день рождения он встретил в неволе, подло захваченный англичанами — его заклятыми врагами.

«Святая Елена, маленький остров»

Tолько что император удалился в свою каюту, а я отправился в свою. Вместе с сыном мы собираем вещи. А скала все вырастает в окне каюты и скоро совсем закрывает его… Судно подходит к острову.

Мы уже стояли на якоре, когда я вышел на палубу. Совсем темно. Огоньки в домах. И в темноте грозно чернеет скала…

Причалила шлюпка, в нее сошел адмирал Кокберн. Гребцы повезли его к пристани.

Утром я увидел прелестный городок, утопавший в зелени. Император уже был на палубе. Раздались команды, плеск весел — шлюпка привезла назад адмирала. Вместе с ним прибыл губернатор острова, который должен передать свои полномочия Кокберну.

Кокберн представил его императору, и император обрушил на него град вопросов об острове. По смущенным ответам губернатора я окончательно понял, что зеленый Эдем, который раскинулся вокруг пристани, к нам отношения не имеет. Наше жилище будет находиться на той страшной черной скале, укрытой тучами…

Как выяснилось потом — всегда укрытой тучами.

Император смотрел на скалу и — клянусь! — улыбался…

Эти первые дни император проводит на корабле, гуляя по палубе и беседуя с Бертраном и прочими спутниками. И все с той же усмешкой рассматривает беспощадную скалу.

* * *

Наконец-то! Сегодня поздним вечером нас отвезли на остров. Я был в одной шлюпке с императором.

Мы причалили. По каменным ступеням поднялись на пристань. Свершилось! Император в походном сюртуке и низко надвинутой на глаза знаменитой треуголке ступил на землю Святой Елены. Множество людей столпились на пристани — смотрят на императора почти испуганно…

Пока на скале готовят наше жилище (по слухам, которые принес Киприани, там когда-то был скотный двор), мы обитаем у ее подножья в очаровательном портовом городке Джеймстауне. Нет спасения от зевак, старающихся заглянуть в наши окна!

Английские корабли стоят прямо напротив наших окон — стерегут. И множество красных мундиров высадилось на острове — тоже стеречь. Каждый день я вижу, как суда медленно оплывают наш остров.

Стерегут… Весьма обстоятельно стерегут…

Сейчас, просматривая дневник, я обнаружил, что не проставлял дат перед записями. Как приходится теперь сожалеть об этом!

У императора — новое, совершенно очаровательное увлечение. Ей… тринадцать лет!

Во время очередной прогулки верхом мы отъехали на пару километров от городка и наткнулись на прелестное имение «Брайерз», принадлежащее некоему Уильяму Бэлкомбу, весьма состоятельному джентльмену, поставщику Ост-Индской компании. Мы проскакали по чудесной аллее — зеленому раю из гигантских лакосов, миртовых и гранатовых деревьев, и в глубине этого зеленого чуда увидели прелестный коттедж, а в стороне, в зарослях — небольшое бунгало для гостей. Император познакомился с весьма радушным владельцем. И уже вскоре получил дозволение адмирала покинуть дом в Джеймстауне (где все время был жертвой любопытства зевак) и переехать в райское бунгало.

И вот тут… начался роман! У сэра Уильяма две дочери. Особенно шумна, бесцеремонна и шаловлива младшая, Бетси — тринадцатилетнее существо с золотистыми волосами, вечно выбивающимися из-под капора. С виду это ангел в белых панталончиках, белой юбке и белом кружевном воротнике. Но… зловредный ангел: ни секунды в покое, носится волчком, обычно что-то опрокидывая, разбивая, доставляя всем опасения и неприятности. И при этом… кокетка!

Император учит ее играть на бильярде, и она нарочно бьет шаром в его руку. Негодяйке нравится, что тот, перед кем дрожали народы, вскрикивает от ее удара.

На днях император обстоятельно рассказывал ей о русской кампании и изобразил крик атакующих казаков. Теперь, подкравшись, она постоянно пугает этим криком всех нас, сестру, сэра Уильяма!.. Кстати, она рассказывала, как ночью (конечно же, без разрешения отца) убежала на пристань встречать императора. И с ужасом пряталась на пристани, ожидая, когда его привезут. Оказывается, она ожидала увидеть некое чудовище, людоеда огромного роста с длинными клыками. И не могла поверить, что низенький человечек в плаще и есть «корсиканское чудовище», которым ее (как и всех английских детей) пугали. Когда она отказывалась есть «противную овсянку», няня говорила ей: «Вот придет Бонапарт и съест тебя за это!» Бетси и ее подружки были разочарованы.

Однако девчонка оказалась достаточно осведомленной обо всех темных делах императора (за завтраком отец читает вслух английские газеты). Она забросала его градом вопросов: об убийстве герцога Энгиенского, о чуме и расстрелах в Египте. И надо было видеть, как горячился император, доказывая тринадцатилетней кокетке свою невиновность! Вот уж действительно — «от великого до смешного..».

Вчера мы направлялись по узкой дорожке к нашему бунгало. Процессию возглавлял император, за ним шел я, потом мой сын, почти ровесник Бетси, и ее старшая сестра. Сама героиня романа шествовала сзади… Она нарочно сильно поотстала от всех. Потом, якобы для того, чтобы нас догнать, разбежалась и, как бы не сумев вовремя остановиться, всем телом толкнула сестру. Бедная девица, потеряв равновесие, упала на моего сына, тот на меня… а я — на императора. Император в наказание схватил Бетси и заставил моего робкого сына ее поцеловать. Она бешено сопротивлялась, и мне показалось, что императору доставляет необычайное удовольствие держать в руках ее гибкое, извивающееся тело…

Сегодня она отомстила. Император дал подержать ей свою шпагу. И очаровательная мерзавка, без всякого почтения к исторической шпаге покорителя Европы, начала делать опаснейшие выпады, заставляя его отступать. Прибежавшему по моей просьбе Маршану пришлось выбить оружие из ее рук… к неудовольствию императора.

Не знаю, как далеко зашел бы этот невинный роман, если бы наш дом на скале не был готов… Впрочем, и после этого она часто приезжала с отцом к нам в Лонгвуд.

На остров прибыли комиссары союзников — наблюдать за императором: австриец, русский и француз. Они хотели представиться своему пленнику, но император отказался их принять. Надо отметить, что все они — не самые лучшие представители человеческого рода. Француз маркиз Моншеню (его знатное имя, пожалуй, единственный дар, который преподнесла ему судьба) напыщен, самодоволен и носит нелепейший парик прошлого века с косицей. Император подговорил Бетси уничтожить эту косицу и даже поручил Киприани купить у аптекаря разъедающее вещество. Но мать Бетси вовремя остановила эту проделку…

Об австрийском комиссаре император сказал: «Император Франц, чья дочь стала моей женой по ее и его желанию, которому я дважды возвращал его столицу и который теперь задерживает мою жену и моего сына, — имеет ли он право прислать сюда комиссара, не написав мне при этом ни строчки, не сообщив никаких известий о жене, о здоровье моего сына? Могу ли я после этого принять его посланца и о чем-то с ним говорить?»

Почти то же он сказал и о русском: «Когда царь Александр зависел от меня, он был со мной дружен. Да, я вел с ним войны, но политические, не личные… Короче, я не желаю видеть и русского комиссара!»

Сегодня император добился для меня разрешения осмотреть наше будущее жилище. Я отправился туда в сопровождении английского офицера. Мы долго ехали по дороге, ведущей вверх по скале. Восемь километров пути привели к нашему плато. Мой спутник не без удовольствия рассказал, что эта скала, нависшая над морем, считается самым гиблым местом: всегда окутана туманом, всегда — в дожде…

Наконец приехали. Я увидел жалкие каучуковые деревья на пустом плато и маленькое уродливое строение. Отсюда открывалась нерадостная панорама: всюду были видны несущие службу часовые.

— Это и есть Лонгвуд. Ваш теперешний Тюильри, — расхохотался англичанин.

Я осмотрел жалкий дом, состоявший из дурно окрашенных, небольших каморок, сильно пахнущих навозом.

— В течение полсотни лет Лонгвуд использовался как скотный двор. Только в последние годы здесь настелили доски поверх экскрементов, и мы его превратили в жилой дом. Однажды здесь даже была летняя резиденция вице-губернатора. Так что будете обитать в вице-губернаторском дворце и одновременно… на бывшем скотном дворе!

И мерзавец вновь расхохотался. Прощаясь, он сказал:

— Надеюсь, вы повеселите вашего повелителя и правдиво опишете его Тюильри.

Кстати, когда я вернулся и все рассказал, император и в самом деле… очень весело улыбнулся.

Император обнаружил метрах в ста за коттеджем Бэлкомбов родник под тремя ивами. Он долго стоял над ним, потом сказал:

— На этом месте я хотел бы быть похороненным. — Помолчал, будто к чему-то прислушиваясь, и добавил: — И буду.

* * *

Сегодня около родника император вновь заговорил о смерти:

— У меня проблемы с желудком, частые колики… От рака умер мой отец… Но я, скорее всего, умру не от рака, меня… отравят англичане.

И, не дожидаясь моих возражений, завел разговор о Бетси:

— На самом деле мне с ней просто весело. Я смеюсь вместе с ней. Раньше, когда я правил народами, у меня не было чувства юмора. Власть не может быть смешливой. И вот теперь… Но иногда в разговорах с ней возникают и очень серьезные моменты. Как объяснить маленькой девочке, что законы морали и условности порой трудно применимы к властителям?.. Однако все это надо заканчивать и побыстрее переезжать на «сухую гильотину», каковой, как я понял, станет для нас Лонгвуд.

Он сидел на поваленном дереве и что-то чертил палкой на песке.

— Двадцать лет я боролся с англичанами… Я уже побеждал при Ватерлоо, но… Но если бы даже я выиграл, я все равно не победил бы. Я не мог бороться с целой Европой… Я мечтал, чтобы Франция правила целым светом. Но во время Ста дней понял: для этого у нее уже нет необходимого населения. Моя армия лежит на полях Европы, в Африке и в России… Мои ворчуны-гвардейцы остались в грязной жиже на поле Ватерлоо…

Вот почему он отказался сопротивляться тогда, в Париже, когда толпы шли мимо его дворца. «Нет необходимого населения». Его вечное соревнование с Александром Македонским… А меньше целого света он не хотел.

— Я рассказывал вам, как искал смерти на полях сражений. Но судьба все время отказывала мне. И я задавал себе вопрос: почему? И понял: я остался жить, чтобы победить их… Возблагодарим же глупцов за все унижения, которым они меня подвергли… и еще, увидите, подвергнут. Ибо теперь все, что мы с вами запишем, будет читаться как житие мученика. Каждое слово, записанное вами, приобретет в будущем великую цену, ибо будет оплачено моим страданием… Да, двадцать лет я боролся с англичанами. И только теперь смогу их победить! Увидите, мое мученичество вернет корону моему сыну… Я прочел все, что вы записали. Но теперь нам следует еще раз все переписать с самого начала. Начнем, как только переедем в Лонгвуд.

Вчера простились с гостеприимным бунгало. Наш путь лежал на скалу. И в первый же день возобновилась наша диктовка.

Мы живем на скале, окруженные вечным мокрым туманом. В каморке, именуемой «кабинетом императора», проводим по четырнадцать часов в сутки.

Император заново рассказывает все, что я записал на корабле. Но теперь он диктует мне… совсем иную историю! Это жизнь великого и справедливого полководца, который, оказывается… никогда ни на кого не нападал! Нападали на него, потому что он был законный сын Французской революции. Оказывается, он всегда уважал и свободу творчества, и либеральные идеи. И нес (правда, на штыках) великие идеи свободы и равенства в феодальную Европу. «Я сеял семена свободы повсюду, где внедрялся мой Кодекс. Я боролся за равенство, мечтал установить всеобщую свободу совести и дать благо образования всем классам..».

Но когда на него нападали, его военный гений был беспощаден. По мановению его руки рушились величайшие державы. Его завоевания могли сравниться разве что с победами Александра Македонского. Но эти завоевания, оказывается, должны были осуществить великую мечту просвещенных философов — создать единую Европу. «Я хотел создать единый европейский свод законов и сделать Европу одной нацией. (Правда, во главе с Францией)… Соединенные Штаты Европы — вот моя мечта..».

Что же касается крови сотен тысяч солдат, лежащих в земле Европы, Азии и Африки, то это вина тех, кто вынуждал его обнажать меч. «Впрочем, — его тяжкий вздох, — какие великие дела делались без крови?»

Два десятка жалких комнатушек — здесь мы живем. Я с сыном — в угловой комнате на втором этаже, вместе со слугами. Крыша протекает, сын нездоров.

Предвидение императора быстро сбылось. На остров приехал новый губернатор, сменивший Кокберна, — генерал-лейтенант сэр Гудсон Лоу. За свою карьеру звезд с неба он не хватал, но усердно исполнял разные военные и дипломатические поручения. Будучи главой гарнизона на Кипре, он умудрился сдать остров без единого выстрела небольшому отряду наших драгун.

Император оценил его сразу:

— Вы посмотрите на эту яйцевидную голову, оттопыренные уши и жалкие бегающие глаза! Это болван, сознающий, что он болван и оттого подозрительный, самолюбивый и завистливый. Он будет впадать в панику, страшась возложенной на него миссии. Он ведь понимает, что если я захочу бежать, ничто не сможет мне воспрепятствовать. И оттого будет постоянно делать из мухи слона, больше всего боясь ошибиться. Впрочем, первой его ошибкой было то, что он родился…

И император добавил с удовольствием:

— Итак, готов держать пари, что он превратит нашу жизнь в показательный ад…

Все так и случилось. Если добрый Кокберн старался не замечать постоянных нарушений инструкций своего правительства, то Лоу болен маниакальным соблюдением этих инструкций. Он хочет иметь оправдание на случай бегства императора. Маршрут наших поездок верхом резко сокращен, а вне маршрута император может появляться лишь в сопровождении охраны англичан.

Император стал запираться в своей комнате (иногда на несколько суток), обрекая губернатора на невыразимые страдания.

* * *

В июне началась зима, тучи окончательно закрыли наше плато и дождь лил беспрерывно. Губернатор чуть не умер от ужаса — он не видел императора целую неделю.

И тогда впервые состоялась эта (обычная теперь) сцена, губернатор вместе с солдатами пытается войти в дом. Император поджидает его у дверей с двумя пистолетами и громко говорит: «Наконец-то! А то я соскучился по пороховой гари. Клянусь, если он посмеет перейти порог моей комнаты, то уже не будет пить свое виски!» И глаза его сверкают. А губернатор, заслышав его голос, успокаивается и удаляется под презрительные ухмылки своих солдат…

И уже в Лондоне газета оппозиции печатает «Протест со Святой Елены». В нем подробно рассказывается, как императора лишили прогулок и свежего воздуха в надежде побыстрее отправить на тот свет.

Вчера нам сообщили, что Лоу решил урезать деньги, отпускаемые нам на продовольствие. Император расхохотался:

— Это животное может вообще не выдавать мне денег на еду! Я стану обедать с офицерами полка, который меня сторожит. И он может быть уверен: каждый из них почтет за счастье дать место за столом старому солдату.

Эта трогательная тирада тотчас разнеслась по острову и… также полетела в Лондон.

Придирки продолжаются, причем самые мелочные. Лоу тщательно следит, чтобы императора именовали «генералом Бонапартом». Недавно императору прислали в подарок шахматы из слоновой кости. Как и все подарки, они были тщательно осмотрены губернатором. Увидев на фигурках вензель «N», этот безумец в течение нескольких дней совещался с помощниками: можно ли передать подарок по назначению?

И об этом тоже узнали в Лондоне.

Император делает все, чтобы этих идиотских придирок было как можно больше. Он постоянно именует губернатора «это животное», «этот идиот», «этот болван» и следит, чтобы самолюбивый, тупой и мстительный Лоу об этом узнавал. Однажды он чуть не довел губернатора до сердечного приступа. Он позвал Гурго и Монтолона и в присутствии английского врача Арнотта громким шепотом обсуждал… план побега. «Лучше всего бежать среди бела дня через город. А потом следовать береговой линией. С охотничьими ружьями мы могли бы без труда обезоружить пост в десять человек. Болван губернатор уже привык к тому, что я не выхожу днем из дома, так что сразу нас не хватятся. Впрочем, можно бежать и ночью… ночью даже лучше..».

Тщетно Гурго кивал на врача, всем существом обратившегося в слух. Император, будто не понимая, с упоением продолжал обсуждать план… После чего в течение месяца губернатор не спал — объезжал посты вдоль береговой линии, а вокруг дома стало пестро от красных мундиров…

На днях губернатор вызвал графа Бертрана и учинил ему выговор «за вызывающее поведение генерала Бонапарта».

В воскресенье остров покинул адмирал Малькольм, весьма симпатизирующий императору. Он пришел проститься в сопровождении Лоу, ищущего любой случай увидеть императора, чтобы убедиться: он не сбежал.

Не предложив губернатору даже сесть, император бросился в атаку:

— Бертран командовал армиями! Почему вы смеете обращаться с ним, как с вашим подчиненным?! — И, не дожидаясь ответа, продолжил: — Правительства берут на службу два типа людей: тех, кого уважают, и тех, кого презирают. Вы — из последних, и ваш пост — это пост палача!

— Я только выполняю приказы, — растерялся Лоу.

— Пройдет время, и о вас, а заодно и тех, кто отдавал вам эти приказы, будут вспоминать лишь в связи с вашим недостойным поведением по отношению ко мне! Убирайтесь и не смейте приходить ко мне не иначе как с приказом о моей казни! Только тогда я велю отворить вам двери! Вон!

Лоу в бешенстве выбежал из комнаты…

— Теперь он жаждет мести, — с удовольствием сказал вечером император. — Однако жаль, что я вынужден говорить слова, которые не простил бы себе в Тюильри. Надо больше хладнокровия — тогда в словах появится больше достоинства и прозвучат они куда сильнее.

И он радостно ждет ответных придирок и издевательств… и о каждом таком случае я должен писать в Европу. И об этой сцене — тоже.

Пришло известие: в палате общин виги (находящиеся в оппозиции) сделали запрос «о недостойном обращении правительства с генералом Бонапартом». Цель достигнута — в обществе начинает расти негодование.

Насчет губернатора император не ошибся — ответ последовал быстро. Лоу сообщил всем нам: «Французы, желающие оставаться при генерале Бонапарте, должны подписать обязательство, в котором они соглашаются подвергнуться всем запретам, какие будут предписаны для генерала Бонапарта. Они должны будут повиноваться английским законам и распоряжениям губернатора и будут осуждены на смертную казнь, если попытаются содействовать побегу генерала Бонапарта. Те, кто откажется подписать данное обязательство, будут незамедлительно высланы на мыс Доброй Надежды».

Император пришел в ярость и запретил нам подписывать эту бумагу, но мы все подписали ее тайно.

Император попросил меня принести все, что он надиктовал… Две недели читал и вносил поправки, а вчера наконец сказал мне: «Мы славно потрудились».

Да, образ, который он создал, великолепен! Это гений, преданно служивший великим идеям свободы на фоне палящих пушек, развевающихся знамен, мундиров марширующей гвардии и павших к его ногам государств. Каким тусклым будет казаться мир старых монархий после этого сочинения! Император в блеске великих подвигов вновь возвращался к современникам, чтобы уйти к потомкам — в бессмертие.

Сегодня он попросил меня дописать следующее (он назвал это послесловием): «Меня не заботит, как будут искажать мои поступки. Моя жизнь — гранит, о который ругатели обломают зубы. Историки вынуждены будут рассказывать о моих подвигах, ибо дела мои говорят сами за себя. Я обуздал хаос, облагородил революцию и раздвинул до небес пределы славы. Все это чего-нибудь да стоит… Мой деспотизм? Он был продиктован обстоятельствами — анархия и великий беспорядок уже стучались в дверь, когда я пришел… Моя страсть к войне? Но на меня всегда нападали… Стремление ко всемирной монархии? Но сами враги заставили меня стремиться к этому! Честолюбие? Но самое великое! Я мечтал утвердить царство разума, дать простор человеческим талантам. Надеюсь, историки пожалеют, что такое честолюбие осталось неудовлетворенным».

— Ну что ж, — сказал император, — финита! Я уверен — это будут читать поколения.

И он процитировал Библию, что бывало весьма редко:

— «И увидел Он все, что создал, и вот, хорошо весьма». — И вдруг сказал: — Если, мой друг, вас вышлют, вы обязаны суметь провезти с собой в Европу все, что мы записали.

— Да, Сир, — ответил я, несколько удивленный тем, что он заговорил о высылке.

— Вы помните, что второй вариант наших, — так он сказал, — сочинений на случай обыска должен быть…

— Спрятан за подкладкой вашего саквояжа, Сир. — Этот саквояж (великолепный, кожаный, с двойным дном) он неожиданно вручил мне на днях.

— Да! — спохватился император. — Мы начали с вами писать мое завещание… возвратите мне его. Что еще у вас есть из моих бумаг… естественно, кроме того, что мы с вами написали?

— Карта Аустерлица, которую вы мне дали. И письма русского царя после Тильзита, Сир.

— Возвратите мне все это, мой друг.

Я поднялся в свою комнату и принес бумаги. Он положил их в стол.

— «И совершил Он к седьмому дню дела свои, которые Он делал, и почил Он в день седьмой от всех дел своих..». Теперь я могу спокойно заняться завещанием. А вы… вы напишите побыстрее то письмо.

Он имел в виду очередное письмо об издевательствах губернатора. Император предложил мне отправить его с покидавшим остров чиновником Ост-Индской компании. Я предупредил императора, что человек этот показался мне очень подозрительным.

— Я почти уверен, что он — шпион губернатора.

— Ничего подобного, — ответил император, — мне он внушает доверие. Да и Киприани его проверял…

Когда я закончил письмо, император позвал Киприани и поручил передать его англичанину.

В тот вечер император долго прощался со мной и сказал:

— Мое будущее наступит тогда, когда меня уже не будет. Но главное свое сражение я, кажется, выиграл… Не оплошайте и вы.

Я не понял и переспросил. Он засмеялся и вместо ответа повторил:

— «И почил Он в день седьмой от всех дел своих..».

Пишу на корабле. Как я и говорил, англичанин донес Лоу… Меня выслали. Но обыск был небрежный. Ибо, к счастью, Лоу решил, что так как высылка моя внезапна, вряд ли я успел спрятать что-то серьезное. Так что за подкладкой саквояжа я благополучно вывез рукопись.

На корабле я часто вспоминал спокойное лицо императора и радовался, что он не вспылил и не пустил в ход заряженное ружье, которое всегда стояло у его кровати.

* * *

И только теперь, через много лет, я все понял… Он и не должен был вспылить. Этот фантастический человек, как всегда, предугадал «действия противника». Он нарочно все сделал для того, чтобы письмо перехватили, а меня выслали. Он знал, что обыск будет небрежен и я смогу у ехать с законченной рукописью. Вот почему, когда меня уводили, из его спальни не донеслось ни звука…

Я понял теперь его последние слова, обращенные ко мне: «Мое будущее наступит тогда, когда меня уже не будет. Но главное свое сражение я, кажется, выиграл. Не оплошайте и вы».

Но, вернувшись в Париж, я выяснил, что понял далеко не все. Оказалось, у императора была еще одна, возможно, главная тайна. Впрочем, так и должно было быть. Он не мог так просто от нас уйти…

Исчезнувшая битва

В Париже, куда я попал спустя много лет, меня ожидали невероятные и очень упорные слухи. Впервые я услышал их в маленьком кафе напротив Люксембургского сада. За соседним столиком сидели двое: подвыпивший старик явно из «недобитков» — старых гвардейцев императора (об этом говорило его лицо, обезображенное ужасным шрамом), и молодой господин. Старик, озираясь, шептал молодому человеку так громко, что мне все было слышно: «Император жив… он заключил секретное соглашение с русским царем… Царь позволил ему скрыться назло англичанам… На острове умер двойник..».

Эти нелепые слухи о том, что император не умер, оказались на редкость упорными, хотя все здравомыслящие люди над ними потешались. Но вскоре случилось удивительное. Однажды меня навестил мой старый друг, аббат Муке, один из образованнейших людей нашего времени. И он всерьез заговорил со мной… о том же! Он сказал, что у него есть достоверные сведения, будто в Бретани крестьяне видели францисканского монаха, необычайно похожего на императора. И что маршал Мармон, постыдно предавший императора, ездил в этот монастырь и долго говорил наедине со странным монахом, а когда покидал его келью, у него на глазах были слезы.

— Не хотите ли со мной туда поехать? Вы единственный из моих добрых знакомых, кто хорошо знал императора…

Я решительно ответил:

— Мой вам совет — не будьте смешным. И поговорите лучше об этом с Бертраном, Гурго или Маршаном…

Я начал перечислять своих товарищей по заточению на острове, но аббат прервал меня:

— Я уже пытался это сделать. Маршан меня не принял, граф Бертран не дал мне даже закончить мой вопрос. Он сказал, что император вполне может быть в монастыре, а также в иных самых разных местах, но… исключительно в виде духа. Ибо он лично наблюдал его кончину. И вместе с Маршаном положил его в гроб. А генерал Гурго вообще послал меня… Но неделю назад он прислал мне письмо, где спрашивал… адрес этого монастыря!

Я только пожал плечами и пожелал аббату выбросить из головы подобную чепуху. Однако после его ухода я почему-то не смог последовать собственному совету. И решил встретиться со скандалистом Гурго.

Гурго жил в огромной, очень дорогой квартире на улице Сент-Оноре, недалеко от Пале-Рояль. Видимо, император неплохо о нем позаботился после смерти… Как и я, генерал не был при кончине императора. Он так надоел своими скандалами, что император почел за лучшее отпустить его с острова.

Когда мы встретились, старая вражда была тотчас забыта — теперь Гурго ненавидел только тех, кто остался на острове до конца. Так что я опускаю эпитеты, которыми он награждал при нашем разговоре Бертрана, Маршана и особенно графа Монтолона — «рогатого мерзавца, получившего от императора деньги в обмен на услуги известной б…и — его жены».

Наконец мы перешли к слухам о спасении императора. Оказалось, Гурго уже побывал в монастыре.

— Слухов было так много, — сказал он, — что я не выдержал и три дня назад поехал туда. Да, монах потрясающе похож, и, зная это, даже немного переигрывает, постоянно держит правую руку согнутой, будто закладывает ее за борт невидимого походного сюртука… и демонстрирует прочие известные всем привычки императора.

— Вы с ним говорили?

— Да, но немного. Мы перебросились парой слов, когда он шел в храм, и этого было достаточно. После чего я успел вдогонку посоветовать хитрецу побольше молчать, потому что его голос совершенно не похож на голос императора, который до сих пор звучит у меня в ушах…

— А вы имели возможность слышать императора до Святой Елены?

— Достаточно часто, — не задумавшись, ответил Гурго, и мне показалось что он… прихвастнул.

— Значит, ехать не надо?

— Только если совсем нечего делать. Но мой совет — лучше отправиться к б…м, чем ухлопать деньги на поездку. Лжец-монах не знает…

Тут Гурго торжественно подошел к письменному столу, достал золотой медальон, открыл его и показал мне маленькую прядь волос.

— Ее состригли с головы умершего императора. Согласно его завещанию, эти медальоны нам всем раздал Маршан. Так что император умер! Умер! Впрочем, людям так хочется, чтобы он был жив… И поверьте, будет еще много слухов…

— А почему Маршан не передал такой медальон мне?

— Значит, вам император его не завещал. Возможно, он не так вас любил, как вам казалось, — с удовольствием ответил Гурго.

Я уже уходил, когда он вдруг спросил:

— А хотите узнать самое интересное?

Я замер в дверях.

— Вот вы вроде все знаете про императора. Вы издали знаменитую книгу. А между тем вы ни хрена о нем не знаете! Известно ли вам, дерьмовый биограф, что еще до вашего отъезда император мог легко бежать с острова? Ия — я лично! — подготовил этот побег! — Гурго наслаждался моим изумлением. — Пока вы строчили с императором вашу книгу, к острову причалил корабль из Бразилии под португальским флагом. И мне передали письмо от офицера из моего эскадрона. Оказалось, что он и другие офицеры, эмигрировавшие в Америку после Ватерлоо, основывали там некую коммуну ветеранов Великой армии… И три брата императора — Люсьен, Жозеф и Жером — побывали у них… с бо-о-льшущими деньгами! Кроме того, в Новом Орлеане жило около двадцати пяти тысяч весьма состоятельных французов, мечтавших, чтобы император стал… президентом США! И денег они не жалели! Короче, была подготовлена целая флотилия, чтобы освободить императора. В Новом Орлеане был даже отремонтирован для него дом… он до сих пор стоит там пустым… Оставалось все обсудить с императором. В это же время ему передали письмо от матери. Она жаловалась, что ей не разрешили приехать на остров: «Я уже очень стара и мечтаю умереть около тебя..». На самом деле в письме была тайнопись — план освобождения. Корабли из Америки должны были прибыть под флагами союзников… Но вскоре после получения письма в доме появился… губернатор Лоу и объявил, что ему все известно об американской флотилии! Вокруг были выставлены вторые цепи караулов, на остров дополнительно привезли английских солдат. Но самое интересное не это…

Гурго сделал многозначительную паузу и неторопливо продолжил:

— На острове о заговоре знали только двое — я и император. Никто другой из его окружения ничего не знал. И возникал вопрос: от кого узнал губернатор? Была затронута моя честь… я был в бешенстве! Кстати, к тому времени я уже последовал совету императора — помните, он советовал мне завести любовницу? И я завел ее. Это была жена высокопоставленного офицера, весьма близкого к мерзавцу-губернатору. Она была из самой аристократической семьи, но… очень дурна собой и оттого особенно дорожила нашей связью. Так что я мог попросить ее узнать у мужа все подробности этой истории. Каково же было мое изумление, когда оказалось, что губернатору все сообщил… как вы думаете, кто? Ну, отгадайте!

Я добросовестно перечислил всех слуг и даже назвал графа Монтолона. Гурго посмотрел на меня с презрением и торжествующе выпалил:

— Киприани — любимец и наушник императора!.. Но дальше меня ждало куда большее удивление… Естественно, я решил немедля убить мерзавца. Но прежде явился к императору и рассказал ему все. Он преспокойно меня выслушал и сказал… что верит Киприани «как самому себе»! И что Киприани не мог этого сделать, а «даму попросту надул муж, который наверняка знает о вашей связи и даже рад ей, ибо хоть кто-то е…т его жену, избавляя его самого от этой неприятной обязанности. Через нее он и запустил нарочно эту ложь, чтобы оболгать самого верного мне человека».

«Но ведь кто-то же сообщил!.. — воскликнул я. — Знали только мы с вами. Выходит, это… я?»

Император слушал меня со скучающим видом. Потом улыбнулся и вдруг сказал:

«А может быть… я?»

Я был в полном изумлении.

«Может быть, я приказал Киприани выдать заговор? Вы не допускаете такую возможность?»

«Но… почему, Сир?!»

«Обычно я ни с кем не обсуждаю планы своих сражений. Их понимают потом… по результатам..».

«Но что я должен буду понять, Сир? Что вы предпочли свободе плен на острове?»

Император засмеялся:

«Боюсь, что и в будущем вам понять это будет трудно… Конечно же, я шучу. Но виноват все-таки я… И любовная цепочка здесь и вправду замешана. Я был легкомыслен и кое-что рассказал некой даме, а она, должно быть, сболтнула своему любовнику… Я уже сделал ей суровый выговор. И забудем все!»

И тут я понял! Это была Альбина Монтолон! Недаром говорили, что у нее есть любовник в городе — английский офицер, с которым император и муж делят ее увядающие прелести. Но почему-то я долго не мог забыть его взгляд, когда он говорил: «Это я приказал Киприани!»

Бедный простодушный глупец Гурго! Куда ему понять? Это был все тот же терновый венец, который император решил не снимать до конца — до самого конца. Вот и все!

* * *

Тогда я спросил Гурго, что он слышал о последних днях нашего повелителя. И хотя Гурго уже уехал с острова, когда началась болезнь императора, генерал заговорил с обычным апломбом:

— Не думаю, как нынче многие во Франции, что его отравили англичане. Хотя сам император часто говорил: «Они меня убьют»… Впрочем, о его смерти спросите лучше у Маршана, он сейчас в Париже. Но я уверен, что все это чепуха… Просто Маршан, Монтолон… они все помешаны на ненависти к англичанам. Уверен, что все было куда прозаичнее — император умер от наследственного рака, о котором он часто при мне рассказывал.

Естественно, я захотел встретиться с Маршаном и взял у Гурго его адрес. Я хотел узнать: неужели император не оставил мне медальон? Я был уверен, что это не так. Просто многие из его свиты меня недолюбливали, точнее — ревновали ко мне императора. Ведь именно со мной он проводил большую часть времени. Их раздражали мои знания, они считали меня заносчивым, ведь они — необразованные солдафоны. И император мог говорить с ними только о войне, он даже продиктовал Бертрану какое-то сочинение на военную тему. Я был единственный, с кем он мог рассуждать об истории и обсуждать свою жизнь.

Но я не успел отправиться к Маршану. К моему изумлению, уже на следующий день он сам явился ко мне.

Он смешно изменился, очень потолстел и теперь вместо худого парижского сорванца-слуги, с которым я простился на острове, передо мной стоял толстенький самодовольный буржуа. Император позаботился и о нем — за преданную службу оставил ему целое состояние.

Маршан держал в руках портфель, в котором я тотчас признал портфель императора. Он положил его перед собой, а потом степенно поприветствовал меня.

— Я очень рад вам, Маршан. Я как раз собирался вас навестить.

— Да, Гурго сообщил мне об этом.

— Вы поддерживаете отношения с этим невозможным человеком?

— Мы все поддерживаем отношения друг с другом. После возвращения с острова мы вынуждены опасаться за свою жизнь. Было покушение на Бертрана в его имении… В Латинском квартале, где я живу, напали на меня… И хотя все обошлось благополучно, мы по-прежнему тотчас сообщаем друг другу о людях, которые ищут с нами встречи.

И он торжественно открыл портфель с бронзовой литерой «N».

— Чтобы не забыть…

Он вынул медальон и протянул его мне.

— Долго же он меня искал, — усмехнулся я.

— Виноват, — несколько смущенно сказал Маршан.

Да, они очень меня не любили! Я открыл золотой медальон — в нем лежал локон императора.

— Волосы императора в браслетах и медальонах, — продолжал, будто отчитываясь передо мной, Маршан, — я должен был передать всем членам императорской семьи. Так завещал Государь. Два медальона я должен был передать императрице и Римскому королю, но Ее Величество отказалась меня принять. И все-таки мне удалось передать ей оба медальона. Однако после смерти Римского короля мне их вернул лакей в ливрее Ее Величества… причем без всякого сопроводительного письма от нее… Все это заняло, как вы догадываетесь, немало времени. А потом еще мой брак, хлопоты со свадьбой… Я ведь постарался жениться, как завещал мне император, «на бесприданнице, дочери моего обедневшего генерала»… Так что до вас просто руки не дошли… к тому же вы недавно в Париже…

Я разглядывал волосы императора в медальоне. Потом все-таки спросил:

— Вы по-прежнему называете безмозглую самку императрицей?

— Так называл ее император до самой своей смерти. Так до своей смерти буду звать ее и я.

Пора было прощаться. И тут я почему-то начал рассказывать ему об аббате и моей предполагавшейся поездке в монастырь.

— Да, аббат был у меня, — прервал меня Маршан. — И меня очень удивило: такой просвещенный человек — и тратит время на подобную ересь. Волосы в медальонах срезаны мною после смерти императора. Это ответ на все глупости. Я был с императором все дни на острове, был рядом в час смерти и был, когда его зарывали в землю…

И тут Маршан замолчал… Я чувствовал! Чувствовал, что он хочет еще что-то сказать… и колеблется. И я спросил его прямо:

— Маршан, я, как и вы, исполнил волю императора. Я сделал его мысли известными всему миру. Он доверял мне… и вы просто обязаны мне доверить все, что знаете. Хотя бы в память о нем…

Он долго молчал. Наконец сказал:

— Хорошо. Я знаю, что генерал уже рассказывал вам о Киприани. Итак… — Маршан попросил воды, потом подошел к окну, постоял… — Сколько уже лет прошло с тех пор, как я вернулся с острова, но до сих пор смотрю на улицу: не стоит ли кто подозрительный перед домом. Мы привезли с острова страх…

Итак, уже вскоре после вашего отъезда император начал умирать. Время от времени он заявлял: «Здешний климат убивает меня, поэтому они и послали меня сюда. Это сухая гильотина». И он делал все, чтобы об этом узнавали в Лондоне. В мою… точнее — в нашу общую обязанность входило спускаться в городок и в тавернах рассказывать морякам, как убивают императора. Его Величество немного играл… Но именно в это время он начал подозрительно быстро толстеть. Грудь стала совсем бабьей… мне пришлось распустить в поясе его брюки…

Помню, он принял Бетси… вы, конечно, помните ту очаровательную девушку, с которой у него был смешной флирт? Она с семьей уезжала в Англию… и пришла попрощаться вместе с матерью. Когда она вышла из комнаты императора, ее глаза были полны слез. Она сказала: «Бедный император! Как изменила его болезнь… это старик., восковое лицо… и как он ослабел… опирался одной рукой на стол, а другой на плечо слуги, чтобы просто подняться нам навстречу. Моя мать сказала, что его лицо отмечено печатью смерти..».

Когда они ушли, к императору вошел я. Он, довольно улыбаясь, лежал на кровати. И вдруг поднялся… а точнее, вскочил с кровати. И весело сказал: «Что ж, теперь эти Бэлкомбы довезут до Лондона весть о великом человеке, которого убивает климат! Однако… как жаль, что ей не было хотя бы на пять лет больше!»

Слухи о его нездоровье сделали свое дело. На остров прибыл важный чиновник Ост-Индской компании… Чарлз Риккетс — так его звали. Он плыл из Индии в Лондон, и ему, видно, поручили узнать и доложить, что с императором. Он тотчас попросил о встрече с Его Величеством. Но у императора была, как вы знаете, особая интуиция. «Так! — сказал он. — Решили проверить. Откажите ему… пока».

После этого Лоу вызвал Киприани и стал уговаривать повлиять на императора, чтобы тот принял чиновника. Он объяснял Киприани, как этому Риккетсу доверяют в Лондоне и как это может благоприятно отразиться на судьбе «генерала Бонапарта». Император, которому Киприани тотчас все доложил, позвал меня и Бертрана и долго хохотал. Он мучил Лоу и бедного Риккетса, то соглашаясь на аудиенцию, то отменяя ее. Целых три недели несчастный проторчал на острове, наверняка проклиная свое поручение. Наконец император принял его.

Император был небрит и лежал в полутьме на кровати. Во время беседы он иногда пытался приподняться, как бы с великим трудом, а я ему помогал. Когда Риккетс вышел, Бертран спросил его: как он нашел нашего Государя?

«Генерал Бонапарт, безусловно, болен, — отвечал Риккетс, — особенно меня пугает его полнота, весьма странная. Голова буквально уходит в плечи, щеки дряблые, спадающие по обе стороны, и ему явно трудно садиться на кровати, два-три движения уже причиняют ему боль… Я переговорю с губернатором о лечении и врачах для генерала».

Между тем наш больной уже к вечеру скакал на лошади, был весел и ел с отменным аппетитом. И даже поработал немного в саду. Правда, вспомнив, что англичане наблюдают, вдруг выронил лопату, пошатнулся и упал на мои руки…

Но именно тогда и меня, и Бертрана, и Монтолона… всех нас неприятно удивило странное доверие Лоу к Киприани. Губернатор ни с кем из нас не поддерживал отношения, а с Киприани, как выяснилось, он общался и даже доверял ему свои поручения. Вот тогда Бертран и рассказал нам удивительную историю, которую узнал от Гурго, — о неудачном побеге императора. И о роли Киприани во всем этом…

Маршан уже собирался рассказать ее мне, но я перебил его:

— Я знаю эту историю от самого Гурго.

— Тем лучше. И тогда граф Бертран, — продолжил Маршан, — решился поговорить с императором. В моем присутствии он спросил: не волнуют ли его эти странно доверительные отношения губернатора и Киприани?

Император ответил: «Да, это животное действительно доверяет Киприани. Дело в том, что Киприани — его шпион… Причем очень давно». И долго наслаждался изумлением Бертрана.

Оказалось, Лоу завербовал Киприани еще на Капри, где англичанин должен был оборонять остров от войск императора. И Киприани предложил «идиоту» доставлять сведения о французах. На самом же деле все было наоборот — Киприани верно служил императору. И оттого наши войска при его помощи так легко взяли остров. И когда Лоу стал губернатором на Святой Елене, Киприани по приказу императора тотчас явился к нему и вновь предложил свои услуги…

Все это император рассказал нам. И добавил: «Вы можете себе представить радость этого болвана. Так что теперь Киприани «служит» губернатору, а я знаю каждый шаг англичан, каждое слово. Например, вчера Лоу решил выслать врача О’Мира».

Этот врач-англичанин уважал императора. Именно на него Государь во время врачебных осмотров обрушивал потоки поношений в адрес англичан. Но тот терпел… А когда О’Мира уехал, император в моем присутствии торжествующе сказал Бертрану: «Знаете, за что его отослали? Как сообщил мне два месяца назад Киприани, губернатор обсуждал с О’Мира, какие выгоды принесла бы Европе моя смерть, и делал это в такой форме, которая, как заявил О’Мира одному из чиновников, «при разнице наших с ним положений ставит меня в самое затруднительное положение». Эти благородные слова и стоили ему карьеры!»

Но император сделал так, что слова доктора стали известны и в Лондоне. И через пару месяцев Его Величество позвал Монтолона, Бертрана и меня и сказал: «Вот вам первый результат истории с О’Мира. Теперь англичане больше всего боятся, что я умру. Ибо вся Европа тотчас обвинит их в моей смерти. Поэтому, как сообщил мне Киприани, из Лондона прибыла депеша с выговором «животному». Так что мне остается только умереть, чтобы добить моих тюремщиков». И он засмеялся.

И действительно, после этого режим явно смягчился — императору разрешили большие прогулки. Помню, во время одной из них мы наткнулись на прелестное поместье километрах в трех от Джеймстауна. Оно принадлежало одному из отставных высших чиновников Ост-Индской компании. Ковер из тропических цветов, целый ботанический сад из всевозможных деревьев, великолепный дом в колониальном стиле… Я поскакал к дому и попросил от имени Государя дозволения отдохнуть в саду. Чиновник с восторгом согласился и вышел сам встретить нашу кавалькаду. Он проводил нас к очаровательной поляне у родника.

Здесь мы славно позавтракали. Во время еды император конечно же принялся оживленно беседовать с хозяином — как обычно, набрасываясь с вопросами на нового человека.

Когда мы уезжали, я пошел поблагодарить хозяина. И тот сказал мне: «Ваш генерал — само очарование. Но я не могу не удивляться его полноте… Как старый врач, я хочу предупредить — это очень опасно. Он болезненно тучный. Тучный и круглый, как китайский боров. У него еще много энергии, но боюсь, слухи о его болезни не сильно преувеличены».

Пока я все это выслушивал, император молодецки вскочил на лошадь, тронул ее с места… и вдруг спешился. И я увидел, как его под руки ведут к экипажу, который по решению врачей теперь всегда нас сопровождал. Я решил, что он, как обычно, притворяется… у него был звериный слух, и хотя мы с англичанином говорили на значительном расстоянии, он мог нас услышать и тотчас показать, как он болен. Но в экипаже у него началась сильнейшая рвота. И я понял — это уже не было притворством…

Бедный император! Ему по-прежнему казалось, что он играет, а между тем… он и в самом деле был очень болен. Он продолжал стремительно жиреть, у него совсем отвисли щеки, и теперь после еды часто бывала тошнота. Я осмелился сказать, что ему не худо бы серьезно поговорить с доктором. Он рассмеялся и вдруг очень серьезно ответил: «Единственно порядочного врача они выслали, а эти — отравители. Неужели вы не поняли — меня травят. Вы же видите, как я изменился. Но, надеюсь, все выяснится после моей смерти..».

Но как они могли его травить? Я позвал графа Монтолона, который был у нас управителем дома, сообщил ему слова Государя, и мы обсудили положение. Монтолон сказал, что император уже не раз ему говорил об отравлении, но этого быть не может. Мы едим одну еду, император все время на глазах… Однако Монтолон согласился: что-то происходит, Государь наш все меньше играет в болезнь и все больше болеет.

Обсудив все варианты, мы оба пришли к единому выводу: это могло быть только вино! Он пьет свое вино, не доверяя англичанам. И пьет его — один. Ему привозили вино специально из Алжира. А ключ от винного погреба находился… у Киприани!

Проклятье! Опять Киприани! Конечно, мы вспомнили рассказ Гурго о лжешпионе… И я сказал: «А если он… обманывает императора?!»

С этой минуты мы не спускали глаз с проклятого корсиканца. Перед тем как он спускался в погреб, мы с Монтолоном прятались там за бочками и наваленной конской сбруей… И вот однажды корабль привез для императора его вино из Алжира. Мы, как всегда, заняли свой наблюдательный пункт.

В погребе появился Киприани… И мы увидели, как он неторопливо открывает бутылку за бутылкой только что привезенного алжирского вина и… что-то туда подливает! Я первым выскочил из укрытия. Но Киприани, увидев меня, совсем не смутился, а как-то зло спросил, что я тут делаю.

Вышедший из укрытия следом за мной граф сурово спросил его о том же. Киприани засмеялся и ответил: «Доливаю воду в вино по приказанию императора».

Монтолон тотчас поднялся наверх и все рассказал императору. «Совершенно верно, — сказал Государь, — я велел ему сделать это».

И тогда мы решились… Мы тайно перелили вино из бутылок императора в общие и начали потчевать им Киприани. Корсиканец, в отличие от императора, обожал выпить. И пил вино бокалами…

Маршан остановился и усмехнулся.

— И что же? — не выдержал я.

— Не догадались? Он вскоре умер!.. Через месяц после его смерти остров покидала Альбина Монтолон, и мы тогда получили окончательное подтверждение. Император был с ней очень сух и даже не пошел проводить. Он сказался больным и наблюдал через ставни, как она и ее дети садятся в экипаж. В последнее время он делил ее с молодым английским офицером Бэзилом Джексоном — об этом при мне императору сообщил Киприани. И император тогда сказал: «Она мне больше не нужна… интриганка, ссорившая меня со всеми и отдающая сердце только за выгоду..». Но все равно перед отъездом передал ей весьма кругленькую сумму… А ее муж, граф Монтолон, как вы знаете, остался… К чему я это рассказываю? Уже садясь в экипаж, Альбина вспомнила, что забыла отдать книгу, которую взяла почитать… На титульном листе было написано имя ее владельца — Киприани! Это была книга… о знаменитой отравительнице, маркизе Мадлен де Бренвийе, которая постепенно, малыми дозами мышьяка убила отца и обоих братьев, чтобы завладеть их состоянием. На страницах, где цитировались допросы маркизы и шла речь о дозах мышьяка, были многочисленные пометки Киприани. В книге были подробности, заставившие меня вздрогнуть. Рвота, головные боли, сильный озноб — все, что император испытывал в последние дни. Это и были симптомы отравления мышьяком!

Киприани умер, но дело, видимо, было сделано. Англичане купили мерзавца! Чтобы у потомков не было сомнений в преступлении, я начал вести дневник болезни императора. Он оказался дневником смерти Государя…

Маршан вынул из портфеля тетрадь.

— Я попытаюсь напечатать его в своих воспоминаниях. Но если они не выйдут, я уступлю дневник вам…

И он начал читать последние страницы.

Когда он читал, мои ощущения были ужасны. Я все видел… я опять видел императора!

Вчера Маршан передал мне свой дневник. Привожу полностью те самые последние страницы (я вновь перечитал их в его присутствии) и наш разговор.

«30 января 1821 года. Кашель, почти прозрачные потухшие глаза, постоянная жажда, боли в желудке. Это симптомы отравления мышьяком.

3 февраля. Император в плачевном состоянии.

4 февраля. Состояние не изменилось — глубокая печаль…

26 февраля. Он окончательно слег. Сухой кашель, рвота, жжение в кишечнике…

17 марта. Английский врач Антомарки, конечно же, заявляет: «Болезнь, которой страдает генерал Бонапарт, вызвана особенностями климата (!), и симптомы ее крайне опасны!» Почему-то ни у кого из нас климат болезнь не вызвал! А у императора — вызвал! Но попробовал бы этот врач сказать что-то другое!..

20 марта. Антомарки все время дает ему рвотное и ставит клизмы. Вчера император жаловался: «Когда приступ — мне кажется, что в животе у меня режут бритвой».

23 марта. Обострение лихорадки. Ледяной холод в брюшной полости.

30 марта. Губернатор потребовал показать ему императора. Англичане его не видели целых 12 дней — он не выходит на улицу. Чтобы не было скандала, я пошел на обычный компромисс — после клизмы мы посадили императора у окна, и я немного приоткрыл ставни. И губернатор увидел императора, который, опираясь на доктора, возвращался в свою комнату, и услышал его голос, когда он ложился в постель.

15 апреля. Простыни в рвоте и… чернилах — император продолжает работать. Просит Бертрана читать ему вслух любимые «Записки о Галльской войне» и сегодня продиктовал дополнение к главе о военных походах Цезаря… Врачу Антомарки при осмотре приходится терпеть все, что терпел О’Мира — слушать, как император клянет англичан и сулит им ужасную революцию. «Ваши олигархи все одинаковы — наглые, пока командуют, трусливые, когда опасность!.. Это они убили меня!»

21 апреля. Император зовет аббата Виньялли. Они долго говорили о Боге. «Я родился католиком, исповедую католическую религию и хочу воспользоваться обязанностями, которые она предписывает, и благодеяниями, которые она предоставляет». Дал аббату указания относительно своего отпевания: «Вы должны строго выполнить то, что положено, пока я не буду предан земле». Аббат оставил ему Библию, которую император теперь читает каждый день. После ухода аббата он сказал доктору Антомарки: «Можно ли сомневаться в существовании Господа, если все вокруг нас это доказывает? Недаром величайшие умы были убеждены в этой истине».

22 апреля. Утром император завершил свое завещание, где прямо написал: «Я умираю преждевременно от руки английской олигархии и нанятого ею убийцы… Я умираю в лоне Римской апостольской церкви. Я завещаю моему сыну свою славу, свое имя и своих друзей. Ничего более ему не потребуется для получения трона. Я рекомендую моему сыну никогда не забывать, что он рожден принцем Франции и никогда не соглашался служить инструментом в руках триумвиров, угнетающих ныне Европу. Он должен воспринять мой девиз «Все ради народа Франции». Мой сын не должен помышлять о мести за мою смерть. Пусть он будет человеком своего времени. Пусть властвует в мире со всеми народами и помнит: если он захочет продолжить мои войны, то будет попросту обезьяной… Пусть читает и чаще размышляет над историей — это единственная подлинная философия… Но все, чему он научится, не поможет, если в его сердце не будет гореть священный огонь добра..».

Он отдал еще много распоряжений и написал много слов. Потом он распределял свое состояние: «Я хочу заплатить все свои долги». Он завещал передать огромную сумму вдове Киприани. Этого вынести я не мог и позвал графа. В его присутствии я рассказал императору о заслуженной смерти негодяя.

«Да, Сир, — добавил граф Монтолон, — мы были его палачами. Я думал, что ваша фраза в завещании: “Я умираю преждевременно от руки английской олигархии и нанятого ею убийцы” означает, что вы это поняли».

Император долго молчал, а потом сказал: «Бедный Киприани!» После чего… вдвое увеличил сумму, оставленную семье мерзавца! И повторил: «Меня отравили англичане. Запомните это!»

Только это ему было важно. И потому он оставил деньги негодяю. Чтобы только англичане считались его убийцами».

Я прочел последние строки вслух и посмотрел на Маршана. И Маршан на моих глазах стал покрываться потом… Он прошептал:

— Вы считаете?..

Я не ответил. Он понял все, о чем я думал, ибо сам, видно, думал о том же.

* * *

Мы долго молчали. Смеркалось. Я велел слуге принести свечи и продолжил читать дневник.

«Император сказал: “Я хочу, чтобы произвели вскрытие моего тела… (Он хотел, чтобы все увидели — он отравлен!) И еще: я хочу, чтобы мое сердце поместили в сосуд со спиртом и отвезли его в Парму моей дорогой Марии-Луизе… Скажите ей, что я ее нежно любил и никогда не переставал любить… — И еще раз повторил: — Я прошу со всей тщательностью произвести вскрытие моего тела и подробный отчет вручить моему сыну. Я хочу также, чтобы после моей смерти поехали в Рим к моей матери и моему семейству и рассказали обо всем, что происходило на этом печальном утесе. И не стесняйтесь говорить всем, что великий император умер в самом жалком положении, чувствуя недостаток во всем, и брошенный всеми… кроме своей Славы!”

И он дописал в завещании большими буквами: «Я оставляю в наследство всем царствующим домам ужас и позор последних дней моей жизни».

После чего завещал передать сыну все дорогие ему вещи: «Мою шпагу, которая была при мне под Аустерлицем, золотой несессер, который проехал со мной от Ульма до Москвы… и был при многих победах над его дедушкой… орден Почетного легиона, часы Фридриха Великого и медальон с моими волосами..». И добавил: «Я желаю, чтобы мое тело покоилось на берегах Сены среди народа Франции, который я так любил. Впрочем, так оно и будет — вы это увидите..».

Потом он еще раз перечел завещание и сказал: «Жаль будет не умереть, когда навел такой порядок в своих делах».

23 апреля. Император бредил. Вдруг спросил:

«Где Гурго?»

«Он уехал, Сир».

«С моего разрешения?»

«Вы даже письмо для него написали..».

«Где Киприани? Позовите его».

«Он умер».

«Ну что ж, он решил ждать меня там… Он не мог оставить меня одного… верный пес..».

Так он назвал негодяя.

Потом вдруг позвал графиню Бертран, которую до этого почему-то очень не любил… Она сказала мне, рыдая: «Как он изменился! Я рада, что он вернул мне свое расположение. Но была бы счастливее, если бы он позволил мне ухаживать за собой..».

А он все звал знакомцев:

«Где Бетси, где господин Бэлкомб?»

«Они уехали».

«Когда же?»

«Несколько месяцев назад».

«А почему Киприани мне до сих пор не доложил?»

«Киприани умер».

«Да-да, конечно… Отправился выведать, что меня ждет там..».

2 мая. Совсем незадолго до смерти он вдруг начал вспоминать своих погибших маршалов и генералов: «Клебера убили в Египте, Дезе — при Маренго… На берегу Дуная остался мой храбрец Ланн… Под Бауценом убит Бессьер… Под Макерсдорфом — Дюрок… Бертье и Жюно покончили с собой… Мюрат и Ней — расстреляны… Но живы изменники — Бернадот, Мармон..».

И вдруг заговорил как-то мечтательно, называя меня… Киприани!

«Скоро, Киприани, меня не будет. И каждый из вас получит сладкое утешение — вернуться в Европу, встретить любезных друзей и родных… И я ведь тоже получу свое утешение — я тоже увижу моих храбрецов. Где-нибудь высоко над Елисейскими Полями я встречу своих погибших солдат и маршалов. Клебер, Дезе, Бессьер, Ланн, Дюрок, Массена, Ней, Мюрат, Бертье… Мы будем беседовать о наших победах, о нашей общей славе. Надеюсь, к нам присоединятся и Ганнибал, и Цезарь, и Сципион, и Фридрих… Как это будет отрадно! Только боюсь, Киприани, что в Европе немножко испугаются, увидев в небесах так много вояк…

4 мая. Он впал в забытье и с криком: «Убийца — Англия!» вскочил с кровати. Монтолон боролся с ним, и император пытался его задушить — ему, видно, мерещилось, что он борется с англичанами. Из соседней комнаты прибежали мы с Бертраном и силой уложили его в постель.

Более он не двигался. И умирал — молча…

Ночью был ужасный шторм. Непрерывно лил дождь, ветер будто собрался все снести. У дома переломило иву, под которой император так любил сидеть. Да, он все забирал с собой — буря вырвала все посаженные им растения. Последнее дерево долго боролось, но и оно было вырвано с корнем и исчезло в потоке грязи, низвергавшемся с гор…

Всю ночь император стонал, к утру впал в забытье. И в забытьи шептал — очень ясно — одно и то же: «Франция… мой сын… армия..».

5 мая. День заканчивался. И дождь вдруг прекратился, в небе показалось солнце. Оно уже заходило…

Император вдруг широко открыл глаза… будто что-то увидел… И отдал душу Господу. Было 5.49 пополудни… он скончался. Врач засвидетельствовал последний удар пульса — он держал императора за руку и смотрел на часы… это были часы Истории.

И в следующий миг (я подчеркиваю: в следующий же миг!) ударила пушка — ибо без десяти шесть был заход солнца. Пушка будто отсалютовала ему, и солнце тотчас скрылось за горизонтом.

Мы вышли из комнаты — объявить слугам… И когда вновь вернулись, застыли в изумлении: на кровати вместо одутловатого, жирного императора лежал худой и совсем молодой человек — юный генерал Бонапарт!

В ночь после его смерти я вышел из дома. Небо было совершенно безоблачно, горели звезды… Еще в середине апреля император объявил нам, что скоро умрет. Именно тогда над островом появилась комета. Когда я сказал ему об этом, он улыбнулся: «Это за мной. Кометы предсказывают рождение и смерть цезарей..». И вот теперь, подняв голову, я задрожал: меж звездами уходила, удалялась от острова, хвостатая звезда — его комета…

Когда его обмывали, кроме двух ран, о которых нам всем было известно, мы с удивлением обнаружили следы еще нескольких глубоких ран! Видимо, он скрыл их, чтобы не смутить солдат, которые должны были верить в его неуязвимость. Он молча терпел сильнейшую боль и обходился без помощи.

На следующий день в два пополудни мы перенесли стол из его кабинета в самую большую и светлую комнату. Семнадцать человек присутствовали при вскрытии — семь врачей, Бертран, я и представители губернатора. Доктор Антомарки вскрыл грудную полость и извлек сердце. Он поместил его в серебряный сосуд со спиртом, как завещал император (но губернатор приказал положить его в гроб вместе с телом). Затем Антомарки извлек желудок — часть его была совершенно изъедена. И объявил: «Вот что сделал климат острова!»

Но остальные врачи не захотели даже такого диагноза. «Он умер от рака!» — заявили они.

Мы с Бертраном потребовали анализа на содержание мышьяка. Напрасно! Врачи-англичане возражали против любого дальнейшего исследования. Тело быстро зашили. Император навсегда унес в гроб свою тайну.

Его одели в форму егерей императорской гвардии — белая рубашка с белым галстуком, белые чулки и зеленый мундир с красными обшлагами, украшенный лентой с орденами Почетного легиона и Железной Короны. На ногах были сапоги для верховой езды, на голове — треуголка с трехцветной кокардой. Мы накрыли тело синим плащом, который был на императоре при Маренго.

Похоронили его, как он и хотел, под плакучими ивами у дома Бэлкомбов в Долине Герани. К могиле был приставлен часовой.

Разгорелся, как и ожидалось, яростный спор: что написать на плите? «Наполеон», как пишут о Государях (так требовали мы), или «Наполеон Бонапарт», как пишут о подданных (так требовал губернатор). И плита осталась безымянной..».

* * *

Маршан уехал, и теперь, в одиночестве, я хочу записать диспозицию последней битвы, которую выиграл император. Только теперь я до конца понял ее.

Записываю для потомков.

Итак, он решил заманить врага в ловушку. Он осознанно сдался англичанам, зная, что мстительные глупцы непременно наденут на него столь желанный им венец страдальца. В этом терновом венце ему легко было создать свою новую (последнюю) армию — легенду о благородном сыне великой революции. И он отправил эту армию завоевывать Европу… то есть отослал меня с рукописью… После чего жизнь более не имела для него цены. Путь был завершен. Он все объяснил миру. А доживать на покое — невозможно для Александра Македонского.

Оставался финал. Нужно было доиграть до конца — запачкать своей кровью руки врагов, сделать англичан коварными убийцами. И он повелел «верному псу» Киприани ежедневно травить себя мышьяком.

Так он победил. Победил, как всегда, в последний миг боя. И хотя в сонм бессмертных ему не удалось войти владыкой величайшей империи, он вошел в него куда более прочно — гением и страдальцем.

Отныне его поражения забыты — остались только победы. И, прочтя мой «Мемориал Святой Елены», его старый враг Шатобриан вынужден был написать: «Это Карл Великий и Александр Македонский, какими их изображали древние эпопеи… Этот фантастический герой и пребудет теперь, после смерти императора, единственно реальным».

Впрочем, когда Бертран (я часто с ним вижусь теперь) прочел мою «диспозицию последней битвы императора», он сказал: «Все верно… кроме конца. Я не верю, что он приказал травить себя. Нет, это Киприани сам решил избавить императора от ничтожной жизни. И сделал это в корсиканском стиле — ядом… Император это понял. И простил его».

Думаю, Бертран не прав. Слишком часто император искал смерти в бою. А для него это был бой. Последний бой… Да и Киприани… нет, верный пес может действовать только по приказу хозяина!

Хотя, как говорится в романах госпожи Жорж Санд, «тайну знает только могила».

Предсказания императора оказались столь же точны, как и диспозиции его сражений. Через девять лет после его смерти Бурбоны сгнили на троне, и Луи Филипп Орлеанский, потомок «гражданина Эгалите»[36], решил стать преемником революции и ее императора. И Вандомская колонна, увенчанная фигурой «маленького капрала», вернулась на свое место…

Мне рассказали: мать императора жила тогда в Риме. И гордая Петиция, узнав о возврате колонны — ослепшая, парализованная! — поднялась с кресла! И, глядя вдаль невидящими глазами, громко объявила: «Император вернулся в Париж!»

Она не дожила каких-то четырех лет до полного торжества, когда ее слова стали буквальны.

Дожил я.

Дней моих на земле осталось немного, восемьдесят лет — не шутка! Подводя итоги, могу сказать — мы славно потрудились с императором. Вся мыслящая Европа, которая когда-то не могла ему простить короны, которую надел вчерашний сын Свободы, теперь была у его ног. Что только о нем не наговорили нынешние писатели: «Последний античный герой… Наш жалкий мир лавочников не смог вынести ослепляющего кошмара его побед..».

И теперь, накануне встречи с Господом, я часто думаю: не согрешил ли я, написав его апологию? И о чем была его история? О воинской славе? О великом полководце? Но сколько их было за тысячи лет — Александр Македонский, Цезарь, Ганнибал, Аттила… А сколько их было до них — великих и забытых героев, сровнявших с землей величайшие царства? Но все они канули в Лету.

Тогда о чем?..

* * *

И я вспоминаю Святую Елену… Я вхожу в его кабинет, он сидит в темноте. В руках у него Библия.

— Послушайте, это из пророка Исайи, — говорит он. — «Видящие тебя всматриваются в тебя, размышляют о тебе: «Тот ли это человек, который колебал землю, потрясал царства..». Да, — продолжает он, — это была всего лишь история о гибели очередного Вавилона, который из века в век строят великие правители…»

И, помолчав, повторяет из темноты слова Папы:

— «Все великие полководцы собирали великие армии, чтобы железом и кровью завоевать мир, но тщетно. И только Спаситель, безо всяких армий, со своего креста завоевал целый свет одною Любовью».

И я слышу его смех…

Из архива Шатобриана

23 сентября 1832 года. Женева.

После покупки рукописи Лас-Каза Бонапарт преследует меня. Сегодня проснулся посреди ночи. И несмотря на темноту, ясно увидел большие бронзовые часы, висевшие высоко на стене почти под потолком. Они странно светились. Было три пятнадцать… и над часами из тьмы медленно выступала крупная голова… Я не мог пошевелиться. Ужас парализовал меня. Я видел, как голова отошла от стены и поплыла над постелью… я различил закрытые глаза и прядь на лбу… Голова пересекла комнату и столь же медленно уплыла в стену..

Я поднялся, зажег свет… я был мокрый от пота… и первое, что увидел на столе, — рукопись Лас-Каза!

В Женеве меня дожидались Жюльетта[37] и барон д’Отанкур, весьма близко знавший Бонапарта. И я дал им прочесть загадочное сочинение.

Сегодня утром мы с Жюльеттой отправились в замок Кноппе. Здесь жила в изгнании Жермена[38], высланная сюда Бонапартом. Здесь же, в рощице, ее могила…

Барон обещал присоединиться к нам в замке.

Нам открыли ворота. Тишину безлюдных комнат нарушал только звук наших шагов. Тени возвращались… Я понимал, о чем думает сейчас Жюльетта… мы прожили слишком долго бок о бок, так что у нас не осталось несхожих воспоминаний. И нам обоим казалось, что наша подруга вот-вот выйдет из комнаты, сядет за пианино и, сыграв любимого Рамо, присоединится к нашей беседе.

Мы остановились в гостиной у окна. Я начал издалека:

— Итак, милая Жюльетта, вы прочли рукопись. То, о чем я сейчас вам расскажу, особенно странно прозвучит в этих стенах, где бродит тень Жермены… Как все мистично… Вы, конечно, помните эти упорные слухи, о которых так любила рассказывать Жермена: будто у Бонапарта был двойник.

Сапфировые глаза моей подруги загорелись.

— Да, меня преследует сумасшедшая мысль: мне кажется, что эта рукопись полна намеков… именно на этого двойника! Начнем с того, что Лас-Каз упорно называет своего собеседника «император», будто избегает имени «Наполеон». И далее… Вы помните, как в салоне рассказывали, будто двойник был не только рядом с Бонапартом в сражениях, но и подменял его в опаснейшие моменты боя? И часто двойник, получив свою пулю, отлеживался в палатке, покуда наш «неуязвимый» продолжал руководить сражением… Не потому ли в рукописи на теле мертвого императора находят так много неизвестных ран! Или этот «член, как у ребенка», о котором упорно пишет Лас-Каз. Я знал не одну пассию Наполеона. И все они с удовольствием сплетничали о своих любовных историях, но никто не упоминал об этом. Хотя не стеснялись рассказывать (как положено французским актрисам) массу подробностей…

Она посмотрела на меня с испугом.

— Вы хотите сказать?..

Она замолчала. В окно был виден осенний парк и слышен шум воды, вращающей колесо мельницы. «Колесо времени начало вращаться обратно..».

— Я предложу вам вариант… несколько банальный, но я не могу придумать ничего иного. Итак, после Ватерлоо Бонапарт понимает: перст Божий или судьба отвергли его — и удаляется (опять же намек в рукописи!) в монастырь замаливать кровь, пролитую в бесчисленных войнах.

— Богомольный Бонапарт? Как бы он сам расхохотался!

— Кто знает, кто знает, что делает с людьми подлинное несчастье… Я пишу сейчас биографию некоего Ранее. Этот блестящий аристократ, атеист, великий донжуан закончил свою жизнь… монахом!

— Ах, значит, вы… пишете?

Легкая усмешка в уголках любимого рта. Но я не собираюсь ее замечать.

— Двойник… будем называть его «Император»… возвращается в Париж. Наполеон поручает ему выиграть свою «последнюю битву». Первая задача «Императора» — продиктовать воспоминания, создать образ для истории, который должен жить после его смерти… Именно с «Императором» и знакомится Лас-Каз в Елисейском дворце. Поэтому, как говорится в рукописи, после Ватерлоо «Императора» с трудом узнают Гортензия и Люсьен…

— И двойник смог продиктовать книгу, поразившую всю просвещенную Европу?

— Возможно даже, что он писал за Наполеона его поэтические бюллетени. Недаром в рукописи «Император» постоянно и удивительно точно их цитирует… А потом — героический финал: он завершил текст «мемориала», и верный Киприани сделал то, о чем «Император» договорился с Бонапартом: в игру вступил мышьяк.

Двойник был способен даже на самоубийство? — Она не скрывает насмешки.

— Он давно чувствовал себя больше Наполеоном, чем сам Наполеон. Он был — «Император»!

Молчание.

— Вы ждете, что я скажу? Мой вопрос: зачем вам было писать о нем от имени Лас-Каза? Могли бы от своего. Вы знали Бонапарта, и он знал вас. Интересно, от чьего имени вы напишете обо мне?..

Злость не идет ей. На прелестном лобике вздувается жила.

— Ваши вечные игры!

Мне приходится ее разубеждать.

В это время раздается зычный голос:

— Я вынужден прервать ваш спор, мои дорогие друзья. Прошу прощения, но я отважусь сказать по-солдатски — какой к чертям двойник!

В дверях появился барон:

— Какая чепуха! Я служил с молодым Бонапартом в Балансе и был его адъютантом во время Итальянской кампании. Я был с ним на Аркольском мосту и схлопотал там две пули. А он, находившийся в самой гуще боя, единственный не имел даже царапины. Он был заговоренный, клянусь!.. И я сразу узнал его в рукописи. Здесь полно его словечек. И здесь его главная черта: никогда и никакого раскаяния! Никаких угрызений совести! Он радостно и точно указывает количество убитых, причем с сознанием исполненного долга. А погибли миллионы, доживают искалеченными — сотни тысяч! Я не забуду несчастного графа Моранди, у которого убили трех сыновей. Он сошел с ума и выкрикивал одну фразу: «Должен ли Господь просить у меня прощения?»

Мы вышли в парк. Я гляжу на вершину Монблана и горящее в закате Женевское озеро. Золотистые облака затянули горизонт. Но нет на свете нашей подруги, которая насладилась бы этим зрелищем, как нет и Бонапарта… который, впрочем, не заметил бы его…

Да, никого уже нет… никого из тех могущественных владык Европы, с которыми довелось беседовать ему и мне. Умер русский царь, умер «дедушка Франц», умер английский король, умер Людовик Восемнадцатый, умер папа Пий Седьмой… Осталась только эта таинственная стопка бумаги, исписанной торопливым почерком.

Жюльетта шепчет:

— Но зачем-то Господь его к нам послал?

— Или дьявол, — говорит барон.

Ветер затих, и в тишине — только говор ручья, вращающего жернова мельницы.

Я молчу. Вспоминаю слова, которые писал о нем тот единственный немец, который его не предал.

Гете написал мне из Бадена: «Каждый чувствует, что за его историей скрывается нечто. Только никто не знает — что..».

Примечания

1

Еgalitre — равенство (фр.).

2

Луи Филипп.

3

Луи Наполеон, ставший после смерти Римского короля (сын Наполеона) наследником династии Бонапартов.

4

Секретарь императора.

5

Брат императора.

6

Падчерица императора.

7

День переворота, когда Бонапарт стал Первым консулом.

8

Монтескье.

9

Брат диктатора.

10

Людовик Восемнадцатый.

11

Один из главных организаторов термидорианского переворота, член Директории — правительства республики после гибели Робеспьера.

12

Видимо, речь идет о мадам Талье. Она действительно была близкой приятельницей Жозефины и любовницей Барраса. Но решив сменить Барраса на богатейшего банкира Уврара, она передала его Жозефине.

13

Член Директории.

14

Генерал, впоследствии маршал.

15

Талейран.

16

Имя адресата не установлено.

17

Товарищ Бонапарта по военной школе, ставший его секретарем.

18

Суворов.

19

Будущий король Людовик Восемнадцатый.

20

Адъютант императора, генерал, впоследствии маршал.

21

Австрийский дипломат, заключавший мир.

22

Австрийский дипломат, заключавший мир.

23

Герцог де Леви, автор книги «Максимы и размышления о различных предметах».

24

Вероятно, князь Радзивилл.

25

1Династия, правившая в Португалии.

26

Карл Четвертый.

27

Инфант Фердинанд.

28

Сестра императора.

29

Брат императора Людовик.

30

Сын Жозефины Эжен Богарне, усыновленный Наполеоном и сделанный им вице-королем Италии.

31

Посланник сардинского короля при русском дворе.

32

Маршал Ней.

33

Начальник Парижского гарнизона.

34

Во время Стадией.

35

Граф Нейперг — любовник Марии-Луизы.

36

Филипп Орлеанский по прозвищу «гражданин Эгалите», кузен Людовика Шестнадцатого, впоследствии член Конвента. Казнен по приговору революционного трибунала.

37

*Мадам Рекамье (прим. — Э.Р.).

38

Мадам де Сталь (прим. — Э.Р.).

Content

Эдвард Радзинский
Тайны Французской империи

Две революции

Берегитесь, боги жаждут!

Часть I

Часть II

Часть III

Часть IV

Избранная библиография:

Последняя ночь последнего царя Пьеса-расследование

Часть первая Расстрел

Часть вторая Расследование

Биографическая справка

Лунин, или Смерть Жака

Серый кардинал Взгляд на историю из Политбюро

Часть первая

Часть вторая

Царство палача

Рассказ Cансона, исполнителя высших приговоров уголовного суда города Парижа Вариации на тему «Записок палача»

Наполеон. Мемуары корсиканца

Письмо издателю

Рукопись

Обычный вечер

Жаркие дни после Ватерлоо

Генерал Бонапарт

Император Наполеон

«Святая Елена, маленький остров»

Исчезнувшая битва

Из архива Шатобриана

Примечания